/
Author: Левин Ю.И.
Tags: языки мира семиотика филология литературоведение избранные труды поэтика
ISBN: 5-7859-0043-2
Year: 1998
Text
Ю. И.ЛЕВИН
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
ПОЭТИКА
СЕМИОТИКА
ЯЗЫК . СЕМИОТИКА . КУЛЬТУРА
Ю. И. Левин
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
Поэтика
Семиотика
Школа
«ЯЗЫКИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ»
Москва 1998
ББК 81.2Р
Л 36
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российскою гуманитарного научного фонда
(РГНФ)
проект 97-04-16043
Левин Ю. И.
Л 36 Избранные труды. Поэтика. Семиотика. - М.:
русской культуры», 1998. - 824 с.
ISBN 5-7859-0043-2
«Языки
В книге собраны статьи, печатавшиеся в 1960-90 годах преиму-
щественно в малодоступных научных периодических изданиях, отече-
ственных и зарубежных, а также ранее неопубликованные. Тематика
книги широка и разнообразна: русская поэзия, прежде всего О. Ман-
дельштам (автор стоял у истоков отечественного мандельштамоведе-
ния) и Б. Пастернак, и русская и зарубежная проза XX века (в центре
В. Набоков, но также А. Платонов, X. Л. Борхес, А. Мердок); общая
поэтика - здесь автору принадлежат признанные классическими рабо-
ты о метафоре и о коммуникативном строе лирики; фольклор и такие
«малые формы», как, с одной стороны, евангельская притча и, с дру-
гой стороны, советский лозунг; общая и частная семиотика - автор
формировался в недрах московско-тартуской семиотической школы;
структурная лингвистика - от семантики союзов до структуры и се-
мантики матерных ругательств; наконец, философия с семиотической
точки зрения (проблема того, «что есть истина», философские миры
Вл. Соловьева и Л. Шестова). Общий знаменатель всего этого многооб-
разия - попытки автора вскрыть внутреннюю структуру изучаемых
текстов и явлений, найти их инварианты, понять, как они «работают».
ББК 81.2Р
Except the Publishing House (fax: 095 246-20-20, E-mail: lrc@ko8helev.msk.su)
the Danish bookseller firm G*E*C OAD (fax: 46 86 20 9102, E-mail: slavic@gad.dk)
has an exclusive right on selling this book outside Russia.
Право на продажу этой книги за пределами России, кроме издательства
«Языки русской культуры», имеет только датская книготорговая фирма
G-E-C GAD.
5-7в5*-0043-2
© Ю. И. Левин, 1998
© А. Д. Кошелев. Серия «Язык. Семиотика.
Культура», 1995
© В. П. Коршунов. Оформление серии, 1996
СОДЕРЖАНИЕ
I. О РУССКОЙ ПОЭЗИИ
О. МАНДЕЛЬШТАМ 9
Разбор шести стихотворений 9
1. «Умывался ночью на дворе...» 9
2. «Ленинград» 17
3. «Мы с тобой на кухне посидим...» 24
4. «В игольчатых чумных бокалах...» ... * 28
5. «Мастерица виноватых взоров...» 35
6. «Бежит волна-волной, волне хребет ломал...» 44
О соотношении между семантикой поэтического текста и
внетекстовой реальностью 61
Заметки о «крымско-эллинских» стихах 75
Тридцатые годы 97
Заметки к «Разговору о Данте» 142
Почему я не буду делать доклад о Мандельштаме 153
Б. ПАСТЕРНАК 156
Разбор трех стихотворений 156
1. «Когда смертельный треск сосны скрипучей...» 156
2. «Все наклоненья и залоги...» 162
3. «Конец» 171
Заметки о «Лейтенанте Шмидте» 174
О ПОЭЗИИ ВЛ. ХОДАСЕВИЧА 209
СИММЕТРИЯ В СТИХЕ 268
А. С. ПУШКИН. «К ПОРТРЕТУ ЖУКОВСКОГО» 268
Г. ИВАНОВ. «ХОРОШО, ЧТО НЕТ ЦАРЯ...» 271
II. О ПРОЗЕ
ВЛ. НАБОКОВ 279
О «Машеньке» 279
О «Даре» 287
Биспациальность как инвариант поэтического мира Вл. Набокова .. 323
ОТ СИНТАКСИСА К СМЫСЛУ И ДАЛЕЕ
(«КОТЛОВАН» А. ПЛАТОНОВА) 392
ПОВЕСТВОВАНИЕ У АЙРИС МЁРДОК («ВРЕМЯ АНГЕЛОВ») 420
ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНАЯ СТРУКТУРА КАК ГЕНЕРАТОР СМЫСЛА:
ТЕКСТ В ТЕКСТЕ У X. Л. БОРХЕСА 435
3 Содержание
III. ОБЩАЯ ПОЭТИКА
СТРУКТУРА РУССКОЙ МЕТАФОРЫ 457
ЛИРИКА С КОММУНИКАТИВНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ 464
IV. ФОЛЬКЛОР И МАЛЫЕ ФОРМЫ
ПРОВЕРБИАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО 483
ЛОГИКО-СЕМИОТИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ В ФОЛЬКЛОРЕ 504
СТРУКТУРА ЕВАНГЕЛЬСКОЙ ПРИТЧИ 520
СЕМИОТИКА СОВЕТСКИХ ЛОЗУНГОВ 542
V. СЕМИОТИКА
ЗЕРКАЛО КАК ПОТЕНЦИАЛЬНЫЙ СЕМИОТИЧЕСКИЙ ОБЪЕКТ .... 559
СЕМАНТИЧЕСКИЙ ОРЕОЛ МЕТРА С СЕМИОТИЧЕСКОЙ
ТОЧКИ ЗРЕНИЯ 578
О ТИПОЛОГИИ НЕПОНИМАНИЯ ТЕКСТА 581
О СЕМИОТИКЕ ИСКАЖЕНИЯ ИСТИНЫ 594
СИМУЛЬТАННОСТЬ В ИСКУССТВЕ 606
ТРИ ЗАМЕТКИ 631
1. О границах формализации 631
2. Об итогах и перспективах семиотических исследований 633
3. За здоровье Ее Величества! 637
VI. В СТОРОНУ ФИЛОСОФИИ
ИСТИНА В ДИСКУРСЕ 645
ИНВАРИАНТЫ ФИЛОСОФСКОГО ТЕКСТА: ВЛ. СОЛОВЬЕВ 676
ИНВАРИАНТЫ ФИЛОСОФСКОГО ТЕКСТА: ЛЕВ ШЕСТОВ 743
VII. В СТОРОНУ ЛИНГВИСТИКИ
ОБ ОДНОЙ ГРУППЕ СОЮЗОВ РУССКОГО ЯЗЫКА 789
ОБ ОБСЦЕННЫХ ВЫРАЖЕНИЯХ РУССКОГО ЯЗЫКА 809
ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ СЕМИОТИЧЕСКОГО
ЦИКЛА, НЕ ВОШЕДШИХ В НАСТОЯЩЕЕ ИЗДАНИЕ 821
I. О РУССКОЙ ПОЭЗИИ
\
О. МАНДЕЛЬШТАМ
РАЗБОР ШЕСТИ СТИХОТВОРЕНИЙ
1. ^Умывался ночью на дворе...**
Умывался ночью на дворе —
Твердь сияла грубыми звездами.
Звездный луч, как соль на топоре,
Стынет бочка с полными краями.
На замок закрыты ворота,
И земля по совести сурова, —
Чище правды свежего холста
Вряд ли где отыщется основа.
Тает в бочке, словно соль, звезда,
И вода студеная чернее,
Чище смерть, соленее беда,
И земля правдивей и страшнее.
1921
1. Мы начнем разбор этого стихотворения с рассмотрения лекси-
ки. Прежде всего бросается в глаза группа существительных, называю-
щих простые, обыденные, грубые реалии: бочка (2), замок, ворота, двор,
топор, холст, сюда же примыкают такие слова, как грубый и суровый.
Все эти слова не впервые встречаются в поэзии Мандельштама, но не-
обычна степень насыщенности ими текста, благодаря чему приобретают
необычную окраску и другие, нейтральные в поэтическом словаре сло-
ва. Так, звезды оказываются грубыми, звезда «тает в бочке*, ее луч —
«как соль на топоре»: вполне поэтическое слово систематически огруб-
ляется, снижается контекстом. Любопытно сравнить употребление это-
го слова здесь — ив стихотворении 1918 г. «На страшной высоте блуж-
дающий огонь», лексика которого отчасти перекликается с лексикой
данного (звезда, страшный, смерть, черный, вода), где, однако, звезда —
не грубая, не тает в бочке, но, напротив, прозрачная и мерцает. Впро-
чем, и у раннего Мандельштама (условно будем называть период 1908—
1920 гг. ранним, 1921 — 1926 — средним, 1930—1937 — поздним) мож-
но наблюдать отнюдь не традиционно поэтическое отношение к звездам.
Так, звезда часто ассоциируется с чем-то игольчатым, колючим: «мне в
сердце длинной булавкою опустится вдруг звезда», «мерцают звезд булав-
ки золотые», «последней звезды безболезненно гаснет укол» (ср. в сред-
Опубликовано в: Slavic Poetics. Essays in honor of K. Taranovsky. The Hague
Paris, 1973.
10
О русской поэзии
нем периоде: «в плетенку рогожи глядели колючие звезды», «в звезд-
ной колючей неправде») и вообще иногда характеризуются эмоционально
отрицательно: «я ненавижу свет однообразных звезд», «безумных звезд
разбег» (ср. в среднем периоде: «жестоких звезд соленые приказы», «я
дышал звезд млечной трухой», «твердь кишит червями, и ни одна звез-
да не говорит»). Таким образом, у раннего Мандельштама звезды вос-
принимаются не только как «высокое» и «прекрасное», но и как что-то
мешающее, ранящее, причиняющее боль; здесь же — как нечто грубое и
причастное обыденному, низкому.
Соседство «низких» слов снижает и единственный в стихотворе-
нии поэтизм твердь: из семи употреблений этого слова в стихах Ман-
дельштама только здесь и особенно в «Концерте на вокзале» («... твердь
кишит червями») оно снижено контекстом.
2. Лексическим центром стихотворения можно считать, по-види-
мому, слово соль (между прочим, здесь оно впервые встречается в поэзии
Мандельштама): соответствующая морфема употреблена трижды, в том
числе два раза — как второй член сравнения со звездами:
Звездный луч, как соль на топоре ...
Тает в бочке, словно соль, звезда ...
Семантический вес этого слова повышается его внефабульным ха-
рактером (собственно о соли здесь речи нет): оно входит как второй
член сравнения, или же как необычный эпитет (соленее беда). Ср. хотя
бы со словом бочка, встречающимся дважды, но фабульно, и не имеющим
такого семантического веса. Соль, и притом в особенности в сочетании
со звездами, бесспорно, представляет собой слово-символ, что подтверж-
дается и дальнейшим употреблением этого слова (или прилагательно-
го соленый) в среднем периоде, особенно вместе со звездами (жестоких
звезд соленые приказы, идти под солью звезд). Отметим также связь
соли с бедой (соленее беда, соль на топоре), также подкрепляемую более
поздними стихами (крутая соль торжественных обид, жестоких звезд
соленые приказы), и с нравственным миром человека, проявляющуюся
здесь лишь в контексте всего стихотворения, но ясно выраженную поз-
же (и, словно сыплют соль мощеною дорогой, белеет совесть предо мной).
Хотя связи слова соль, таким образом, достаточно ясны, однако точ-
но выразить семантику этого символа представляется нам затрудни-
тельным: в прозаическом языке нет слов, позволяющих объединить все
эти зыбкие и неустойчивые значения, возникающие в поэтических кон-
текстах, в едином термине.
3. Вернемся к сравнению звезды-соль. Наряду с сопоставлением
по внешнему сходству, здесь, как нам кажется, имеет место противопо-
ставление (и одновременно смешение) «высокого», «неземного» (кото-
О. Мандельштам
11
рое, впрочем, сразу снижено эпитетом грубыми) — и «земного», «просто-
го», «грубого» (соль тут, конечно, грубого помола), а также страшного и
трагического (соленее беда, соль = горечь). Причем в отличие от большин-
ства более ранних стихов (например, непосредственно предшествующих
этому стихотворению «эллинских» стихов 1917—1920 гг.), где домини-
ровало «неземное», «нежное» — здесь доминанта явно падает на «зем-
ное» и «грубое».
Смешение «высокого» и «низкого» отнюдь не новость для поэзии
Мандельштама, напротив, оно очень характерно для него: ср. хотя бы —
в раннем периоде — строки о сбитне и сайках или о «чудаке Евгении»
и бензине в торжественных «Петербургских строфах», или «на свадьбу
всех передушили кур» в стихотворении о музах, или «беженку» в «Когда
Психея жизнь» и мн. др. Но здесь приобретают новое качество и харак-
тер «высокого», и характер «низкого», и их отношения.
Характер «высокого», «торжественного» в раннем творчестве Ман-
дельштама достаточно ясен (материал по прилагательным соответствую-
щих семантических полей см. в нашей статье в IJSLPXU, 1969). Заметим,
что в свой акмеистский период, и еще долго после, Мандельштам вос-
принимался прежде всего как поэт этой сферы. Здесь же «высокое»
приземляется, делается суровее, огрубляется, и, главное, приобретает
нравственный оттенок, — не теряя при этом своей торжественности и
высоты.
Характер «низкого», бытового у раннего Мандельштама заслуживает
особого рассмотрения. Здесь мы отметим лишь, что оно выступает или
как домашнее, интимное, вне всякой связи с «торжественным» (напри-
мер, «и ты пытаешься желток взбивать рассерженною ложкой» и т. д.);
или как обыденное и при этом не интимное, но, напротив, чужое, рас-
сматриваемое с позиций стороннего наблюдателя («худые мужики и
злые бабы переминались у ворот», «понемногу челядь разбирает шуб
медвежьих вороха ... кучера измаялись от крика» и т. д.); или эстети-
зированного ил и. даже романтизированного, но с легкой иронией («Фео-
досия», «Мороженно!»), или, наконец, в качестве «эллинизированного»
быта, также воспринимаемого во многом с эстетических (хотя также и
с нравственных и общекультурных) позиций — уже безо всякой иро-
нии, но, напротив, с тоской по невозвратимо ушедшему, — здесь быт
выступает как идиллический даже в своей «грубости» (см. особенно
«На каменных отрогах Пиэрии»).
В рассматриваемом стихотворении Мандельштам, кажется, впер-
вые смотрит на «низкое» не со стороны и не через призму литературы
или истории, но как участник, действующее лицо (в самом прямом смыс-
ле: «Умывался ночью на дворе»); не смотрит даже, а живет в нем; это
«низкое» пережито и прочувствовано, поэт приобщился к нему. При
этом оно приобрело — от «высокого» — торжественность, отдав ему
свою грубость, «земность*.
12
О русской поэзии
Из сказанного вытекает и характер отношений «высокого» и «низ-
кого» — гораздо более тесный, чем прежде: не противопоставление или
соположение (ср. «и убогого рынка лачуги, и могучий дорический ствол»),
а слияние или органическое вырастание одного из другого, и это слия-
ние происходит не в полумифической Элладе времен Терпандра или
Сафо, а в нашей современности.
4. Остановимся еще на некоторых моментах, относящихся к суб-
станции содержания стихотворения.
«Действие» здесь происходит ночьюу в стихотворении говорится о
«страшном» (топор, беда, земля ... страшнее), однако общая тональ-
ность стихотворения, хотя и суровая, но не «страшная» (ср. хотя бы с
действительно «страшным» и тоже «ночным» стихотворением «Сегод-
ня ночью, не солгу...»): эпиграф вроде «Вот отчего нам ночь страшна»
сюда, конечно, не подходит. Однако, если уж продолжать ссылки на
Тютчева (играющие здесь чисто вспомогательную роль и ни на что не
претендующие), то можно упомянуть о функции ночи в стихотворении
«Святая ночь на небосклон взошла» — функции как бы катализатора,
помогающего «обнажиться бездне», ставящего человека лицом к лицу с
«пропастию темной» (у Мандельштама — «и земля правдивей и страш-
нее», и тоже, как у Тютчева, ощущение того, что «нет преград меж ней и
нами»). Но «бездна» при этом открывается, конечно, у Тютчева и Ман-
дельштама совершенно разная, даже противоположная: у Тютчева —
«нет извне опоры, ни предела», у Мандельштама эта опора есть — «чище
правды свежего холста вряд ли где отыщется основа», земля не только
страшнее, но и правдивей.
5. В связи с этим обратим внимание еще на один слой лексики
этого стихотворения, представленный словами правда, правдивый, све-
жий, чище (2), по совести, основа, относящимися преимущественно к
нравственному миру человека. Заметим, что слова совесть и правдивый
встречаются в этом стихотворении впервые, а слово правда употребляется
раньше всего один раз (в «Декабристе»). Наличие в стихотворении этой
группы слов и их большой семантический вес можно считать, по-види-
мому, сигналом серьезного сдвига в миросозерцании поэта. Именно, в
этом стихотворении есть ощущение найденной опоры, и опора эта — в
простых нравственных началах и в связанном с ними принятии про-
стого, «грубого» и даже «страшного» как носителя правды и чистоты.
Особую роль в этом пласте стихотворения играет слово земля.
Употребление этого слова (кстати сказать, наиболее частого из всех полно-
значных слов в поэзии Мандельштама: 6.5 употреблений) в стихах Ман-
дельштама требует отдельного рассмотрения. Отметим только, что здесь
земля характеризуется, во-первых, как суровая и страшная, и, во-вто-
рых, как правдивая. Тут предвосхищается употребление этого слова в
О. Мандельштам
13
«Воронежских тетрадях» — ср. такие контексты, как: «и все-таки зем-
ля проруха и обух — не умолить ее», «дав стопе упор насильственной
земли», «чуден жар прикрепленной земли», «ив голосе моем ... звучит
земля — последнее оружье», «чернорабочей вспыхнут земли очи», «эту
клятвопреступную землю».
Отметим, что мотив «земли» как нравственной основы проходит
через все творчество Мандельштама. Но если в 1908 г.. исповедание
любви к земле сопровождается довольно двусмысленной мотивировкой
(«но люблю мою бедную землю, оттого что иной не видал»), то здесь ника-
кие мотивировки уже не нужны: поэт ощущает свое единство с этой
землей (а в 1937 г. даже клятвопреступная земля принимается поэтом).
Значимо и слово основа, приобретающее особую роль благодаря своей
двузначности в контексте стихотворения (ткацкая основа — в связи с
холстом, и нравственная, жизненная основа — в связи с правдой и со-
вестью). Двузначно и слово чище (во 2-ой строфе), также связанное и с
холстом, и с правдой. Функция этой двузначности в том, что благодаря
ей тесно до неразличимости сливаются «бытовой» и «нравственный»
слои стихотворения, так что «нравственное» естественно вырастает из
«быта».
6. Обратим внимание на цветовую палитру стихотворения. Единст-
венное цветообозначение здесь — чернеет; косвенно связано с черным
и слово ночью; слова же сияла, звездный, соль (2), чище (2), свежего хол-
ста, звезда (2), связаны с белым, светлым. Таким образом цветовая гам-
ма здесь — черно-белая (что вполне «реалистично», ибо действие проис-
ходит ночью), светлое выступает на черном фоне. Скупость и аскетизм
такой гаммы, видимо, значимы и в связи с более глубокими, нежели
фабульный, слоями стихотворения.
7. Отметим, наконец, и «температурные» характеристики, выражен-
ные словами стынет, студеная, относящимися фабульно к воде, но свя-
занные (как и цветовые характеристики) и с глубинными слоями стихо-
творения. Именно, можно считать, что в «космологическом» слое эти
слова характеризуют тот суровый и скудный мир, к которому поэт здесь
приобщается; в психологическом же слое они связаны с внутренним
состоянием поэта. Слово стынет выражает не только холод, но и засты-
лость, оцепенение, неподвижность (вода как будто готова подернуться
льдом). Значима в этом контексте и полнота бочки: здесь тоже есть
оттенок завершенности и неподвижности. И тот же семантический при-
звук появляется в строке «На замок закрыты ворота», где неподвиж-
ность возникает из замкнутости пространства, невозможности выхода,
движения вовне1 (чтобы убедится в наличии этого оттенка, достаточно
1 Этот мотив кочует по многим стихотворениям Мандельштама, от «Фео-
досии» 1920 г. («но трудно плыть, а звезды всюду те же») до «я около Кольцова,
как сокол закольцован» 1037 г.
14
О русской поэзии
попробовать заменить строку, например, такой: «Настежь распахнулись
ворота»). Впрочем, как обычно у Мандельштама, семантика здесь
неоднопланова: замкнутости пространства 5-ой строки противопостав-
лен открытый простор земли в 6-ой и последней строках, и эта двупла-
новость проецируется и на психологический слой стихотворения (душа
застыла, неподвижна, замкнута —и в то же время открыта всему, даже
страшному, на земле).
8. От субстанции содержания (рассмотрение которой опиралось на
анализ лексики) перейдем к форме содержания.
Стихотворение, почти полностью аметафоричное (единственная
метафора — правда свежего холста), содержит два сравнения (оба —
звезд с солью) и ряд необычных эпитетов (грубыми звездами, чище смерть,
соленее беда, земля правдивей). Тропы не поражают здесь предметной
наглядностью, и функция их не в том, чтобы заставить читателя заново
ощутить и пережить предмет. Даже такое, почти пастернаковское по
видимости сравнение, как «тает в бочке, словно соль, звезда», не воспроиз-
водит картину дробящегося в воде отражения (соль тает совсем не так).
Тропы здесь скорее являются средством введения нового, внефабульно-
го материала (именно в тропах вводятся такие слова, как соль (2), соле-
нее, топор, грубый, чище (2), правда) и создания сложной и многознач-
ной семантической структуры (например, сопоставление звезд и соли
или двузначная конструкция с правдой, холстом и основой). В конеч-
ном же счете и этот внефабульный лексико-понятийный материал, и
сложная семантическая структура служат построению глубинных слоев
стихотворения. В результате, хотя в фабуле стихотворения нет ничего,
связанного с нравственным миром человека или, тем более, с ощущением
истории и современности, тем не менее именно об этом и говорит
стихотворение.
Итак, «нравственное» и «историческое» вводятся в стихотворение
через внефабульные моменты.
9. Рассмотрим подробнее, в связи с этим, три последние строки
стихотворения, представляющие собой сочинительную конструкцию из
предложений одинаковой структуры. Эти строки являются, как нам
кажется, итоговыми, центральными в семантическом отношении. Вы-
соко значим здесь подбор существительных: вода и земля поставлены
в один ряд со смертью и бедой. В результате происходит семантическое
«взаимозаражение»: беда и смерть становятся «земными», реально пере-
житыми, а вода и земля наполняются человеческим — трагическим —
содержанием. Не менее важны здесь и связи существительных с прила-
гательными: вода (студеная) — чернее; смерть — чище; беда — соле-
нее; земля — правдивей и страшнее. Заметим, что «естественнее» (с
точки зрения здравого смысла) было бы иное распределение атрибутов,
О. Мандельштам
15
например: беда (или земля) — чернее; смерть (или беда) — страшнее;
вода — чище. Характерно, что более конкретному (земля) приданы наи-
более абстрактные атрибуты, а более абстрактному (беда, смерть) —
наиболее конкретные.
Прилагательное, «естественным» образом прикрепленное к своему
существительному, образовывало бы с ним прочное и замкнутое един-
ство, и то взаимозаражение, о котором говорилось выше, та сложная,
многозначная и открытая семантическая структура — не возникли бы.
Наконец, поставленные в один ряд прилагательные (студеный, чер-
ный, чистый, соленый, правдивый, страшный) начинают воспринимать-
ся как относящиеся к одному семантическому полю, как описывающие
что-то единое. Попытки как-то назвать это поле не удаются. Но цель
поэта и состоит в том, чтобы назвать неназываемое. А это неназываемое
единство, сочетающее в себе быт, природу, историю и нравственное нача-
ло, и составляет то, о чем говорит это стихотворение.
10. Мы не будем останавливаться на «поэзии грамматики» в этом
стихотворении; упомянем лишь о категории лица. Стихотворение на-
писано от первого лица, но оно затушевано опущенным в 1-ой строке
местоимением и непосредственным — со 2-ой строки и до конца —
переходом к «безличному» объективному описанию. Опущение «я»
имеет целью, по-видимому, снятие личного начала, подчеркивание «объек-
тивного», вне- или надличного характера того, о чем говорится в тексте;
но главная функция этого эллипсиса, скорее всего, в создании ощуще-
ния фрагментарности, открытости, вырванности из более широкого жиз-
ненного контекста (ср. невозможность опущения начального я, напри-
мер, в стихотворении «Я в хоровод теней...» или «Я слово позабыл...», в
которых конструируется завершенный, замкнутый в себе мир).
11. Особого рассмотрения заслуживает вопрос о логико-синтакси-
ческой и семантической связности стихотворения.
Оно отличается, вообще говоря, большей связностью, чем это ха-
рактерно для стихов предшествующего периода; однако и здесь можно
наблюдать специфические для поэтики Мандельштама замены логи-
ческих и реальных связей синтаксическими и немотивированные (по
крайней мере, на первый взгляд) переходы. 1—5 строки конкретно-опи-
сательны и связны; в 6-ой строке естественно и непринужденно — бла-
годаря сочинительному «и», — как будто продолжая бесхитростное опи-
сание ночного двора, вводится обобщающее «и земля по совести сурова»,
подводя итог сказанному раньше и подготовляя последующее. Точно
так же, путем сочинения (уже бессоюзного) к описательным фразам
9—10 строк присоединяется, продолжая начавшееся перечисление, за-
вершающее «чище смерть, соленее беда, и земля правдивей и страш-
нее». Таким образом, в обоих случаях реальные мотивировки заменены
16
О русской поэзии
синтаксическими. Иначе обстоит дело с 7—8 строками: здесь как раз
синтаксическая связь с предыдущим отсутствует, зато содержащаяся в
них сентенция мотивирована реально, хотя и косвенно (имеется в виду
холст полотенца). Эти строки, таким образом, оказываются одновремен-
но и ♦описательными», подобно 1—5 и 9—10, и «обобщающими», как в
и 11 — 12, что базируется на уже отмечавшейся двузначности слов чище
и основа.
Именно такое непринужденное объединение разнородного материа-
ла (конкретного и отвлеченного), когда обобщение непосредственно опи-
рается на видимые реалии и вырастает из них, и создает во многом то
непосредственное ощущение суровой, простой и чистой жизненной ос-
новы — ощущение такое же реальное, как студеная вода из бочки, кото-
рой «умывался ночью на дворе», не связанное с обычными для раннего
Мандельштама историческими и литературными реминисценциями,
которое составляет самое важное (и самое «новое» для Мандельштама)
в этом стихотворении.
12. В нашем разборе мы старались показать, что в этом стихотво-
рении появляется много такого, чего не было в ранней поэзии Мандель-
штама, что оно знаменует поворот в его творчестве (от «раннего» к «позд-
нему»). В заключение на одном примере покажем, как мотивы этого
стихотворения развиваются в позднем его творчестве. Речь идет о сти-
хотворении «Сохрани мою речь навсегда...» (1931 г.). В нем снова по-
является мотив дробящегося в черной воде отражения звезды: «Как;
вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, чтобы в
ней ... отразилась семью плавниками звезда». Зловещий топор, лишь
мимоходом появляющийся в 1921 г., превращается в «...и для казни ;
петровской в лесах топорище найду». Бочка перекликается с колодцем,
срубом, бадьей. Сохраняется ощущение холода — мерзлые плахи. «Со-
ленее беда» находит соответствие в «сохрани мою речь навсегда за при-
вкус несчастья и дыма*: в обоих случаях речь идет о соленом или
горьком (вспомним: ^горький дым к ночлегу») вкусе несчастья. Дру-
гие лексические соответствия (и как раз в очень важных словах): по
совести — совестный, грубый, смерть.
Общим для обоих стихотворений является и суровость проявляюще-
гося в них мироощущения, трагическое осознание своего положения в
мире, и торжественный, почти одический тон.
Характерно, что в стихотворении 1931 г. появляется мотив труда
(«совестный деготь труда»). В «Умывался ночью» этого мотива в явном
виде нет, но и двор, и топор, и земля — намекают на него. Заметим, что
еще в 1919 г. Мандельштам тоскует по «святым островам», где «скри-
пучий труд не омрачает неба». А уже в 1921-ом появляется суровая и
правдивая земля, созданная, конечно, отнюдь не для веселья, но для тру-
да (и страданья), и поэт принимает эту землю, и уже не назвал бы здесь
О. Мандельштам
17
труд «скрипучим» и «омрачающим небо»: ностальгия по простой и
чистой жизни, в духе манделыптамовского понимания эллинизма, кото-
рая давно ушла, сменилась приятием современной жизни в ее самых
суровых и грубых (но и чистых) основах, несмотря на все страшное, что
в ней есть. Но в стихотворении 1931 г., где приятие жизни выражено
еще более отчетливо («лишь бы только любили меня эти мерзлые пла-
хи *.»), появляется и сознание своего отщепенства («я — непризнанный
брат, отщепенец в народной семье»).
.. Символично, что стихотворение «Умывался ночью...» написано
пятистопным хореем, размером пути и странствия — ив буквальном, и
в самом широком смысле слова (см. К. Тарановский. О взаимоотноше-
нии стихотворного ритма и тематики — American Contributions to the Vth
International Congress of Slavists, 1963): именно здесь Мандельштам, ощутив-
ший соленый вкус беды и узнавший цену правды и совести, отправляет-
ся в свой трагический путь, закончившийся спустя семнадцать лет его
гибелью.
1971
2. ^Ленинград**
I Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухших желез.
II Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
III Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.
IV Петербург, я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
V Петербург, у меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
VI Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,
VII И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
Декабрь 1930
* Опубликовано в: Russian Literature, N 2, 1972.
18
О русской поэзии
1. Остановимся вначале на композиции текста. Стихотворение
отчетливо членится на три части: (1) I—III строфы, (2) IV—V, (3) VI—
VII. Каждая из частей образует единство, обусловленное формальными
и/или семантическими факторами.
Первая часть объединена зацепленными лексико-синтаксически-
ми параллелизмами:
я вернулся — ты вернулся (I—II)
глотай же скорей — узнавай же скорее (II—III)
(обратим внимание на асимметрию этих параллелизмов: смена я -» ты
при одинаковой строчно-строфической позиции для первого паралле-
лизма; смена формы слова скорей -» скорее и позиции в строке для
второго).
Отметим также семантическую связь «детских припухлых желез»
с «рыбьим жиром» (I—II) и «рыбьего жира ... речных фонарей» с «желт-
ком» (II—III, связь по цвету и т. д.).
Аналогично во второй части:
Петербург ... у тебя — Петербург, у меня ...
(снова со сдвигом)
еще — еще
телефонов ... номера — адреса (сдвиг внутри строфы).
Третья же часть образует чисто семантическое единство, не поддержан-
ное формально. Устроена она так, что связующие ее в единое целое реа-
лии, относящиеся к одной предметной сфере:
лестница — звонок — дверная цепочка,
сопровождаются семантически близкими между собой характери-
стиками:
черный — вырванный с мясом — кандалы (*)
(относительно актуализации нефразеологического значения слова чер-
ный см. ниже). Отметим, что реалии поданы словами в прямом значе-
нии, характеристики же их метафоризированы и внефабульным обра-
зом вводят (или поддерживают) важную для стихотворения тему,
выражаемую общими семами ряда (*).
2. Через весь текст проходит (внефабульным образом, преимуще-
ственно в тропах) сквозная тема, которую можно условно назвать темой
боли. В лексике стихотворения она выражена рядом до слез — дет-
ских припухших желез — рыбий жир — в висок ударяет — вырванный
с мясом, имеющим отчетливо выраженный физиологический оттенок;
сюда же примыкает — как ее развитие — тема смерти (умирать, мерт-
О. Мандельштам
19
вецо'в голоса), поданная уже в фабуле, а также ряд — снова внефабульно
введенных — лексем: зловещий, черный, кандалы.
Сам по себе факт, что весь внефабульный материал стихотворения
построен на «отрицательной», «болезненной» лексике, достаточно красно-
речив, но важно посмотреть и на то, как этот материал функционирует в
тексте.
Первая часть стихотворения (I—III строфы) посвящена городу, точ-
нее — возвращению и узнаванию. I 1 имеет мирный и чуть ли не сенти-
ментальный характер (знакомый до слез); в I 2 на фразеологизм (зна-
комый до слез) наслаивается атопоконструкция2 (знакомый ... до
прожилок, до детских припухших желез), действующая и своей фор-
мальной структурой (уже в начале стихотворения расшатываются узуаль-
ные семантические связи и возникает семантически неустойчивое пост-
роение), и содержательно, вводя тему боли, болезни (с физиологическим
оттенком), и одновременно тему детства (= незащищенность, ранимость).
Естественная интерпретация этой строки: возвращение в город — это
возвращение в детство. Временнбй сдвиг из взрослого состояния в дет-
ское «разыгрывается» семантическим сдвигом, возникающим благода-
ря атопоконструкции; происходящее в дальнейшем переназывание го-
рода — Ленинград (II строфа) становится Петербургом (IV—V) —
поддерживает то же перенесение из настоящего в прошлое. Одновре-
менно эта строка несет добавочный смысл болезненности этого возвра-
щения, причем происходит (регрессивно) актуализация фразеологизма
до слез. I 2, конечно, еще не снимает возможности дальнейшего мирного
развертывания событий, но во всяком случае подготавливает к возмож-
ности и иного их хода.
Строфа II развивает 1-ую, оставляя в силе обе упомянутые возможно-
сти; рыбий жир, причастный как «болезни», так и «детству», — метафора,
подготовленная появлением этих тем в 1 строфе и как бы подтверж-
дающая их значимость (в том же направлении работает и желток из
III, могущий ассоциироваться с гоголь-моголем, и т. д.). Несколько не-
ожиданная торопливость («глотай же скорей*, то же в III — «узнавай
же скорее*) может объясняться естественным желанием поскорее при-
общиться к любимому городу, — хотя, как выяснится впоследствии, имеет
более глубокий и трагический смысл.
Строфа III, рисующая Ленинград в зловещих черно-желтых тонах3,
снова торопящаяся (скорее), декабрьская (не день, а всего лишь денек,
2 См. Ю. Левин. О некоторых чертах плана содержания в поэтических тек-
стах — Структурная типология языков. Москва, 1966.
3 Отметим траурный характер этого цветового мотива в семантической сис-
теме Мандельштама — ср., например, стихотворение «Эта ночь непоправима».
Вообще же как «желтое» («Над желтизной правительственных зданий...»), так
и особенно «черное» («над черною Невой», «в черном омуте столицы», «в чер-
ном бархате январской ночи» и т. д.) прочно связано у Мандельштама с Петер-
20
О русской поэзии
темный, с зажженными фонарями), уже оставляет мало надежды на благо-
получное развертывание событий. (Отметим здесь попутно связь 2-ой
строки с пословицей о ложке дегтя и бочке меда — только соотношение
частей у Мандельштама противоположное.)
И все же первая часть в целом, хотя и говорит о болезненности
возвращения и встречи с городом, еще не предопределяет дальнейшего,
и при переходе ко второй части возникает резкий и почти немотивиро-
ванный ход:
Петербург, я еще не хочу умирать ...4
После этого тема смерти и боли начинает доминировать, оконча-
тельно утверждаясь в V 2 (мертвецов голоса).
Первая часть таила в себе скрытую двойственность (сентименталь-
ность — боль, благополучие — неблагополучие); во второй части двой-
ственность уже открытая, но оба члена оппозиции (встреча — «невстре-
ча», еще жизнь — уже смерть) относятся к сфере боли и неблагополучия.
Первая часть говорила о встрече с городом, — вторая, главным об-
разом, о встрече с его людьми; но встреча эта оборачивается невстречей,
люди — мертвецами.
Вторая часть насыщена непоследовательностями и противоречия-
ми (как первая — тропами); отметим некоторые из них:
(1) IV 1, как уже отмечалось, не мотивирована предшествующим
текстом;
(2) в IV 2— квазиобъяснение («не хочу умирать», потому что «у
тебя телефонов моих номера»);
(3) «у тебя (т. е. Петербурга) телефонов моих номера» вместо более
естественного «у меня ... твоих...»;
(4) голоса соответствуют адресам, а не — как было бы естествен-
но — телефонам;
(5) мертвецов голоса — оксюморное сочетание (типа «живой труп»);
(6) вся V строфа как целое противоречива: «есть адреса» выражает
реальную возможность встречи, но по этим адресам живут мерт-
вецы, и «еще есть» сразу же превращается в «уже нет» (отме-
бургом. Мы не касаемся здесь другой, более ясно представленной у Мандельш-
тама ♦ черно-желтой» сферы — иудейской.
1 Заметим, что в первой части смену первого лица («я») в I строфе вторым
лицом («ты») во II—III строфах можно рассматривать как диалог между «Я» и
кем-то другим, обращающимся к этому «Я». Фактически, конечно, это голос того
же «Я», но взятого в иной ипостаси, и его реплика (II—III строфы), обращенная
к первой ипостаси «Я», звучит как отчасти чужой голос, и при этом голос предо-
стерегающий и призывающий торопиться (а может быть и угрожающий). Воз-
врат к первому лицу в IV звучит как ответ на предостережения II—III строф,
как возврат к первому голосу, и этот факт повышает мотивированность рассмат-
риваемой строки.
О. Мандельштам
21
тим попутно перекличку настойчивого еще в IV—V со скорей в
II—III).
Наконец, предмет третьей части — Я в этом городе. Отметим здесь
прежде всего словосочетание на лестнице черной, где в слове черный
сталкиваются фразеологически связанное (терминологическое), узуаль-
ное (цвет), переносное узуальное (мрачное) и специфически мандельшта-
мовское значения. Актуализация нефразеологических значений здесь с
неизбежностью диктуется контекстом (мертвецы, вырванный с мясом
и т. д.); то же относится и к актуализации фразеологизма вырванный с
мясом. Однако активно работает и терминологическое значение: жизнь
на черной лестнице — это верх неблагополучия и неустроенности (ср.
«Мы с тобой на кухне посидим», где также нежилое помещение высту-
пает в функции жилья); далее, ряд реалий: черная лестница — звонок —
дверная цепочка, — как нам кажется, служит явной аллюзией на петер-
бургский мир Достоевского (черная лестница, звонок с его «особенным
звоном» и на щелку приоткрываемая дверь в «Преступлении и наказа-
нии»), подключая этот мир к семантической структуре стихотворения.
«...В висок ударяет мне вырванный с мясом звонок»: здесь заме-
чательна «оговорка» в висок (на самом деле звонок ударяет в уши),
служащая намеком на убийство — звонок приравнивается к выстрелу
(ср. аналогичную «оговорку», отмеченную Н. Я. Мандельштам: «Еще
мы жизнью полны в высшей мере*).
В контексте черной лестницы, звонка — выстрела и дверных цепо-
чек — кандалов однозначно расшифровывается строка:
И всю ночь напролет жду гостей дорогих ...
<
(К тому же известно, каких «гостей» ждали в те времена «ночь напро-
лет».) Отметим здесь перекличку с «коммуникативной» темой второй
части: телефоны — адреса — гости (снова трагическое завершение от-
носительно мирно начатой темы). Наконец, становится ясным и дву-
кратное скорей первой части: надо торопиться, потому что подстерегает N
гибель5.
Обратим внимание на множественное число «цепочек дверных».
На первый взгляд, это некоторая поэтическая неряшливость pour la rime:
цепочка на двери, как правило, одна. Однако попытка замены един-
ственным числом:
Шевеля кандалами цепочки дверной —
5 Тема смерти не впервые связывается Мандельштамом с образом Петер-
бурга (ср. особенно стихотворения «В Петрополе прозрачном мы умрем», «На
страшной высоте блуждающий огонь» и «В Петербурге мы сойдемся снова»), но
никогда раньше не возникала она в столь конкретном и реальном виде.
22
О русской поэзии
показывает, как нам кажется, что множественное число заведомо луч-
ше и выразительнее. Заметим, что эта множественность незаметно подго-
тавливается множественным числом «гостей» и pluralia tantum «канда-
лов», и звучит поэтому вполне органично.
В третьей части происходит возвращение к семантической струк-
туре первой — снова (вместо алогизмов второй части) появляются тро-
пы как характеристики реалий; но здесь семантическое наполнение
метафор становится абсолютно однозначным: вырванный с мясом, кан-
далы. Градация сквозной внефабульной темы стихотворения очевидна:
от «детских припухлых желез» до «кандалов»; мирное возвращение в
«знакомый до слез» город оборачивается надвигающейся гибелью, му-
чениями (вырванный с мясом), тюрьмой (кандалы).
3. Композиционному расчленению стихотворения на части, посвя-
щенные (1) городу, (2) его людям и (3) Я, соответствует и пространствен-
но-временная организация текста. В стихотворении происходит смена
пространственных планов — от обширного пространства города в це-
лом (конкретизирующая деталь — речные фонари — также способствует
ощущению простора) в первой части, к отдельным неопределенно лока-
лизованным точкам, разбросанным по городу (телефоны, адреса) во вто-
рой, а далее, в третьей, пространство сужается до «черной лестницы», и
кончается все крупным планом дверной цепочки (= кандалы). Это су-
жение пространства можно толковать как выражение возрастающего
ощущения стесненности, несвободы.
Параллельно — во временном плане — происходит переход от дня
в первой части к ночи в третьей; но уже и день, как отмечалось выше,
ущербен (декабрьский денек, когда зажжены фонари) и чреват ночью (к
зловещему дегтю ...).
4. Отметим присущий этому стихотворению контрапункт зритель-
ных, слуховых, вкусовых и тактильных (именно, болевых) ощущений:
деготь телефоны глотан... припухших желе.)
желток мертвецов голоса рыбий жир6 в висок ударяет
черный ;шонок вырванный с мясом
шевеля кандалами
Особенно характерна в этом отношении VI строфа:
Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок, —
• Ср. развернутый образ рыбьего жира в «Египетской марке»: «Рыбий
жир — смесь пожаров, желтых зимних утр и ворвани: вкус вырванных лопнув-
ших глаз, вкус отвращения, доведенного до восторга».
О. Мандельштам
23
дающая массированный удар по рецепторам с преобладающим ощуще-
нием боли.
5. Даже при поверхностном чтении стихотворения бросается в глаза
игра на разном назывании одного и того же объекта:
Петербург Ленинград
я ты
Первая пара, видимо, имплицитно содержит противопоставление прош-
лого — настоящему. Некоторая парадоксальность заключается в том,
что фонари, которые названы ленинградскими, на самом деле скорее
всего как раз старые, петербургские; тогда как обращается поэт к совре-
менному городу, Ленинграду, называя его, тем не менее, Петербургом. С
другой стороны, можно отметить, что объективному факту (именно, объек-
ту — фонарям) приписан предикат, связанный с настоящим (ленинград-
ские), тогда как интимное обращение к городу как к личности исполь-
зует его прошлое имя — Петербург. В результате возникает
противопоставление объективного («чужого*) настоящего — субъектив-
ному («своему», * родному») прошлому7.
Структурно близкий факт — противопоставление Я — ТЫ. «Я вер-
нулся» 1-ой строфы подхватывается во П-ой не в форме прямого парал-
лелизма, а со сменой эгоцентрической точки зрения на точку зрения со
стороны: «Ты вернулся». Как город, так и Я в результате предстают в
двух ипостасях, с двух точек зрения. Эти две пары противопоставлений
сближаются между собой благодаря тому, что и к себе, и к Петербургу
поэт обращается на ты: «Ты вернулся сюда...» (ты = я); «Петербург ...
у тебя телефонов моих номера» (ты = Петербург). Последняя фраза, с ее
«перепутанными» местоимениями, еще более сближает Я (точнее, «ты»,
то есть ту ипостась Я, на которую поэт смотрит со стороны) со старым
Петербургом.
Эти противопоставления прошлого — настоящему, я — ты, вместе с
отмеченным выше мотивом невозможности встречи (найдешь мертве-
цов голоса), позволяют говорить о наличии в стихотворении сквозной
неявной темы отчужденности, отъединенности, грани. При этом харак-
терно мандельштамовская черта в реализации этой темы заключается в
том, что, при реальной непреодолимости этой грани, текст строится так,
что возникает иллюзия ее преодолимости (и это еще усиливает то ощу-
щение боли, болезненности, которым пронизано стихотворение). Дей-
ствительно, физическая необратимость времени в противопоставлении
Петербурга — Ленинграду иллюзорно снимается полным надежды еще
во фразе «Петербург, у меня еще есть адреса».
7 Отметим в связи с этим роль «детской» темы, данной в интимно-бытовом
аспекте (припухшие железы, рыбий жир), и также, очевидно, связанной с прош-
лым.
24
О русской поэзии
6. Обращаясь в заключение к формальным семантическим меха-
низмам стихотворения» можно заметить, что вся семантика построена
здесь на приемах типа сдвига, отказа, раздвоения, перекрещивания, при-
чем эти сдвиги и т. д. происходят на различных семантических уров-
нях. Не пытаясь* как-то классифицировать эти приемы, ограничимся
примерами (большая их часть рассмотрена выше).
(а) Переназывание объекта (сдвиг от одного «смысла» к другому
при общем денотате; раздвоение объекта): я — ты, Ленинград —
Петербург.
(б) Семантический сдвиг с уводом в иную сферу (с нарушением
узуальной семантики и норм лексической сочетаемости): зна-
комый до слез, до прожилок, до детских припухших желез.
(в) Амбивалентная семантика: возвращение в знакомый до слез
город описывается через неприятную процедуру глотания ры-
бьего жира; вообще — радость возвращения одновременно ока-
зывается и болью. Аналогично: ... жду гостей дорогих, шевеля
кандалами ...
(г) Своего рода пространственные сдвиги: я на лестнице черной
живу (на самом деле, наверное, в квартире); в висок ударяет ...
звонок (на самом деле — в уши).
(д) Перекрещивания: отмеченная выше (п. 5) перекрестность в назы-
вании города; соответствие голосов — адресам, а не телефонам.
(е) Совмещение противоположных смыслов в пределах одного
высказывания: ... есть адреса, по которым найду мертвецов
голоса, — уверенные есть и найду приводят не к людям, а всего
лишь к голосам, которые к тому же оказываются голосами мерт-
вецов.
1970
3. <Мы с тобой на кухне посидим...**
Мыс тобой на кухне посидим.
Сладко пахнет белый керосин,
Острый нож, да хлеба каравай ...
Хочешь — примус туго накачай,
А не то — веревок собери
Завязать корзину до зари,
Чтобы нам уехать на вокзал,
Где бы нас никто не отыскал.
Январь 1931
* Опубликовано в: Russian Literature, N 2, 1972.
О. Мандельштам
25
Первое представление об этом стихотворении — что оно фабуль-
ное от начала до конца и поддается пересказу. Мы постараемся пока-
зать, что это представление обманчиво.
Прежде всего бросается в глаза «неслыханная простота» стихотворе-
ния, простота во всех отношениях, особенно на фоне подавляющего
большинства поздних стихов Мандельштама. Стихотворение кажется
доступным малому ребенку. Простота эта распространяется даже на
форму стиха: рифмовка по схеме аабб с однообразными мужскими
окончаниями; в каждом четверостишии единообразная ритмическая
схема, в 1-ом — UU UU Ou U U U, во 2-ом — U U UUUUUU. Эта ритмиче-
ская монотонность тоже очень необычна для Мандельштама.
Необычна и языковая форма — форма разговорной речи (с интона-
цией доверительного разговора близких людей), с характерными для
такой речи оборотами, в частности, эллиптическими.
Стихотворение — снова редчайший для Мандельштама случай —
полностью аметафорично.
Особенно существенна крайняя обыденность реалий (и, соответствен-
но, лексики). Мы видим как будто каталог обыденных вещей: кухня,
керосин, нож, хлеба каравай, примус, веревки, корзина. Этим обыденным
реалиям соответствуют и обыденные действия: на кухне посидим, при-
мус туго накачай, веревок собери, завязать корзину, уехать на вокзал.
Между тем, в стихотворении ощущается нечто трудно уловимое,
что выводит его содержание из этой обыденной сферы.
Начнем хотя бы с того, что в этой простоте и обыденности есть
скрытая эпическая монументальность, порождаемая самой замкнутостью
и законченностью в себе рисуемого поэтом «кухонного мира», его обжи-
тостью и близостью к человеку. Вспомним по этому поводу слова Ман-
дельштама о его понимании эллинизма: «Это — печной горшок, ухват,
крынка с молоком, это — домашняя утварь, посуда, все окружение тела;
... это тепло очага, ощущаемое как священное, всякая собственность,
приобщающая часть внешнего мира к человеку ... Это — сознательное
окружение человека утварью вместо безразличных предметов; ... оче-
ловечение окружающего мира ... Эллинизм — это всякая печка, около
которой сидит человек и ценит ее тепло как родственное его внутренне-
му теплу» («О природе слова»). Это представление о доме, о домашнем
очаге наиболее полно выявлено в некоторых стихах из «Tristia», напри-
мер, в «На каменных отрогах Пиэрии» и «Золотистого меда струя».
Но, как обычно у Мандельштама, это только одна сторона дела.
Пройдет два-три года после написания разбираемого стихотворения, и
появится «Квартира тиха как бумага», где все эти представления ока-
жутся вывернутыми наизнанку, где «священная утварь» обращается в
«видавшие виды монатки», а улица кажется человеку теплее и ближе,
чем «халтурные стены московского злого жилья», словом, где дом пре-
вращается в своего рода «антидом».
26
О русской поэзии
Обе эти противоположные оценки «дома»8 совмещены (в скрытом
виде) в разбираемом стихотворении. Мы видим здесь амбивалентное
сочетание спокойного домашнего уюта и чувства неприкаянности, не-
благополучия.
Первое, положительное, ощущение создается уже упомянутыми
перечислениями реалий и действий, спокойной, «домашней» разговор-
ной интонацией, самим однообразием ритма и рифмовки. Мы как буд-
то имеем дело с теплым, обжитым, очеловеченным миром.
Однако оказывается, что мир этот неустойчив. С пятой строки втор-
гается то, что можно назвать «чемоданным настроением», и именно
необъясненность, немотивированность его появления действует особен-
но сильно, расшатывая «эллинизм» первого четверостишия (если бы
был известен конкретный мотив отъезда — представление о «домаш-
нем очаге» могло бы остаться в целости). Это «чемоданное настрое-
ние»9 само по себе внутренне амбивалентно: человек еще дома, и одновре-
менно уже как будто вне его; но на эту амбивалентность накладывается
еще и другая, порождаемая исключающей дизъюнкцией: «хочешь —
примус туго накачай, а не то — веревок собери ..., чтобы нам уехать на
вокзал». Две взаимоисключающие и противоположные линии поведе-
ния приравниваются. За этим читается растерянность и безразличие к
собственной судьбе (выбор как будто безразличен «герою» и предостав-
лен партнеру).
Последняя строка неявно вводит тему гонимости (почему нужно,
чтобы «нас никто не отыскал», также не мотивировано) и ожидания
опасности (ср. в стихотворении «Ленинград»: «И всю ночь напролет
жду гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных»),
В свете, отбрасываемом этой последней строкой и другими, отмечен-
ными выше, «сигналами неблагополучия», можно по-иному взглянуть и
на «эллинский» кухонный уют. На эту простоту, устойчивость, домаш-
ность накладывается отпечаток убогости, нищеты и, более того, падает
некий зловещий отблеск. Этими новыми оттенками окрашивается бук-
вально каждая из реалий, упомянутых в стихотворении. Так, сразу воз-
никают вопросы: почему «на кухне посидим», а не в комнате (сидение
на кухне, в частности, оказывается чем-то неустойчивым и родственным
«чемоданному настроению» — в ожидании то ли отъезда, то ли «гостей
дорогих»), почему «завязать корзину», а не собрать более благополуч-
ный и благопристойный чемодан; «керосин» и «примус» оказываются
приметами не столько устойчивого, сколько жалкого быта; «хлеба кара-
Тема «дома» в поэзии Мандельштама вообще очень значима, и изучение ее
может представлять большой интерес.
Отметим попутно, что в создании этого настроения, может быть, играет
роль и «страннический» пятистопный хорей (см.: К. Тарановский. О взаимоот-
ношении стихотворного ритма и тематики — American Contributions to the Fifth
international Congress of Slavists Vol 1(1963)
О. Мандельштам
27
вай» также служит показателем не только архаической «эллинской»
простоты, но и нищеты («мед, вино и молоко» — остались в прошлом);
«острый нож» приобретает значение предвестника опасности, и в сосед-
стве с ним зловеще звучит упоминание о «веревках»10.
Стихотворение является, таким образом, многозначным и семанти-
чески неустойчивым. За этой чертой семантической структуры стоит
ощущение неустойчивости быта (= бытия), которое оказывается основ-
ной, хотя и скрытой, темой стихотворения, — в амбивалентном единстве
с контрастной ей «эллинистической» темой устойчивого домашнего очага.
Отметим, что важную роль в создании этой семантической неустойчивости
играют и лексические средства. Речь идет прежде всего о второй стро-
ке: ^Сладко пахнет белый керосин». В это аметафорическое и как бы
заземленное стихотворение два неожиданных эпитета, с одной стороны
(в плане субстанции содержания), вводят — едва уловимым намеком —
мотив праздничности, находящийся в отношении контраста с темой не-
благополучия, гонимости, но противостоящий и спокойной «эллинской»
теме, которая в этом стихотворении притушена, неярка; с другой сторо-
ны (в плане формы содержания), эти слова, благодаря своей лексиче-
ской окраске, вторгаются в стихотворение резким диссонансом, расша-
тывающим кажущуюся поначалу устойчивой семантику стихотворения.
Заметим еще, что в контексте стихотворения эта «сладость» и «белиз-
на» приобретают известную двусмысленность и даже зловещий оттенок
(ср. поэму Кирсанова «Герань — миндаль — фиалка» с ее эпиграфом:
«Люизит пахнет геранью, Синильная кислота — миндалем, Слезоточи-
вый газ — фиалкой»). Выводя из сферы обыденности, эта строка как бы
намекает на скрытый за покровом материала миф (ср. как бы звучало
в контексте стихотворения не выводящее из заземленности «слабо пах-
нет желтый керосин»).
Мы видим, таким образом, в этом стихотворении за кажущейся
простотой сложную семантическую структуру, преобразующую нехит-
рый материал стихотворения в некий фрагмент мифа о нашей совре-
менности.
Не лишено интереса сопоставление этого стихотворения с пастерна-
ковской «Осенью» («Я дал разъехаться домашним»). Налицо определен-
ное сходство ситуации: «я» и «она», их одиночество, тема «случайного
дома», сочетание черт устойчивого быта (например, «...я с книгою, тыс
вышиваньем» у Пастернака) с настроением неприкаянности и неустроен-
ности. И при этом насколько большей определенностью и устойчивостью
10 По этому поводу можно снова поставить вопрос о структуре значения
поэтического слова. Так, здесь слово нож, являясь, разумеется, носителем своего
«словарного» значения, одновременно несет в себе по меньшей мере два контраст-
ных и амбивалентно сочетающихся контекстных «подзначения», одно из которых
индуцируется «эллинистическим», а другое — «неблагополучным» контекстом.
28
О русской поэзии
характеризуется семантика пастернаковского стихотворения. Эротиче-
ская тема и тема отчаянья и влечения к гибели образуют тут устойчи-
вый семантический стержень. Такого стержня (т. е. сквозной темы, ко-
торая не отрицалась бы по ходу стихотворения) нет у Мандельштама.
1970
4. «В игольчатых чумных бокалах...**
Любое слово является пучком, и смысл
торчит из него в разные стороны...
О. Мандельштам.
Разговор о Данте
В игольчатых чумных бокалах
Мы пьем наважденье причин,
Касаемся крючьями малых,
Как легкая смерть, величин.
И там, где сцепились бирюльки,
Ребенок молчанье хранит —
Большая вселенная в люльке
У маленькой вечности спит.
1933
1. Стихотворение это входит в цикл «Восьмистишия» и многочи-
сленными нитями связано с другими стихами этого цикла и многими
другими стихотворениями Мандельштама, и с его прозой (особенно с
«Путешествием в Армению»). Вне этого контекста невозможен сколь-
ко-нибудь удовлетворительный анализ этого стихотворения, особенно
если принять во внимание глубокое единство всего творчества Ман-
дельштама. Однако целью настоящего разбора не является исчерпываю-
щее описание всего многообразия смыслов этого стихотворения, и тем
менее — установление его места в поэтической системе Мандельштама.
Наша цель заключаются в том, чтобы на примере этого стихотворения
выявить многообразие «жизни слова в стихе» и продемонстрировать —
как следствие этого многообразия — множественность возможных ин-
терпретаций стихотворения, его многослойный характер, отнюдь не стре-
мясь при этом к (принципиально невозможному, с нашей точки зрения)
исчерпанию всех слоев и интерпретаций. Поэтому мы ограничиваемся
анализом, имеющим скорее »читательский», нежели «научный» (лите-
* Опубликовано в: Слово в русской советской поэзии. М., «Наука», 1975.
О. Мандельштам
29
ратуроведческий или лингвостилистический) характер, отчетливо со-
знавая при этом некоторую ущербность такого подхода.
2. Отметим, прежде всего, что рациональное осмысление11 этого тек-
ста возможно лишь на уровне отдельных слов и словосочетаний (иголь-
чатые бокалы, наважденье причин, малые величины и т. д.), большие
отрезки текста, даже отдельные высказывания (единственное исключе-
ние: ♦Ребенок молчанье хранит»), и, тем более, весь текст в целом —
такому осмыслению не поддаются; прозаический пересказ невозможен.
Исходный материал здесь — не ситуационный, а лексический и поня-
тийный, т. е. стихотворение фундировано не той или иной ситуацией
реальной (или воображаемой) действительности, а значениями отдель-
ных слов (игольчатый, чумный, наважденье...) и содержанием опреде-
ленных понятий (причина, смерть, вселенная...).
3. Остановимся на членении стихотворения. Каждое из четверо-
стиший равно предложению; каждое двустишие представляет собой син-
таксическое и реальное единство; таким образом, синтаксическое чле-
нение совпадает со стиховым и с реальным. Строфы связаны друг с
другом как реально12 (крючья — бирюльки), так и синтаксически: 2-я
начинается соединительным и. В результате стихотворение восприни-
мается как единое целое; в создании этого единства важную роль играют
сквозные темы13 и семантические переклички14 (см. п. 4). При этом
логические и реальные связи между двустишиями очень слабы: неясна
связь 1-го со 2-м, так же как 3-го с 4-м. Связи эти проясняются лишь на
уровне интерпретации15 (см. п. 5, 6), но и выявленные на этом уровне,
они не допускают жесткой фиксации в силу множественности и некото-
рой взаимной противоречивости возможных интерпретаций (см. п. 8).
Таким образом, мы видим здесь синтаксическое (и интонацион-
ное) единство, внутри которого ослаблены (или отсутствуют) логические
и реальные связи, но имеется сложная сеть семантических связей.
11 Осмыслить текст — значит поставить ему в соответствие внеязыковую
ситуацию, описанием которой мог бы быть данный текст. (Здесь и далее в снос-
ках дается объяснение некоторых терминов, используемых нами в не вполне
общепринятом или же уточненном смысле.)
12 Реальная связь имеется между двумя языковыми элементами, если
их денотаты относятся к одной предметной области.
13 Если в тексте имеется несколько элементов (например, слов) с общим
семантическим признаком, то этот последний называется темой.
н Семантическая перекличка — отношение между семантически
связанными словами (т. е. такими, что их значения содержат хотя бы один
общий семантический признак).
15 Интерпретация — реконструкция ситуации, описанием фрагмента
которой мог бы быть данный текст (следовательно, интерпретация, по сравнению
с осмыслением, обладает большим произволом — ср. сноску 11; она может
оказаться возможной и тогда, когда осмысление невозможно; возможны раз-
личные интерпретации одного текста).
30
О русской поэзии
Важное различие между строфами: 1-я написана в 1-м лице мно-
жественного числа, 2-я — в 3-м лице. Хотя форма с мы нередко воспри-
нимается как «обезличенная» (ср. мы в научной статье), в данном слу-
чае она кажется, напротив, очень личной, даже интимной — может быть
потому, что речь идет о таких «личных*, индивидуальных действиях,
как питье из бокала или игра в бирюльки, и о таких хрупких, требующих
бережности вещах, как «игольчатые бокалы» и «малые величины». Вто-
рая же строфа, в соответствии со своим 3-м лицом, глубоко безлична;
это безличие усугубляется темами молчания, сна. Таким образом, в стихо-
творении проделывается путь от «я» к «не—я», от человека к вселенной.
4. Отметим теперь наиболее явные семантические переклички.
Одна из них: малых — легкая — бирюльки — ребенок — в люльке —
маленькой; она порождает сквозную тему «малое, легкое»16; с ней пере-
кликается тема «хрупкое»: в игольчатых ... бокалах, но та же «игольча-
тость» несет в себе и тему «колючее», которая в соседстве со словом
чумных приобретает оттенок жесткости и перекликается с крючьями.
Так мы переходим к теме смерти: чумных — смерть. Монтаж чумных —
крючьями (поддержанный звуковым повтором чум — учм) порождает
образ смерти-чумы: крючья, которые осмысляются в ближайшем кон-
тексте как крючки для бирюлек, становятся одновременно и орудием
для стаскивания чумных трупов. Тема смерти связана с темой «малое,
легкое» и через сочетание легкая смерть; подобно крючьям, слово лег-
кая также становится в контексте стихотворения полисемантичным:
кроме фразеологически связанного значения (безболезненная) оно обре-
тает и свое прямое, словарное значение (отсутствие тяжести).
Противостоит «малому» тема «большое» (большая вселенная, веч-
ность), связанная с «малым» непосредственно в амбивалентно-антите-
тическом сочетании у маленькой вечности17. С космизмом темы «боль-
шое» перекликается слово причин, связанное со сцепились бирюльки
(сцепление причин); слово сцепились в результате также становится
полисемантичным: одно значение диктуется ближайшим контекстом,
другое подсказывается более широким.
Остановимся подробнее на микросемантике 1-й строки. Слово иголь-
чатый при «буквальном» прочтении вызывает представление о харак-
терных «готических» узорах на хрустале; оно может ассоциироваться
16 О «семантических полях» в поэзии Мандельштама см. в нашей статье
♦ О некоторых чертах плана содержания в поэтических текстах» (International
Journal ol Slavic Linguistics and Poetics, 1969, XII).
17 Там же, с. 113. — Отметим большую роль амбивалентных антитез в
семантической структуре стихотворения. Кроме маленькой вечности, сюда от-
носится легкая смерть, большая вселенная в люльке, в игольчатых чумных
бокалах (антитетичность последнего сочетания скрытая, см. ниже); все стихо-
творение построено на антитезах «большое — малое», «мрачное — светлое» и
некоторых более частных (типа «нежное, слабое — грубое»).
О. Мандельштам
31
также с колющим вкусом шампанского; и то и другое создает — пусть
даже очень слабый — оттенок праздничности. Но оно соположено со
словом чумный; последнее индуцирует в значении слова игольчатый
оттенок колючести, жестокости. Значение становится амбивалентным.
Более того, сочетание «праздничности» с «чумой» вызывает в памяти
пушкинский «Пир во время чумы», со всеми сопутствующими коннота-
циями, что еще более увеличивает семантическую насыщенность стро-
ки (и углубляет связь со смертью и крючьями). Далее, «игольчатость»
через такие компоненты значения, как «острое, колючее» и «жестокое»,
связана с крючьями, а через «легкое, хрупкое» — с бирюльками.
Слово игольчатый вообще очень характерно-манделыитамовское;
семантика его многопланова и неустойчива; монтируясь с другими обра-
зами стихотворения, оно как бы поворачивается к нам разными гранями
(ср. эпиграф к статье). Сама семантическая структура этого слова в
каком-то трудноуловимом смысле подобна его значению, «разыгрыва-
ет» его, — она настолько неустойчива, что как бы стоит на острие иглы;
более того, она «разыгрывает», моделирует тот сложный и неустойчи-
вый мир, о котором говорится в стихотворении18.
5. Перейдем к попыткам интерпретации. В стихотворении накла-
дываются друг на друга и переплетаются слои19, относящиеся к различ-
18 Регистрация семантических перекличек, фиксируя их в статике, конечно,
не дает истинного представления о микросемантической структуре стихотворе-
ния, — это лишь моментальные снимки (притом не слишком хорошие — запе-
чатлеваются только контуры) с того динамического единства, которое мы ощу-
щаем в живом движении стиха. Отчасти тут дело в неразработанности аппарата
семантического анализа, отчасти — ив самой природе вещей, точнее — в «при-
роде слова», видимо, принципиально не поддающегося исчерпывающему семан-
тическому анализу. Так, мы не умеем адекватно описывать «истинную» струк-
туру значения слова, не можем установить, какие семы входят в состав значения
данного слова и т. д. — отсюда грубая приблизительность, «контурность» описа-
ния значений; далее, семантические связи мы умеем — в лучшем случае —
только регистрировать, а как подойти к описанию динамики семантического
развертывания — не знаем, отсюда «алгебраичность» (в лучшем случае) описа-
ния там, где нужен аппарат, аналогичный дифференциальным уравнениям (надо
описывать не состояние, а процесс!). «Динамический» подход к описанию се-
мантики стиха пока удается только в виде импрессионистических набросков
метафорического характера; лучшие образцы можно найти в русской литерату-
ре у самих поэтов — Цветаевой, Пастернака, Мандельштама. Последний — осо-
бенно в «Разговоре о Данте» — сделал даже попытку описания «семантической
динамики» не только для конкретного поэтического текста, но и «в общем виде»,
создав своего рода модель развертывания поэтического текста; соответствую-
щие страницы «Разговора о Данте» — видимо, лучшее, что сделано в этом на-
правлении.
19 С л о й — достаточно широкая предметная область, в которой интерпрети-
руется данный текст.
32
О русской поэзии
ным сферам мысли и действительности, причем попытки отнести каж-
дый фрагмент к какому-либо определенному единственному слою (рас-
членив тем самым стихотворение на части, в каждой из которых говорит-
ся «о своем») терпят неудачу: любой фрагмент соотносится одновременно
с несколькими слоями.
Прежде всего, можно выделить бытовой, « домашний» слой, где пьют
из игольчатых бокалов, играют в бирюльки, где спит в люльке ребенок.
Далее, многообразен философский слой: тут и * онтология» (при-
чинность), и «гносеология» (см. ниже), и «философия жизни»20. Отме-
тим также наличие «космологического» (вселенная, вечность) и «мате-
матического» (малых ... величин) слоев.
Остановимся подробнее на «физическом» слое. Нам не кажется
слишком рискованным утверждать, что скрытым материалом стихотво-
рения являются квантово-механические и релятивистские идеи (ср. в
«Разговоре о Данте» об «ослепительных взрывах современной физи-
ки»). Здесь можно усмотреть и мысль о возмущающем влиянии экспе-
риментатора на микрообъект (касаемся крючьями — т. е. грубыми ору-
диями — малых ... величин), и идею непознаваемости (или неполной
познаваемости) микрообъекта (там, где сцепились бирюльки, ребенок
молчанье хранит)', и проблемы физического индетерминизма (наваж
денье причин — может быть, намек на косность человеческого ума, не-
легко расстающегося с детерминистскими догмами). Последние две стро-
ки проникнуты релятивистскими представлениями: тут можно увидеть
намеки на относительность пространства (большая вселенная в люльке)
и времени (у маленькой вечности) и даже на взаимную соотнесенность
пространства — времени21.
6. Тот же текст, который мы только что интерпретировали в «фи-
зическом» аспекте, оказывается носителем и другого содержания, относя-
щегося к слою «философии жизни». Можно увидеть здесь идею смер-
тельной неумолимости причинности (мы пьем наважденье причин) —
современный аналог идеи Рока. Эта «смертельность» усматривается из
того, что бокалы — чумные, и усугубляется воздействием близкого в
тексте слова смерть. Близка сюда и идея «равнодушной природы», без-
различия вселенной (которая спит) к человеку.
Далее, игра в бирюльки может интерпретироваться как жизнь че-
ловека или, шире, человечества; здесь подчеркивается ее хрупкость, не-
20 Отметим — в порядке отступления от имманентного анализа — наличие
у этого стихотворения «подтекста» (в смысле К. Ф. Тарановского) из Геракли-
та: «Вечность — дитя, играющее в кости, — царство ребенка» (фр. 52 по Диль-
су). Вся вторая строфа содержится in nucc в этом фрагменте.
21 Теория относительности рассматривает «наше» пространство как трех-
мерную гиперповерхность, вложенную в четырехмерный пространственно-вре-
менной континуум; ср. в стихотворении представление о вселенной, спящей в
люльке у вечности.
О. Мандельштам
33
прочность, ненадежность (но, как нам кажется, отнюдь не ее забавная
никчемность или бессмысленность: соседство таких «высоких» поня-
тий, как вселенная, вечность и т. д., и то, что ребенок молчанье хранит,
а не забавляется, скажем, и весь строй стихотворения — предостерегают
от такого толкования). Скрытая тема, которую условно можно назвать
«осторожно!» (в значении «бережно») проходит через все стихотворение
(например, нельзя касаться малых величин грубыми крючьями), та же
тема — в хрупком и непрочном сцеплении бирюлек — не разрушить
"бы!, и в молчанье ребенка, и в хрупкости игольчатых бокалов — ср.
черный бокал, сопровождающий надпись «Осторожно! Не кантовать!», — и
в том, что вселенная в люльке ... спит — не разбудить бы!
В аспекте «философии жизни» возможны еще новые (ср. п. 4) тол-
кования словосочетания легкая смерть: в контексте, говорящем о
хрупкости и непрочности человеческой жизни, легкая смерть может
восприниматься и в значении «легко настигающая» (стоит сделать
неосторожный шаг — и погибнешь; ср. пастернаковское «а в наши дни
и воздух пахнет смертью»). Возможен и другой оттенок — в смысле
тютчевского «и так легко не быть». Интересно, что эта столь важная в
семантической структуре стихотворения легкая смерть входит в каче-
стве второго члена в сравнение, которое совершенно не обязательно и
даже не мотивировано. Ср.: «Сила дантовского сравнения ... прямо про-
порциональна возможности без него обойтись. Оно никогда не диктует-
ся нищенской логической необходимостью» («Разговор о Данте»).
7. До сих пор мы выявляли многослойность стихотворения, исходя
лишь из субстанции содержания. Однако, как нам кажется, не меньшую
роль в создании «модели мира», конструируемой этим текстом, играет и
форма содержания, семантическая структура стихотворения, базирую-
щаяся на множественных и многозначных семантических связях, край-
не сложная, напряженная и неустойчивая. Особую роль играет здесь
противоречие между формой содержания и формой выражения. Мы
уже отмечали контраст между синтактико-интонационной цельностью
и реальной и логической несвязанностью. Этот контраст является лишь
частным проявлением противоречия между классической ясностью
формы выражения (простота синтаксиса, отсутствие инверсий и эллип-
сисов, совпадение синтаксического членения со стиховым, спокойный
ритм трехстопного амфибрахия без пропусков ударений и сверхсхем-
ных ударений создают впечатление почти пушкинской ясности: фоном
для восприятия становится русский классический стих XIX в. — от
Пушкина и Баратынского до Тютчева и Фета) — и сложнейшей и не-
уравновешенной структурой формы содержания (и связанной с этим
семантической «темнотой» и многозначностью). Это противоречие, эти
черты формы содержания имеют, с нашей точки зрения, характер знака,
2 - 2858
34
О русской поэзии
различные аспекты значения которого проявляются во всех интерпрета-
ционных слоях. Так, в физическом, или, шире, натурфилософском слое
этот знак как бы * разыгрывает» современные представления о структуре
мира, расшатанность, неопределенность, противоречивость соответствую-
щих физико-философских категорий, далеких от ньютоновско-лапла-
совской жесткости и определенности, воспроизводя не интеллектуалист-
скую или прагматическую фикцию застывшей действительности с
четкими контурами и строгой каузальностью, а гераклитовскую дей-
ствительность во всей ее сложности, текучести и многогранности22.
Можно, видимо, говорить и о социально-историческом аспекте это-
го знака: хотя в тексте стихотворения «шум времени» и не эксплици-
рован, но в отмеченных выше чертах семантической структуры — и это
поддерживается некоторыми оттенками и в субстанции содержания —
слышатся отзвуки трагической атмосферы эпохи — неустойчивой, зара-
женной (чумных), полной потрясений, не дающей ответов на извечные
вопросы и запросы человека (молчанье хранит), — отзвуки ощущения
неблагополучия, неустроенности, хрупкости и ненадежности (легкая
смерть) человеческой жизни.
8. Многослойность стихотворения приводит к невозможности его
единой связной интерпретации. Дело не только в том, что, скажем, на-
турфилософская интерпретация оставляет в стороне другие, не менее
важные аспекты, но и в том, что ни один из слоев не образует замкнутой
в себе и непротиворечивой системы; отдельные фрагменты оказывают-
ся многозначными не только при переходе от слоя к слою, но и в преде-
лах одного слоя. В этом легко убедиться, попытавшись изложить «своими
словами» какой-либо фрагмент стихотворения, даже ограничиваясь при
этом каким-нибудь одним аспектом, например, натурфилософским.
Так, игра в бирюльки, очевидно, что-то «моделирует». Но что? Сцеп-
ление бирюлек — это, видимо, сцепление причин и следствий; но что
такое сами бирюльки? События или объекты, составляющие в совокуп-
ности вселенную? Если это так, то 3—4 строки означают, что мы подходим
к вселенной со слишком грубыми орудиями, не только не позволяющими
познать ее, но и грозящими ее разрушить. Но что тогда «моделирует»
ребенок, хранящий молчанье? Может быть, это снова мир, в котором
теперь подчеркивается его молчанье, нежелание раскрыть человеку свои
тайны. Таким образом, вселенная характеризуется одновременно и хруп-
костью и равнодушием к человеку. Но, кроме того, можно думать, что
именно ребенок играет в бирюльки, — тогда ребенок — это познающий
и действующий субъект, олицетворяющий человечество; но почему же
он «молчанье хранит»? Или это — «лирическое Я», сам поэт, хранящий
22 Подробнее об этом см. нашу статью «Заметки к „Разговору о Данте"»
(в настоящем издании).
О. Мандельштам
35
молчанье перед лицом хрупкости и ненадежности мира, который невоз-
можно тронуть (хотя бы словом), не разрушив?
Все эти вопросы — очень немногое из того, что возникает при по-
пытке сколько-нибудь однозначно осмыслить это стихотворение.
1973
5. * Мастерица виноватых взоров...**
I Мастерица виноватых взоров,
Маленьких держательница плеч —
Усмирен мужской опасный норов,
Не звучит утопленница-речь.
II Ходят рыбы, рдея плавниками,
Раздувая жабры. — На, возьми,
Их — бесшумно окающих ртами
Полу хлебом плоти накорми.
III Мы не рыбы красно-золотые,
Наш обычай сестринский таков:
В теплом теле ребрышки худые
И напрасный влажный блеск зрачков.
IV Взмахом бровки мечен путь опасный.
Что же мне как янычару люб
Этот крошечный, летуче-красный,
Этот жаркий полумесяц губ?
V Не серчай, турчанка дорогая,
Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,
Твои речи темные глотая,
За тебя кривой воды напьюсь.
VI Ты, Мария, — гибнущим подмога,
Надо смерть предупредить, уснуть.
Я стою у твердого порога.
Уходи. Уйди. Еще побудь...
Февраль 1934
1. Попытка выявить фабулу стихотворения, т. е. тот фрагмент дей-
ствительности, который отображен в тексте, приводит к выводу, что стихо-
творение построено, в основном, на внефабульном материале. Относи-
тельно действительности, лежащей за текстом, ничего определенного
сказать нельзя.
Большая часть стихотворения построена в форме прямой речи («на,
возьми...», «не серчай», «ты, Мария...», «Уходи...»); однако неясно, сле-
* Опубликовано в: Теория поэтической речи и поэтическая лексикография.
Шадринск, 1971.
1ш
36
О русской поэзии
дует ли считать эти обращения действительно произносящимися, или
это — безмолвный монолог (последнее подтверждается строкой «Не зву-
чит утопленница-речь»). Между тем, с точки зрения «здравого» («фабуль-
ного» или, если угодно, «балладного») восприятия текста существенно,
реально ли произносятся, например, слова «Уходи. Уйди. Еще побудь», —
или это лишь внутреннее выражение двойственности «его» отношения
к «ней». Таким образом, неясна локализация происходящего — проис-
ходит ли действие внутри «я» или вовне.
Более того, вообще неясна модальность описываемого: действительно
ли существуют реалии, данные в тексте, или лишь в возможности (в
воображении). В этом смысле особенно замечателен эпизод с «рыба-
ми». Можно «реалистически» представить себе ситуацию: комната, где
находятся «он» и «она» и стоит аквариум с золотыми рыбками. Такое
предположение подтверждается детальным и очень точным описанием
рыб (II 1—3), и совсем по-бытовому звучащим предложением накор-
мить их. Но тут же начинаются сомнения: их надо накормить «полу-
хлебом плоти», — и это сразу переводит весь эпизод в символико-мета-
форический план. Далее, немотивированность появления рыб заставляет
поверить, скорее, в их реальность. Однако эта немотивированность не-
полная, появление рыб отчасти готовится строкой об «утопленнице-речи»,
вводящей тему безмолвия и «подводную» тему, откуда естественен пере-
ход к «рыбам» — но лишь метафорическим. Таким образом, реальное
существование рыб так и остается под вопросом23.
Мы можем, таким образом, констатировать двойственность, прони-
кающую даже в поверхностные слои семантики стихотворения (реаль-
ные события — или интроспекция, действительное — или возможное,
фабульное — или внефабульное, символическое). Нам представляется,
что сама попытка выбрать по одному из членов этой дизъюнкции будет
ложной и неадекватной. Важна именно эта дизъюнктивность, именно
неопределенность и неуловимость «истинной» модальности стихотворе-
ния. Я бы сказал, что такой истинной модальностью как раз и является
не «действительное» или «возможное», а именно «неопределенное»24.
Попытка внести определенность (например, «Я сказал: уходи, уйди...»
или же «Я подумал: уходи...») непоправимо разрушает семантику сти-
хотворения. Все в стихотворении разыгрывается на неуловимой грани
2Л Заметим, что вопрос о том, «что же было на самом деле», выходит за рамки
семантического анализа текста и нисколько нас не интересует. Существование,
например, мемуарного свидетельства о том, что рыбки действительно были, ни-
как не должно было бы повлиять на наш разбор.
24 Не исключено, что такая неопределенность представляет собой характер-
ную черту чистой лирики вообще (или какой-либо из ее разновидностей) — в
противоположность, например, балладе. Подробнее о неопределенной модально-
сти в стихах М. см. в моей статье «О соотношении между семантикой поэтиче-
ского текста и внетекстовой реальностью» (в настоящем издании).
О. Мандельштам
37
между внутренним и внешним, интроспекцией и экстраспекцией — и
это важная черта его семантической структуры.
Заметим, что именно эта неопределенная модальность (а не, ска-
жем, метафор из м) делает стихотворение «несоизмеримым с пересказом»,
не дает возможности пересказать его в прозе: даже весьма изысканные
и сложные метафоры гораздо легче поддаются пересказу, чем
поэтические тексты с нарушением «обычных» модальностей, приводя-
щим к радикальной перестройке привычных отношений языка и
действительности.
2. Проследим теперь движение «сюжета» стихотворения, т. е. раз-
вертывание фабульного материала и основных (в том числе внефабуль-
ных) тем в тексте.
Строки 1—2 играют роль «шапки», заглавия. Семантико-синтак-
сический статус этих строк неясен: обращение это или просто называ-
ние? Какова логико-синтаксическая связь этих строк с 3—4? Сами по
себе эти строки дают сразу же семантический сдвиг (по отношению к
«прозаической» семантике) благодаря нарушению лексической сочетае-
мости (см. ниже). Отметим очень «женственную» семантику этих строк,
содержащих элемент вкрадчивости, лукавства, может быть, даже кокет-
ливости, — и противостоящих 3-ей строке с нагнетанием «мужского»,
грубого. Бросается в глаза противоречие: женственное слабое, малень-
кое, виноватое оказывается сильнее, чем мужское, сильное, опасное. В
строке 4 возникает тема безмолвия, «незвучащей речи», и одновременно
внефабульным образом (через метафору) вводится «подводная» тема.
С сюжетной точки зрения строки 1—2 вводят и характеризуют
героиню стихотворения, строки 3—4 описывают ситуацию, возникаю-
щую как результат отношения «я» с «ней». С точки зрения семантиче-
ской структуры в I вводятся важнейшие сквозные темы стихотворе-
ния: противопоставленные темы «женского» (с атрибутами: слабое,
маленькоеt виноватое) и «мужского» (с атрибутом опасное), тему без-
молвия и связанную с ней «подводную» тему и тему гибели.
«Подводная» тема подготавливает появление в II «рыб». Тема
безмолвия подтверждается и углубляется (бесшумно окающих ртами —
материализация утопленницы-речи). Эта тесная семантическая связь
«рыбьего мира» с человеческим делает сомнительной фабульную реаль-
ность «рыб». Однако строки 1—3, как уже отмечено, настолько точны и
реалистичны, что мы готовы уже поверить, что «он» действительно обра-
щается к «ней» с просьбой покормить их, — как вдруг возникает резкий
смысловой сдвиг: полухлебом плоти, побуждающий не только усомнить-
ся в их реальности, но и отождествить «рыб» с «я». В контексте всего
стихотворения (ср. особенно эпитеты виноватый, жалкий, напрасный,
прилагаемые к женщине, преимущественно в ее телесной, плотской ипо-
38
О русской поэзии
стаей) можно увидеть здесь тему недостаточности, ущербности (полу-
хлеб) и «жал кости» чувственного наслаждения.
В этой строфе, таким образом, появляется — особым образом
окрашенная — тема чувственности, которая, может быть, подчеркивает-
ся и словами'раздувая жабры; слабым намеком {рдея) возникает тема
«красного», которую также можно связать с «чувственным» (в дальней-
шем — летуче-красный ... полумесяц губ — эта связь подтверждается).
III начинается с явного отрицания (мы не рыбы ...) того отождеств-
ления («я» = «рыбы»), которое наметилось в II 4. Мы в III 1 может быть
понято и как «мы, мужчины» (такое обобщение подчеркивается «об-
щим» утверждением I 3 — усмирен мужской опасный норов), и как
«мы с тобой». Но уже вторая (наш обычай сестринский ...) и последую-
щие строки противоречат обоим этим предположениям: мы здесь мож-
но понять либо как «женщины вообще», либо как относящееся к этой
конкретной женщине (ср. ласковое обращение типа «Мы не устали?»).
Таким образом, мы, наш в III 1—2 не только сами по себе неоднозначны,
но еще и противоречат друг другу.
В целом, в противоречие с II, отождествлявшей «рыбы» и «челове-
ческое», III противопоставляет эти две сферы..
В контексте всего творчества Мандельштама этого периода (ср.
особенно стихотворение «Ламарк») в сопоставлении этих сфер можно
увидеть и другой мотив — ощущение пугающей близости к человеку
предшествующих, низших ступеней эволюционной лестницы и ужас
перед возможностью деградации, нисхождения по этой лестнице, свя-
занного, кстати, и в «Ламарке» с безмолвием, отказом от слова («насту-
пает глухота паучья»).
Таким образом, III строфа развивает «женскую» тему в ее чув-
ственном аспекте (в теплом теле ...), который сливается здесь с аспек-
том «маленькое, слабое, вызывающее жалость» (... ребрышки худые); к
чувственному может быть отнесено и слово влажный, связывающее «жен-
ское» и «чувственное» с «подводным». Отметим в этой строфе слово
сестринский, вносящее семантический диссонанс и корректирующее
общий чувственный тон этой и соседней строф (появляется элемент
положительной нравственной оценки, оттенок «общечеловеческого» содер-
жания). Здесь же продолжается и тема «красного» (красно-золотые),
В IV появляется восточная, «турецкая» тема. В явном виде она
дана в слове янычар, но post factum ее предвосхищение можно увидеть в
бровке 1-ой строки (вспомним насурьмленные брови красавиц на пер-
сидских миниатюрах) и даже в золотых рыбках строф II—III (аксессуар,
связанный с «восточной негой»), а дальнейшее подтверждение — в полу-
месяце губ 4-й строки, который становится причастным не только «жен-
скому» и «чувственному» (а также «слабому, жалкому» и «красному»),
но и «восточному, мусульманскому». Прилагательные крошечный, жал-
О. Мандельштам
39
кий здесь развивают тему «маленькое» (как аспект «женской» темы);
путь опасный и янычар — «мужскую» тему 1-й строфы. Столкновение
этих тем заново разыгрывает — в новом аспекте (и с восточным коло-
ритом) — тему I строфы.
В V восточная тема преломляется в фольклорном мотиве утопле-
ния в зашитом мешке, переплетаясь с «подводной» — ср. утопленни-
ца-речь в I; при этом снова возникает тема «речи», которая в I не зву-
чит, а здесь — темная (ср. также «глухой мешок»).
Все это сливается в словосочетании кривая вода: это и вода, которую
глотает тонущий, и темные речи героини, и, наконец, фольклорный символ
«кривды» (Мандельштам не впервые наделяет здесь воду нравственны-
ми атрибутами, ср. в отрывке 1931 г.: «самая правдивая вода»)26.
В движении сюжета V конкретизирует то, что сказано в IV об опас-
ном пути: путь оказывается гибельным (в глухой мешок зашьюсь),
поскольку связан с неправдой, «кривдой» (речи темные, кривой воды
напьюсь).
И неожиданно, после сгущения темного, кривого, глухого, после
нагнетания ориентальных мотивов (причем все это сфокусировано на
героине) — появляется прямо противоположное: «Ты, Мария — гибну-
щим подмога». Сама тема спасения и твердости (подмога, у твердого
порога) естественно возникает после предыдущих строф, говорящих о
потере твердой опоры и о гибельности этого; естественно для Мандель-
штама и обращение в поисках этой опоры к христианскому образу.
Неожиданность же заключается в том, что в роли Богоматери, заступни-
цы, спасительницы выступает именно та, которая только что в облике
турчанки влекла к гибели.
Последние строки снова насыщены противоречиями и неясностя-
ми. Что значит — после всего предыдущего — «надо смерть предупре-
дить, уснуть»? Значит ли уснуть — «умереть» или нет? Что за «твердый
порог» — спасение это или смерть?26
3. Предшествующий разбор показывает, в частности, важную роль
семантических перекличек. Некоторые из них бросаются в глаза, на-
пример, не звучит — бесшумно — глухой, утопленница-речь — в глу-
хой мешок зашьюсь..., крас но-золотые — летуче-красный (особо отме-
25 В стихотворении, написанном годом позже («Бежит волна...») снова воз-
никает «кривая вода», и тоже связанная с «турецкой» темой и с темой гибели:
«Бежит волна-волной, волне хребет ломая... И янычарская пучина молодая...
Кривеет, мечется и роет ров в песке»; и далее: «И с пенных лестниц падают
солдаты Султанов мнительных — разбрызганы, разъяты, — И яд разносят хлад-
ные скопцы». См. разбор этого стихотворения в настоящем издании.
2в Добавим несколько соображений, отступающих от внутреннего анализа
текста. Поражает неожиданный трагизм последней строфы, резко отличной по
тону от предшествующих. Тут уже явно говорится о «гибели всерьез», а не о
метафорическом утоплении — так что сказанное в предыдущих строфах начи-
40
О русской поэзии
тим перекличку: полухлебом — полумесяц, обе ее части относятся к
«плоти»); другие менее очевидны. Мы попытаемся здесь охватить по
возможности весь материал стихотворения, оперируя при этом не столько
отдельными лексемами, сколько более крупными единицами — «тема-
ми» и семантическими полями, рассматривая их уже не в семантиче-
ском развертывании, как выше, а как статическую структуру.
Выделим, прежде всего, фабульную тему «женское», представлен-
ную словами мастерица, держательница, сестринский, турчанка, Ма-
рия и примыкающей к ним группой слов — телесных характеристик,
связанных с темой «чувственное»: плечи, плоть, теплое тело, ребрыш-
ки, бровка, губы (а также относящиеся скорее к «душевной» сфере взо-
ры, зрачки), С «женской» темой связана (атрибутивно) тема «маленько-
го, слабого, жалкого»: маленькие (плечи), худые (ребрышки), крошечный,
жалкий (полумесяц губ).
Более косвенна связь «женской» темы с темой «влаги», осуществ-
ляемая через влажный блеск зрачков (снова — чувственное начало) и
нает ретроспективно восприниматься как нечто не вполне серьезное, как игра.
Одновременно с этим изменением тона возникает и резкий смысловой поворот
(от «турчанки» к «Марии»). Между тем, достаточной мотивировки этих сдвигов
семантики стихотворения в тексте мы не находим. Не исключено, что мотиви-
рованность тут внетекстовая — что здесь, в VI строфе, в стихотворение вторгают-
ся отголоски настроений, владевших Мандельштамом в начале 1934 г. — после
написания стихотворения «Мы живем, под собою не чуя страны» и конфликта с
А. Толстым, когда поэт ждал ареста и гибели («Як смерти готов» — слова
Мандельштама, сказанные им А. А. Ахматовой в том же феврале 1934 г., когда
было написано стихотворение; ср. «Я стою у твердого порога»).
Принятие такого предположения до некоторой степени объясняет и переход
от «турчанки» к «Марии»: если в чисто личном плане «темные речи», «напрас-
ный влажный блеск зрачков» и «жалкий полумесяц губ» героини лишали твер-
дой опоры, влекли в омут, — то перед реальной угрозой гибели, угрозой бездуш-
ной и безличной, она же, как живой и близкий человек, могла восприниматься
как «Мария — гибнущим подмога». В свою очередь, мысль о реальной гибели
могла — в контексте этого стихотворения — возникнуть как развитие подспуд-
но проходящей в стихотворении темы гибели нравственной.
Возможность такой интерпретации VI строфы побуждает снова взглянуть
на предшествующие строфы, и мы, присмотревшись, можем обнаружить в этом
любовном стихотворении глубинный смысловой слой, не замеченный нами рань-
ше, — слой, который условно можно назвать «человек и государство», связан-
ный с самоощущением человека перед лицом надвигающегося террора. Это
именно слой, а не отдельная тема: он строится на семантических элементах,
которые участвуют и в создании основного, «любовного» слоя. Я имею в виду
тот семантический комплекс, который объединяет в себе темы маленького, сла-
бого (ср. виноватый, жалкий), неустойчивого (ср. опасный), молчания (ср., на-
пример, «не звучит утопленница-речь» со строкой «Наши речи за десять шагов
не слышны»). К этому же комплексу можно отнести и такие слова, как усмирен
и янычар (т. е. нечто жестокое, кровавое — ср. использование того же слова в
качестве эпитета в стихотворении, цитированном выше, в сноске 25, где говорит-
ся о гибели «солдат» по воле «султанов мнительных»).
О. Мандельштам
41
через сопоставление «человеческого» и «рыбьего». Сюда относится, преж-
де всего, мотив утопления: утопленница-речь и вся строфа V. Интерес-
но, что с «влагой» и, в частности, с «рыбами» так или иначе связано все
«речевое» в стихотворении — и «незвучащая речь» (не звучит утоп-
ленница-речь; бесшумно окающих ртами), и «кривая», неправдивая речь
{речи темные глотая; кривой воды напьюсь). Те же фрагменты стихо-
творения тесно связывают тему «неправильной» (т. е. незвучащей, либо
«кривой») речи с темой смерти, явно выраженной как в I 4, так, особенно,
в VI 1—2 (молчанье и ложь равносильны смерти — важный для Ман-
дельштама мотив). Мы подошли, таким образом, к теме «молчания»,
одной из главных в стихотворении (не звучит утопленница-речь; рыбы;
бесшумно окающих ртами; глухой мешок; уснуть), которая связывается
с темами «влаги» и «смерти».
Отметим еще атрибутивную связь «женской» (и одновременно
«рыбьей») темы с мотивом «красного» (рдея, красно-золотые, летуче-
красный), который можно связать также и с «чувственным». С «жен-
ской» темой связана непосредственно и тема востока (турчанка, полу-
месяц губ, янычар, а также все, относящееся к утоплению в мешке).
Противостоит «женской» «мужская» тема, где основным атрибутом слу-
жит «опасное» (опасный норов, путь опасный).
Очень важна в стихотворении неявная тема, которую приблизи-
тельно можно охарактеризовать как «неустойчивое, зыбкое», а также
«тщетное». В лексике стихотворения сюда относится виноватый, опас-
ный (2), напрасный, летуче-красный, жалкий, кривой, гибнущий. Тесно
связана с ней также неявная тема отрицания, неполноты: не звучит, мы
не рыбы, не серчай (явные отрицания), бесшумно, усмирен, глухой, тем-
ный, уходи, уйди (отрицание того или иного положительного качества
или действия), полухлеб (неполнота). Этот комплекс тем связан узуально
или контекстно с «женским», «влагой» (вода — зыбкая стихия),
«чувственным» (путьопасный), «молчанием», «неправдой», «востоком».
Ему противостоит строка «Я стою у твердого порога» — в той сфере
стихотворения, которая связана с «я», с мужским началом, и строка «Ты,
Мария, — гибнущим подмога» — в «женской» сфере: «зыбкому» и
«восточному» противопоставлено «твердое» и «христианское».
Таким образом, можно усмотреть, что основные темы стихотворе-
ния сводятся к ряду оппозиций, в какой-то мере изоморфных друг другу:
женское — мужское
зыбкое (гибель) — твердое (спасение)
восток (турчанка) — христианство (Мария)
рыбье — человеческое
(к «левым частям» относится также всё, что связано с «влагой», «чувст-
венностью», «молчанием» и «кривой речью»). Левые части этих оппози-
42
О русской поэзии
ций тесно связаны между собой (многие из этих связей указаны выше),
то же относится и к правым частям. Однако никакой прямолинейно-
сти в этих противопоставлениях нет: наряду с «вертикальными» имеются
многочисленные «перекрестные» связи; «мужское» через опасный свя-
зано с «зыбким», «женское» причастно не только «восточному», но и
«христианскому» и т. д.
Семантические связи, о которых мы говорили выше, имеют различ-
ный характер. С одной стороны (в чисто семантическом плане) следует
различать семантические оппозиции (восток — христианство, твердое —
неустойчивое) и семантическую близость, причем эта близость может
быть и более (женское — слабое, мужское — твердое, рыбы — молчание),
и менее (молчание — ложь, восток — чувственное) тесной. С другой
стороны (на уровне «сюжетосложения») различаются узуальные (см.
все вышеприведенные примеры), сюжетные (например, женское — восток
(через «турчанку»)) и чисто контекстные (женское — красное, влага —
ложь) связи. Связи последнего типа особенно характерны и важны имен-
но для поэтической семантики. Наконец, (на «синтаксическом» уровне),
различаются связи «сочинительные» (восток — христианство, твердое —
неустойчивое) и «подчинительные», прежде всего атрибутивные (хри-
стианство — твердое, женское — слабое и т. д.).
4. Остановимся теперь на роли тропов и других локальных прие-
мов в семантической структуре стихотворения.
Вот наиболее очевидные метафоры и сравнения: 1) утопленница-
речь, 2) полухлебом плоти накорми, 3) мне как янычару, 4) полумесяц
губ, 5) твои речи темные глотая, 6) кривой воды напьюсь. Их функции
в семантике стихотворения достаточно ясны из предшествующих рас-
смотрений: введение внефабульного материала и «завязывание семанти-
ческих узлов». Именно тропы являются здесь семантически наиболее
насыщенными элементами текста, объединяющими в своей семантике
основные темы стихотворения и связывающими эти темы между собой.
Так, 1-я метафора (или сравнение?) вводит внефабульные мотивы
воды, утопления, гибели и связывает их с темой речи (вернее, молчания).
Заметим при этом, что непосредственная информационная роль этого
тропа — нулевая, ибо то, что речь не звучит, — уже сказано.
Сложная 2-я метафора разбиралась в п. 2; ее роль — в связывании
«рыбьего» и «человеческого». В отличие от 1-й, она несет и очень высо-
кую информационную нагрузку. Наконец, важная ее функция в струк-
туре стихотворения состоит в сообщении всему «рыбьему миру» той
неопределенной модальности, о которой говорилось в п. 1.
Аналогичны функции остальных перечисленных выше тропов (вве-
дение «восточной» темы, темы неправды и др. и связывание всех тем
стихотворения в единый комплекс).
О. Мандельштам
43
Важную, но трудно определимую роль играют в семантике стихо-
творения некоторые нарушения норм лексической сочетаемости (I 1—2 и
III 2—4). Слово мастерица может сочетаться с инфинитивом (мастери-
ца ворожить), приложением (мастерица-белошвейка) и т. д., но никак
не с генетивом; это лексико-грамматическое нарушение углубляется
чисто семантической неотмеченностью (мастерица взоров); аналогич-
ная ситуация — во 2-й строке (где, правда, грамматические нормы не
нарушаются, — зато имеется резкая инверсия): держательница застав-
ляет ждать чего-либо вроде акций (ср. в другом стихотворении: «дер-
жатели могучих акций гнейса»).
Главное значение такой структуры этих строк — в непрямоте, ук-
лончивости высказывания, задающей тон всему стихотворению, в кото-
ром темы «зыбкости», «неустойчивости», «неправды» играют важную
роль. Не только содержание, но и грамматико-семантическая форма этих
строк (включая инверсию 2-й строки) рисует портрет героини, привнося
в него элементы непрямоты, уклончивости, кокетливости, ускользания
(последний оттенок, может быть, связан и с «рыбьей» темой — вспом-
ним характерные ускользающие движения рыб с внезапными «немоти-
вированными» поворотами — ср. аналогичное движение семантики всего
стихотворения, рассмотренное в п. 2).
Похожая картина нарушения лексико-грамматической сочетаемо-
сти, имеющего приблизительно то же значение в структуре целого, — в
III 2—4.
5. Проведенный анализ далеко не полон. Мы вообще не коснулись
вопроса о синтаксическом устройстве этого стихотворения (не говоря
уже о фонетике и ритмике), не дан анализ семантического наполнения
отдельных слов и т. д. Да и то, что сделано, представляет собой скорее
мозаику отдельных наблюдений, чем целостную картину. Не пытаясь
строить такую картину, мы в заключение перечислим некоторые из
уже отмеченных выше черт семантической структуры этого стихо-
творения:
1) неопределенная модальность ситуации, описанной в тексте;
2) развертывание сюжета стихотворения как последовательности
противоречий и отказов от ранее сказанного;
3) объединение лексики стихотворения в достаточно отчетливо вы-
деляемые семантические поля;
4) сложная структура, возникающая на множестве этих полей, вклю-
чающая отношения оппозиции между некоторыми парами по-
лей и изоморфизм между отдельными членами этих оппози-
ций, не приводящий, однако, к глобальной антитетичности
благодаря многочисленным перекрестным связям; единство и
цельность возникающей при этом семантической конструкции
44
О русской поэзии
как результат связи «всего со всем» в семантическом простран-
стве стихотворения;
ослабленная фабульность и доминирующая роль внефабульных
тем в построении семантического пространства стихотворения;
использование тропов как источника внефабульных тем и как
связующих элементов, обеспечивающих семантическую целост-
ность стихотворения;
смысловая многозначность отдельных слов и словосочетаний,
возникающая как результат семантических перекличек и бо-
лее сложных связей между отдельными частями текста, а так-
же между семантическими полями.
Мы не касаемся вопроса о том, насколько эти черты специфичны —
для данного стихотворения, для позднего Мандельштама в целом, —
или, наоборот, всеобщи. Здесь мы наталкиваемся на полную неразрабо-
танность такой интересной и важной области, как семантическая типо-
логия поэтических текстов27.
1970
6. «Бежит волна-волной, волне хребет ломая...**
Бежит волна-волной, волне хребет ломая,
Кидаясь на луну в невольничьей тоске,
И янычарская пучина молодая —
Неусыпленная столица волновая —
Кривеет, мечется и роет ров в песке.
А через воздух сумрачно-хлопчатый
Неначатой стены мерещатся зубцы,
И с пенных лестниц падают солдаты
Султанов мнительных — разбрызганы, разъяты, —
И яд разносят хладные скопцы.
Июль 1935
Стихотворение это на редкость — для Мандельштама — ♦картин-
но», «живописно». Но живопись эта скорее напоминает загадочную
картинку.
27 Проведенный разбор опирается лишь на здравый смысл и знание обще-
языковой и общепоэтической семантики, т. е. это разбор с точки зрения интелли-
гентного читателя стихов. Привлечение более специальных данных, например,
связанных с мифологическим наполнением тем воды, влаги, рыб, или учет того,
что «Мария — гибнущим подмога» — перефразировка названия одной венециан-
ской церкви, — внесло бы дополнительные нюансы в осмысление стихотворения.
* Опубликовано в: Russian Literature, V—2, April 1977.
О. Мандельштам
45
В первой строфе — картина разбушевавшегося моря, во второй —
нечто похожее на осаду крепости; картины эти фабульно не связаны —
разве что крепость стоит на берегу моря (ср. некоторые изображения
Вавилонской башни, например, у П. Брейгеля), и приступ происходит во
время бури; или же описанное во второй строфе нереально и лишь мере-
щится в пенных волнах. Внефабульные же связи отчетливы: «турец-
кая» окраска второй строфы (султаны, скопцы) предвосхищается эпите-
том янычарская в первой; морская стихия из первой строфы находит
отражение во второй в том, что солдаты уподобляются брызгам, на кото-
рые разбивается волна, и одновременно ступени лестниц уподобляются
волнам, бегущим одна за другой; ров (первая) перекликается со стеной
(вторая) и т. д.28
Не исключено и другое — чисто пейзажное — истолкование, обни-
мающее элементы — но только элементы обеих строф: сочетание моря
со стеной и зубцами напоминает о столь знакомом Мандельштаму по-
бережье Восточного Крыма в районе Карадага. Вот как описывает этот
пейзаж М. Волошин:
По стенам шифера, источенным водой,
Побеги каперсов; иссохший ствол маслины;
А выше за холмом лиловые вершины
Подъемлет Карадаг зубчатою стеной
(из сб. «Иверни*, М., 1918)\
Скалистых гор зубчатый окоем...
(«Дом поэта*)]
Как рухнувший готический собор,
Торчащий непокорными зубцами...
Встает стена...
(там же)29.
28 М. Л. Гаспаров, ознакомившись с первоначальным вариантом этого раз-
бора, добавил следующее соображение, мотивирующее связь строф: «Последо-
вательность образов второй строфы: „зубцы" — это встающая волна, „с пенных
лестниц... разбрызганы, разъяты" — это надламывающаяся волна, загибающая-
ся в гребень, „хладные скопцы" — это опавшая волна, растекающаяся струйка-
ми». Последнее сопоставление, впрочем, кажется нам неубедительным.
20 Мы отнюдь не хотим сказать, что «киммерийские» стихи Волошина слу-
жат подтекстом (в смысле К. Ф. Тарановского) для этого стихотворения: каж-
дый, кто был в Коктебеле, будет описывать свои впечатления от Берегового хребта
и Сюрю-Кая, используя слова «стена» и «зубцы». Однако, как мы увидим ниже,
между пейзажами разбираемого стихотворения и «Дома поэта» есть и более
глубокое внутреннее сродство, нежели общность пейзажа-прототипа.
46
О русской поэзии
Наличие у разбираемого стихотворения конкретной пейзажной
основы подтверждается тем, что два стихотворения, написанные почти
одновременно с ним, — «Исполню дымчатый обряд» и «Нет, не миг-
рень...» — определенно связаны с Коктебелем (первое — о коктебель-
ских камнях, в варианте второго есть строка «Да коктебельского черно-
го чобру пучок положи мне под голову»).
Но если остановиться на таком «живописном» или «пейзажном»
понимании стихотворения, многое в нем остается неясным: почему вод-
ной стихии приписана такая жестокость? почему все-таки она янычар-
ская! как согласуется осада крепости с тем, что стена ее не начата (и
как могут быть зубцы у еще не начатой стены)? почему в такой неподхо-
дящей обстановке хладные скопцы разносят яд? какова все же связь
между строфами, непохожая ни на параллелизм фольклорного типа, ни
на философский или мифологический параллелизм тютчевского «Фонта-
на» или «Весенней грозы»? и т. д.
Мы постараемся показать, что возможно истолкование этого стихо-
творения по меньшей мере на двух уровнях, более глубоких, нежели
уровень буквального — «картинного» — прочтения, — истолкование,
делающее смысл стихотворения значительно более прозрачным30.
Присмотримся внимательнее к тем атрибутам, которые приписаны
«действующим лицам» стихотворения. Водная стихия — действующее
лицо первой строфы — характеризуется бессмысленной жестокостью.
Жестокость эта обращена, прежде всего, на себя же: «волной волне хребет
ломая»; бессмысленность связана с тем, что она мечется, а также роет
ров в песке (ср. «строить на песке») и кидается на луну (ср. «лаять
(выть) на луну»); другие черты — рабское состояние (невольничьей),
неудовлетворенность (тоска), некая нравственная неправильность (кри-
веет). Заметим, что характеристики эти не только антропоморфны —
что достаточно обычно для лирики — но и имеют отчетливый социаль-
но-нравственный оттенок. Наоборот, людям — солдатам, — действующим
во второй строфе, присвоены «нечеловеческие» — заимствованные из
мира неодушевленных вещей — и, прежде всего, из «водного» мира —
атрибуты «разбрызганы, разъяты»; но «человеческое» содержание вто-
рой, строфы и социальный настрой, создаваемый первой, позволяет ин-
терпретировать эти характеристики также в социальном плане — как
разъединенность, разобщенность. Далее, «султанам» присвоен атрибут
«мнительность», т. е. подозрительность или нечто подобное; эта харак-
теристика вполне традиционна, но в сфере, связанной скорее с гаремом
(о чем напоминают и скопцы), нежели с солдатами, и мнительность сул-
30 Ключ к такому истолкованию дан Н. Я. Мандельштам во второй книге ее
мемуаров; все нижеследующее является лишь развертыванием того, что там
намечено. При этом, разумеется, автор мемуаров не несет никакой ответственно-
сти за этот разбор.
О. Мандельштам
47
танов в контексте стихотворения представляется неуместной, как и появ-
ление скопцов31.
Словом, стихотворение, по-видимому, может интерпретироваться как
описывающее некоторую социальную ситуацию, характеризующуюся
перечисленными выше признаками: жестокостью (обращенной на
«своих»), бессмысленной активностью, неудовлетворенностью, рабством,
неправдой, необоснованной подозрительностью, разобщенностью. Не нуж-
на чрезмерная проницательность, чтобы, сопоставив эти признаки с чер-
тами русской социальной действительности 30-х годов, увидеть возмож-
ность интерпретации стихотворения в конкретно-историческом аспекте.
«Султаны» получают при этом вполне определенное имя, и восточный
колорит стихотворения также перестает нуждаться в объяснении; «сол-
даты» становятся винтиками государственной машины, бессмысленно
действующими и бессмысленно гибнущими; «скопцы», скорее всего, —
работниками идеологического фронта (писателями, прежде всего), раз-
носящими яд, отравляющий все живое и мыслящее32; «разбрызганность»
и «разъятость» — естественными и единственно возможными формами
существования в атомизированном в результате всеобщей подозритель-
ности обществе; «неначатая стена» — тем самым «светлым будущим»,
которое проектируют «султаны» и воспевают «скопцы» — эфемерным
(мерещатся) и недостижимым (первоначальное впечатление, видимо,
было ошибочным, и солдаты не берут приступом, а, скорее, пытаются
строить эту стену). Заметим попутно, что эта зубчатая стена напоминает
и о местопребывании «кремлевского горца». Что же касается первой
строфы, то она дает общую — и весьма живую — картину социальной
жизни эпохи. Отдаленная параллель: «Но разве я не мерюсь пятилет-
кой, Не падаю, не подымаюсь с ней?» (Пастернак, 1931 г.) — самоощу-
щение поэта в эпоху первых пятилеток уподобляется качанию на вол-
нах — хотя и без приступов тошноты, которые пришли к Пастернаку
позже.
;" Впрочем, как заметил Г. Баран, мнительность султанов может быть связа-
на и с янычарской темой: янычарское войско, как известно, к XVIII веку превра-
тилось в силу, более опасную для правительства, чем для внешних врагов: яны-
чары активно участвовали в дворцовых переворотах и т. д. Отметим попутно,
что такие исторические черты янычар как, с одной стороны, религиозный фана-
тизм и, с другой, жестокие насилия и грабежи, учиняемые над местным населе-
нием (ср. «волна ... волне хребет ломая» — насилие над своими), быть может,
привносит дополнительные коннотации в характеристику морской (- народ-
ной) стихии первой строфы.
12 Скопчество, бесполость имели для Мандельштама достаточно конкретную
историко-политическую отнесенность — ср. «Бесполая владеет вами злоба» в
стихотворении «Где ночь бросает якоря». Заметим, что «хладные скопцы», ко-
нечно, цитата из Пушкина, но использована она здесь скорее как готовое клише,
нежели в качестве глубинного подтекста.
48
О русской поэзии
Отметим, что в стихотворении нашла отражение характерная для
30-х годов строевая, военная фразеология — недаром говорится здесь
именно о солдатах (а не, скажем, о рабах). Это помогает понять и то,
почему волна «кидается на луну» — достаточно вспомнить о фразеоло-
гизмах того времени типа «штурмующие небо». «Молодая» в первой
строфе также может быть объяснено как отголосок фразеологии эпохи
(ср. «Славьте, молот и стих, Землю молодости», «молодость мира» и т. д.)
Таким образом, первая строфа рисует преимущественно неоргани-
зованную стихию народной жизни33, тогда как вторая — главным обра-
зом, строительство «новой жизни». Наряду с такой «синхронной» ин-
терпретацией возможна и «диахронная»: события первой строфы с
разгулом стихии и «штурмом неба» предшествуют организованному
строительству второй34,35.
Предложенная «дешифровка» стихотворения в социально-полити-
ческом ключе может представиться чрезмерно прямолинейной. Неко-
торая относительная прямолинейность, быть может, действительно прису-
ща этому стихотворению, не принадлежащему, как нам кажется, к числу
мандельштамовских шедевров. Мы не хотим, однако, сказать, что это
стихотворение представляет собой лишь аллегорию политической жиз-
ни эпохи. Аллегоризм вообще несвойственен поэтической манере Ман-
дельштама, и тем более нехарактерна для него семантическая одно-
значность. Да и вся семантическая структура стихотворения со сложным
переплетением смысловых перекличек и специфической для поэта се-
мантической амбивалентностью (например, «кидаясь ... в тоске»: ак-
тивное сопряжено с пассивным) препятствует тому, чтобы рассматри-
43 Возвращаясь к «Дому поэта» М. Волошина, можно заметить, что в обоих
стихотворениях пейзаж несет социально-историческую (и, как увидим далее,
историософскую) нагрузку; но если у Мандельштама она содержится лишь им-
плицитно, в качестве глубинного слоя, то у Волошина она эксплицирована; на-
пример:
... спазмами и судорогой страсти
Здесь вся земля от века сведена.
И та же страсть, и тот же мрачный гений
В борьбе племен и смене поколений.
м Заметим, что, несмотря на отсутствие в стихотворении явно выраженной
личной позиции, можно усмотреть в нем некоторое сочувствие и жалость.к
жестокой и неразумной стихии — к ее метанию и самоистреблению, к разроз-
ненности и «разъятости». Ср. лексико-тематически близкое: «Но мне милей
простой солдат Морской пучины — серый, дикий», в стихотворении «Исполню
дымчатый обряд». Ср. также внутренне более близкие разбираемому стихотво-
рению «Стихи о неизвестном солдате» («Миллионы убитых задешево» и т. д.),
где авторское отношение явно выражено («Доброй ночи, всего им хорошего...»)
и, более того, «я» включено в ситуацию («...С гурьбой и гуртом»).
" М. Л. Гаспаров предложил в истолковании второй строфы следующий ряд
образов, параллельный указанном^ в сноске 1: «стена; отбитый приступ; казнь
виновных (и невиновных) в поражении».
О. Мандельштам
49
вать стихотворение лишь как зашифровку неудобосказуемого содержа-
ния (см. также дополняющие наш разбор соображения М. Л. Гаспарова,
приведенные в конце статьи). Это содержание присутствует скорее в
«снятом» виде, как исходный толчок и этап творческого процесса, оно
лишь слегка просвечивает сквозь густую живопись этого фантастиче-
ского ориентально-батально-морского полотна36, придавая ему, однако,
единство, целостность и смысл. И мы имеем дело тут не столько с за-
шифровкой «готового содержания» с помощью аллегории, сколько с со-
зерцанием самой сущности эпохи — в характерном для Мандельштама
мифологизированном виде37.
Наконец, можно различить в стихотворении и еще один слой —
историософский. Мы уже упоминали о Вавилонской башне. На мысль о
36 Заметим, впрочем, что цветовые эпитеты здесь практически отсутствуют.
37 Мы можем указать теперь на гипотетический подтекст (или, скорее, «анти-
подтекст») к этому стихотворению. Это «Волны» Б. Пастернака (опубл. в 1931 г.).
Пристальный и постоянный интерес Мандельштама к поэзии Пастернака изве-
стен; известна и своеобразная полемика его с Пастернаком (стихотворение «Квар-
тира тиха как бумага» (1933); намек на противопоставление себя Пастернаку
можно усмотреть и в «Разговоре о Данте» (1933)). Нам кажется, что и «Бежит
волна...» включается в эту полемику. Укажем прежде всего на текстуальные и
смысловые схождения (и расхождения): «Передо мною волны моря. Их много.
Им немыслим счет. Их тьма ...» и т. д. — «... волна волной волне...» (вместо
лексически выраженных «операторов множественности» у Пастернака — муль-
типлицирование слова у Мандельштама); «Они шумят в миноре», «Во весь раз-
гон моей тоски ...» — «в невольничьей тоске» и др. «отрицательные» мотивы;
«... пеной волн» — «с пенных лестниц ...»; «испытанного гребешки» — «зуб-
цы»; «их [волны] выгнал небосвод ...» (т. е. небо гонит волны) — «кидаясь на
луну» (волны кидаются на небо); у Пастернака море (точнее, пляж) успокаивает:
«Умеющий ... унять, как временную блажь, любое ...» — противоположная ха-
рактеристика моря у Мандельштама; более сомнительна связь восточных моти-
вов у Мандельштама с аналогичными мотивами «Волн» («Горшком отравлен-
ного блюда ...», «лязг кинжалов», «горянкам за чадрой в гареме») и «солдат»
Мандельштама с военным фрагментом «Волн»; отметим, наконец, то, что у Па-
стернака поэтическое «я» включено в пейзаж, более того, внешний пейзаж одно-
временно является и внутренним: «Ко мне бегут мои поступки, испытанного
гребешки ...», — тогда как у Мандельштама «я» полностью выключено. Тема
«волн» у Пастернака непосредственно не связана ни со стихией народной жизни,
ни с организованным строительством новой жизни, — но весь цикл в целом
(как и все «Второе рождение») содержит в качестве важнейшего мотива стрем-
ление слиться с этой стихией, войти в нее органической частью, участвовать в
этом строительстве («... ты, как стих, меня зазубришь ...»; «на нас смотрел
такой же кручей наш день, наш генеральный план! Передо мною днем и ночью
шагала бы его пята ...»; «...Я вместо жизни виршеписца повел бы жизнь самих
поэм»; «Ты куришься сквозь дым теорий [ср. «через воздух сумрачно-хлопча-
тый»], страна вне сплетен и клевет»; «Ты рядом, даль социализма» (ср. «Ненача-
той стены мерещатся зубцы») и т. д.).
Сочетание лексического и тематического сходства со смысловой и идеологи-
ческой противоположностью и позволяет, как нам кажется, рассматривать стихо-
творение Мандельштама как реплику в его диалоге с Пастернаком.
50
О русской поэзии
ней наводит и сочетание грандиозности с эфемерностью (неначатой, ме-
рещатся), и ориентальный характер стихотворения, и массовость изобра-
женной сцены, и слова «кидаясь на луну» (т. е. «стремясь достичь неба»).
Строительство Вавилонской башни — это символ человеческого дерзно-
вения, но дерзновения нечестивого, безбожного; это символ попытки
построить на земле некоторое подобие «царствия Божьего», но без Бога
и против Бога (ср. «Мы наш, мы новый мир построим ... Никто не даст
нам избавленья, Ни бог, ни царь и ни герой. Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой») — и потому терпящей крах и приводящей к
атомизации человечества («смешение языков») — ср. в стихотворении
« разбрызганы, разъяты ».
Идея бесплодности безбожного исторического дерзновения, попы-
ток достичь неба «своею собственной рукой», «кидаясь на луну», — и
составляет историософский слой стихотворения. В свете такого толко-
вания более глубокий смысл приобретают лексико-семантические осо-
бенности стихотворения — такие, как необычно интенсивная для Ман-
дельштама глагольность (бежит, ломая, кидаясь, кривеет, мечется,
падают), передающая бессмысленную, жестокую и неправедную актив-
ность; или пронизывающее все стихотворение лексическое поле, объеди-
ненное семой «неполноценность» (невольничий, тоска, неначатый, ме-
рещатся, мнительный, разбрызганы, разъяты, скопцы), передающее идею
ущербности человечества, «покинутого на самого себя».
Отметим в заключение связь этого стихотворения с несколько более
ранним — «Мастерица виноватых взоров» (1934). Через оба стихотво-
рения проходит одна и та же серия образов: луна (полумесяц), янычарст-
во, кривизна, вода. В разборе «Мастерицы» (см. настоящее издание) эта
связь была использована для выявления в казалось бы чисто любовном
стихотворения скрытого «социально-исторического» слоя. М. Л. Гаспа-
ров указал на то, что «Мастерица», — именно, один из важнейших ее
мотивов — желания, в свою очередь, обладает объяснительной силой
для интерпретации разбираемого стихотворения, и высказал по этому
поводу ряд соображений, может быть и спорных, но в высшей степени
существенных: «Важно это (т. е. связь названных стихотворений) пото-
му, что вносит в начало „Бежит волна" мотив желания, стремления:
луна здесь не только объект волчьего вытья, но и объект янычарского
культа, и „кидаться на луну" — значит „домогаться овладеть тем, чему
ты покорствуешь и невольнически служишь, служишь добровольно и
сознательно44. Волны рвутся к луне из любви к ней, их тоска — род-
ственна любовной. Это не совсем то, что происходит в мифе о Вавилон-
ской башне: там нет любви к богу, тут нет (по крайней мере, в сознании)
богоборства. Поэтому картина смятенности и самоуничтожения сти-
хии в трагизме ее внутренней противоречивости здесь сложнее: не только
волна губит волну, хоть и родственна ей, но и все волны стремятся погу-
бить луну, хотя и любят ее и служат ей. Отражаясь на вторую строфу,
О. Мандельштам
51
этот мотив дает углубление образа тирании: речь идет не о тиране —
праздном самодуре, а о тирании, которая считает себя служащей выс-
шей цели и потому особенно страшна и трагична».
1971
О СООТНОШЕНИИ МЕЖДУ
СЕМАНТИКОЙ ПОЭТИЧЕСКОГО ТЕКСТА
И ВНЕТЕКСТОВОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ*
1. В этих заметках мы исходим из понимания манделынтамов-
ской поэтики как поэтики «семантической» (см. [1]) и считаем ее ос-
новной формальной задачей создание «новых смыслов» — уникальных,
доселе не существовавших семантических комплексов, не укладываю-
щихся в рамки «здравого смысла». Но эти «новые смыслы», при всей
их сублимированное™, все же фундированы явлениями реального мира
и находятся с ними в определенных отношениях. Такой фундирующей
реальностью может быть и житейская ситуация («Теннис», «Мы с тобой
на кухне посидим», «Мастерица виноватых взоров»), и историческое
событие («Декабрист», «Зверинец»), и психологическое состояние («Я
слово позабыл», «О как же я хочу»), и «готовый» миф («Когда Психея —
жизнь», «С розовой пеной»), и пейзаж — городской («Сегодня можно
снять декалькомани») или сельский («Вехи дальнего обоза»), и концеп-
ция — натурфилософская («Восьмистишия») или историософская («Век»)
и мн. др.
Заметим, что эта «фундирующая реальность» представляет собой
читательскую или исследовательскую конструкцию, создаваемую на базе
текста с помощью логики здравого смысла и самых общих сведений об
авторе и его эпохе. Говоря об этой реальности, мы не утверждаем, что
именно она послужила для поэта исходным пунктом его поэтического
синтеза (хотя и это вполне возможно; однако творческий процесс нас
здесь не интересует). Существенно лишь то, что эта конструкция может
служить для исследователя исходным пунктом анализа. Притом для
поэтики Мандельштама, особенно позднего, характерно, что эта фунди-
рующая реальность во многих случаях лишь с трудом поддается или
даже вовсе не поддается выявлению. Таковы, например, «Стихи о не-
известном солдате», «Может быть, это точка безумия», «В игольчатых
чумных бокалах» (где фундирующей может служить в равной мере та
или иная бытовая ситуация или та или иная философская или физи-
* Опубликовано в: Russian Literature, N 10/11, 1975. Перепечатано в: Слово и
судьба Осипа Мандельштама. М., 1991.
52
О русской поэзии
ческая концепция) или «Бежит волна волной» (где фундирующей
реальностью может быть и реальный — крымский — пейзаж, и какое-
либо живописное произведение, и социально-историческая действитель-
ность, и историобофская концепция). В подобных случаях можно гово-
рить и о нескольких «фундирующих реальностях», относящихся к
разным сферам универсума.
Так или иначе, но эта реальность конституирует материал, «так
называемое содержание» стихотворного текста; ее элементам соответ-
ствуют в тексте фабульные элементы. «Новые смыслы» возникают в
результате введения в текст иных, внефабульных элементов (и/или, как
отмечалось выше, в результате сочетания в тексте элементов различных
субфабул, относящихся к разным сферам действительности) и допол-
нительной семантизации всех элементов текста, заключающейся, напри-
мер, в том, что слово (или больший сегмент текста, фабульный или вне-
фабульный) помещается в новые, неузуальные парадигматические ряды.
При этом исконно присущие исходному материалу свойства и отноше-
ния (соответственно, узуальные значения слова и отношения значений)'
не снимаются, но сохраняются, обогащаясь новыми, выходящими за пре-
делы логики здравого смысла чертами (соответственно, слова приобре-
тают новые значения и коннотации, и возникают новые отношения между
значениями).
В простейших случаях можно сразу же указать некоторые из на-
правлений такого преобразования и обогащения исходного материала.
Так, если материал — «вещный», то происходит его одухотворение, де-
материализация. Например, в стихотворении «Какая роскошь в нищен-
ском селеньи» исходный материал — журчанье родника в бедном ар-
мянском селении. Этот материал тут же дополняется — через своего
рода «квазисравнение» — внефабульными элементами («Что это? пря-
жа? звук? предупрежденье?») и интериоризируется, переводится в субъек-
тивный план («Чур-чур меня! Далеко ль до беды!»). Обратно, если мате-
риал — концептуальный, то происходит его овеществление. Например,*
в «О как мы любим лицемерить» в размышление о детстве и смерти
сразу же включается зримая «картинка»: «Еще обиду тянет с блюдца
невыспавшееся дитя ...»
Даже в этих сравнительно примитивных примерах — и тем паче в
более сложных и более характерных для Мандельштама случаях, по-
добных названным выше («В игольчатых чумных бокалах» и др.), возни-
кает своего рода синкретизм, когда фабульное неотделимо от внефабульно-
го, духовное — от материального, внутреннее — от внешнего, личное — от
всеобщего: «Захочешь жить, тогда глядишь с улыбкой На молоко с буд-
дийской синевой ...»;
И кажется, что ясная догадка
В ее походке хочет задержаться
О. Мандельштам
53
О том, что эта вешняя погода
Для нас праматерь гробового свода ...
2. Одним из основных средств создания «новых смыслов» служит
неопределенная модальность описываемого события. Часто нельзя ска-
зать, идет ли речь о «действительном» или о «возможном», воображае-
мом, о реальной или метафорической вещи; «истинной» модальностью
является именно «неопределенное». Таковы в «Мастерице виноватых
взоров» рыбы красно-золотые, которые с равным правом могут быть и
реальными рыбками в аквариуме (этому пониманию способствует ред-
кая у Мандельштама зримость описания: «бесшумно окающих ртами»
и т. д.), и метафорической заменой людей и/или их чувств. В «Я пью за
военные астры» все, о чем говорится, колеблется на грани существова-
ния и несуществования (объекты — от «барской шубы» до «асти-спу-
манте» — реально существуют, но социально — не существуют; далее,
все эти объекты — предмет тоста; но любой тост сам по себе является
экзистенциально неопределенным; наконец, неясно, имеет ли место сам
тост, поскольку, как можно догадываться, вино здесь тоже воображае-
мое). Такого рода модальная неопределённость (имеющее место — или
желаемое?) иногда создается чисто синтаксическими средствами — че-
рез отказ от двухсоставности предложения: «Немного красного вина,
немного солнечного мая...»; «Только детские книги читать...»; «Тихонь-
ко гладить шерсть и ворошить солому...» (во всех этих случаях неясно,
что подразумевается: «Я хотел бы» или «мне остается только [у меня
есть]...»)38.
Часто неопределенной оказывается локализация происходящего.
«Внутри» или «вовне» происходит то, что описано в «Я слово позабыл»?
Здесь каждый образ (и, прежде всего, «слово» = «слепая (мертвая) лас-
точка» = «тень») должен рассматриваться одновременно по меньшей
мере на двух уровнях — как психологическая реальность и как эле-
мент мифа. О восточном Крыме или о царстве мертвых идет речь в 1-ой
строфе «Еще далеко асфоделей»? Строки «Но здесь душа моя вступает,
38 Говоря о «неопределенной модальности», мы не имеем в виду, что она
нуждается в «доопределении» (в онтологическом плане или хотя бы психоло-
гически — со стороны читателя). «Неопределенной» она является лишь с точки
зрения здравого смысла, который хотел бы знать, что было «на самом деле», —
но эта точка зрения абсолютно противопоказана при подходе к мандельштамов-
ским текстам. Фактически это вполне «определенная», но «новая», неузуальная
модальность, конституирующая бытие того, что «описано» в тексте, в особом,
«синкретическом» пространстве, отличном как от «реального», так и от психо-
логического пространства. Создавая это особое бытие, такая модальность спо-
собствует формированию «новых смыслов». При этом психологически (для
читателя) такое бытие оказывается «колеблющимся» (например, между суще-
ствованием в обычном смысле — и желательностью; между существованием
«внутри» и «вовне» и т. д.), поскольку наша способность осмысления в основ-
ном подчинена привычным категориям здравого смысла.
54
О русской поэзии
как Персефона, в легкий круг ...» можно понимать и как описывающие
действительный путь души в мир теней (вслед за умершим), и
как описание мысленного перенесения в царство мертвых, и как
утверждение реальной тождественности восточного Крыма цар-
ству теней, и как утверждение их сходства, т. е. кажущейся тож-
дественности.
О современном (1913 г.) Петербурге или о Петербурге 14 декабря
1826 г. идет речь в «Петербургских строфах»? Снова вопрос, не имею-
щий однозначного ответа, ибо временной модус Петербурга в этом стихо-
творении неопределенен и неуловим (ср. как незаметно здесь Евгений
Онегин подменяется Евгением из Медного всадника, а последний пере-
носится на современную, пропахшую бензином петербургскую улицу).
Отметим также часто возникающую в стихах Мандельштама не-
определенность коммуникативного статуса. Прежде всего,.может ока-
заться неясной отнесенность «я». Кем, скажем, является носитель первого
лица в «Я изучил науку расставанья» («лирическое я» = Мандельштам»
или Овидий, или греческий колонист — ср. [2]), в «За то, что я руки твои
не сумел удержать» (Мандельштам или троянский воин?) или в «На
розвальнях, уложенных соломой» (ср. «мы ехали...», «меня везут без
шапки», «царевича везут»)? В «Слышу, слышу ранний лед» и «Заблу-
дился я в небе» лица автора и Данте сливаются до неразличимости (как
в первом из этих стихотворений Ленинград и Флоренция).
Иногда неясен («Ничего, голубка Эвридика, что у нас студе-
ная зима») или вовсе неопределенен («Эта ночь непоправима, а у вас
еще светло») адресат обращения. Авторская речь или речь героя (де-
кабриста) в 3, 4, 6 строфах «Декабриста»? Обращение или называние в
строке «Ах, тяжелые соты и нежные сети!» или в начале «Мастерицы»?
3. К очерченным выше построениям, нарушающим «модальный
узус», близки характерные для Мандельштама дизъюнктивные и нега-
тивные построения.
Любимый союз Мандельштама — «или», и не столько потому, что
он предоставляет возможность выбора, сколько в силу его неопреде-
ленности, ненавязчивости, «открытости», дающей как возможность сов-
мещения членов дизъюнкции, так и возможность неограниченного
продолжения соответствующего списка. Так, целиком на «или» построе-
но стихотворение «Не говори никому»: «Птицу, старуху, тюрьму, или
еще что-нибудь [открытый список]. Или охватит тебя ... Вспомнишь на
даче осу, детский чернильный пенал или чернику в лесу ...» В исполь-
зовании «или» — одна из причин невозможности сколько-нибудь одно-
значного соотнесения стихотворения с внетекстовой реальностью: в
привычном, «нашем» мире все определено и замкнуто, а здесь мы ока-
зываемся лицом к лицу с открытой структурой, компоненты которой
недоопределены.
О. Мандельштам
55
4. Еще более типичны для Мандельштама негативные построения.
Мы имеем в виду как построения с частицей не, характер и функции
которых мы рассмотрим подробно, так и в той или иной степени сино-
нимичные им построения отрицательного характера, использующие
другие грамматические и лексические средства. Обилие таких конст-
рукций позволяет охарактеризовать поэтику Мандельштама вообще как
в значительной мере «негационную»: поэтическое мышление Мандель-
штама очень часто развертывается через отталкивание, отграничение,
отрицание. В этом смысле весьма характерен тот факт, что мандель-
штамовские стихотворения часто начинаются с негативной конструк-
ции, задающей тон всему последующему тексту:
Невыразимая печаль (9)30.
Ни о чем не нужно говорить (И).
Она еще не родилась (14).
Быть может, я тебе не нужен (26).
Нет, не луна, а светлый циферблат (31).
Я не поклонник радости предвзятой (33).
Я не слыхал рассказов Оссиана (67).
Я не увижу знаменитой Федры (81).
Когда, Соломинка, не спишь в огромной спальне (86).
Я не искал в цветущие мгновенья (95).
В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа (96).
За то, что я руки твои не сумел удержать (119).
Нельзя дышать, и твердь кишит червями (125).
Я не знаю, с каких пор (131).
Нет, никогда, ничей я не был современник (141).
Сегодня ночью, не солгу (143).
Не говори никому (201).
Ах, ничего я не вижу (203).
Не развалины — нет, но порубка (203).
Я тебя никогда не увижу (203).
Нет, не спрятаться мне от великой муры (232).
Я больше не ребенок (237).
Не табачною кровью (237).
Не искушай чужих наречий (270).
Мы живем, под собою не чуя страны (286).
Я не хочу средь юношей тепличных (312).
И не ограблен я и не надломлен (312).
Нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый (317).
Не мучнистой бабочкою белой (320).
Не у меня, не у тебя, у них (328).
Не сравнивай — живущий несравним (352).
Еще не умер ты, еще ты не один (354).
39 Номера стихотворений указаны по изданию: Осип Мандельштам. Собра-
ние сочинений в трех томах, т. 1, изд. 2, 1967.
56
О русской поэзии
б. В какой-то мере обилие негативных конструкций связано с той
большой ролью, которую в поэтическом мире Мандельштама играют
темы невозможности, нехватки, отсутствия, с достаточно четким члене-
нием мира на «свое» и «чужое» (см. подробнее [3]) и стремлением
дистанцироваться от этого чужого, оттолкнуться от него. Например, не-
возможность, безнадежность:
И невозможно встретиться, условиться,
И уклониться не дано (12).
За то, что я руки твои не сумел удержать (119).
Me утоляет слово
Мне пересохших уст (122).
Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит (125).
И некуда бежать от века властелина ...
... Не поддается петелька тугая (140).
Того, что было, не вернешь ...
... Хотели встать, и не смогли (143).
... Да видно нельзя никак (202).
... И нельзя признаться вдруг ...
... Все чего-то нехватает,
Что-то вспомнить недосуг...
Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ (129).
Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть.
Ведь все равно ты не сумеешь стекла зубами укусить ...
... В последний раз перед разлукой чужое имя не спасет (270).
... Но музыка от бездны не спасет (32).
Эфир, которым не сумели,
Не захотели мы дышать (83).
Не отвязать неприкрепленной лодки.
Не услыхать в меха обутой тени.
Не превозмочь в дремучей жизни страха40 (116);
отсутствие, нехватка:
40 В этом последнем примере отрицание настолько глобально, что соответ-
ствующий текст приобретает «меональный» характер.
О. Мандельштам
57
Куда же ты ... Ни лавров нет, ни вишен (260).
Ни поволоки искусства, ни красок пространства веселого (317).
И не с кем посоветоваться мне ...
Таких прозрачных плачущих камней
Нет ни в Крыму, ни на Урале (355).
Все чего-то нехватает (129).
Не гадают цыганочки кралям,
Не играют в Купеческом скрипки (395);
отталкивание, дистанцирование:
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю (4).
Только мне бумажек не давайте
Трехрублевок я не выношу (36).
Нет, никогда ничей я не был современник.
Мне не с руки почет такой (141).
Лх, Эривань, Эривань, ничего мне больше не надо.
Я не хочу твоего замороженного винограда (206).
... Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе (227).
... Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи (260).
Я не хочу средь юношей тепличных
Разменивать последний грош души (312).
6. Все это относится к, так сказать, нормальным, «естественным»
употреблениям негаций, носящим «содержательный» характер. Значи-
тельно более интересно и характерно их чисто семантическое, с содер-
жательной стороны не обязательное употребление.
В числе таких употреблений отрицания особенно часты конструкции
типа «не А, а В» (и синонимичные им):
11ст, не луна, а светлый циферблат (31).
Не город Рим живет среди веков,
Л место человека во вселенной (66).
...Я не камень,
Л дерево ною (73).
58
О русской поэзии
Не три снсчи горели, а три встречи (85).
Не Саломея, нет, соломинка скорей (86).
Здесь царствуешь не ты |Лфипа|, а Прозерпина (89).
... Не Елена, другая, как долго она вышивала (92).
Ты будешь Лия не Елена,
Не потому наречена ... (109).
Кто я? Не каменщик прямой,
Не кровельщик, не корабельщик —
Двурушник я... (137).
То был не я, то был другой (14).
... Не город орешек каленый (203).
Не развалины, нет, но порубка могучего циркульного леса (203).
Не у меня, не у тебя, у них
Вся сила окончаний родовых (328).
Не дворянское угодье
Океанское ядро (338).
11с еловый, а лиловый (340).
Я не Л ей пни г, не Ватерло,
Я не Битва Народов — я новое (362).
Впереди не провал, а промер (362).
Уже не я пою пост мое дыханье (365).
Только здесь, на земле, а не на небе ... (380).
Иногда такая конструкция вырождается, теряя утверждаемый член (В):
... Но я не путник тот.,
мелькающий на выцветших листах ... (32).
Я не поклонник радости предвзятой ... (33).
Не нам гадать о греческом Эребе ... (104).
Не прелюды он и не вальсы,
И не Листа листал листы (234).
Я больше не ребенок (237).
О. Мандельштам
59
Мы не рыбы красно-золотые (295).
Нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый (317).
Не мучнистой бабочкою белой
В землю я заемный прах верну (320).
Семантическая функция конструкций «не А, а В» — в расширении
«объектной парадигмы», во введении внефабульного материала (напри-
мер, 92, 137), в обогащении «действительного объекта» дополнительны-
ми коннотациями (см. особенно 85, 86, 109). Отрицаемый объект или
свойство отрицается не полностью (в некоторых случаях отрицание во-
обще фиктивно, выполняя функцию сравнения — см. оба примера из
203), соответствующий семантический комплекс участвует в формиро-
вании семантической структуры стихотворения; происходит отталки-
вание от определенных предикатов — при одновременном их утверж-
дении — в некотором смысле (см. особенно 137). Это мышление в
категориях отталкивания еще более отчетливо выражено во втором ряде
примеров (без «..., а В»), где уже можно наблюдать переход к своего
рода апофатическому (или меональному) описанию, когда объект снаб-
жается лишь отрицаемыми предикатами. Эта апофатическая тенден-
ция особенно хорошо видна в тех нередких у Мандельштама случаях,
когда все стихотворение строится как глобальная негативная конструк-
ция. Таково стихотворение о пианисте Г. Г. Нейгаузе (234):
... Не идет Гора на Жиронду
И не крепнет сословий вал.
Оскорбленный и оскорбитель,
Не звучит рояль-Голиаф ...
... Не прелюды он и не вальсы
И не Листа листал листы ...
... Не втирайте им в клавиши корень
Сладковатой груши земной ...;
или о «флейте греческой» (387):
Флейты греческой тета и йота,
Словно ей нехватало молвы,
Неизваянная, без отчета ...
... И ее невозможно покинуть,
Стиснув зубы, ее не унять,
И в слова языком не продвинуть,
И губами ее не размять.
И флейтист не узнает покоя ...
... Вслед за ним мы его не повторим ...
... И свои-то мне губы не любы ...
И невольно на убыль, на убыль
Равнодействие флейты клоню;
60
О русской поэзии
или о Киеве времен гражданской войны (395):
... Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка.
Не гадают цыганочки кралям,
Не играют в Купеческом скрипки ...
Как уже отмечалось выше, следует различать негативность как содер-
жательную характеристику объекта (конец последнего примера) и как
способ описания (предыдущие два примера). Что касается «содержа-
тельной негативности», то особенно важны случаи, когда отрицание имеет
глобальный характер, т. е. когда появляется категория «ничто». В выс-
шей степени характерно применение этой категории к лирическому
субъекту. Уже одно из наиболее ранних стихотворений Мандельштама
(11) представляет собой своего рода декларацию такой «субъективной
меональности»:
Пи о чем не нужно говорить,
Ничему не следует учить ...
... Ничему не хочет научить,
Не умеет вовсе говорить ...
Казалось бы, естественно писать о том, «что было», «что есть» и «что
будет». Мандельштам же склонен писать о том, «чего не было»:
Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина (67).
... И ни крупицей души я ему не обязан,
Как я ни мучил себя по чужому подобью.
... Я не стоял иод египетским портиком банка ...
... Мне никогда, никогда не плясала цыганка ...
Не потому ли, ...
... Леди Годива, прощай. Я не помню, Година (222)41;
«чего нет»:
Лх, ничего я не вижу ...
... Ничего мне больше не надо,
Я не хочу твоего замороженного винограда (206);
и «чего не будет»:
Я не увижу знаменитой Федры ...
Я не услышу обращенный к рампе
41 Своего рода негативная автобиография.
О. Мандельштам
61
Двойною рифмой оперенный стих ...
Я опоздал на празднество Расина (81).
Я тебя никогда не увижу,
Близорукое армянское небо,
И уже не взгляну, прищурясь,
На дорожный шатер Лрарата,
И уже никогда не раскрою ... (214).
Уж я не выйду в ногу с молодежью
На разлинованные стадионы...
... Я на рассвете не вскочу с постели ...
... В стеклянные дворцы на курьих ножках
Я даже тенью легкой не войду (26.5).
Утверждение «ничто», бескачественности, негативности может иметь и
более объективный, не привязанный к «Я» смысл — применительно к
людям вообще:
... Витийствовать не надо,
Мы не пророки, даже не предтечи,
Не любим рая, не боимся ада (37);
к пейзажу:
Не слышно птиц. Бессмертник не цветет (113);
к категориям искусства:
Она еще не родилась,
Она и музыка, и слово,
И потому всего живого
Пснарушасмая связь (14);
к социальной действительности:
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны (286);
к улыбке:
11о улыбка неподкупна, как дорога,
Непослушна, не слуга (323).
Наконец, можно говорить и о выражении в стихах Мандельштама апофа-
тичности в полном смысле слова — в смысле «неназываемости» и не-
выразимости данного содержания в положительных категориях:
62
О русской поэзии
И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка (119).
Тебя не назову я
Ни радость, ни любовь (12?).
Нет имени у них (328).
Не сравнивай: живущий несравним (352).
Этот мотив естественно переходит в утверждение ценности незнания и
молчания:
Ни о чем не нужно говорить,
Ничему не следует учить (11).
... И думал я: витийствовать не надо (37).
Да обретут мои уста
Первоначальную немоту (14).
Я не знаю, с каких пор ...
... Я хотел бы ни о чем
Еще раз поговорить (131).
Не говори никому,
Все что ты видел — забудь (201).
Замолчи! Ни о чем, никогда, никому (245).
И не рисую я, и не пою,
И не вожу смычком черноголосым (367).
И, в пределе, в стремление к небытию, исчезновению:
О, как же я хочу,
Нечуемый никем,
Лететь вослед лучу,
Где нет меня совсем (384).
Наконец, возвращаясь к несодержательному, чисто семантическому упо-
треблению отрицаний, отметим как характерную черту поэтики Ман-
дельштама любовь к необязательному, почти не мотивированному упо-
треблению отрицательных конструкций, в особенности прилагательных
и наречий с не (а также с без и т. д.):
... И все твое
От неизбежного.
От неизбежного
Твоя печаль
И пальцы рук
О. Мандельштам
63
Нсостмнающих,
И тихий ;шук
Неунывающих
Речей (5).
И мгновенный ритм только случай,
Неожиданный Аквилон ...
... И нссозданный мир лелея,
Я лабыл ненужное Я (25).
Ты несговорчиво поешь,
11о ты полюбишь, ты оценишь
11енужной раковины ложь.
... Ты неразрывно с нею свяжешь ...
Как нежилого сердца дом ... (26).
Вы с квадратными окошками невысокие дома.
Здравствуй, здравствуй петербургская несуровая зима (142).
... Кидаясь на луну в невольничьей тоске ...
... I (сусыпленная столица волновая ...
... Неначатой стены мерещатся зубцы (319).
... И несладким кормит хлебом
Неотвязных лебедей (358).
Это предпочтение «не-лексем* связано, видимо, с их большей, по сравне-
нию с обычными, смысловой свободой и неопределенностью (ср. неслад-
кий и, например, соленый), и с их семантическим богатством, — с тем, что
они являются как бы носителями двойной семантики: сквозь отрица-
ние просвечивает утверждение (в конструкции со словом несладкий
работает семантика «сладкого»). И, наконец, здесь сказывается тот нега-
ционный характер поэтического мышления Мандельштама, о котором
упоминалось выше.
Не менее ярко проявляется эта последняя тенденция и в других
отрицательных конструкциях, то «логического» или «риторического»
характера:
Италия, тебе не лень
Тревожить Рима колесницы (83).
Не диво ль дивное, что вертоград нам снится? (84).
Неумолимое ... находка для творца -
Не может быть иным — никто его не судит (357).
Ты будешь Лия — не Елена —
Не потому наречена (109),
64
О русской поэзии
то дизъюнктивного (где особенно ярко видна одновременность отрица-
ния и утверждения):
Пахнет потом, конским топом,
Ист — жасмином, нет — укропом,
Пет — дубовою корой (264).
Любишь - не любишь — ни с чем не сравнишь.
Любишь — не любишь, поймешь — не поймаешь (225),
и других:
Недуги — недруги других невскрытых дуг (374).
И ты, соседка, не взыщи ...
Что, если для твоей пращи
Тяжелый камень не годится (83).
Не ищи в нем зимних масел рая ...
Не раскаркается здесь ...
И меня сравненьем не смущая ... (375).
... Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка (395).
Любопытно отметить, что создаваемый подобными конструкциями «не-
настрой» может приводить к соответствующей семантизации фонемо-
сочетания [не], не являющегося отрицательной морфемой:
Я потеряла нежную камею,
Не знаю где, на берегу Невы ...
Чуть не в слезах мне говорили вы (87).
И неба круг мне был недугом (352).
7. Помимо других, отмеченных выше, функций негативных построе-
ний, они, как и рассмотренные ранее приемы, служат средством разру-
шения модального узуса. Цель такого разрушения — в выходе за рам-
ки здравого смысла в подходе к способу существования предметов,
событий, ситуаций (ср. теологическую апофатику, будь то в христиан-
ской (Псевдо-Дионисий Ареопагит) или индийской (neti, neti) традиции,
где также по существу преследуется цель передачи особого — лежаще-
го вне доступной осмыслению сферы — модуса существования высшей
реальности). Для здравого смысла предмет есть — или его нет, он со-
мнителен — или достоверен, желателен — или нежелателен и т. д. Эта-
то определенность способа существования и разрушается описанными
выше средствами.
>. Мандельштам
65
Такое обращение с модальностью приводит к тому, что уже на самом
юверхностном (непосредственно обращенном к действительности)
ровне возникает семантическая открытость, двойственность, дизъюнк-
ивность, причем попытки замкнуть построение, внести определенность,
[апример, выбрав один из членов дизъюнкции, непоправимо разрушают
мыс л. Именно эта двойственность (а не повышенная метафоричность и
;. д.) во многом определяет «трудность» манделыптамовских текстов и
IX «несоизмеримость с пересказом»: нарушение «обычных» модально -
:тей приводит к радикальной перестройке привычных отношений язы-
са и действительности.
8. Выше речь шла о расшатывании узуса в сфере способа суще-
твования предметов. Аналогичные явления происходят и в сфере от-
ношений между предметами: привычные, узаконенные здравым смыс-
юм отношения расшатываются, разрушаются. Эти нарушения логики
(дравого смысла проявляются прежде всего в сфере синтаксиса, поскольку
в первом приближении) именно синтаксические отношения в речи
отражают вещественно-логические отношения в реальности. Возникаю-
цие при этом новые, неузуальные отношения так же, как и «новые
«одальности», способствуют появлению «новых смыслов»42.
В стихах Мандельштама наблюдается своеобразная десинтаксиза-
щя речи; отметим некоторые ее проявления:
A. Отдельные сегменты разрознены, изолированы, не связаны друг
: другом явным образом (что соответствует вырыванию предметов или
юбытий из привычных связей): см., например, «Сестры — тяжесть и
1ежность», где каждая строка представляет собой изолированное выска-
зывание (а 3-я и 10-я разбиваются на пары высказываний). Предель-
ней случай — превращение высказывания в набор «блаженных слов»:
«Россия, Лета, Лорелея», «Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита», «лас-
'очка, подружка, Антигона».
Б. Тенденция к повышению удельного веса односоставных имен-
1ых и инфинитивных предложений, без «нормальной» предикативной
:вязи (что приводит к модальной неопределенности — см. выше).
B. Неясность синтаксической соотнесенности отдельных сегмен-
ов: см., например, последние строфы стихотворений «Сестры — тяжесть
i нежность», «Что поют часы-кузнечик» и «Декабрист», или строфу «Нет,
ie Соломинка в торжественном атласе» из «Соломинки», или «горя-
ций мел» в «Грифельной оде».
Г. Синтаксическая незаконченность сегментов, особенно часто —
фидаточных предложений с когда, как бы повисающих в воздухе: на-
42 Ср. своеобразный взгляд Мандельштама на логику: «Логика есть царство
геожиданности. Мыслить логически значит непрерывно удивляться ... Логи-
[еская связь не песенка о чижике, а симфония с органом и пением» («Утро
акмеизма»).
- 2858
66
О русской поэзии
чало «Соломинки», «Когда удар с ударами встречается», «Когда город-
ская выходит на Стогны луна» и т. д.
Д. Немотивированное, алогичное употребление союзов. Так, и упо-
требляется при отсутствии семантической общности в объединяемых
сегментах («Есть иволги в лесах, и гласных долгота в тонических сти-
хах единственная мера», «... с стигийской нежностью и веткою зеле-
ной»); но — при отсутствии противопоставления («... И бесполезны от-
говорки, но взбитых сливок вечен вкус ...», «... но черемуха услышит»,
«... но желтизну травы ...»); чтобы («... Чтобы вечно ария звучала ...»,
начало «На каменных отрогах Пиэрии»); потому что («... Потому что
не волк я по крови своей ...»).
Е. Употребление конструкций, стоящих на грани (или за гранью)
синтаксической правильности: объединение разнотипных предложений
соединительными союзами («Дев полуночных отвага, да безумных звезд
разбег, да привяжется бродяга ...»), несогласованность глагольных вре-
мен («Он слышит вечно шум — когда взревели реки ...») и другие
неправильности вроде «И золотая лень из тростника извлечь богатство
целой ноты», где в слове лень контаминированы функции существи-
тельного и предикатива.
Все отмеченные выше черты мандельштамовского синтаксиса
имеют по меньшей мере двойную функцию: одновременно с делогиза-
цией речи — и, через нее, поэтического мира, — с помощью ослабления
четкости, однозначности и привычности синтаксических связей дости-
гается максимальная свобода семантики поэтического слова.
9. Присмотримся теперь ближе к тому, как используется Мандель-
штамом фабульный материал (оставляя в стороне вопрос о том, к а -
кой именно материал выбирается).
Поэт имеет дело с некоторой ситуацией (событием, объектом), под-
лежащей «отображению». «Действительность носит сплошной харак-
тер» («Записные книжки»), а словесный текст дискретен, и потому точ-
ное и полное отображение ее невозможно (другое дело, что и не нужно,
ибо «привело бы к издевательству над законом тождества» [«Разговор
о Данте»]). Стремится ли однако поэт к возможной полноте, или же
хочет передать наиболее яркие, «выигрышные» куски реальности, или
стремится к передаче «общих черт», структуры, каркаса, или же посту-
пает как-то иначе?
В поэтике Мандельштама, начиная с «Камня» и кончая последни-
ми стихами, бросается в глаза «алеаторичность», случайный (или, как
увидим ниже, скорее квазислучайный) характер выбора отдельных сто-
рон ситуации (свойств объекта). Здесь, кстати, проявляется глубокая
антагонистичность его поэтики поэтике символистской, «случайностя-
ми» не интересовавшейся. Призыв Блока «стереть случайные черты»
глубоко чужд Мандельштаму; наоборот, и прекрасное, и трагическое вы-
О. Мандельштам
67
ступают у Мандельштама на материале мелочей и случайностей жизни.
Ср., например, блоковское «О весна без конца и без края» и манделыпта-
мовское:
Захочешь жить, тогда глядишь с улыбкой
На молоко с буддийской синевой,
Проводишь взглядом барабан турецкий,
Когда обратно он на красных дрогах -
Несется вскачь с гражданских похорон,
И встретишь воз с поклажей из подушек,
И скажешь: гуси-лебеди, домой!
В обоих стихотворениях — пафос приятия жизни вопреки всему. Но у
Блока — «без конца и без края мечта», «область плача», «тайна смерти»,
«пустынные веси», «буйный ветер», «неразгаданное имя Бога» и т. д., а
у Мандельштама — барабан турецкий, красные дроги, воз с подушками —
случайные детали уличной жизни, и случайные, необязательные, «воль-
ные» слова («молоко с буддийской синевой»)43.
Однако алеаторичность эта в некотором смысле кажущаяся. В каж-
дом данном стихотворении, как и в приведенном отрывке, мы, действи-
тельно, имеем дело со случайным с точки зрения здравого смысла набо-
ром реалий, эпитетов, сравнений и т. д. Но в контексте стихов данного
периода или, тем более, всего творчества Мандельштама (включая про-
зу) каждая такая «случайная черта», связываясь и перекликаясь с други-
ми, находит свое место в структурном целом мандельштамовского мира.
Здесь сказывается важнейшая черта мандельштамовской поэтики: каж-
дый отдельный текст существует как бы в различных модусах — как
замкнутое в себе единство; как элемент большего текста, в качестве
которого можно рассматривать и поэтический цикл (целый сборник или
его часть), и весь корпус стихов Мандельштама, и его opera omnia, вклю-
чая прозу; и как элемент еще большего контекста — контекста русской
культуры данной эпохи и, шире, европейской культуры. Разумеется, это
относится к творчеству любого сколько-нибудь значительного поэта, но
у Мандельштама особенно ярко выражена, с одной стороны, структур-
ность семантического целого, возникающего на базе всей его поэзии и
прозы, и, с другой стороны, ориентированность на мировую культуру.
Возвращаясь к приведенному отрывку, можно заметить, что «слу-
чайный» эпитет буддийский — это своего рода постоянный эпитет Моск-
вы (куда поэт перед написанием этого отрывка «возвратился, нет —
читай: насильно был возвращен ...»), характеризующий ее с историче-
43 Необязательность как эстетический принцип декларирована в «Разговоре
о Данте»: дантовские сравнения «никогда не диктуются нищенской логической
необходимостью»; «сила дантовского сравнения ... прямо пропорциональна воз-
можности без него обойтись». Если вспомнить, что «само бытие есть сравнение»
(там же), то общность этого принципа становится ясной.
г
68
О русской поэзии
ской точки зрения — как нечто застойное, азиатское, противостоящее
Петербургу (ср. о буддизме в статье «Девятнадцатый век»); что «слу-
чайности», увиденные им на московских улицах, отнюдь не случайны в
его — манделыптамовском — мире: эпизод с «барабаном турецким» —
это похороны, смерть, т. е. постоянная, начиная с «Камня», манделынта-
мовская тема; «воз с поклажей из подушек» — это переезд, то есть знак
неустроенного быта — тоже тема постоянная.
Но для нас здесь существенно то, что эти постоянные темы, состав-
ляющие структурного целого, подаются именно в алеаторическом клю-
че, причем эта алеаторичность выступает как поэтический принцип, —
и на этом мы сейчас фиксируем свое внимание, не оговаривая каждый
раз факт вхождения случайных деталей в структурное целое.
Этот как бы алеаторический (что отнюдь не означает «легкомыслен-*
ный» или «несерьезный») принцип в подходе к жизни и поэзии экспли-
цирован почти декларативно в стихотворении «Еще далеко мне до пат-
риарха»:
Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда.
Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане,
Да целлулоид фильмы воровской ...
Я слушаю сонаты в переулках, ...
Листаю книги в глыбких подворотнях ...
Я к воробьям пойду и к репортерам,
Я к уличным фотографам пойду ...
Или еще пущусь на побегушки
В распаренные душные подвалы ...
Вхожу в вертепы чудные музеев,
Где пучатся кащеевы Рембрандты ...
Дивлюсь рогатым митрам Тициана ...
И до чего хочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду ...
Взять за руку кого-нибудь ...
Здесь все случайно, противоречит здравому смыслу, все «не как у лю-
дей», которые слушают сонаты в Консерватории, а листают книги у себя
дома, к воробьям не ходят, не «пускаются на побегушки», а если и берут
кого-то за руку, то не «кого-нибудь»44.
44 Но и здесь стоит обратить внимание на «постоянные темы»: «ключик от
чужой квартиры» — все та же мучительная тема неустроенности, а также свя-
занная с ней тема «дома»; «гривенник серебряный» — та же «прекрасная бед-
ность»; «сонаты в переулках» — музыка, т. е. очень важная для Мандельштама
сфера (а, может быть, это «пишущих машин простая сонатина»); «вертепы чуд-
ные музеев» — снова постоянная тема живописи и т. д.
О. Мандельштам
69
У Мандельштама нет стремления дать целостный, ощутимый образ
(чтобы все было «как в жизни»). Выхватываются отдельные, с точки
зрения здравого смысла случайные и необязательные куски ситуации, и
организуются по-новому, не «как в жизни» —исходя не из реального, а
из семантического принципа45. Фабульный («взятый из жизни») мате-
риал не только не предопределяет целого, но даже не дает хотя бы его
структурный каркас. Это — лишь строительный материал (если не леса,
которые убираются после возведения постройки, — нередкий у Ман-
дельштама случай, когда в тексте стихотворения уже не нащупать фа-
бульных корней), который бывает иногда настолько необязательным, что
возникает впечатление «творчества из ничего» (как сказал Л. Шестов о
Чехове): см. такие стихотворения, как «На мертвых ресницах Исакий
замерз» или «Там, где купальни-бумагопрядильни», где «логика слу-
чайного» доведена почти до самопародийности:
У реки-Оки нмиернуто нско,
Оттого-то и на Мое к не ветерок.
У сестрицы Кля.чьмы загнулась ресница,
Оттого на Яузе утка илынст.
Уже сама алеаторичность деструктурирует реальное целое, что дает воз-
можность на расчищенном месте строить новую — семантическую —
структуру.
10. Рассмотрим несколько примеров алеаторических построений
в стихах Мандельштама разных лет.
В «Петербургских строфах» материалом, естественно, является Пе-
тербург. Как он «подается» в этих стихах? Берутся отдельные, несвязан-
ные, случайно выхваченные кадры, крупные и общие планы, от шинели
правоведа, толстого стекла каюты и штыка — до «Россия отдыхает тя-
жело». В этот (как кажется) хаос кадров вторгаются исторические ал-
люзии на 14 декабря («на площади Сената»), используются «готовые»
образы двух пушкинских Евгениев и т. д. — ив результате этого мон-
тажа создается новый, мандельштамовский миф о Петербурге, новый
Петербург (отличный и от пушкинского, и от гоголевского, и от Петер-
бурга Достоевского).
Аналогичные приемы используются, например, в «Домби и сыне»,
где новый, мандельштамовский вариант диккенсовского Лондона соз-
дается совсем не диккенсовскими средствами — хотя и из его материа-
ла, к которому применен случайный, алогичный монтаж («... И клетча-
тые панталоны, рыдая, обнимает дочь».
1Г' Ср. в «Разговоре о Данте» об «импрессионистской подготовке», цель кото-
рой «дать в виде разбросанной азбуки ... те самые элементы, которым ... надле-
жит соединиться в смысловые формулы».
70
О русской поэзии
«О как мы любим лицемерить» принадлежит к стихотворениям,
«сотворенным из ничего», к тем, исходный материал которых выделяется
с трудом. Если же не пытаться выделять фундирующее начало, то мы
можем констатировать, что в 12 строках стихотворения умещается край-
не пестрый материал: размышление о детстве, зрелости и смерти,
картинка «невыспавшегося дитяти», одиночество, многообразие жизни
и ее трагизм («... в глубоком обмороке вод»), жизнь природы, «суета
сует» и отвращение к ней; все это «случайным образом» смонтировано,
причем эта случайность подчеркивается алогизмом и немотивиро-
ванностью всех фразовых стыков: Ij — I2_4,1 — II, П,_2 — Н34, И ~* Ш»
III, 2 — Ш3_4 (римская цифра — строфа, арабская — строка).
Меньше алогизма в «Нет, не мигрень» — стихотворение объедине-
но автобиографической фабулой; но тем отчетливее проявляется алеато-
ричность: жизнь подается через нарочито случайные проявления. Даже
ощущение крайнего трагизма и беспросветности дано через случайный
набор: «... холод пространства бесполого, свист разрываемой марли, да
рокот гитары карболовой».
В «Стрижке детей» фундирующий материал — интроспективный:
ощущение, что жизнь еще не кончена. Реализуется он на случайно вы-
рванных из городской жизни картинках: «... гуляют ... из мотылько-
вых, лапчатых материй китайчатые платьица и блузы. Еще машинка
номер первый (NB) едко каштановые собирает взятки...» и т. д.
Стоит обратить внимание на поэтические характеристики мандель-
штамовских «собеседников» — значимых для него поэтов, художников,
музыкантов разных эпох; эти характеристики почти всегда необяза-
тельны, случайны, даже эксцентричны. Таков Ариост — весь из «слу-
чайных черт»:
... Любезный Ариост немножечко охрип.
Он наслаждается перечисленьем рыб
И перчит все моря нелепицею злейшей.
... И морю говорит — шуми без всяких дум,
И деве на скале — лежи без покрывала ...
... И улыбается в крылатое окно
Ягненку на горе, монаху на осляти,
Солдатам герцога, юродивым слегка ...
Таковы же русские поэты в «Дайте Тютчеву стрекозу», где необязатель-
ность характеристик — объектов, ставящихся в соответствие каждому
поэту (Тютчев — стрекоза, Веневитинов — роза, Баратынский — «наво-
лочки облаков»), формально подчеркнута тем, что стихотворение эксп-
лицировано как загадка («догадайтесь почему»). Таковы же художни-
ки в «Еще далеко мне до патриарха» («И Тинторетто пестрому дивлюсь
за тысячу крикливых попугаев»).
О. Мандельштам
71
11. Как уже отмечалось, структура внетекстовой ситуации — «ори-
гинала» (материала) не является определяющей для семантической
структуры манделыптамовского поэтического текста; наоборот, материал
нарочито деструктурируется путем алеаторической подачи. Но этого
мало. Огромную роль в построении манделыптамовского текста играют
внефабульные, посторонние исходному материалу элементы, и именно
ими (и их взаимодействием с фабульными элементами) обычно опреде-
ляется семантическая структура стихотворения. Остановимся на неко-
торых аспектах взаимодействия внефабульного и фабульного материала.
Отметим прежде всего, что часто именно через внефабульный мате-
риал (например, вводимый сравнением) в стихотворение вводятся «гло-
бальные темы», а на их стыке с фабульным материалом и возникают
часто «новые смыслы». Так, «фабула» в «Умывался ночью на дворе»
сводится к умыванию из бочки на запертом на ночь дворе; нравствен-
но-историческое начало вводится через внефабульные элементы текста —
такие, как лексемы соль (дважды вводится через сравнение), правда (че-
рез метафору), основа; их сочетание с бытовой ситуацией умывания и
грубыми реалиями (бочка, замок, ворота, холст, двор, топор), возникаю-
щие при этом семантические переплетения (например, тем «высокого,
торжественного» и «простого, грубого», которые здесь не противопостав-
ляются, как в более ранних стихах, — ср. «и убогого рынка лачуги, и
могучий дорический ствол», — а сливаются и органически вырастают
друг из друга: «твердь сияла грубыми звездами», «звездный луч, как
соль на топоре» и т. д.) и комплексы (например, «чище правды свежего
холста вряд ли где отыщется основа», где семантика строится на двоя-
кой отнесенности слов чище и основа — бытовой и нравственной; см.
также сложный комплекс последних трех строк с «меной эпитетов»:
вода — чернее, смерть — чище, беда — соленее, земля — правдивей и
страшнее, — вместо более «естественного»: беда (или земля) — чернее,
смерть (или беда) — страшнее, вода — чище)46 порождают «новые смыс-
лы» этбго стихотворения, неназываемое единство, сочетающее в себе быт,
природу, историю и нравственное начало.
Отметим, кстати, что алеаторический принцип построения текста
играет не только негативную роль деструктурирования извне данного
материала, не только расчищает место для построения новых структур.
Он еще и облегчает введение внефабульного материала. Так, важный
для семантики рассматриваемого текста эпитет грубый («грубыми звез-
дами»), еще более важное двукратное сравнение звезд с солью и семан-
тически центральная строка «И земля по совести сурова» (после бы-
46 Эта мена эпитетов дает простой пример того переструктурирования исход-
ного материала (с привлечением внефабульных элементов), о котором упомина-
лось выше.
72
О русской поэзии
тового «На замок закрыты ворота») — все это вводится «необязатель-
ным», алеаторическим образом.
Близкий пример — появление опять-таки центрального в семанти-
ческом отношении эпитета клятвопреступный в стихотворении «Як
губам подношу эту зелень». Именно этот внефабульный элемент служит
катализатором, переструктурирующим «пейзажный» материал стихотво-
рения, внедряющим в него нравственно-социальную идею и создающим
«новый смысл», основанный на переплетении тем «я и природа» и «я и
земля, родина, народ».
Последний пример очень типичен для лирики Мандельштама. Здесь
внефабульный элемент имеет «интериоризирующий» характер. Мате-
риал стихотворения — внешний, экстраспективный (пейзаж); внефабуль-
ный элемент создает как бы новое пространство для ситуации, описан-
ной в стихотворении: «гремучий парк» со всеми его аксессуарами в
какой-то мере оказывается составной частью пространства внутреннего
мира авторского Я. На самом деле здесь возникает некоторое «новое»
пространство, синкретически совмещающее в себе черты как внешнего,
реального, так и внутреннего, психологического пространства. В подобного
рода пространстве развертывается действие многих стихов Мандельш-
тама, и в этом также — одна из причин «трудности» его поэзии, —
поскольку происходящее в таком синкретическом пространстве не мо-
жет быть описано на языке здравого смысла.
Такого рода интериоризация и построение нового, синкретическо-
го пространства происходит — особенно у позднего Мандельштама —
даже в стихах преимущественно фабульного склада («балладах»). Та-
ково стихотворение «Жил Александр Герцевич», где после чисто бал-
ладных первых двух строф вторгается собственный голос автора («Что,
Александр Герцевич, на улице темно? Брось, Александр Сердцевич, чего
там, все равно»), сразу же выводящий из внешнего мира в некий «иной»,
и этот увод поддерживается вторжением внефабульной «итальяночки»
и, далее, возвращением авторского голоса.
Более сложная структура создается в одном из стихотворений
армянского цикла — «Какая роскошь в нищенском селеньи», где инте-
риоризация фабульного материала (родник, журчащий в бедной дерев-
не) с самого начала подготавливается восклицательной интонацией и
наличием оценки («какая роскошь ...»); далее фабульный материал
проходит через сложную систему рецепции, объединяющей слуховые
(музыка воды, распев, стрекочет), тактильные (волосяная, пряжа), зри-
тельные (мгла) и другие (душная, влажный) восприятия, мотивирую-
щие переход во внутренний мир (*... предупрежденье? Чур-чур меня!
Далеко ль до беды!»); наконец, сравнением вводится волшебно-фанта-
стический элемент («Как будто в гости водяная дева к часовщику подзем-
ному пришла»). Весь этот комплекс создает некий единый уникальный
«смысл». Пространство, где все это происходит, глубоко синкретично —
О. Мандельштам
73
это и не Армения, и не внутренний мир автора, и не мир волшебной
сказки — и все это вместе взятое.
Иным и совершенно неожиданным способом происходит интерио-
ризации (здесь этот термин, впрочем, весьма неточен) в «Ламарке» (доба-
вим — рискованным способом, поскольку отождествление поэтического
«я» с заведомо другим субъектом чревато некоторой неловкостью —
ср. хотя бы «Я — Гамлет. Холодеет кровь ...» у Блока, — или даже
комизмом — ср. «Своим воздушным очертаньем я так мила» у Фета).
Материал здесь — историко-научный и биологический. И в этот глубо-
ко не личный, не человеческий материал вторгается личное, и автор как
бы сам проходит — в обратном порядке — эволюционный путь (здесь
очень важно именно глубоко личное и решительное «я» — «... я займу
последнюю ступень. К кольчецам спущусь и к усоногим, ... от горячей
крови откажусь, обрасту присосками ...», — равно как и «ты», обращен-
ное Ламарком именно к «я», к Мандельштаму: «Ты напрасно Моцарта
любил»).
Заметим по этому поводу, что у Мандельштама «я» и внешний
мир живут общей жизнью не на уровне ощущений или «вчувствова-
ния» (пусть даже такого острого, как у раннего Пастернака), но на более
глубоком, онтологическом уровне; именно этот факт мы и пытались
охарактеризовать, говоря о новом, синкретическом пространстве, возни-
кающем в стихах Мандельштама.
В некоторых случаях можно говорить о создании нового простран-
ства не путем интериоризации извне данного материала с помощью (в
частности) внефабульных элементов, а путем контаминации двух фа-
бульных уровней. Примитивный (и переходный) пример — «О време-
нах простых и грубых», где «новый смысл» создается в результате нало-
жения «грубой» современности («дворники в тяжелых шубах» и т. д.)
на «грубую» античность («скиф», «арба воловья»); но здесь «античный»
слой вводится еще через сравнение («... напомнила твой образ, скиф»),
правда, подготовленное еще в начале стихотворения («О временах про-
стых и грубых копыта конские твердят»), т. е. античная тема здесь
отчасти внефабульна.
Сложнее и тоньше структура стихотворения «Есть иволги в ле-
сах», где два фабульных плана — «природный» и «гомеровский» —
вполне равноправны. «Новый смысл» — своего рода миф о природе,
стихе и их родстве — возникает из смешения и приравнивания друг
другу этих планов. Первые две фразы — «Есть иволги в лесах, и глас-
ных долгота в тонических стихах единственная мера» — соединены
алеаторически, с помощью немотивированного и; в них «природа» (в
первой) и «стих» (во второй) существуют раздельно в полной чистоте. В
следующей паре строк («Но только раз в году бывает разлита в природе
длительность, как в метрике Гомера») происходит объединение .планов,
74
О русской поэзии
но пока неполное, через сравнение («природа как стих») и через неяв-
ный параллелизм («... в природе длительность» — «гласных долгота»).
«Разлитая в природе длительность» — это уже синкретический образ,
не умещающийся целиком ни в «естественное», ни в «психологиче-
ское» пространство. Далее это слияние планов углубляется — вплоть до
тонкого синтеза в конце: «... и золотая лень из тростника извлечь бо-
гатство целой ноты», — заметим, что тростник причастен к обеим сфе-
рам стихотворения.
Великолепный пример создания новых смыслов на основе совме-
щения двух фабульных планов — «Я слово позабыл». Здесь полуметафо-
рически употреблявшийся нами термин «пространство» обретает полный
смысл: в стихотворении действительно строится «новое пространство»,
образованное наложением пространства мифологического («чертог те-
ней») и психологического (где происходят блуждания «забытого сло-
ва»). Все в этом стихотворении двуипостасно, причем обе ипостаси су-
ществуют «неслиянно и нераздельно». Забытое слово сразу же — без
мотивировок и комментариев — отождествляется со «слепой ласточкой»,
и далее развертывается поразительный пейзаж «чертога теней» (= сфе-
ра блужданий забытого слова), который, в частности, и дает возможность
говорить здесь о пространстве без всяких метафор:
Не слышно птиц. Бессмертник не цветет.
Прозрачны гривы табуна ночного.
В сухой реке пустой челнок плывет.
Среди кузнечиков бесиамятствует слово ...
Литература
1. Ю. Левин, Д. Сегал, Р. Тименчик, В. Топоров, Т. Цивьян. Русская
семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма — Russian
Literature 7/8, 1974.
2. V. Terras. Classical Motives in the Poetry of Osip Mandel'Stam — SEEJ X: 3,
1966.
3. Ю. Левин. О некоторых чертах плана содержания в поэтических
текстах — IJSLP XII, 1969.
1973
О. Мандельштам
75
ЗАМЕТКИ О «КРЫМСКО-ЭЛЛИНСКИХ» СТИХАХ*
0. Цель этих заметок состоит в том, чтобы на конкретном материа-
ле — берутся 9 стихотворений Мандельштама 1917—1920 гг. — просле-
дить некоторые аспекты смысловой организации в поэзии Мандельшта-
ма, и, прежде всего, аспекты, связанные с локализацией, пространственной
организацией «происходящего*. Одновременно мы хотели на достаточ-
но узком круге стихотворений продемонстрировать, как возникает то
смысловое единство, которое позволяет (и даже заставляет) рассматри-
вать все тексты поэта как единый текст, — идея, особенно настойчиво
проводимая в последние годы А. К. Жолковским (см. например [1]).
В рассмотрение включены следующие стихи (из сборника «Tristia»):
«Еще далеко асфоделей» (ЕДА), «Золотистого меда струя» (ЗМС), «Я
изучил науку расставанья» (ЯИН), «На каменных отрогах Пиэрии» (НКО)
«Сестры — тяжесть и нежность» (СТН), «Я слово позабыл» (ЯСП), «Ког-
да Психея-жизнь» (КПЖ), «Возьми на радость из моих ладоней» (ВНР),
«Я в хоровод теней, топтавших нежный луг» (ЯХТ). Мы будем (услов-
но) называть эту девятку стихотворений циклом.
Тематическая (и, как следствие, лексическая) близость этих стихо-
творений очевидна и не нуждается в доказательствах; лексико-семан-
тические переклички необычайно многочисленны, бросаются в глаза и
легко каталогизируются. Если какой-либо из общих этому циклу се-
мантических пластов отсутствует в каком-либо стихотворении (напри-
мер, в СТН отсутствуют античные имена и реалии), то тем больше обще-
го у него с другими стихами в иных пластах (в СТН — темы смерти и
времени, общность «пейзажа»).
Нам хотелось бы показать, что «действие» всех этих стихотворе-
ний происходит в некоем синкретическом пространстве, совмещающем
в себе, прежде всего, черты Крыма и Эллады, но также одновременно и
«царства мертвых», и, в более слабой степени, внутреннего психологи-
ческого пространства47; причем порождается это синкретическое про-
странство именно циклом как целым: отдельные стихи, рассматривае-
мые сами по себе, создают лишь локальную картину, «уголок» этого
пространства, где доминирует тот или иной его аспект (например, «крым-
ское»), и лишь отсветы, отбрасываемые другими стихами, включают этот
«уголок» в пространство целого.
Четыре названных выше компонента этого пространства неравно-
правны. Мы имеем в виду не столько различие в «удельном весе», сколь-
* Опубликовано в: Russian Literature, N 10/11, 1975. Перепечатано в: Мандельш-
там и античность. М., 1995.
47 Можно предположить существование еще одной составляющей — своего
рода «царства идей» в духе Платона, как бы фундирующего остальные компо-
ненты этого синкретического пространства.
76
О русской поэзии
ко наличие между ними определенных отношений связи и подчинения.
Именно, Крым выступает как своего рода поверхностная реализация
находящейся за ним более глубокой (не только во времени, но и онтологи-
чески) сущности — Эллады48. Но эта Эллада, будучи основанием (мета-
физическим) и колыбелью (исторической) европейской культуры, в силу
этого своего базисного, парадигматического характера, причастна «миру
идей» (платоновского типа: она создала «образцы» для всей последую-
щей культуры, задала для нее не только структурную схему, но и ее
живое наполнение), который, в свою очередь, соприкасается с «царством
мертвых» (с другой стороны, Эллада сближается с царством мертвых
как эмпирически умершая — «Архипелага нежные гроба», — хотя и
вечно живая культура). Эллада выступает, таким образом, как своего
рода архетип современности — Эллада, заметим, не столько истории,
сколько мифа и мифологизированного быта, — а царство мертвых являет-
ся другой ипостасью этого архетипа49. Но носителем архетипов являет-
ся не только миф, но и глубинные, подсознательные слои человеческой
психики, — и отсюда возникает четвертый компонент этого синкрети-
ческого пространства — психологическое пространство, арена блужда-
ний «забытого слова».
1. В качестве предварительного примера рассмотрим развитие темы
«теней».
В наиболее явном и, казалось бы, однозначном виде выступает эта
тема в КПЖ: мы попадаем здесь в царство мертвых, и тени здесь — это
тени умерших в Аиде, похожие на свой классический прототип (напри-
мер, в «Одиссее»). Но и здесь обращают на себя внимание некоторые
особые детали. Во-первых, это настойчивая «феминизация» теней («то-
варку новую встречая причитаньем», «кто держит зеркало, кто баночку
духов — душа ведь женщина, ей нравятся безделки»). Во-вторых, тень
здесь — это естественно — отождествляется с «душой», но она же —
«Психея-жизнь»; таким образом, тень — это не только «мертвая тень»,
но и «живая душа» — Психея™.
Наконец, — пусть это здесь и периферийно — одна-две детали в
этом стихотворении отбрасывают неожиданный луч в современность:
это атрибут «беженка», отнесенный к тени, но слишком живо напоми-
18 Отметим, что «эллинская» ориентация Крыма не является единственной у
Мандельштама: так, в стихотворении «Фэодосия» (1920) мы имеем дело скорее
с «ближневосточной» ориентацией («Недалеко до Смирны и Багдада»); для поэ-
тики Мандельштама характерна именно эта тенденция к ориентированности
одного на другое, к синкретизации.
1Н Или, может быть, составной — хотя и самостоятельной — его частью: Аид
так же принадлежит мифологической Элладе, как и, например, музы, водящие
свой хоровод «на каменных отрогах Пиэрии».
'м Заметим, что мы здесь заведомо не имеем дело с мифологическим моти-
вом нисхождения в Аид неумершего (Орфей, Геракл).
О. Мандельштам
77
нающий о действительности 1920 года, — и, в меньшей степени, также
современное (по своему употреблению) слово «сутолка» («вокзальная
сутолка» и т. д. — что соотносится с «беженкой»).
Таким образом, уже в этом стихотворении тень — это не только
«классическая» тень умершего, но и одновременно (1) носительница ярко
выраженного женского начала, (2) «живая душа» — Психея, т. е. душа
неумершего человека, в индивидуальной — или же в обобщенной, мета-
физической ипостаси, (3) быть может, в частности — пусть даже в очень
слабой степени, — душа современного человека, «ходящая по мукам»
современного исторического бытия51.
Отметим, наконец, пограничность и слитность жизни и смерти, «цар-
ства живых» — мифологически-эллинского и одновременно онтологи-
ческого, относящегося к «первооснове жизни» («Психея-жизнь»), — и
«царства мертвых», Аида, обитателям которого присущи атрибуты жизни
(и вещественные — «зеркало», «баночка духов», и невещественные —
«нежность»).
И вот рядом — стихотворение, парное к только что рассмотренно-
му, почти что его вариант — ЯСП. Представляется несомненным, что
«героиня» этого стихотворения тождественна с героиней предыдущего:
обе они «спускаются к теням» (возвращаются в чертог теней), обе сопо-
ставляются (или отождествляются) со слепой или мертвой ласточкой,
обе «бросаются к ногам с стигийской нежностью и веткою зеленой» и
т. д. Однако здесь это — уже явно названное «позабытое слово», «мысль
бесплотная»; соответственно, и арена его (ее) блужданий — это подсо-
знательная сфера человека, т. е. психологическое пространство, которое
и явно («чертог теней», «стигийское воспоминанье»), и через соположе-
ние с КПЖ отождествляется с царством мертвых52.
ЯХТ принадлежит к числу трудных для истолкования стихотворе-
ний; трудность эта вызывается именно неопределенностью «действую-
щих лиц» и локализации происходящего: о каком «хороводе теней»,
«милой тени», «легком теле» и «нежном луге» идет здесь речь? Остав-
ляя пока в стороне пейзаж (отметим только, что «нежный луг» и «лег-
кая весна» напоминают о «Еще далеко асфоделей прозрачно-серая вес-
на», т. е. о царстве мертвых с его лугами асфоделей, — но одновременно
и о Крыме, о котором явным образом идет речь в ЕДА; «земли девиче-
ской упругие холмы» — почти несомненный пейзаж восточного Крыма,
Коктебеля), обратимся к теням. Несомненная близость между строками
г>| Еще одна возможная коннотация — «тени прошлого» (довоенного, дорево-
люционного).
,2 Вспомним прозаический текст Мандельштама, содержащий сопоставле-
ние слова и души: «Слово — Психея. Живое слово ... свободно выбирает, как бы
для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И вокруг
вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого
тела» («Слово и культура»). Насколько многозначнее эксплицирован этот круг
идей-смыслов-образов в стихотворной двойчатке!
78
О русской поэзии
«Я в хоровод теней, топтавших нежный луг, с певучим именем вмешал-
ся» и «Когда Психея-жизнь спускается к теням...» говорит о том, что
это, как в КПЖ, тени царства мертвых, и что речь идет здесь снова о
нисхождении в Аид. С другой стороны, сочетание «певучего имени» с
«все растаяло, и только слабый звук в туманной памяти остался» напо-
минают о ЯСП с его мотивом «позабытого слова», — и «тени», стало
быть, допускают толкование в сфере образов ЯСП — как «позабытые
(или нерожденные) слова» и «бесплотные мысли». В том же направле-
нии работает и мотив напрасного усилия, недостижимости (очень силь-
ный в ЯСП: «о, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд...», «все не о
том прозрачная твердит...»): «тайный образ мне мелькает*, «и ты го-
няешься за легкою весной», «и так устроено, что не выходим мы из
заколдованного круга*, и сопоставление «беспамятства» и «тумана» в
ЯСП с «туманной памятью» в ЯХТ.
И, наконец, здесь снова подчеркнута женская (или девичья) приро-
да теней: хоровод теней, нежный луг, певучее имя, тело легкое, милая
тень, и даже, через перенос атрибутов, «земли девической упругие холмы
лежат, спеленутые туго». И, более того, тень приобретает здесь черты
определенного женского облика, связанного с Я личным отно-
шением («угли ревности»): быть может, это одна из тех «теней прош-
лого», о которых упоминалось выше.
Таким образом, многоипостасность «теней», их соотнесенность с
различными сферами в этом стихотворении еще усиливается.
Возвращаясь к более раннему (1917) стихотворению ЕДА, мы вновь
встречаемся с мотивом нисхождения души в Аидьз: «душа моя вступает,
как Персефона, в легкий круг»; говорится здесь и о «царстве мертвых»,
и об асфоделях — цветах смерти и подземного царства. И одновременно
стихотворение четко соотнесено с Крымом («мыс туманный Меганом»).
«Легкий круг» здесь поэтому снова двойствен: это тени в царстве мерт-
вых (и тогда «душа моя» — душа, отлетевшая от тела), но в то же время
«в царстве мертвых не бывает прелестных, загорелых рук», а здесь они,
видимо, есть, — и «легкий круг» становится хороводом живых (а, может
быть, муз?).
В других стихах цикла «теней» нет (или они периферийны, как в
ВНР: «не услыхать в меха обутой тени»)54, но тематическая непрерыв-
53 Настойчивость этого мотива в стихах Мандельштама периода революции
и гражданской войны, как и сопоставление — до неразличимости — царства
живых с царством мертвых, — напоминают о достаточно распространенных
среди русской интеллигенции той эпохи эсхатологических настроениях (тради-
ция, идущая от Вл. Соловьева), принимавших самые разнообразные формы — от
религиозно-метафизических (например, у Н. А. Бердяева) до эсхатологизации
быта, например, в «Пещере» Евг. Замятина.
54 Отметим двусмысленность этой фразы: то ли тень есть, но ее не услыхать,
потому что она «в меха обута», — то ли ее «не услыхать», потому что ее вовсе
нет.
О. Мандельштам
79
ность сохраняется: через темы смерти, памяти, женского (девичьего),
сквозные для всего цикла, как бы просвечивают образы теней. В НКО
это «водили музы первый хоровод» (ср. «хоровод теней» в ЯХТ, «лег-
кий круг» в ЕДА), и «холодком повеяло высоким от выпукло девического
лба» в сочетании с «нежными гробами» (ср. «с стигийской нежностью»
в ЯСП и КПЖ); в ЯИН — «в простоволосых жалобах ночных» (ср.
«сухие жалобы» в КПЖ); «словно пух лебяжий, уже босая Делия ле-
тит» (ср. «тело легкое» в ЯХТ), и сама тема «расставанья» (ср. расстава-
ние души с телом), и тема анамнезиса («Все было встарь. Все повторится
снова. И сладок нам лишь узнаванья миг» — ср., в противоположность
этому, «душа не узнает прозрачные дубравы» в КПЖ); в СТН — жен-
ская персонификация «тяжести» и «нежности», сопряженных с темой
смерти и т. д.
2. Проследим теперь на примере одного стихотворения — ЗМС, —
какими средствами осуществляется «срастание» Крыма с Элладой55.
Отметим, прежде всего, что это стихотворение — определенно крымское,
коктебельское. Но в современном (1917 г.) Крыму отбираются реалии,
общие с Элладой: виноград и виноградники, золотистый мед, белые ко-
лонны, сонные горы, уксус и свежее вино; даже поза женщины — «через
плечо поглядела» — может напомнить о греческой скульптуре (напри-
мер, «Артемида с ланью» из Лувра) или вазописи, — или «вневремен-
ные», но связанные с манделынтамовским пониманием эллинизма как
бытового начала (ср. об эллинизме в его статье «О природе слова»):
сторожа и собаки, бочки (в сравнении), прялка (тоже), шалаш. Вообще
все бытовое в стихотворении — не только предметы, но и обволакиваю-
щая их атмосфера неторопливого и весомого спокойствия, человеческие
действия — дано как бы слегка сакрализованным, именно в духе ман-
дельштамовской концепции эллинизма (см. подробнее в [2]).
Если общие для Крыма и Эллады реалии способствуют созданию
«общего», крымско-эллинского пространства, то немногие современные
(бутылка, шторы, подчеркнуто-русское «после чаю») не дают нам за-
быть о том, что мы все же остаемся в современной России.
Более непосредственным образом направляют нас в Элладу прямые
называния: Крым (дважды) назван Тавридой; виноградарство — «нау-
ка Эллады»; помещения, связанные с виноделием, — «Бахуса службы».
Но наиболее характерны непосредственные смещения, как бы пря-
мые переходы в эллинский мир — мир греческого искусства, быта и
мифа:
... Я скаЛал: виноград, как старинная битка, живет,
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке ...
^,', Ср. разбор этого стихотворения в статье Д. Сегала [2].
80
О русской поэзии
... Помнишь, I) греческом доме: любимая иееми жена —
Мс 1:лсиа — другая — как долго она иышимала? ...
... Золотое руно, где же ты, .юлотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжелые полны,
И, покину» корабль, патрудишпий н морях полоню,
Одиссей но.шратился, пространстном и иременем полный.
Интересно, что именно (и только) эти фрагменты подаются в живом
авторском голосе («я сказал ...», «помнишь ...», «где же ты ...»), — это,
быть может, говорит о напряжении личной, живой авторской интенции,
направленной на создание «панхронического» времени и синкретиче-
ского пространства; в результате это время и пространство оказывают-
ся как бы лично пережитыми, пронизанными напряжением творческой
воли. В том же направлении действует и отчетливо ностальгическое
настроение последней строфы: сама тоска по безвозвратно ушедшему
делает его как бы возвращенным. Это подчеркивается и мотивом воз-
вращения Одиссея, и тем, что он вернулся «пространством и временем
полный», — очевидно, полный не только тем пространством и тем вре-
менем, что даны у Гомера: полнота эта вмещает в себя все времена и
пространства.
Отметим два «противоречия» последней строфы: совмещение двух
различных мифов, очень непринужденное (как будто Одиссей странст-
вовал за золотым руном), и «неуместность» золотого руна66, связанного
в мифе с Колхидой, но отнюдь не с Тавридой. Но и то и другое способ-
ствует все той же «синкретизации» пространств и времен, возникнове-
нию «панхронии» и «пантопии».
Сдвиги, пространственные и временные смещения и объединения
вообще очень естественны и непринужденны у Мандельштама. Таков
переход от крымского дома, где «в комнате белой, как прялка, стоит
тишина. Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала», — к
«греческому дому», где вышивала «любимая всеми жена — не Елена —
другая ...». Этот переход подготовлен всеми предшествующими «крым-
ско-греческими» реалиями и предшествующим сдвигом к «курчавым
всадникам» с античных ваз, и вводится непринужденно разговорным
«помнишь ...»; особенно хорошо готовит этот переход «прялка» из крым-
ского дома. Стоит обратить внимание и на ту атмосферу некоторой при-
близительности, которая при этом создается: на самом деле Пенелопа
не вышивала, а ткала; с другой стороны, непосредственно на воспомина-
ние о Пенелопе наталкивает «прялка»; но она вводится лишь в сравне-
нии, — а на деле не стоит в крымском доме — стоит там тишина; далее,
прялка не соотносится прямо с названным в тексте^ вышиванием, она
гораздо ближе (но тоже не точно) соответствует истинному занятию
:>6 С другой стороны, «золотое руно» семантически подготавливается «золо-
тистым медом» и «золотыми десятинами».
О. Мандельштам
81
Пенелопы — тканью. Эта приблизительность, неточность налегания
одного на другое (как внутри текста, как и между текстом и ♦подтек-
стом» — «Одиссеей»), расшатывая семантическую структуру целого, об-
легчает описанные выше сдвиги и смещения.
Обратим внимание и на «тягучий и долгий» пятистопный анапест,
который, с одной стороны, как отметил еще Д. Сегал, напоминает об
античных элегических размерах (т. е. также ориентирует на Элладу), а,
с другой, как бы разыгрывает то течение времени, долгое, протяженное и
заполненное, о котором эксплицитно говорится в стихотворении, при-
менительно как к современному Крыму («текла так тягуче и долго ...»,
«как тяжелые бочки, спокойные катятся дни»), так и к древней Элладе
(«как долго она вышивала», «временем полный»). А это «долгое» и
«полное» время, в свою очередь, моделирует тот остановленный миг, в
который вмещается все содержание жизни и истории, тот панхронизм, о
котором Мандельштам писал: «Время для Данта есть содержание ис-
тории, понимаемой как единый синхронистический акт, и обратно: со-
держание есть совместное держание времени — сотоварищами, соиска-
телями, сооткрывателями его»; и далее: «Соединив несоединимое, Дант
изменил структуру времени, а может быть и наоборот: вынужден был
пойти на глоссолалию фактов, на синхронизм разорванных веками со-
бытий, имен и преданий именно потому, что слышал обертона времени»
(«Разговор о Данте»). В этом отношении особенно знаменателен зачин
стихотворения с тягуче и долго текущим медом: как будто все, о чем
говорится дальше, от чаепития и прогулки по саду до странствий Одис-
сея, — успело произойти за то время, что мед вытекал из бутылки.
3. Подобно тому, как в ЗМС происходит «воссоединение» Крыма с
Элладой, так в ЕДА Крым становится царством мертвых. Реальная
локализация здесь — крымская (назван «мыс туманный Меганом»), но
через все стихотворение проходит тема смерти и похорон (во 2—4 стро-
фах: урна гробовая, праздник черных роз, черный парус, похороны, хлопья
черных роз, птица смерти и рыданья, траурная кайма, кипарисная кор-
ма). Однако при всей этой насыщенности чернотой и траурностью, дело
шло бы здесь всего лишь о «похоронах в Крыму», если бы не чудо отож-
дествления, создаваемое 1-ой строфой:
Еще далеко асфоделей
Прозрачно-серая весна.
Пока еще на самом деле
Шуршит песок, кипит волна.
По здесь душа моя вступает,
Как Псрсефона, в легкий круг;
И в царстве мертвых не бывает
Прелестных, загорелых рук.
82
О русской поэзии
Вся строфа эта соткана из противоречий и отказов от ранее сказанного,
но именно эта внутренняя противоречивость и создает благоприятную
почву для того нарушения закона тождества (Крым = Крым, Аид =
Аид), которое и составляет смысловой стержень стихотворения. «Весна
асфоделей» это крымская весна и, одновременно, смерть. При этом она
«еще далеко», и «пока еще» все происходит «на самом деле», т. е. в
этом мире, на крымском берегу, где «шуршит песок, кипит волна». Но,
хотя смерть «еще далеко», — уже теперь, здесь «душа моя вступает, как
Персефона, в легкий круг» теней, т. е. спускается в царство мертвых; и
тут же оказывается, что «в царстве мертвых не бывает прелестных, загоре-
лых рук», а здесь они, видимо, есть, и мы снова возвращаемся в реальный
Крым, а «легкий круг» становится хороводом живых женщин. Все оказы-
вается неопределенным и многосмысленным: весна одновременно яв-
ляется смертью; асфодели — и реальные весенние цветы, и символ цар-
ства мертвых; «душа моя» — и душа умершего, и живая душа, едва ли
не элемент ходового фразеологизма (ср. «Туда душа моя стремится ...»,
где актуализируется именно это значение); «как Персефона» может оз-
начать и «вослед за Персефоной», т. е. по пути, пройденному Персефо-
ной в Аид, и просто «античное» сравнение; «легкий круг» — живых
женщин и мертвых теней; последние две строки могут подразумевать
как то, что здесь есть «прелестные, загорелые руки» (т. е. «я» = «душа
моя» — в Крыму), так и то, что «душа моя» — именно в Аиде, где их нет
(= «не бывает»).
Одновременно с этим основным отождествлением, в стихотворе-
нии достаточно сильна и ориентированность на «живую» Элладу — см.
об этом [3].
4. Чтобы продемонстрировать единство рассматриваемого круга
стихов, мы возьмем стихотворение СТН, где нет никаких явных ссылок
ни на Крым, ни на Элладу, и проследим его взаимосвязи (на лексико-
семантическом уровне) с другими стихами цикла.
Семантическим стержнем стихотворения является амбивалентная
тема тяжести-нежности (см. подробно в [4]). Оба компонента этой темы
занимают важное место в нашем цикле, причем именно в СТН проис-
ходит их синтез. Тяжесть выступает в СТН как в прямом смысле, при-
чем исключительно в амбивалентных («тяжесть и нежность», «тяже-
лая роза» (bis)у «тяжелые соты») или парадоксальных («легче камень
поднять, чем имя твое повторить») сочетаниях, так и в побочном, свя-
занном с темой времени («времени бремя») и индуцирующем мотив
медленно текущего («в медленном водовороте ...»), наполненного, чре-
ватого времени. Ср. также «время вспахано плугом», т. е. время плотно,
как земля, и, как она, может быть «культивировано».
Первый, прямой смысл тяжести мало значим в цикле. Он связан
с «неуклюжестью», характеризующей греческую архаику: «плотник
О. Мандельштам
83
дюжий», «сапожник неуклюжий», «нерасторопна черепаха лира» (НКО);
«лениво вол жует» (ЯИН). Зато важен оттенок этого смысла, связанный
с полнотой, наполненностью (особенно отчетливый в «тяжелых сотах», а
также и в «тяжелой розе»), и возвращающий нас к мотиву медленного и
полного времени, высоко значимому во всем цикле: см. выше, в п. 2, об
этом в ЗМС; ср. также в ЯИН («жуют волы, и длится ожиданье», «дорож-
ной скорби груз», «лениво вол жует»), в НКО («нерасторопна черепаха
лира: едва-едва беспалая ползет»), в ЯСП («и медленно растет, как бы
шатер иль храм»), в КПЖ («и медлит передать лепешку медную ...»).
С темой тяжести и полноты связано прилагательное золотой («зо-
лотая забота, как времени бремя избыть»), сквозное для всего цикла:
«золотистого меда струя», «золотые десятины» и «золотое руно» в ЗМС;
«золотой живот» черепахи в НКО; «счастье катится, как обруч золотой»
в ЯХТ.
Весь этот семантический комплекс тяжелого-полного-медленного-
золотого тесно связан с Элладой, как мифологической (золотое руно), так
и архаически-бытовой, но коренится в онтологических глубинах, в ис-
конных свойствах пространства и времени, человека и культуры. В за-
висимости от той конкретной сферы, с которой мы сталкиваемся, он
проявляет себя по-разному. Так, в современном Крыму он проявляется
в спокойной наполненности времени («как тяжелые бочки, спокойные
катятся дни»), в базирующейся на древнем опыте культивированности
земли («наука Эллады ... — золотых десятин благородные ржавые гряд-
ки»), в ощущении связи времен; в психический процесс припоминания
он привносит специфическое ощущение медленности и весомости: «То
медленно растет, как бы шатер иль храм ...»; в другое внутреннее пережи-
вание — ноту томления: «легче камень поднять, чем имя твое повто-
рить», «золотая забота, как времени бремя избыть».
Другой компонент — нежность — связан в нашем цикле прежде
всего с темой смерти («Архипелага нежные гроба» — и сразу же возни-
кает соотнесенность с культурой Эллады) и теней («с стигийской неж-
ностью», «в нежной сутолке», «нежный луг» — все это также отсылает
к Элладе и царству мертвых, хотя, повторяем, все эти связи в СТН не
эксплицированы). Как в узусе, так и, в особенности, в семантической
системе Мандельштама, — главным образом через тему теней — неж-
ное связано с легким («легкий круг» — ЕДА, «словно пух лебяжий, уже
босая Делия летит» — ЯИН, «тела легкого дичился», «легкою весной» —
ЯХТ), прозрачным («прозрачно-серая весна» — ЕДА, «прозрачная фигур-
ка» — ЯИН, «с прозрачными играть», «прозрачны гривы табуна ночно-
го», «все не о том прозрачная твердит» — ЯСП, «полупрозрачный лес»,
«прозрачных голосов», «прозрачные дубравы» — КПЖ, «в прозрачных
дебрях ночи» — ВНР), а также слабым («руки слабые» — КПЖ, «сла-
бый звук» — ЯХТ), робким («робким упованьем» — КПЖ), прелест-
84
О русской поэзии
ным («прелестных, загорелых рук» — ЕДА), бесплотным («мысль
бесплотная» — ЯСП). Соответствующее семантическое поле (см. более
полно материал по нему в [5]) является как бы оборотной стороной
вышеописанного комплекса, связанного с тяжестью. Но если «легкий
круг» и «тяжесть урны гробовой» пребывали ранее (в ЕДА) в относи-
тельном разделении, то здесь, в СТН, соответствующие темы сливаются
в единый амбивалентный комплекс, и это подчеркивается тем, что тя-
жесть и нежность названы сестрами. Этот двуединый комплекс являет-
ся своего рода семантическим стержнем всего цикла: именно в его
рамках возникают категории, расчленяющие и классифицирующие мир,
здесь описанный (точнее, создающие этот мир).
Название «сестры» вводит в СТН мотив женского, женственного —
высоко значимый для всего цикла. Характерно, что это именно сестры, —
и в других стихах цикла женское (чаще — девичье) выступает в асексуаль-
ном аспекте, например, как хоровод муз (НКО; заметим, что они тоже
сестры) или теней (ЕДА, ЯХТ); обратим внимание и на таких персона-
жей, как Антигона57 (сестра par excellence!) или Пенелопа (подчеркнуто,
что «не Елена — другая», т. е. эксплицировано отталкивание от эротики).
С женским (девическим) соотносятся жалобы (ЯИН, КПЖ), плач
(ЯИН), гаданье (ЯИН), поэтическое вдохновенье («и холодком повеяло
высоким от выпукло девического лба* — НКО) — всё не эротические
атрибуты. Далеки от эротики и «прелестные, загорелые руки» (ЕДА) и
«душа ведь женщина, ей нравятся безделки» (КПЖ); единственное
исключение — «поцелуи* из ВНР, и то связанные с темой смерти (*...
мохнатые, как маленькие пчелы, что умирают, вылетев из улья»). Даже
Сафо выступает не как эротическая поэтесса, а как носительница «пест-
рого сапожка». Можно сказать, что женщина играет здесь роль Психеи-
души, но не Психеи — возлюбленной Эрота. Из сконструированного
Мандельштамом античного мира Эрос практически исключен, Афроди-
та даже не упоминается, ее место занимает Персефона или Аониды.
Мужское начало (мало значимое здесь) выступает преимущественно в
воинственном («... где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке»,
«... что для мужчины медь. Нам только в битвах выпадает жребий ...»)
или трудовом («плотник дюжий», «сапожник неуклюжий», «и покинув
корабль, натрудивший в морях полотно. Одиссей возвратился ...») ас-
*7 Заметим, что «безумная» Антигона в ЯСП — скорее всего из «Антигоны»
Софокла, где Йемена называет ее безрассудной, говорит: «Мечта твоя безумна» и
пр.; с другой стороны, связь с забытым словом, слепой ласточкой и т. д. застав-
ляет скорее вспомнить «Эдипа в Колоне», где Антигона выступает как «дитя
сдепого старца» — Эдипа — и его поводырь; но и в «Антигоне» она причастна
Аиду: «Ты жива, моя ж душа давно уж в гробу; умерших чтить пристало ей», —
говорит она Йемене; ср. слова Креона: «Пусть там [в склепе] Аиду молится —
его ведь она считает богом одного». Вообще переклички между ЯСП и назван-
ными трагедиями Софокла многочисленны и значимы.
О. Мандельштам
85
пектах; женское же связано со смертью, плачем и жалобами, гаданьем,
поэзией. Мужское — телесно, женское — душевно и духовно.
Отметим более сжато другие семантические элементы, позволяю-
щие включить СТН в рассматриваемый круг стихов и объединяющие
эти стихотворения в «цикл».
A. Тема меда и пчел («медуницы и осы», «тяжелые соты»). О смыс-
ле этой темы в эллинских стихах Мандельштама см. [3], [6]. Тема эта —
сквозная в цикле: золотистый мед (ЗМС); воск (ЯИН), ионийский мед;
мед, вино и молоко; на радость осам пахнет медуница (НКО); немного
меда; пчелы Персефоны; маленькие пчелы; из мертвых пчел, мед пре-
вративших в солнце (ЯХТ).
Тема эта связана с тяжестью, полнотой и длительностью, со смертью
(пчелы Персефоны и т. д.), с поэзией (ионийский мед и т. д.), с «эллини-
зированным бытом», — и является, таким образом, одной из централь-
ных в цикле, скрепляющей различные сферы построенного тут мира.
Б. Тема смерти («Человек умирает. Песок остывает согретый, и
вчерашнее солнце на черных носилках несут») — см. об этом в п. 1.
Отметим, что «черные носилки», через «кипарисные носилки» в стихо-
творении «Веницейской жизни» (1920 г.), связываются с «кипарисною
кормой» из ЕДА (кипарис — дерево смерти).
B. Тема тяжелого, заполненного, плотного времени («времени бре-
мя», «время вспахано плугом») — см. п. 2.
Г. Тема круга («в медленном водовороте», «двойные венки»), здесь
появляющаяся лишь косвенно, также является сквозной: легкий круг
(ЕДА), хоровод, колесо (НКО), ожерелье (ВНР), хоровод, обруч, заколдо-
ванный круг (ЯХТ). В древней Греции круг, как известно, рассматривал-
ся как совершенная фигура.
Д. Цветовая гамма: черное (также в ЕДА, ЯСП) и золотое (также в
ЗМС, НКО, ЯХТ).
5. Можно говорить, видимо, и об известной общности пейзажа, реаль-
ного «места действия» в стихах цикла. Это «общесредиземноморский»
пейзаж: море (в ЕДА и ЗМС) и горы (неосвещенная гряда» в ЕДА; «сон-
ные горы» в «каменистой Тавриде» в ЗМС; «каменные отроги Пиэрии»
в НКО; «Тайгет» в ВНР; «земли девической упругие холмы» в ЯХТ), лес
(«дубы» в НКО; «полупрозрачный лес», «прозрачные дубравы» в КПЖ;
«дремучий лес Тайгета» в ВНР) и луг («луга Эллады», «простоволосая
трава» в НКО; «нежный луг» в ЯХТ). Водное пространство может мо-
дифицироваться в водоворот (СТН), связанный с морем (ЕДА) через
розы («хлопья черных роз», «праздник черных роз» — «в медленном
водовороте тяжелые нежные розы»), в холодную криницу (НКО) или в
сухую реку, в которой пустой челнок плывет (ЯСП) — что перекликается
и с неприкрепленной лодкой (ВНР; тот же признак отсутствия, недоста-
точности, указывающий на мир теней), и с черным парусом и кипарис-
86
О русской поэзии
ною кормой лодки, которой «доверяем мы тяжесть урны гробовой» (ЕДА;
снова и эксплицитно — тема смерти). Другие компоненты пейзажа:
песок (ЕДА, где он «шуршит» и напоминает о том, что «пока еще» мы
живы, и СТН, где он «остывает», напоминая о смерти); цикады и кузне-
чики (НКО, ЯСП); сад и виноградники, замещающие лес и луг в ЗМС.
Преобладающее время года — весна (ЕДА, НКО, ЯХТ), она «прозрачно-
серая», «легкая», «бежит ... топтать луга Эллады», и через эти свои ат-
рибуты (а равно и узуально) связана с женским, девичьим (Сафо, «босая
Делия») и, амбивалентно, со смертью (через асфодели). Эта весна — юность
человечества и его культуры, но она уже чревата «нежными гробами»,
которые останутся от этой юности ее поздним потомкам; «правнукам
далеким»68.
Происходящее на этом фоне несет в себе элементы торжественно-
го и даже сакрального. Наиболее характерное — это хороводы59 муз
(НКО) или теней (ЯХТ), легкий круг женщин или теней, свершающих
«праздник черных роз»00 (ЕДА). Хороводы могут замещаться действия-
ми или событиями, близкими им по тому или иному признаку (жен-
ского, сакрально-магического или праздничного, причастного кругу). В
КПЖ — «нежная сутолка» «толпа теней», акт дарения («кто держит
зеркало, кто баночку духов»); в ВНР — снова торжественное дарение
(«Возьми ж на радость дикий мой подарок...»); в ЯИН «босая Делия
летит» и «склонясь над воском, девушка глядит» (а «женский плач» и
«простоволосые жалобы ночные» перекликаются с «причитаньем» и
«сухими жалобами» в КПЖ); в СТН хоровод женщин заменен круже-
ньем роз «в медленном водовороте»; в ЯСП вместо хоровода муз —
«рыданье Аонид», вместо «босой Делии» — «безумная Антигона»; в
ЗМС вместо гадания — вышивание (тканье Пенелопы, согласно «Одис-
сее», имеет, действительно, полуритуальный характер), вместо хорово-
дов — медлительная и торжественная (несмотря на бытовой антураж)
прогулка по саду и виноградникам.
Близкими характеристиками — спокойное, торжественное, сакраль-
ное; иногда — архаическое и «грубое» — обладают постройки и поме-
щения, располагающиеся здесь. «Высокий дом построил плотник дю-
жий», в нем — свадьба (НКО),— и это, через «греческий дом» Одиссея,
перекликается с «белыми колоннами» и «комнатой белой», где «как
прялка стоит тишина. Пахнет уксусом, краской и свежим вином из
'•" Вообще, по Мандельштаму, женское (девичье) стоит и у колыбели, и у
могилы европейской культуры. Все начинается с того, что «холодком повеяло
высоким от выпукло-девического лба», и кончается тем, что «...века пройдут, и
блаженных жен родные руки легкий пепел соберут» («В Петербурге мы сойдем-
ся снова», 1920). Ср. уже в личной сфере: «Есть женщины ... Благословлять
умерших и впервые приветствовать воскресших — их призванье» (1937).
"" Ср. о хороводах в «Законах» Платона.
00 По предположению В. Терраса (см. [3]), это rosalia.
О. Мандельштам
87
подвала» (ЗМС); шалаш, сторожа и собаки (ЗМС) — и «в сенях лениво
вол жует» (ЯИН); акрополь (ЯИН) — и «чертог теней» и «шатер иль
храм» (ЯСП).
6. Остановимся еще раз на теме времени (ср. [7]). Выше (в п. 2)
был акцентирован панхронический аспект этой темы Г Эта панхронич-
ность естественно возникает из основной установки цикла на совмеще-
ние прошлого и настоящего, пространств и времен. Средством такого
совмещения является память, выступающая в цикле как в психологи-
ческом, так и в мифологизированно-онтологическом аспектах. Это мо-
жет быть просто воспоминание, обращенное в прошлое: «и раскрывает-
ся с шуршаньем печальный веер прошлых лет», «огромный флаг
воспоминанья» (ЕДА), — а может быть и платоновский анамнезис: «Все
было встарь. Все повторится снова. И сладок нам лишь узнаванья миг»
(ЯИН). Ср. то же в негативном аспекте: «Душа не узнает прозрачные
дубравы» (КПЖ). Сюда же, видимо, относится и «выпуклая радость уз-
наванья», «смертным власть дана любить и узнавать», «стигийского вос-
поминанье звона» (ЯСП), и, в негативном аспекте: «в беспамятстве ноч-
ная песнь поется», «среди кузнечиков беспамятствует слово». Память
может быть направлена и противоположно, в будущее, выступая в виде
ожидания, предчувствия (как бы память о будущем): «Нерасторопна
черепаха-лира ... Она во сне Терпандра ожидает, сухих перстов пред-
чувствует налет» (НКО).
7. Вернемся к механизмам создания синкретического пространства
(или пространства-времени), которые были затронуты выше, в пп. 2 и 3).
На поверхностном, фабульном уровне мы имеем дело, как правило,
с некоторой определенной локализацией происходящего: в ЕДА и ЗМС
это восточный Крым, в ЯИН — античный полис, в НКО — бытовая и
мифологическая Эллада, в КПЖ — царство мертвых, в ЯСП — психологи-
ческое пространство. Однако уже здесь, на фабульном уровне, определен-
ность нарушается за счет сдвигов и смещений. Крым становится цар-
ством мертвых (ЕДА, см. п. 3) или срастается с Элладой (ЗМС, см. п. 2);
бытовое и мифологическое перемешиваются («на свадьбу всех переду-
шили кур» — и «водили музы первый хоровод» в НКО; особенно харак-
терна экспликация этого смешения в ЯИН: «и женский плач мешался
с пеньем муз»); психологическое пространство приобретает черты фан-
тастического пейзажа («Не слышно птиц. Бессмертник не цветет. Про-
зрачны гривы табуна ночного ...» в ЯСП), а в царство мертвых вторгаются
мелочи быта («кто держит зеркало, кто баночку духов» в КПЖ). Прие-
мы, с помощью которых достигается это смешение, непринужденны и
разнообразны. Здесь и прямое вторжение авторского голоса и воспоми-
нания («Я сказал ...», «Помнишь ...» в ЗМС); и использование «посто-
ронней» лексики, преимущественно имен собственных (там же); и вве-
88
О русской поэзии
дение реалий, общих для двух различных сфер (Крым и Эллада в ЕДА
и ЗМС); и неоднозначность слова («душа моя» в ЕДА); и неопределен-
ное употребление отрицаний, оставляющее открытым вопрос о суще-
ствовании объекта («в царстве мертвых не бывает прелестных, загоре-
лых рук» — ЕДА; «не услыхать в меха обутой тени» — ВНР; «Не слышно
птиц. Бессмертник не цветет» — ЯСП); и другие виды неопределенных
модальностей, например, вопросительной («Где же ты, золотое руно?» —
ЗМС; «О где же вы, святые острова ...?» — НКО); и прямая контамина-
ция — различных мифов (аргонавты и Одиссей — ЗМС) или мифа и
быта, даже современного («баночка духов» — КПЖ); и неопределен-
ность денотата («святые острова» в НКО — Острова Блаженных или
острова Архипелага доклассической эпохи?; «не нам гадать о грече-
ском Эребе»: «мы» — мужчины [«для женщин воск, что для мужчины
медь»] или «мы» — живущие в XX веке?) и т. д.
В результате этих смещений, смешений и двусмысленностей локали-
зация в рассматриваемых стихотворениях теряет определенность, естест-
венно и органично возникает свое для каждого стихотворения сюжетное
пространство, сочетающее в себе черты различных миров и эпох; а мно-
гочисленные переклички между разными стихотворениями, сквозные
темы и мотивы объединяют эти «локальные пространства» в одно гло-
бальное целое, причем это объединение облегчается расшатанностью
семантики отдельных стихотворений, неопределенностью модального
статуса и, в частности, локализации происходящего.
В других стихах цикла локализация (и «темпорализация») является
неопределенной уже на самом поверхностном уровне. В ВНР «пчелы
Персефоны» и «дремучий лес Тайгета» как будто бы определенно ука-
зывают на Элладу. Однако стихотворение построено как лирический
монолог, обращенный к конкретному адресату (подобно близкому по
времени «Я наравне с другими»), и это — принимая во внимание невоз-
можность стилизации кузминского типа в поэтической системе Ман-
дельштама — указывает на локализацию hie et nunc, в современности.
Результат — живое ощущение единства времени и пространства.
О неопределенной локализации в ЯХТ писалось выше (см. п. 1).
При полном отсутствии явно античных реалий, это стихотворение эниг-
матично и суггестивно концентрирует в себе едва ли не весь круг тем и
образов «крымско-эллинского» цикла и может рассматриваться как
итоговое, завершающее, определенный период развития манделыптамов-
ской поэзии — период «Tristia». ЯХТ — образец многозначности, много-
слойное™, интерпретационной множественности, редкий даже для Ман-
дельштама. Неопределенность и загадочность имеют здесь свою
(квази)мотивировку — забвение: «... все растаяло, и тЪлько слабый звук
в туманной памяти остался».
Наметим некоторые из возможных интерпретаций этого стихо-
творения.
О. Мандельштам
89
A. В сфере поэзии: «хоровод теней» — ср. «водили музы первый
хоровод» (НКО); «певучее имя» — поэтическое слово; «имя — сера-
фим», «тела легкого дичился» — ср. из статьи «Слово и культура» о
«слове-Психее» (см. сноску 52); «тайный образ мне мелькает» — ср.
тему забытого (поэтического) слова; «Чужую волю исполняя» — вы-
нужденность, непроизвольность творчества (ср. «Ион» Платона)61.
Б. В сфере психологии памяти ЯХТ можно рассматривать как близ-
кую параллель к ЯСП, вариацию на ту же тему. «Хоровод теней» —
забытые слова; «слабый звук в туманной памяти», «тайный образ», «за-
колдованный круг» — о том же; ср. также «счастье катится, как обруч
золотой» — и «выпуклую радость узнаванья» (подчеркнута ощутимость,
полновесность).
B. Стихотворение может рассматриваться и как парное к КПЖ
(см. п. 1); тогда тени — это тени умерших, и мы находимся в царстве
мертвых.
Г. В параллель с ЕДА («я в хоровод теней топтавших нежный луг
с певучим именем вмешался», «ты гоняешься за легкою весной» и т. д. —
«асфоделей прозрачно-серая весна», «душа моя вступает, как Персефона,
в легкий круг» и т. д.), стихотворение можно рассматривать как крым-
ское, чему способствуют и «земли девической упругие холмы», и личная,
может быть любовная («милая тень», «тело легкое», «угли ревности»)
тематика.
Из этой многослойное™ возникает и синкретичность пространства,
построенного в тексте, — оно совмещает в себе и внутреннее психо-
логическое пространство, и мир идей, и царство мертвых, и Крым (или
шире — Средиземноморье). Отметим и временную синкретичность: опи-
санное можно рассматривать и как вневременное, и как происходящее в
настоящем, и как прошлое, сохранившееся «в туманной памяти», и как
циклически повторяющееся в духе концепции «вечного возвращения»
(на что намекает и «и снова яблоня теряет дикий плод», и то, что «не
выходим мы из заколдованного круга»).
В СТН время дано подчеркнуто ощутимым, весомым, плотным: «вре-
мени бремя», «время вспахано плугом»; время здесь работает, творя («роза
землею была») и разрушая («Человек умирает. Песок остывает согре-
тый. И вчерашнее солнце на черных носилках несут»). И одновременно
возникает ощущение вечности, всегдашности — воплотившейся в остано-
вившемся мгновении («Медуницы и осы тяжелую розу сосут» и т. д. —
сейчас и всегда). Соответственно, все, о чем здесь говорится, имеет одно-
временно и конкретный, и максимально обобщенный характер. Можно,
61 Некоторая натянутость этих (и следующих ниже) сопоставлений и отож-
дествлений очевидна; но следует иметь в виду, что мы искусственно — в анали-
тических целях — расчленяем семантику стихотворения на интерпретацион-
ные слои, в то время как стихотворение живо именно наложением и слиянием
этих слоев, создающим синкретическое целое.
90
О русской поэзии
конечно, возразить, что это — отличительное свойство лирики вообще.
Но для нас существенно то, что здесь сочетаются конкретность лиричес-
кого переживания данного момента (вместе с конкретностью простран-
ственного окружения: «тяжелые соты и нежные сети» и т. д. — они
тут, рядом), ощущение текущего исторического времени («... я пью по-
мутившийся воздух. Время вспахано плугом ...») и погруженность ли-
рического «я» в «пространство идей», вечных сущностей, где «сестры —
тяжесть и нежность» как таковые существуют так же естественно, как
в мире явлений — «тяжелые соты и нежные сети». «Человек умирает» —
здесь и теперь, конкретный человек; и одновременно обобщенно, чуть ли
не как в учебнике логики, в силлогизме darii, где «все люди смертны» В
результате и здесь возникает синкретическое пространство, сочетающее
в себе мир вещей (все того же средиземноморского типа) и мир идей62.
8. Выше >-вп. 7 и ранее — речь шла преимущественно о фабуль-
ных и сюжетных средствах создания синкретического пространства —
об использованном материале, о том, что «происходит», что «описано» в
том или ином стихотворении. Теперь же мы рассмотрим чисто семан-
тические средства.
Едва ли не важнейшей особенностью манделыптамовской поэтики
является то, что в [5] названо «высокой степенью системности в пара-
дигматическом плане» и «высокой степенью структурности в синтаг-
матическом плане». Мы имеем в виду примерно следующее. Большая
семантическая насыщенность мандельштамовского поэтического тек-
ста (в частности, высокая смысловая нагруженность отдельных слов и
словосочетаний), в сочетании с густой и отчетливо воспринимаемой сетью
семантических перекличек между отдельными сегментами стихотворе-
ния (и между разными стихотворениями), приводит к явственному выде-
лению в значениях слов отдельных семантических элементов (сем) —
именно, тех, по которым осуществляются семантические связи и пере-
клички; эти выделяемые, акцентируемые семы, находящиеся в опреде-
ленных взаимных отношениях (оппозиция, контраст, близость и т. д.),
образуют новую «тонкую» или «глубинную» структуру, вырастающую
из текста, поднимающуюся над ним и снова накладывающуюся на него.
Рискнем предположить, что именно эта структура остается в памяти
читателя как «общее впечатление» от стихотворения, если текст его
оказался забытым. Взаимосвязанные семантические элементы, образую-
щие эту структуру, ввиду своей обобщенности, образуют своего рода «поэ-
тические категории», с помощью которых членится поэтический мир.
Наложение этого «пространства категорий» на «сюжетное пространство»
(в частности, синкретическое пространство типа описанного выше) и
П2 Ср. об отражении семантической двойственности этого стихотворения в
его ритмической структуре в [5].
О. Мандельштам
91
создает — в окончательном виде — то, что мы понимаем в этой статье
под синкретическим пространством, возникающим из поэтического
текста.
Мы постараемся пояснить эти достаточно туманные соображения
на примере ЯСП.
Стихотворение это насыщено словами со значением нехватки, не-
достатка, ущербности, отрицательности. Соответствующая сема может
рассматриваться как своего рода оператор, применяемый к различным
объектам: к памяти (позабыл, беспамятство, беспамятствует, забыл, не о
том), зрению (слепая), слуху (не слышно), разуму (безумная), вообще к
жизни в разных ее проявлениях — плоти (бесплотная), цветению (не
цветет), полету (на крыльях срезанных), наполненности (в сухой реке,
пустой челнок, зиянье). В результате этот семантический элемент (ус-
ловно — для краткости — назовем его «ущербность») как бы получает
самостоятельное существование, накладывая свой отпечаток на всю се-
мантику текста.
В отношении антитезы к нему находится сема «полноты» (или,
слабее, «наличия»), выраженная, впрочем, значительно менее отчетливо.
Она относится к тем же сферам: памяти (выпуклая радость узнаванья,
любить и узнавать, воспоминанье), слуху (песнь поется, звук в персты
прольется), зрению (зрячих пальцев).
Но отношения между этими двумя элементами «семантического
пространства» являются антитезой лишь узуально и «сюжетно» («зрячих
пальцев стыд» и т. д. противополагается «беспамятству» через сюжетный
ход — «о, если бы вернуть ...»); на семантическом уровне они сближе-
ны почти до синтеза (с преобладанием «ущербности»); достигается это
чисто синтагматическим (даже синтаксическим) путем — через бли-
зость в тексте, вплоть до синтаксической связанности: воспоминанье —
стигийское, песнь поется — в беспамятстве, играть — на крыльях сре-
занных. Возникает комплексный амбивалентно-антитетический образ
«ущербности-полноты».
Сходным образом строится другой такого же типа образ «смерти-
жизни», близкий только что описанному. К теме смерти относится чер-
тог теней (2), мертвая (ласточка), стигийская (нежность), стигийского
(воспоминанье звона), отчасти рыданье (Аонид); к теме жизни — лас-
точка (2), кузнечики, играть, нежность, с веткою зеленой, любить и
узнавать, радость. И здесь узуальное противопоставление снимается
синтагматически: ласточка — слепая или мертвая, нежность — стигий-
ская, среди кузнечиков — беспамятствует слово, играть — с прозрачны-
ми (тенями). Техника создания амбивалентно-антитетического образа
хорошо видна во фразе «бессмертник не цветет». Название бессмерт-
ник напоминает о бессмертии, т. е. находится в отношении антитезы со
«смертью», но (1) наличие морфемы «смерть», в достаточной мере актуа-
лизированной, (2) сам характер цветка — сухого и как бы мертвого —
92
О русской поэзии
уже приводят к объединению в значении этого слова и «смерти», и ее
отрицания. Далее, «бессмертник не ц в е т е т», т. е. причастен смерти,
несуществованию; но присутствие слова цветет действует «жизнеут-
верждающе» даже и вопреки отрицанию не. Таким образом, даже эта
короткая фраза построена как цепь взаимопротиворечивых утвержде-
ний и отказов03: здесь две полнозначных морфемы — смерть и цвет, —
находящиеся в отношении семантического контраста, при этом каждая
из них снабжена отрицанием; или, на «логическом» языке: субъект «не-
смерть» снабжен предикатом «не-жизнь».
Еще одна оппозиция, до некоторой степени изоморфная предыду-
щим, и также конституирующая амбивалентно-антитетический образ, —
«темное-прозрачное». С одной стороны — ночная (песнь), ночной (та-
бун), черный (лед), также слепая (ласточка), может быть также туман и
тени (тень — в основном значении слова — по природе темная); с
другой стороны — трехкратное прозрачная. И снова происходит сбли-
жение, и синтагматическое (прозрачны гривы — табуна ночно-
г о), и еще более тесно отождествляющее: тени и прозрачные (субстан-
тивизированное) называют один и тот же денотат. Психологические
корни этого единства достаточно ясны: забытое слово, конечно, уходит
во мрак, темнот у; с другой стороны, оно бесплотное и, стало
быть, прозрачное. Тень умершего — в античном понимании —
является объектом, совмещающим оба эти признака.
Таким образом, семантическое пространство стихотворения пост-
роено на трех парах оппозиций:
ущербность — полнота
смерть — жизнь
темное — прозрачное
Возникающая здесь семантическая структура характеризуется следую-
щими чертами:
(а) узуально оппонирующие, члены каждой пары благодаря син-
тагматическим (и реальным) связям оказываются сближенны-
ми, иногда до слияния, в результате чего образуется комплекс-
ный амбивалентный образ; т. е. имеют место «горизонтальные»
связи, как отталкивания, так и притяжения;
(б) эти пары изоморфны (или параллельны) друг другу, т. е. имеют
место «вертикальные» связи;
63 Другой пример из того же стихотворения: «...черный лед горит...», где
каждое следующее слово отрицает предыдущее. Конструкции такого типа вооб-
ще характерны для поэтики Мандельштама: ср., например, «отчего же я слепну
и крепну, подчиняясь смиренным корням» или «ее влечет стесненная свобода
одушевляющего недостатка». См. также в п. 3 о первой строфе ЕДА.
О. Мандельштам
93
(в) наконец, имеют место «перекрестные» связи; например, слепая
ласточка связывает «темное» и «ущербное» с «жизнью»; тени
прозрачные сочетают «смерть» и «прозрачность» и т. д.64
Далее, основная в сюжете стихотворения тема «забытого слова»,
широко манифестированная лексически, создает свое * символико-ком-
муникационное» (условно говоря) поле и в семантическом пространст-
ве. На лексическом уровне здесь можно выделить три слоя: (1) связан-
ный с «коммуникационным» действием или состоянием — сказать
(2 раза), твердит, поется, узнаванье, узнавать, воспоминанье, зрячий, а
также в негативном аспекте — позабыл, забыл, беспамятство,
беспамятствует, слепая, не слышно; (2) связанный с «органами комму-
никации» — пальцы (зрячие), персты (в которые звук прольется), губы
(на которых горит ст\шииского воспоминанье звона); (3) связанный с
самим сообщением — слово, песнь, звук, звон (2 раза), мысль, рыданье.
Важным является здесь то обстоятельство, что в роли средства комму-
никации (точнее, восприятия сообщения) выступает осязание, синэсте-
тически скрещенное со зрением (зрячих пальцев стыд) и слухом (звук
в персты прольется). Осязание, .выступающее как заместитель зрения
и слуха» совмещает в себе и особую, интимную близость к объекту вос-
приятия (его можно «пощупать»), и затрудненность, мучительную недо-
статочность (как бы «ощупью»). Здесь — один из семантических узлов
стихотворения: «зрячие пальцы» — это пальцы слепого, что отсылает
нас к слепой ласточке и вообще к теме «ущербности», «нехватки»; но
именно эти «зрячие пальцы» дают «выпуклую радость узнаванья» —
наиболее яркое в стихотворении воплощение темы «полноты», — еще
один пример того, как создается у Мандельштама комплексный амбива-
лентно-антитетический образ.
Если отношения между членами вышеприведенной системы оппо-
зиций описываются в терминах антитезы, контраста, близости, то связь
«коммуникационного» поля с этой системой имеет иной характер. Это,
скорее, отношение между субстанцией и акциденцией, материей и фор-
мой: «коммуникационное» поле, т. е. вся смысловая сфера, связанная с
(неПорождением и (не)восприятием слова, служит как бы материей,
которая оформляется с помощью «категорий», входящих в нашу систе-
му оппозиций. Отметим, что грамматически эта «категоризация» про-
исходит преимущественно с помощью прилагательных (слепой, срезан-
ный, прозрачный (3), ночной (2), сухой, пустой, безумный, мертвый,
fli Ср. аналогичную семантическую структуру в стихотворении «Мастерица
виноватых взоров» — см. [8]. Такого рода «перекрестность», проявляющаяся, в
частности» в синтагматическом сопряжении значений из разных сфер (не .пу-
тать с оксюморностью) весьма часто встречается у Мандельштама; ср. в том же
стихотворении хотя бы «зрячих пальцев стыд» (зрение — осязание — нрав-
ственное чувство).
94
О русской поэзии
стигийский (2), зрячий, выпуклый, бесплотный, черный) — ср. о роли
прилагательных в поэтике Мандельштама в [5].
Вся эта сложно организованная семантическая структура может
рассматриваться как своего рода пространство, существующее парал-
лельно с «сюжетным» пространством и относительно независимо от него.
Благодаря обобщенности и моделирующему, парадигматическому, орга-
низующему характеру его элементов, оно напоминает платоновский мир
идей, — но следует различать случай, когда оно — как в ЯСП — суще-
ствует лишь имплицитно, возникая «над» (или «под») текстом, и случай,
когда «мир идей» в какой-то мере эксплицирован в тексте — как в СТН
(ср. п. 4).
Мы говорили о семантическом пространстве, опираясь только на
текст ЯСП. Но оно представляет собой фрагмент более широкого прост-
ранства, связанного со всем творчеством Мандельштама, или — ^же —
с «крымско-эллинским» циклом. По этому поводу лишь упомянем, что
элементы «локального» пространства ЯСП обогащаются в контексте
других стихов. Так, слабо выраженный в ЯСП семантический элемент
«женское» (Антигона, Аониды, подружка) обретает полноту в контексте
КПЖ, где он является одним из важнейших; «стигийская нежность»
(где совмещены «смерть» и «женское») приобретает дополнительные
коннотации в связи с СТН (нежность, будучи сестрой тяжести, обретает
«полноту» и т. д.); «радости узнаванья» дает полнозначность контекст
(из ЯИН) «и сладок нам лишь узнаванья миг» (не говоря уже об обще-
философском контексте); мимолетное здесь «играть», причастное теме
«жизни», связано со всей празднично-сакральной сферой цикла («лег-
кий круг», хороводы, свадьба); элемент «ущербность» обогащается бла-
годаря соотнесенности с темой «неясности» в КПЖ (с недоумением, не
узнает, туманный, полупрозрачный) и т. д.
9. Проследим теперь механизмы возникновения синкретического
пространства как бы под лупой — на «микропримере», взяв первые три
строки ЯСП:
Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Слепая ласточка в чертог теней вернется,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть ...
1 и 2 строки реально и логически никак не связаны друг с другом; эта
разорванность еще более углубляется контрастом между прозаическим,
разговорно-бытовым характером 1-ой строки и мифо-поэтическим ха-
рактером 2-ой; наконец, в 1-ой речь идет о внутреннем состоянии инди-
вида, тогда как во 2-ой — о чем-то совсем ином. Но именно эта всесторон-
няя контрастность и заставляет читателя — как в силу «презумпции
осмысленности» и связности, так и ввиду наличия готовой «воспринима-
О. Мандельштам
95
тельной» модели параллелизма (фольклорного типа) — воспринимать
2-ую строку как параллельную 1-ой и устанавливать связи, исходя из
этого параллелизма. И вот, одинаковая позиция (1-ое полустишие цезу-
рованного 6-стопного ямба):
Я слово позабыл ...
Слепая ласточка ... —
позволяет отождествить «слепую ласточку» с «забытым словом», — чему
способствует и узуальная соотнесенность слова с птицей, харак-
терная для самых различных культурных традиций (ср. «слово не во-
робей...» или у Мандельштама: «Божье имя, как большая птица ...»);
далее, забытое, т. е. недостаточное, «ущербное» слово соотносится
со слепотой ласточки: здесь уже действуют чисто семантические
механизмы.
Параллелизм этот распространяется и дальше; полустишие: «На
крыльях срезанных ...» воспроизводит ту же семантическую схему:
слово — ласточка — крылья (в этой тройке актуализируются семы
«жизни» и «полноты»), позабыл — слепая — срезанный66 (где актуали-
зируется сема «ущербности»).
Возникающие таким образом связи создают прочное смысловое
единство, которое как бы перебрасывается и на сюжетный уровень.
Происходит сближение или даже слияние той психологической реаль-
ности, о которой идет речь в 1-ой строке, с мифологическим миром
следующих строк. Отметим важное обстоятельство: мы имеем здесь
дело не с метафорой или сравнением, где замещающий объект (или «пра-
вая часть» сравнения) не обладает самостоятельным бытием, как бы ни
был ярок и развернут троп. Например, обращаясь к тому же тютчевско-
му стихотворению (см. сноску 65), мы видим, что хотя «правая часть»
сравнения жизни с подстреленной птицей занимает 3/4 текста, эта «пти-
ца» не обретает реального существования: полет и размах, прах и боль
и бессилье относятся к жизни, и поломанные крылья остаются чисто
метафорическими. «Предметом изображения» в стихотворении Тютче-
ва является единственно человеческая душа, «лирическое Я», — все
прочее имеет лишь вспомогательное значение и лишено самостоятель-
ного существования. Не то у Мандельштама, где ласточка и чертог
теней так же реальны, как забытое слово (что выявляется, конечно, во
всем дальнейшем развертывании стихотворения).
Вторые полустишия не дают такой же степени связанности; отме-
тим, впрочем, что здесь значима одинаковая позиция сочетаний в чертог
теней и с прозрачными: с сюжетной точки зрения это подчеркивает, что
** Ср. мотив «испорченных» крыльев как выражение крайней степени «боли
и бессилья» у Тютчева: «И ни полета, ни размаху, — Висят поломанные
крылья ...» («О этот юг ...»).
96
О русской поэзии
прозрачные — это и есть тени; в чисто семантическом плане здесь
зарождается тот амбивалентный образ «темного-прозрачного», о кото-
ром была речь выше.
Отметим один контраст между миром «Я» и «чертогом теней».
Если первый характеризуется напряженной интенциональностью: «по-
забыл, что я хотел сказать», — то второй — раскованностью и
свободой: «с прозрачными играть». Слово-ласточка, уйдя в подзем-
ный мир подсознания, как бы вырывается на свободу, словно рыба, сор-
вавшаяся с крючка и ушедшая в глубину.
Итак, мы имеем здесь, с одной стороны, психологическое простран-
ство — внутренний мир индивида (1-ая строка), с другой — некое иное,
мифологическое пространство — «чертог теней», где «слепая ласточка»
играет «с прозрачными» — тенями. Они сосуществуют, будучи равно
«реальными», — и одновременно слиты, чему способствует, в частности,
возникновение третьего, семантического пространства, элементами ко-
торого являются более или менее абстрактные «смыслы» — «полнота,
жизнь» и «ущербность», «темнота» и «прозрачность». Это семантиче-
ское пространство, накладываясь на оба «реальных», как бы сцепляет
их в одно «неслиянное и нераздельное» целое.
В заключение бегло проследим сложное и прихотливое поведение
обоих «реальных» пространств при дальнейшем развертывании стихо-
творения.
В 4-ой строке происходит синтез: беспамятство относится к внут-
реннему миру, но ночная песнь поется скорее в «чертоге теней» (но не
только: ночная песнь может интерпретироваться как некая музыка, гул
или ритм, еще не нашедший воплощения в слове, но ждущий и ищущий
воплощения — и это относится к внутреннему миру).
2-ая строфа («Не слышно птиц ...») как будто полностью перено-
сит нас в мифологическое пространство; но семантические механизмы
заставляют и этот «пейзаж» воспринимать двояко. В конце — снова
контаминация: среди кузнечиков оказывается не ласточка, а слово.
В 3-ей строфе («И медленно растет ...») именно слово, т. е. — в
контексте стихотворения — элемент внутреннего мира, прочно обосно-
вывается в «чертоге теней», и ласточка выступает уже как элемент
традиционного сравнения («мертвой ласточкой брюсается к ногам»). В
4—в строфах преобладает, напротив, внутренний мир, личное, психоло-
гическое содержание: «зрячих пальцев стыд», «радость узнаванья», «я
так боюсь ...», «я забыл, что я хочу сказать» и т. д. — даже Аониды и
сам «чертог теней» как бы интериоризируются. Но где бы мы в данный
момент ни находились в процессе чтения текста, — наложенные
семантическим пространством скрепы не дают исчезнуть двуслойное-
ти: мы все время и «там», и «здесь», и во внутреннем мире Я, и в
мифологическом мире.,
О. Мандельштам
97
В последних двух строках:
А на губах, как черный лед горит
Стигийского воспоминанье звона
дается квазирациональное «объяснение» всему предшествующему: за-
бытое мною слово (а может быть и я сам) побывало в подземном цар-
стве66, и мои губы — орган речи — сохранили воспоминание об этом
странствии.
Литература
1. А. К. Жолковский и Ю. К. Щеглов. К описанию смысла связного
текста. Москва, 1971.
2. Д. Сегал. Наблюдения над семантической структурой поэтического
произведения — IJSLP XI, 1968.
3. V. Terras. Classical Motives in the Poetry of Osip Mandel'stam — SEE! X: 3,
1966.
4. Д. Сегал. Микросемантика одного стихотворения — Slavic Poetics:
Essays in Honor of Kiril Taranovsky. The Hague, 1973.
5. Ю. Левин. О некоторых чертах плана содержания в поэтических
текстах — IJSLP XII, 1969.
6. К. Тарановский. Пчелы и осы в поэзии Мандельштама — То Honor
Roman Jakobson III. 1967.
7. V. Terras. The Time Philosophy of Osip Mandel\stam — SEER XLIII: 109, 1969.
8. Ю. Левин. Семантический анализ стихотворения — Теория поэти-
ческой речи и поэтическая лексикография. Шадринск, 1971; см. настоящее
издание, с. 35—44.
1973
ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ
Основная цель этих заметок — выявить хотя бы в некоторых чер-
тах своеобразие поэзии позднего Мандельштама, понять и показать, чтб
именно делает эти стихи — и по отдельности, и, особенно, в целом —
такими особенными и непохожими на всю остальную русскую поэзию
(в том числе и раннего Мандельштама).
В качестве ключевого слова, как мне кажется, объясняющего мно-
гое в этом своеобразии, я выбираю слово «неконвенциональность». Стихи
вв Обратим внимание на характерную «неточность»: теме забвения лучше
отвечало бы прилагательное летейский (Лета, а не Стикс, — река забвения). Ср.
об аналогичных «неточностях» в ЗМС в п. 2.
Опубликовано в: Slavica Hicrosolymitana, v. III. Jerusalem, 1978. Печатается со-
кращенный вариант.
4 - 2858
98
О русской поэзии
позднего Мандельштама нарушают конвенции об устройстве русского
стиха почти на всех уровнях плана содержания и плана выражения, —
на что накладывается еще и неконвенциональность их внешнего бы-
тия: к4к они создавались, записывались и хранились, к4к складывались
в «книги» («тетради»), кйк обращались и функционировали в дальней-
шем. Всё было — «не так, как у людей». И главная роль этой многооб-
разной неконвенциональности — в том, что она, выключая стихи из
привычного литературного ряда, способствовала такой степени их уко-
рененности в жизни, которая недоступна для более конвенциональной
поэзии.
1. «Я», мир и текст
Начнем с рассмотрения своеобразия членов треугольника «автор-
ское Я» — «мир» — «текст» и отношений между ними.
1.1. «Я» поздних манделыытамовских стихов неотделимо от лично-
сти автора. Мы видим здесь полный отказ от какого-либо условного
или традиционного «поэтического Я», от какого бы то ни было «лириче-
ского героя»07, стоящего между личностью автора и читателем. Никакой
традиционный образ поэта — романтического, гражданского и т. д. —
не возникает из этих стихов68. Неповторимо личный голос автора дости-
гает читателя без каких-либо посредствующих звеньев. Отсутствует
какая бы то ни было «поэтическая поза»69 — она была бы фальшивой и
неловкой, несоизмеримой с трагическим величием судьбы поэта70. В
самом авторском Я нет ничего «поэтического»: «Я, рядовой седок ...»,
«Я такой же, как ты, пешеход»71. Поэтому каким бы личным ни было
говоримое, оно сразу же становится общим достоянием. Этому способ-
67 «Что делать с лирическим героем, когда разговор идет о жизни и смер-
ти?...» [2, с. 542].
08 Ср.: «... Мандельштам не пошел путем создания образа лирического ге-
роя как образа поэта ... Позиция зрелого М. ... самая антиромантическая, ...
ему совершенно чуждо „понимание жизни как жизни поэта4'. Человек, о котором
говорит М., — это человек, живущий по общим для всех законам» [3, с. 396].
69 «Полное отсутствие позы, головокружительная естественность, твердость б
стоянии на том, где надо стоять...» [2, с. 363]. Замечу, что здесь я сознательно
допускаю то, что принято считать методологической ошибкой, смешивая «Я
стихов и личность самого М. Думаю, что именно применительно к М. такой
подход не только оправдан, но и необходим, — именно в силу нераздельности
манделыптамовского «искусства» и «судьбы».
70 Поэтому нестерпимой фальшью отдает легенда о М., читающем Петрарку
у лагерного костра (даже если так оно и было» в действительности), — она рядит
М. в конвенциональные одежды «романтического» поэта, что до предела проти-
воречит и его человеческому облику, и облику его поэзии. Ср. о «капюшоне и
орлином профиле» в «Разговоре о Данте».
71 «М. вел себя так, как будто никаких политруков и даже публики не сущест-
вовало. Были люди, а среди них он, один из них, человек как человек» [2, с. 351].
О. Мандельштам
99
ствует и необычайная актуализированность, сиюминутность поэтического
высказывания, становящегося поэтому неотразимо убедительным.
Обычно лирическое высказывание становится общезначимым бла-
годаря посредству в той или иной мере «обобщенного» лирического ге-
роя, на место которого, грубо говоря, может подставить себя читатель
(благодаря этой обобщенности). У Мандельштама эта возможная «под-
становка» заменяется необычайно непосредственным и актуальным
контактом читателя с совершенно не условным авторским Я, носите-
лем простой, не «поэтической» человечности, очищенной и укрупнен-
ной — независимо от того, идет ли речь о бытовом или космическом
(«подай карандашик ментоловый» или «заблудился я в небе»).
Стоит обратить внимание на единство авторского Я поздних сти-
хов (ср. хотя бы с известной разноликостью Ахматовой, даже поздней).
В период К и Т72 еще встречались в той или иной степени отчужденные
«я» (говорю, конечно, не про двух «Египтян», а про такие стихи, как
«Золотой», «Посох», «У меня немного денег» и даже «Я изучил науку
расставанья» и «За то, что я руки...»). Начиная с 1921 г. в «Я» уже нет
ни тени стилизации, «Я — это я, явь — это явь». Более того, «Я» ранних
стихов часто нейтрально, не выказывает личного начала, выступает в
качестве постороннего наблюдателя (особенно в «акмеистский» период:
«Я на прогулке похороны встретил ... И думал я: витийствовать не
надо ...»). В 30-е же годы почти каждое вхождение «Я» в текст отмече-
но напряженно личным началом, далеко выходящим за конвенцио-
нальные рамки лирического «самовыражения»73. Возьмем для приме-
ра подряд несколько начальных перволичных стихотворений из 1-ой
ВТ: «Попомню я воронежские ночки», «Пусти меня, отдай меня, Воро-
неж», «У чужих людей мне плохо спится», «Я должен жить, хотя я
дважды умер», «Да, я лежу в земле, губами шевеля», «Лишив меня морей,
разбега и разлета ...», «Там я плыл по реке ... с головою в огне» и т. д.
Это единство облика Я в текстах соотносится с единством личности
и творчества во всех его проявлениях. Для М.-человека не существовало
разных сфер: одной для домашнего употребления, другой — для «искус-
ства»; жизнь его была цельным и единым «порывом». Ср. у Л. Гинз-
бург (воспоминание относится к 1933 г.): «М. читал статью [«Разговор о
Данте»], читал стихи, много говорил в этот вечер ... Нас поразило тогда
необычайное сходство между статьей, стихами, застольным разговором.
Это был единый смысловой строй, напор великолепных уподоблений,
сближений. До странного осязаемой становилась та образная материя, в
которой зарождались стихи М.» [4, с. 317]. Ср. там же: «... он был
захвачен единым комплексом своей поэтической мысли, которая осу-
72 Здесь и далее: К — «Камень», Т — «Tristia», С — стихи 1921—25 гг., ЙС —
♦ Новые стихи» (1930—34 гг.), ВТ — «Воронежские тетради» (1935—37 гг.).
Грубое сравнение: мы как будто не только слышим звуки рояля, но и
ощущаем напряжение пальцев пианиста.
4*
100
О русской поэзии
ществлялась в стихах, в прозе, в разговорах, свободно переходя из одной
формы в другую» [4, с. 323].
Это единство подтверждается известным фактом наличия много-
численных перекличек между стихами и прозой, в том числе, что осо-
бенно примечательно, второстепенной, проходной, писанной для зара-
ботка (например, в заметке 1927 г. «Яхонтов» встречаем: «чудак
Евгений», «щелканье мороза, кучера у костров ...», «еще рукоплещет
раёк», «... гайдуков с шубами или мерзнущих кучеров»; в «Кукле с
миллионами» (1928 г.) — о костюме, который «в плечах топорщится»
(предвосхищение стихов 1932 г.); в заметках о Палласе — оборот «Ты
скажешь: ...»; в заметке «О переводах» 1929 г. — «перетряхнуть ме-
шок»). Еще показательнее чисто мандельштамовские семантико-стили-
стические ходы, «сумасшедшие наросты» в подобной проходной прозе:
«Ему бы самому писать пьесы, а в советчицы взять хоть курьершу, хоть
зеленщицу с Бессарабки» («Березиль»), «... разбуженный кошачьей
музыкой еврейского менуэта» («Михоэлс»), «Вместо поцелуя в диафраг-
му — вузовская стипендия имени господина Свидригайлова, в чьем
сизом мозгу только и мог зародиться весь этот бред» («Кукла с миллио-
нами»).
Стоит отметить также единство и цельность творческой личности
М. во времени («Ну что ж, я извиняюсь. Но в глубине ничуть не изме-
няюсь») — при всей значительности его человеческой (= поэтической)
эволюции. Это единство особенно хорошо видно на примере некоторых
ранних мотивов (особенно в статьях), оказавшихся предвосхищением
его поздней поэтической практики и даже собственной судьбы. Так, уже
в статье 1910 г. о Вийоне, написанной юным автором в столь идилли-
ческое время, появляются темы тюрьмы и жестокости конкретной эпо-
хи (здесь XV в.) к личным судьбам, — возвращающиеся в 1933 г., в
«Разговоре о Данте», применительно к треченто (и, достаточно явно, к
современности) — и реализовавшиеся в судьбе самого М. Вообще, мно-
гое в обрисовке Вийона и его эпохи звучит пророчески («... Здесь кон-
чаются наши сведения о его жизни, и обрывается его темная биогра-
фия»). Поразительное схождение: «Жалкий бродяга, он присваивает
себе недоступные ему блага с помощью острой иронии» — и «Я пью за
военные астры», точная поэтическая реализация этой «программы». В
той же статье характеристика соотношения «искусственной, оранже-
рейной поэзии» Франции XV в. с искусством Вийона напоминает об
эволюции самого М. от ранней «оранжерейности» («На стекла вечности
уже легло Мое дыхание ...») к его поздней поэтике. В «Утре акмеизма»,
«О собеседнике» и «О природе слова» провозглашается нравственная
природа поэзии, — но реализуется эта программа фактически именно в
30-е гг. Ср., в частности: «Сознание своей правоты нам дороже всего в
поэзии» («Утро акмеизма»), «Поэзия есть сознание своей правоты» («О
собеседнике») — «В нем росли и переливались Волны внутренней право-
О. Мандельштам
101
ты» (НС)74. Жанрово противоположная перекличка (ранние стихи —
позднее прозаическое высказывание): «... Но ты полюбишь, ты оценишь
Ненужной раковины ложь» — «... но приношу ей [революции] дары, в
которых она пока что не нуждается» (1928 г.).
Одним из источников цельности и единства личности и творче-
ства М. было то отношение к поэзии, о котором писала вдова поэта: «У
него было четкое ощущение поэзии как частного дела, и в этом секрет
его силы: перед собой и для себя звучит только основное и глубинное»
[2, с. 85]. Ср. также: «Для М. литература и поэзия — несовместимые
понятия. Поэт — лицо частное и „работает для себя", а к литературе не
имеет ни малейшего отношения. В Союзе писателей он случайный и
пришлый элемент и подлежит исключению...» [2, с. 227]. С этим раз-
личением соотносится мандельштамовское деление произведений ми-
ровой литературы «на разрешенные и написанные без разрешения»
(«Четвертая проза»). При этом, в отличие от верленовского отталкива-
ния от «литературы», мандельштамовское имеет отчетливо социальный
характер и связано с позицией художника в социальной действительно-
сти: вопрос в том, может ли он сказать о себе: «Hicr slchc ich — ich kann
nicht andcrs», или нет.
Замечание. Вернемся еще раз — ср. сноску 69 — к вопросу о том,
включена ли судьба (биография) поэта в структуру его поэтического
мира, то есть должен ли исследователь учитывать «судьбу» (и попросту
биографические данные) при анализе поэзии. Собственно говоря, вопрос
не в том, должен ли, может ли, имеет ли право и т. д., а в том, какой
анализ окажется адекватнее поставленным целям. Вряд ли тут возмо-
жен единый ответ. Скажем, биографии Фета или Тютчева едва ли соотно-
сятся с их поэзией в структурном плане: структура, например, денисьев-
ского цикла, видимо, может адекватно анализироваться без обращения
к биографии поэта. С другой стороны, хотим мы этого или нет, «Памят-
ник» или «Пора мой друг, пора» неотделимы от факта скорой гибели
поэта, и этот факт — хотя сам поэт не знал об этом — должен, видимо,
входить структурным элементом в анализ. Судьба М., по крайней мере
с середины 20-х годов, знает о ней читатель или нет, неизбежно входит в
структуру его поэтического мира и является в нем не менее существен-
ным элементом, чем, скажем, для пастернаковских «Стихов из романа» —
тот факт, что это стихи Юрия Живаго, соотнесенные с тем, что известно
о его жизни из романа.
7-1 Напомню еще о надписи Н. И. Бухарину на книге стихов 1928 г.: «В этой
книге каждая строка говорит против того, что вы собираетесь сделать» (по поводу
предполагавшегося расстрела, см. [1, с. 120]); ср. фрагмент «Четвертой прозы»,
посвященный есенинской строке «Не расстреливал несчастных по темницам».
102
О русской поэзии
1.2. Мир, в котором жил М.-человек и который отражен в его поэ-
зии, столь же мало отвечает представлению о «нормальном» мире, сколь
облик М. — традиционному представлению о поэте. Прежде всего это
относится, конечно, к кафкианско-орвелловской социально-политической
действительности («Кассирша обсчиталась на пятак — убей ее! ... Му-
жик припрятал в амбаре рожь — убей его!»). Но своеобразие манделыпта-
мовского мира в том, что в нем переплетены, иногда до неразличимости,
элементы трех миров: упомянутого социально-политического (от кото-
рого, хочешь — не хочешь, «некуда больше бежать»); внешнего, если
угодно, географического, охватывающего, главным образом, Россию и
Европу, то сужающегося до кухни и черной лестницы, то бескрайне рас-
ширяющегося — до Камы или Енисея, до Тосканы, до Таити; и, наконец,
мира культурно-исторического. Этот последний играет основную, пара-
дигматическую роль — роль объединяющей и объясняющей модели
всего сущего, — нисколько не теряя при этом в живости и реальности.
Крайне существенен панхронический и пантопический характер этого
мира, о чем см. подробнее в [7] и [8]. Но рассмотрение манделыытамов-
ского мира лежит за рамками этой работы.
1.3. «Я» и мир. Полное отсутствие обобщенности или заданности в
поэтическом Я Мандельштама влечет за собой предельно личное отно-
шение к миру. При этом для М. характерно отсутствие «артистическо-
го эгоцентризма», сосредоточенности на себе: «Его интересует „мир44, а
не „я"» [13, с. 155]. Отсюда — богатый и противоречивый, заранее не
заданный, открытый, изменчивый спектр отношений; нет никакой пред-
взятости, никакой заранее построенной модели, никакой позы или пред-
установленной позиции — отвержения или принятия, любви или нена-
висти. Характерна противоречивость: едва ли не для каждого
«утверждения» можно найти «отрицание». Даже к миру социально-
политическому, по отношению к которому Я находится в позиции стра-
дательности и гонимости, отношение противоречиво и не сводится к
безоговорочному отталкиванию и неприятию75 (если брать не отдель-
ные тексты, а всю их совокупность), — при решительном отвержении
нравственных компромиссов как в жизни, так и в творчестве. Нравст-
венная прямота, «kann nicht andcrs» в самых зловещих и гибельных обстоя-
тельствах — основной стержень личности и, следовательно, поэзии М.
Крайне своеобразно и неконвенционально отношение М. к миру
культуры — вольное, неофициальное, домашнее. Значимые для М. исто-
рико-культурные факты — предмет его повседневного духовного обихо-
да, безотносительно к их временной или пространственной отдаленно-
сти. Лишь ощущение непосредственного и непринужденного домашнего
7:> Не случайны слова «И я в размолвке с миром ...» — не в разрыве.
О. Мандельштам
103
контакта70 с панхронически воспринимаемыми фактами европейской
культуры позволяет духовно выжить «заброшенному на новый истори-
ческий материк» человеку XX столетия (и тем более — заброшенному
в воронежскую ссылку, лишенному не только «морей, разбега и разле-
та», но и элементарных средств существования — Мандельштаму). И
насколько спасителен этот живой контакт, настолько мертвяще конвен-
циональное, официальное отношение к культуре, «культуропоклонство»,
с равнодушным почтением взирающее на культурные факты как на
музейные экспонаты77 (ср. [2, с. 553]).
Вообще, все то «внешнее», что входит в стихи позднего М., от окру-
жающей повседневности до фактов культуры или истории, им «пере-
жито»78 и «усвоено» (в прямом этимологическом значении) — целост-
ной личностью, в единстве ощущения, чувства и сознания, и подано не
как внеположное, а как элемент структуры авторского Я. Этого не было,
например, в К., где авторское Я, если и присутствует, отгорожено от объекта
(«... чем внимательней, твердыня Notre Dame, Я изучал твои чудовищ-
ные ребра ...»)79.
1.4. Текст. Изучению неконвенциональных аспектов поэтических
текстов М. посвящена основная часть этой работы. Здесь же я останов-
люсь лишь на некоторых «экстратекстовых» моментах, связанных с отно-
шениями «Я» — «текст» и «мир» — «текст».
1.5. О процессе создания стихов подробно писала вдова поэта (см.
[1], [2]). Существенно, что сам М. осознавал необычность и уникаль-
ность своего творческого процесса (это осознание значимо, даже если на
самом деле он и ошибался): «У меня нет рукописей, нет записных кни-
жек, нет архивов80. У меня нет почерка, потому что я никогда не пишу.
Я один в России работаю с голосу, а вокруг густопсовая сволочь пишет.
Какой я к черту писатель!» («Четвертая проза»). «Шевелящиеся губы» —
один из центральных образов М. (начиная с периода С), квинтэссенция
его отношения к поэзии; в нем слиты «искусство» и «судьба»: чаще
76 «Сядь, Державин, развалися ... Дай Языкову бутылку ...» — бесконечно
далеко от вроде бы похожего «Пока я пил с Эдгаром По».
7 Отметим, кстати, совершенно не музейное отношение к музеям у М., на-
пример, в «Путешествии в Армению» («Здравствуй, Сезанн! Славный дедушка!
• •• Дешевые овощные краски Ван-Гога ...» и т. д.; ср. «Вхожу в вертепы чудные
музеев ...»).
♦ Пережить что-либо — значит сделать соответствующее явление событием
в своей личной жизни» (Г. О. Винокур. Биография и культура. М., 1927, с. 39).
Иначе обстоит дело и, скажем, в «Сестре моей — жизни» Пастернака, где
авторское Я сознательно (см. «Охранную грамоту») элиминировано или раство-
рено в переживании.
Ср.: «Не надо заводить архива, Над рукописями трястись». Не исключено,
что эти пастернаковские строки навеяны «Четвертой прозой». Впрочем, полное
пренебрежение Пастернака собственными рукописями хорошо известно.
104
О русской поэзии
всего этот образ связан с противостоянием поэта миру (♦Видно даром
не проходит Шевеленье этих губ», «Губ шевелящихся отнять вы не мог-
ли*, «Да, я лежу в земле, губами шевеля»; ср. также «Получишь уксусную
губку ты для изменнических губ», «... Алигьери пел мощней Утомлен-
ными губами», «... трагедий не вернуть. Но эти наступающие губы ...»,
«И губы оловом зальют»).
О «способе существования» уже созданных стихов, еще более не-
обычном, чем способ создания, — о их записывании, переписывании и
хранении у разных людей — см. у Н. Я. Мандельштам (в частности, [1,
с. 288—294]). Характерна полная беззаботность самого М. в этом отно-
шении («люди сохранят»).
Весьма необычно у позднего М. и, так сказать, оформление результа-
тов творчества. У него нет обычной тенденции к созданию «поэтической
книги» (сборника) как некоторого целенаправленно созданного или хотя
бы собранного целого, законченной в себе и состоящей из законченных
«дискретных» стихотворений или циклов. Спонтанность творческого
акта как бы сохраняется и живет в продукте этого акта. Поэтический
импульс («порыв») порождает группу более или менее тесно связанных
друг с другом стихотворений и вариантов, не объединяемых дальней-
шей «чистовой» работой в единый окончательный текст81. И что дело
тут не только в невозможности печататься и других неблагоприятных
условиях, показывает наличие и более ранних «двойчаток» (ср. свиде-
тельство Н. Я. Мандельштам [1, с. 209] о том, что «О. М. собирался
сохранить оба побега „Заблудился я в небе" и напечатать их рядом»)82.
Возникает общая «недискретность», стихотворение теряет свою отдель-
ность, самоценность и законченность, перестает быть самостоятельной
конструктивной единицей. Стихи одного «порыва» образуют своеобраз-
ный «цикл», совершенно не похожий конструктивно на привычные
циклы типа блоковских или пастернаковских. Не случайно различие
названий: «Вторая книга*, но «Воронежские тетради* (и снова дело
не только в судьбе «при жизни быть не книгой, но тетрадкой»). Стрем-
ление к формальной законченности отсутствует. «Цикл» кончается с
исчерпанием «порыва», а вехи судьбы кладут грани между «тетрадями»
(особенно же — между НС и ВТ). В результате целое создается скорее
жизнью, судьбой, нежели целенаправленной авторской деятельностью83.
81 «Если в молодости О. М. был скрытен и показывал читателю только от-
дельные вещи, то в зрелом и завершающем своем периоде он открывал весь
поток и видел ценность в самом поэтическом порыве, а не в отдельных его
проявлениях» [1, с. 210].
82 Ср. иное, но аналогичное явление в «Поэме без героя», не имеющей «окон-
чательного текста» и существующей скорее как текучий процесс перехода от
одной редакции к другой (причем дело опять-таки не в том, что Ахматова «не
успела» создать «окончательную» редакцию).
8:1 Частное, но важное свидетельство об отношении «Я — текст» содержится
в письме Н. Харджиева к Б. Эйхенбауму о вечере М. 10 ноября 1932 г. (цит, в
О. Мандельштам
105
1.6. В отношениях «текста» и «мира» надо различать внутренний
и внешний аспект. Что касается первого — каким способом «мир»
отображается в текст — см., в частности, [9]. Упомяну здесь лишь о
небывалой степени сращенности текста и внешнего, реального мира (вра-
щенность текста в мир — слово становится плотью, текст — куском
человеческой судьбы, а не только знаком ее84 -г- и мира в текст, который
как бы написан самой жизнью)85. Поэзия М. не рассказывает, а «разыг-
рывает» жизнь, и само стихотворение как бы выпадает из литературно-
го ряда, включаясь в жизненный86.
[11, с. 129]). Не говоря о, по-видимому, поражающем впечатлении, которое этот
вечер произвел на присутствующих («Даже Пастернак был испуган»), отметим
то обстоятельство, что М. читал в хронологическом порядке все стихи, написан-
ные им за последние два года. Если это и был «творческий отчет», то крайне
необычный и явно нарушающий «литературные приличия», — не только неожи-
данностью в то время и в обстановке вечера, устроенного «Литературной газетой»,
таких стихов, как «Дикая кошка — армянская речь», «Я скажу тебе с послед-
ней», «Жил Александр Герцевич», «Я с дымящей лучиной», «Фаэтонщик», — но
и самой формой этого чтения подряд, без отбора и компоновки. Налицо, с одной
стороны, полная внутренняя свобода, независимость и нежелание подлаживать-
ся к аудитории, и, с другой, очевидно, сознание единства «книги» (НС, тогда еще
не завершенной) и ее значительности (именно тогда М. сказал: «Теперь каждое
стихотворение пишется так, будто завтра смерть» [2, с. 484]).
Н1 Ср. идеи раннего М. Бахтина (коренящиеся, в свою очередь, в эстетике
Канта) об изоляции как первичной функции художественной формы; в частно-
сти: «... материал становится условным ... Слово, высказывание перестает ждать
и желать чего бы то ни было действительного за своими пределами ... так,
просьба в лирике ... — начинает довлеть себе и не нуждается в удовлетворе-
нии ..., молитва перестает нуждаться в боге ..., жалоба перестает нуждаться в
помощи ... и т. п.» (М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975, с. 61).
Поэтика позднего М. как бы переступает эти несомненные, но все же «услов-
ные» кантианские нормы.
Я5 «... поэтический текст ... стремится к тому, чтобы стать прямым откли-
ком на внеположную ситуацию ... В этих условиях стихи ... становятся пре-
дельно ситуативными» [7, с. 74]. Ср. там же о «вовлечении поэзии, творчества в
жизнь, превращении слова в дело в неизмеримо больших масштабах, чем это
мыслилось раньше» [7, с. 49].
яв Оговорюсь, что стихи и проза М., конечно, остаются при этом явлениями
поэзии и «литературы», — но тот факт, что они «как бы» стоят — или ставят
себя — вне ее (ср. «метавысказывания» на эту тему в «Четвертой прозе»), делает
их литературой особого рода, у них иной «градус», иное качество отношений с
реальностью и остальной «литературой». В плане непосредственного выраже-
ния личности поздние стихи М. соотносятся не столько с традиционной лири-
кой, сколько с некоторыми явлениями автобиографической и публицистиче-
ской прозы — такими, где авторское Я выступает безусловно и неприглушенно,
выражая себя, а не анализируя или описывая, — как в «Воспоминаниях» и
♦ Второй книге» Н. Я. Мандельштам, «Бодался теленок с дубом» А. Солженицы-
на. «Исповеди» Л. Толстого или «Дневнике писателя» (взятом как целое)
Ф. Достоевского. Сюда же, конечно, относится и «Четвертая проза», и в этом ее
«объяснительное» значение для поздней поэзии М.
106
О русской поэзии
Внешний же аспект — это судьба мандельштамовской поэзии в
мире, судьба рукописей, история публикаций87 и переводов, узнавания и
признания88, — словом, посмертная судьба Мандельштама, столь же уни-
кальная, как его прижизненная судьба, но, в конечном счете, более счаст-
ливая. Но все это выходит за рамки работы, будучи достоянием исто-
рии русской литературы.
н; Если говорить о советских публикациях, то предпоследняя книга стихов
вышла в 1928 г., последняя — в 1973 (45 лет перерыва), предпоследняя книга о
поэзии — в 1928 г., последняя — в 1967 г. («Разговор о Данте»); последняя
книга прозы вышла в 1928 г.; последняя публикация стихов перед «переры-
вом» — в «Литературной газете» в 1932 г. (а вообще последняя прижизненная
публикация — «Путешествие в Армению» в «Звезде», 1933 г.), первая после
«перерыва» — в «Дне поэзии» 1962 г. Около ста стихотворений (в их числе:
«Не говори никому», «Дикая кошка — армянская речь», «Я с дымящей лучи-
ной», «Я пью за военные астры», «Канцона», «Сегодня можно снять декалькома-
нии, «Не искушай чужих наречий», «Холодная весна», «Квартира тиха, как бу-
мага», 5 из 11-ти «Восьмистиший», «День стоял о пяти головах», «Оттого все
неудачи», «О этот медленный одышливый простор», «Тайная вечеря», «Флейты
греческой», «Гончарами велик») и «Четвертая проза» в СССР никогда не публи-
ковались. Особая тема — все расширяющееся с начала 60-х гг. распространение
стихов М. в «самиздате» и «самозарождение читателя» (см. [2, с. 13]).
яя Не исключено, что в ширящейся популярности М. — по роду своей поэти-
ки поэта «для немногих» — играют роль и очевидные внелитературные момен-
ты: запретность плода, например (то же относится, конечно, и к менее «труд-
ным» Пастернаку и Цветаевой); но более существенным представляется то
обстоятельство, что молодой (в интеллектуальном смысле слова) советский чи-
татель Мандельштама погружен в тот же «львиный ров» (львы, к счастью, по-
старели, и зубы их притупились), в ту же действительность (где террор поутих,
но лжи только прибавилось), в окружении и противостоянии которой созданы
поздние стихи М., передающие «с последней прямотой» и пронзительностью —
и при этом очищенно и сублимированно, на высшем интеллектуальном уров-
не — соответствующее мироощущение. Ср. замечание М. Пришвина: «Услож-
нение формы в искусстве бывает от внедрения в творчество личности художни-
ка, претерпевающей катастрофу. Бывает, это личное отвечает душевному
состоянию многих людей, и тогда эта усложненная форма делается желанной...»
(М. Пришвин. Записки о творчестве — Контекст-1974. М., 1975). Сейчас М. с
ббльшим правом мог бы сказать: «Я говорю за всех с такою силой...». Стихи
М. стали в СССР важной частью того очищающего и животворного культурного
комплекса, который необходим советскому человеку для обретения и поддер-
жания духовной свободы и противостояния мертвящему дыханию официаль-
ной культуры. Тут — парадоксально — даже и «трудность» М. работает на его
популярность, ибо утонченный интеллектуализм, изысканная семантика и слож-
ный язык его стихов (и прозы) могут восприниматься как противоядие от без-
мыслия и косноязычия официальной культуры. «Поэтическое возрождение»,
или возрождение через поэзию (и тут М. — на первом месте), — не менее значи-
мый фактор неофициальной советской культурной жизни, чем возрождение
религиозное.
О. Мандельштам
107
2. Самохарактеристики
В связи со сказанным в разд. 1, прежде чем переходить к изуче-
нию неконвенциональных аспектов поэтики позднего М., я рассмотрю
эволюцию самохарактеристик и «признаний о себе» б стихах М. за 30
лет — от 1908 до 1937 года.
2.1. «Камень»
Здесь выделяется тема «самоутверждения»: «На стекла вечности
уже легло Мое дыхание, мое тепло» (8)89; — «Будет и мой черед — Чую
размах крыла» (29); «...из тяжести недоброй И я когда-нибудь прекрас-
ное создам» (39); «Скоро ль истиной народа станет истина моя?» (69);
«Так вот кому летать и петь И слова пламенная ковкость ...» (164).
Самоутверждение происходит как в творческом (39, 164, 8), так и в миро-
воззренческом (69) плане; со ссылкой как на будущее (29, 39, 69), так и
на уже сделанное (8).
Другой важный мотив — приятие vs. неприятие жизни. Более ха-
рактерно именно приятие, но амбивалентное, с оговорками (или же quand
mcmc): «Твой мир болезненный и странный Я принимаю, пустота!» (15);
«В темнице мира я не одинок* (8); «Я участвую в сумрачной жизни И
невинен, что я одиноки (22) (противоречие!); «Душу от внешних усло-
вий Освободить я умею ...» (156); «Я каждому тайно завидую И в каж-
дого тайно влюблен» (17). Редки примеры безоговорочного приятия или
отвержения: «За радость тихую дышать и жить ...» (8) vs. «Я от жизни
смертельно устал, Ничего от нее не приемлю» (4); ср. также: «Вам до
меня какое дело, Земная жизнь и красота ...» (146) vs. «Я участвую в
сумрачной жизни ...» (22)90.
Бросается в глаза условный, общепоэтический и абстрактный ха-
рактер этих признаний — как в плане содержания, так и в плане выра-
жения (в темнице мира, стекла вечности, в сумрачной жизни, размах
крыла и т. д.). В них очевидна некоторая поза, заданное — хотя и про-
тиворечивое — отношение к жизни (самое раннее из таких признаний,
исходящее от 17-летнего юноши: «Я от жизни смертельно устал ...»;
невольно вспоминается поза Пушкина-лицеиста: «... Моя весна и лето
красно Навек прошли ...»). При отчетливо — начиная с 1912 г. — вы-
раженном интересе к истории, «я» здесь внеисторично и внесоциально.
Отдана определенная дань и болезненному декадентству — ср. «змеи-
ные» мотивы («В самом себе, как змей таясь ...» (162), «Я в темноте, как
89 Здесь и далее число в скобках после цитаты — номер стихотворения в
кн.: Осип Мандельштам. Собрание сочинений, т. 1, изд. 2. Межд. Лит. Содр.,
1967.
901 Последнее «противоречие» не однолинейно. С одной стороны, речь идет об
участии vs. неучастии в жизни. С другой стороны, «участие» относится к «сум-
рачной жизни» (22), а неучастие*— к «красивой» (146).
108
О русской поэзии
змей лукавый, Влачусь к подножию Креста» (152)), — впрочем, не вклю-
ченные или впоследствии выброшенные из «Камня».
2.2. «Trislia»
Здесь самохарактеристик практически нет (что может быть сопо-
ставлено с резким увеличением — по сравнению с «Камнем» — коли-
чества местоимений ты и мы (на период К приходится около 27% всех
стихотворений, на период Т — ок. 16%; из общего числа употреблений
ты на К падает 18%, на Т — 28%; для мы соответственно 21% и 34%) —
«я» перестает быть замкнутым в себе или в сфере своих личных отно-
шений с «бытием» (как это было, в особенности, в доакмеистический
период), социализируется, осознает себя частью какой-то общности, не-
коего «мы». Едва ли не единственное признание общего характера в
этот период — стихотворение 1918 г. «Кто знает, может быть не хватит
мне свечи» (193) — имеет дело не с «бытием вообще», а с конкретно-
исторической реальностью, и предвосхищает — в частности, мотивом
«нехватки» и конфликта с эпохой — бурную вспышку самохарактерис-
тик следующего периода.
2.3. 1921 — 1925 гг.
Основной мотив здесь — ощущение ущербности и «нехватки», воз-
никшее в результате конфликта со временем, с «веком»: «Всё чего-то
нехватает ...» (129); «... И мне уже не хватает меня самого» (136); «... с
каждым днем слабеет жизни выдох» (140); «И меня срезает время ...»
(129); «Время срезает меня, как монету» (136); «Я сам ошибся, я сбился,
запутался в счете ...» (136). Отсюда — желание (и невозможность) уйти
от «века»: «И некуда бежать от века-властелина», «Мне хочется бежать
от моего порога» (140); «Из горящих вырвусь рядов И вернусь в родной
звукоряд» (132). Гордое и резко полемическое самоутверждение (столь
уже далекое от внешне аналогичного мотива в «Камне») — «Нет, никог-
да ничей я не был современник ...» (141) или «Кто я? Не каменщик
прямой ... Двурушник я, с двойной душой...» (137) (высказывания, уже
прямо опасные в эпоху, требующую «современности» и «единодушия») —
сочетается с «слишком человеческим» чувством одиночества и забро-
шенности: «Я всё отдам за жизнь — мне так нужна забота...», «Тянуть-
ся с нежностью бессмысленно к чужому ...» (127). На этот сложный и
противоречивый комплекс накладывается и ощущение своей причаст-
ности к движению истории — через «присягу чудную четвертому со-
словью» (140), и предвидение вынужденной немоты и, может быть, на-
сильственной смерти: «Еще немного — оборвут Простую песенку ... И
губы оловом зальют» (140); «Видно, даром не проходит Шевеленье этих
губ, И вершина колобродит, Обреченная на сруб» (129).
Итак, «я» здесь включено в Движение истории, но не пассивно вле-
комым, а противостоящим элементом; но это гордое противостояние не
О. Мандельштам
109
однозначно: чувство «нековременности» (ср. [б, с. 98]) сопровождается
осознанием пртерь (проистекающих от «несозвучности» веку) — и, од-
новременно, своего негордого представительства за других («я, рядовой
седок ...»)91.
2.4. «Новые стихи»
Конфликт с «веком» продолжается, но противостоящее стало слиш-
ком огромно, непреодолимо и страшно. «Я» — заведомо жертва, но «по-
волчьи выть» не согласен даже на краю гибели: «Мне на плечи кидает-
ся век-волкодав, Но не волк я по крови своей» (227); «Мы умрем, как
пехотинцы, Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи!» (260).
Результат такой позиции — одиночество и отщепенство: «... И я один
на всех путях» (253); «Я — непризнанный брат, отщепенец в народной
семье ...» (235).
Возникает острое ощущение ущербности настоящего по сравнению
с прошлым: «Были мы люди, а стали людьё» (218), «Я лишился и чаши
на пире отцов, И веселья и чести своей» (227), «Там, где эллину сияла
Красота, Мне из черных дыр зияла Срамота» (226)92. И вот, окружает
страх: «Куда как страшно нам с тобой ...» (202); окружает пустота:
«Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло» (206), «По губам меня
помажет Пустота ...» (226); порой кажется, что и в прошлом ничего не
было: «Я бестолковую жизнь, как мулла свой коран, замусолил. Время
своё заморозил ...» (206); нет ничего и в будущем: «Я тебя никогда не
увижу, Близорукое армянское небо ...» (214), «Уж я не выйду в ногу с
молодежью На разлинованные стадионы ...» (265); а иногда даже кажет-
ся, что и «ничего мне больше не надо» (206). «И некуда больше бежать»
(272) от окружающего кошмара: «Нет, не спрятаться мне от великой
муры» (232), и жизнь теряет смысл: «И не знаю, зачем я живу» (232); и
даже в буквальном смысле слова нечем дышать: «Мне с каждым днем
дышать всё тяжелее» (265), «И суждено ... Нам роковое в груди ко-
лотье ...» (218). И, — может быть, самое страшное, — ощущаешь и себя
причастным этой стихии зла: «... Я и сам ведь такой же, кума» (231).
Но вот, рядом и параллельно, появляется как бы второе дыхание,
нарастает чувство привязанности к миру, ощущение внутренней свободы
и даже легкости (следующие цитаты идут в хронологическом порядке):
... Я еще не хочу умирать (221)
... до* смерти хочется жить (229)
91 Ср. позицию «постороннего» в К: «Я с мужиками бородатыми Иду, прохо-
жий человек*.
92 Предвосхищение этого — еще в 1022 г.: «А ведь раньше лучше было ...»
(129). Ср. в «Четвертой прозе»: «Чем была матушка филология и чем стала ...
Была вся кровь, вся непримиримость, а стала псякрев, стала всетерпимость ...».
но
О русской поэзии
Держу пари, что я еще не умер ...
Что я еще могу набедокурить ... (247)
... до чего хочу я разыграться... (251)
... Но не разбойничать нельзя (255)
Уж до чего шероховато время,
Л всё-таки люблю за хвост его ловить (260)
Л Фауста бес — сухой и моложавый —
Вновь етарику кидается в ребро ... (265)
В противовес отщепенству и подавленности — утверждение своей
цельности и непобежденности: «... широка моя стезя» (255), «Я сохра-
нил дистанцию мою» (247), «Я извиняюсь, Но в глубине ничуть не изме-
няюсь» (251). «Я» — по-прежнему «рядовой седок» (хоть нет уже из-
возчиков): «Я трамвайная вишенка страшной поры» (232), «Я такой же
как ты пешеход»; и сохраняет верность «четвертому сословью»: «Для
того ли разночинцы Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их пре-
дал» (260); более того, в противовес всем обвинениям, утверждается, что
он-то и есть «современник» — «Попробуйте меня от века оторвать!»
(260), — и именно он может представительствовать «за всех»: «Я гово-
рю за всех с такою силой ...» (240), «Я говорю с эпохою ...» (260)03. Итак,
пусть «я не верю уже ничему», пусть «неправдой искривлен мой рот»,
пусть даже «я и сам ведь такой же» — именно в силу своей глубинной
приобщенности этому миру он, «отщепенец в народной семье» и чело-
век, готовый умереть, но «не прославить ни хищи, ни поденщины, ни
лжи», получает право на равных «говорить с эпохой» и быть представи-
телем «всех».
2.5. «Воронежские тетради»
В период воронежской ссылки количество самохарактеристик
уменьшается, но они становятся резче и крупнее. Их противоречивость,
совмещение полярностей в них достигает теперь неслыханной остроты:
Я должен жить, хотя я дважды умер ... (305)
Да, я лежу в земле, губами шевеля,
Но то, что я скажу, заучит каждый школьник ... (306)
... Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я сказать, что солнце светит (341)
03 Видимо, в этом осознании Мандельштамом своей причастности общей
судьбе основную роль сыграла трагедия коллективизации, столь немногими из
интеллигенции тогда увиденная и понятая. Аналогичную роль в писательской
судьбе Ахматовой сыграл 1937 г. («Реквием»).
О. Мандельштам
111
Стихотворение, начинающееся в нижнем кругу Ада, — «Я в льви-
ный ров и в крепость погружен И опускаюсь ниже, ниже, ниже ...» —
кончается удивительным взлетом:
llcoi раничена еще моя пора,
И я сопровождал восторг вселенский ... (370)
Все аспекты отношений с миром усугубляются и укрупняются.
Все сильнее ощущение размолвки с собой —
Сам себе немил, неведом ... (347)
И свои-то мне губы не любы ... (387)
И своя-то жизнь мне не близка (304) —
и с миром — *И я в размолвке с миром, с волей ...» (359), — ощущение
неволи и одиночества —
Я около Кольцова,
Как сокол,закольцован,
И нет ко мне гонца ... (343)
И не с кем посоветоваться мне ... (355), —
и невозвратности потерь —
И потери звуковые
Из какой пернуть руды? (347), —
и одновременно нарастает чувство неразрывного единства с жизнью, с
людьми; горькое, но просветленное чувство общности судьбы («с гурь-
бой и гуртом»):
Я в мир вхожу, и люди хороши (312)
Где я? Что со мной дурного? (338)
Я чую всё, с чем свидеться пришлось ...
Я только в жизнь впиваюсь ... (367)
Не разнять меня с жизнью (378)
Погляди, как я слепну и крепну,
Подчиняясь смиренным корням ... (388)
И именно как результат этой общности возникает осознание парадиг-
матичности своей судьбы, ее значимости и * центральности» («Яв серд-
це века ...» (332)). «Я» получает право говорить уже не только с «эпо-
хой», но и со всем миром. Даже в НС не найти образов такой космической
мощи, как здесь:
112
О русской поэзии
Я глубоко ушел в немеющее время (364)
... столетья
Окружают меня огнем (362)
Заблудился я в небе (378)
Тут, действительно, «кончается искусство»: дело уже не в том даже, что
«я говорю за всех» — как поэт, тут больше: он живет и умирает за
всех — как человек:
Не кладите же мне, не кладите
Остроласковый лавр на виски —
Лучше сердце мое расколите
Вы на синего звона куски.
И когда я умру, отслуживши,
Всех живущих прижизненный друг,
Чтоб раздался и шире и выше
Отклик неба во всю мою грудь.
2.6. Таким образом, эволюция манделынтамовского самоощущения
и осознания своего места в мире идет в направлении от «На стекла
вечности уже легло Мое дыхание, мое тепло» до «Я глубоко ушел в
немеющее время*, из метафизического в социально-историческое про-
странство. Она проходит через промежуточные этапы несколько отчуж-
денного приобщения к истории в акмеистский период и осторожного —
временами с резким отталкиванием — вхождением в современность в
Т и С94. Но тема «М., история и современность» обширна и лежит за
рамками этой работы (см., прежде всего, докторские диссертации
О. Ронена и С. Бройда).
3. Некоторые особенности плана выражения
В стихах М. до 1921 г. важную роль играли категории прекрасно-
го и возвышенного. Это относится как к плану содержания (прекрасное
и возвышенное как объект поэзии), так и к плану выражения (стихи К
и Т сами по себе «прекрасны», законченны и самоценны). Отношение
поэта к миру было (особенно в К) преимущественно эстетическим —
отсюда характерное для раннего М. обращение не непосредственно к
действительности, а к «готовым» художественным объектам, будь то
прекрасное здание или античный миф.
94 Ср. [4, с. 324]. Характерно и огорчительно, что даже такой тонкий исследо-
ватель, как Лидия Гинзбург, не может обойтись без пошлостей вроде «УМ. 20-
х годов тщетно было бы искать ясную политическую программу».
О. Мандельштам
113
В течение 20-х гг. манделынтамовская эстетика — вместе со всем
его мироощущением — радикально меняется. В плане содержания ме-
няется характер реалий (см. обзор этих изменений в [6, с. 19—25]), кате-
гории прекрасного и возвышенного становятся нерелевантными: объекты
оцениваются уже не с эстетической точки зрения. Эстетическая систе-
ма становится открытой; причем речь идет не об эстетизации «низко-
го», бытового и не об антиэстетизме футуристического толка (представ-
ляющем собой негатив эстетства), — а именно об открытой системе, где
«порфирные граниты» и «кружка-жестянка», «ключ Ипокрены» и «халтур-
ные стены» равно могут на момент оказаться в эстетическом фокусе — и
тотчас же уйти оттуда, не включаясь в какой-либо замкнутый мир «эс-
тетически ценного».
«Прекрасное» элиминируется и в плане выражения. Стихи пере-
стают быть «красивыми»95: формальной красоте выражения как будто
уже не место в том мире, в каком оказался М. Не случайно обращение
М. к собственному стиху: «Тебе, старику и неряхе, Пора сапогами
стучать».
Мы имеем дело здесь с такими оппозициями, как «четность» —
«нечетность», законченность — фрагментарность, дискретность — не-
дискретность, метричность — неметричность, нормативный — разговор-
ный синтаксис, поэтическая — непоэтическая лексика. Все они являются
манифестациями на конкретных уровнях плана выражения таких ис-
ходных оппозиций, как литературное — нелитературное, конвенциональ-
ное — неконвенциональное, замкнутое — открытое. Если ранний М.
почти всецело (кроме, может быть, синтаксиса) привержен к «левым
частям» этих оппозиций, то поздний — определенно к «правым».
3.1. Нечетность числа строк в стихотворении (ср. [1, с. 286]) —
небольшом по объему, ибо в противном случае она неощутима — означает
асимметрию, определенную дисгармоничность, и представляет собой
нарушение одной из конвенций об устройстве русского стиха, где число
4 (реже — 2, 6, 8 или 10) является постоянным модулем. Концентрация
нечетнострочных стихотворений у позднего М., видимо, уникальна.
Достаточно обычным для него явлением является 5-строчие (210, 312
(3, 5, 6)), 7-строчие (202, 208, 250, 312 (4)м, 362 (2)), 9-строчие (322, 327,
339), 11-строчие (303, 328, 362 (8), 364, 366; число 11 становится чуть ли
не модулем: 394 состоит из двух 11-строчных строф). Единичны —
стихи из трех (223), 13-ти (330), 15-ти (365), 17-ти (342), 19-ти (358), 23-х
(372) строк. Отметим также стихотворения с асимметричными строфа -
Это происходит внезапно при возвращении к стихам осенью 1930 г., в
Тифлисе; эволюция в плане содержания была более постепенной, но ее исход-
ный пункт и решающий момент — осень 1921 г., Тифлис («Умывался ночью на
дворе») — ср. [11].
96 Здесь есть слово «семивершковый».
114
О русской поэзии
ми: 337 (5+6+7) и 379 (5+6+5), — а также построенные из 3-строчных
(359) и 5-строчных (249, 319) строф: здесь, благодаря повторению, возни-
кает линейная симметрия. Построения последнего типа довольно часты
и у раннего М. (457м, 162, 31, 35, 115, 116)97, зато стихи без регулярной
строфики с нечетным числом строк до 1930 г. практически отсутствуют:
можно назвать только 457ж (6+7 = 13), 5 (8+9 = 17) и фрагмент 177 (7)м.
3.2. Фрагментарность и недискретность
К числу норм русского стиха следует отнести и ограничение снизу
на длину стихотворения: менее чем 8-строчное стихотворение воспри-
нимается как фрагмент (исключением служат стихи «антологическо-
го» типа, а также эпиграммы и прочие стихи «на случай»).
М. уже в К. узаконивает в качестве самостоятельной формы четве-
ростишие: 1, 3, 19, 27 (строфа из не включенного в сборник стихотворе-
ния), 43 (где в рамках 4-х строк достигнута монументальность); ср. так-
же 457з. Здесь же имеется одно 6-стишие (31) (ср. также «В
непринужденности творящего обмена»).
Отказавшись от юношеского импрессионизма, М. оставляет и фор-
му 4-строчного стихотворения: между 1914 и 1930 гг. нет ни одного.
Снова они появляются в НС (203, которое, впрочем, надо рассматривать
как эпиграф к «Армении», и 269; имеется и трехстишие 223) и весьма
многочисленны в ВТ, где их 12 (Хэ№ 297, 301, 307, 312 (1), 316, 323, 332,
333, 341, 353, 357, 368). Некоторые из них, вслед за «Здесь я стою», мону-
ментальны и законченны («Пусти меня, отдай меня, Воронеж», «Я в
сердце века», «Как землю где-нибудь...», «Лишив меня морей...», «Были
очи острее...»), другие более фрагментарны (и неизвестно, сохранил ли
бы их автор в окончательном тексте книги). Появляются также 5- и 6-
стишия (в «Стансах»). Так или иначе, стихотворение объемом в 3—7
строк становится нормой".
97 А также 144 (1925 г.).
98 Ср. также 81 (8+1 +8+14-8+1 - 27).
09 У величайшего миниатюриста Фета можно найти лишь два 4-строчия
и три 6-строчия (не считая оговоренных в начале пункта жанров). У Блока
— одно-единственное 4-строчие («И нам недолго любоваться»). У Лермон-
това — два 4-строчия («Пора уснуть» и «Sentenz») и одно 6-строчие («Отче-
го»). Зато предшественником М. здесь можно считать Тютчева: пять 4-
строчий («Когда пробьет последний час природы», «Увы, что нашего незнанья»,
«Умом Россию не понять», «Нам не дано предугадать», «Природа — Сфинкс»),
пять 6-строчий («С горы скатившись», «И чувства нет в твоих очах», «Слезы
людские», «Волна и дума», «Как ни тяжел последний час») и даже три 5-
строчия («Сын революции...», «Как дымный столп», «В разлуке есть ...»).
Схождение, быть может, не случайное: Тютчев был вне «литературы» и рас-
сматривал свою поэзию как «частное дело» — стало быть чувствовал себя
вне конвенциональных рамок (ср. его ритмические вольности). «То, что он
записывает сам или диктует, — менее всего литература» (А. В. Чичерин.
Стиль лирики Тютчева -— Контекст-1974. М., 1975, с. 275).
О. Мандельштам
115
Нормативной в поэтическом узусе является смысловая закончен-
ность: стихотворение должно с достаточной полнотой обрисовывать ситуа-
цию или состояние, быть законченным смысловым целым. До 1926 г.
М. в основном следует этому принципу (исключения — некоторые
4-строчия и оборванное в книжном варианте стихотворение 16, где от-
брошены 2'Л строки). Поздний М. — в связи с отмечавшимся выше
(п. 1.5) стремлением к показу не столько результата, сколько процесса
(«порыва») — отказывается от него. Фрагмент, в смысловом отношении
часто незавершенный и «случайный», получает законное место внутри
«цикла» как элемент породившего его «порыва». Ощущение фрагмен-
тарности усиливается еще и тем, что такой фрагмент часто представляет
собой вариацию на темы другого, «завершенного» стихотворения (кото-
рое в соседстве варьирующего его фрагмента, в свою очередь, теряет ви-
димость завершенности); назову «Вы помните, как бегуны», «Друг
Ариоста», «А посреди толпы...», «Детский рот жует свою мякину» (2
варианта), «Шло цепочкой в темноводье». Другие фрагменты обладают
относительной самостоятельностью: «Захочешь жить...», «Как народ-
ная громада», «Какое лето!...», «Татары, узбеки и ненцы», «У нашей свя-
той молодежи». Характерно, что помещенные в американском издании
в основной текст «Отрывки из уничтоженных стихов» не выглядят в
нем инородным телом.
С фрагментарностью «вариативного» типа связано и другое
характерное для позднего М. явление, которое можно назвать недиск-
ретностью: стихотворение не только не обязано быть законченным в
себе, но и не обязано четко отграничиваться от других, соседних стихот-
ворений. Стихи одного «порыва», даже формально раздельные, настоль-
ко тесно связаны друг с другом, что представляют собой почти единый
текст (во всяком случае, должны восприниматься «друг относительно
друга»)100 — ср. выше, п. 1.5. Назову такие сращения, как «Стихи о
русской поэзии», варианты «Люблю появление ткани», цикл об А. Бе-
лом со сложной вязью вариаций, три «Камы», варианты «Щегла», «Дрож-
жи мира дорогие» (2 варианта) с «Влез бесенок...», варианты «Заблу-
дился я в небе».
3.3. Метрика
Стих позднего М. еще ждет своего исследователя, который бы про-
должил работу, начатую К. Тарановским [10]101. Здесь я остановлюсь
100 Связи между отдельными стихотворениями у М. вообще — особенно на-
чиная с Т — гораздо более тесны, чем это бывает обычно: достаточно вспомнить
о ранних ♦двойчатках» или о «крымско-эллинских» стихах (ср. [8]). «Недиск-
ретность» поздних стихов — лишь развитие заложенного раньше.
101 Отметим изменение метрического репертуара по сравнению с ранним:
резкое уменьшение удельного веса ямба, главным образом за счет увеличения
роли хорея и анапеста.
116
О русской поэзии
лишь на тех отдельных стихотворениях, где проявляется неконвенцио-
нальность метрического мышления позднего М., обращая внимание толь-
ко на «необычное» и «некрасивое».
Уже в самом начале НС мы наталкиваемся на метрические непра-
вильности, почти неприличные с точки зрения норм русского стиха и
немыслимые в К или Т. Я имею в виду «Куда как страшно нам с то-
бой», где после трех строк Я4 появляется неметрическая строчка («Щел-
кунчик, дружок, дурак»), сменяющаяся парой До4, за которыми следует
(уже воспринимаемая как ДоЗ) ритмическая реплика 4-ой строки («Да
видно нельзя никак»). И вторжение неметрической строки в ямб, и сме-
на ямба дольником — совершенно не нормативны и производят впе-
чатление неуклюжести и почти неграмотности (стиховой). В результате
стихотворение звучит не «литературно», а неповторимо лично и «до-
машне», как спонтанное высказывание hie ct nunc — а не как торже-
ственный и ориентированный в вечность поэтический акт.
Перебои метра единичными внеметрическими строками изредка
встречаются и дальше. В «С миром державным» такова 2-ая строка
(«Устриц боялся и на гвардейцев смотрел исподлобья»), на мгновенье
нарушающая еще не установившуюся инерцию Д5. Характернее слабое,
но также производящее впечатление неуклюжести и неумения, наруше-
ние в «Из-за домов...» — вторжение одной строки Я5 («Гуди, помощник
и моих трудов») в сплошной Я4; это впечатление усугубляется неуклю-
жестью, «непоэтичностью» синтаксической конструкции. В «Стихах о
неизвестном солдате», написанных сплошным АнЗ, имеются 5 перебоев:
«Разучившаяся летать» (пропуск безударного слога при пропуске уда-
рения), «Я не Лейпциг, не Ватерло» (перебой мало заметен из-за скопле-
ния иностранных имен и синтаксической паузы), «Ясность ясеневая и
зоркость яворовая» (строка, как бы вбирающая в себя — в гипертрофи-
рованном виде — дактилическую рифмовку, характерную для этой «ора-
тории»), «Словно обмороками затоваривая» и, главное, в последней стро-
ке — «Окружают меня огнем», где пропуск всего лишь одного безударного
слога создает необыкновенный эффект почти детской непосредственно-
сти и незащищенности. Наконец, в «Чарли Чаплин вышел из кино»,
написанном Х5, есть одна внеметрическая строка («Чисти корольки,
ролики надень» — ХЗ+3) и четыре внеметрические «надставки»: «Чу-
жие, чужие», «И даже знаменит», «К чужим, к чужим», «В дорогую дорб-
гу». Здесь все стихотворение — в связи с его темой — имеет инфантиль-
ный характер, усугубляющийся этими перебоями.
Сложнее обстоит дело с «День стоял о пяти головах», где наруше-
ния метра накладываются на размер, который и сам по себе — своего
рода метрическое чудовище: чередование Анб, 6 и 4, отчасти цезурован-
ного и с пропусками безударных слогов в цезуре. Нарушения здесь:
усечения анакрузы («Ехала конная, пешая шла черноверхая масса»;,
«Глаз превращался'в хвойное мясо») и пропуск безударного слога не в»
О. Мандельштам
117
цезуре («Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов»; «Где
вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?» — с сильным внемет-
рическим ударением). Чудовищность и громоздкость метра здесь соот-
ветствует и страшному содержанию, и бредовой образности (все стихо-
творение — сплошной «сумасшедший нарост»).
В «Я прошу, как жалости и милости» основной метр (тоже доста-
точно необычный) — смесь Х5, 6 и 7, вдобавок с преобладанием дакти-
лических и гипердактилических клаузул и неравносложными рифмами,
крайне необычными для М., — почти незаметно (из-за много- и нерав-
носложности) нарушается строкой «Оборачивается, городом дыша», —
за которой вслед неожиданно идут заключительные 4 строки АнЗ (то
есть снова, как в «Куда как страшно...», внеметрическая строка и смена
метра).
Еще один метрический монстр — «Там, где купальни-бумагопря-
дильни», снова чисто индивидуальное явление, не укладывающееся ни в
какие классификационные рамки и резко нарушающие нормы сочетае-
мости размеров. Метрическая основа здесь двухсложная. Первые две
строки можно воспринять как ямб (Я5 и Я6), который далее сменяется
хореем (Х6 и Х7). Хорей продолжается и дальше, но в строках 6—9 он
цензурованный с дактилической надставкой в цезуре (ХЗдакт.+З: «Скуч-
ные-нескучные, как халва, холмы») или с усечением (ХЗм+3: «У реки-
Оки вывернуто веко»102). Далее еще один резкий слом: начала 10—12
строк сохраняют хореическую инерцию (Оттого-то и ...; У сестрицы
Клязьмы ...; Оттого на Яузе ...), а концы содержат 2-сложный безударный
интервал (... на Москве ветерок; ... загнулась ресница; ... утка плывет);
возникает крайне причудливое впечатление: дисгармония метра (не
сходятся начала и концы) «разыгрывает» алогизм и эксцентричность в
плане содержания. В 13—14 строках — возврат к хорею (Х6 и Х7), а
заключительные 2 строки — трехсложник (Ам и ДоЗ — впрочем, тоже
с хореическим зачином, как в 10—12 строках), снова резко нарушаю-
щий метрическую инерцию.
Остановимся, наконец, на верлибрах позднего М., также представ-
ляющих собой — в отличие от «классического» верлибра «Нашедшего
подкову» — явление в высшей степени индивидуальное. Я имею в виду
несколько стихотворений из «Армении» и «Полночь в Москве». Строго
говоря, лишь одно стихотворение — «Не развалины, нет...» — является
чистым верлибром, в остальных же имеются те или иные метрические
константы. «Закутав рот, как влажную розу», «О порфирные цокая гра-
ниты» и «Я тебя никогда не увижу», строго говоря, тактовики (4- и
102 Подтекст — в «Улялаевщине» И. Сельвинского («Улялаев був таюй:
выверчено вшо»), которая может служить и «объяснительной моделью» метра
этого стихотворения: там также хореическая тенденция, нарушающаяся 2-слож-
ными безударными интервалами. (Отмечено О. Роненом [15, с. 380].)
118
О русской поэзии
3-ударные) с 1-2-3-сложными безударными интервалами; все они
обладают такой четкой константой, как женская клаузула, а вторые два —
еще и «почти константой» (по одному исключению в каждом) — двух-
сложной анакрузой. Но отсутствие рифмы — факт ненормативный —
заставляет воспринимать этот стих как близкий к верлибру103. Кон-
станта в «Руку платком обмотай» — трехсложность (одно отступление:
«Добудем розу без ножниц»); «Холодно розе в снегу» распадается на
две части, в первой константа — трехсложность (2 отступления), вторая
же — чистый ямб (Я5 + 5 строк Я6), — целое же опять-таки «почти
верлибр», благодаря полиметричности и, главное, отсутствию рифмы. На-
конец, совершенно индивидуален размер в «Орущих камней государ-
ство»: нечетные строки — трехсложники, четные — повторяющийся
рефрен («Армения, Армения!»), метрически диссонирующий.
Также только условно можно назвать верлибром «Полночь в Моск-
ве»: строго говоря, это полиметрическая композиция, — но резкие сты-
ки размеров, вторжение сверхдлинных строк и, как в «Армении», отсут-
ствие рифмы (здесь, впрочем, попадаются и рифмованные строки — 13
на 61; заметим, что такая случайная рифмовка также ненормативна),
снова заставляют воспринимать этот стих как «почти верлибр». После
первых трех строк трехсложника, создающего определенную инерцию,
следует безраздельное господство ямба, главным образом Я5, который
время от времени перебивается то сверхдлинными цезурованными стро-
ками, тоже ямбическими («Где спичечные ножки | цыганочки в подоле
бьются длинном»; «Рассохлые топтали сапоги, | чтоб я теперь их пре-
дал»; «Но не прославим | ни хищи, ни поденщины, ни лжи»; «Уже
светает. | Шумят сады зеленым телеграфом»; схемы ЯЗ-1-5, Я5+3, Я2+5,
Я2+5; т. е. эти строки можно рассматривать как наращенный 5-стоп-
ник), то Х4 («Мы умрем, как пехотинцы»), то Ан («Есть у нас паутинка
шотландского старого пледа, — Ты меня им укроешь, как флагом воен-
ным, когда я умру»), то До («Выпьем, дружок, за наше ячменное горе, —
Выпьем до дна»).
Таким образом, свободный стих позднего М. индивидуален и ненор-
мативен, — не имея при этом ни малейшего налета экспериментальное™.
Такого рода белый стих, с постоянными или локальными (меняющимися
в пределах стихотворения) константами, можно назвать квазиверлибром.
3.4. Рифма
Поскольку мандельштамовская рифма, кажется, никем не обследо-
валась, я позволю себе привести материал по ней с достаточной полнотой.
В стихе раннего М. рифма — один из наиболее автоматизирован-
ных и наименее заметных элементов. Тем более значимы изменения в
|0:< Возможный метрический прототип — в «Александрийских песнях» М. Куз-
мина (например, 4-ударное «Вечерний сумрак над теплым морем» и 3-ударное
«Ты — как у гадателя отрок», оба с константными женскими клаузулами).
О. Мандельштам
119
этой области, ибо они знаменуют общие и глубокие изменения во всей
поэтической системе.
В период К и Т безраздельно господствует точная104 рифма. Неточ-
ных на весь К — 38 пар, из которых 33 — с усеченным j (белокурый —
каламбуры, черной — упорно и др.), 4 — с замещенными (звонкий —
парный глухой) согласными (тверди — смерти, холода — золото, встре-
воженный — брошенный, пропасть — робость), 1 — с усечением со-
гласной и замещением гласной (воздух — звезды). Семантически бед-
ных рифм (к ним мы относим однокоренные рифмы, а также те, где оба
слова — неполнозначные) 3 (ним — моим, ничего — отчегб, нашел —
пошел). Холостых строк нет. Одногласных мужских рифм нет. Много
глагольных рифм. Словом, система очень традиционная и очень неза-
метная.
В Т, за вычетом стоящего особняком стихотворения «Что поют
часы...» (1917 г.), та же картина: 25 неточных рифм, из них 20 — с
усеченным j, 2 с усеченным согласным (речи — лепечет, рёбра — об-
раз), 2 с усечением и замещением (шелка — долгой, воздух — розы), 1 с
перемещением (несется — броненосца). Семантически бедных рифм 2
(зачем — всем, другой — тобой). По-прежнему нет холостых строк и
одногласных рифм. Появляются (их в) тавтологические рифмы (огонь —
огонь, бремя — бремя и т. д.). Явный эксперимент — вышеназванное
стихотворение, где появляются пары кузнечик — печка, точат — доч-
ка, помочь — еще, дно — челнок (усечения, перемещения, замещения), а
также холостая пара бормочет — услышит.
В С картина резко меняется. На 29 неточных рифм лишь в — с
усеченным j; далее, 7 — с усеченным согласным (скупо — купам, воз-
ня — зеленях, ночи — журчит, виноград — игра, обрызган — визги,
голоса — лесам, персты — стык; последние 5 — в «Грифельной оде»,
где всего одно усеченное j); 5 — замещенных (место — довесок, имя —
сини, позором — кормит, зеленых — звереныш, бушует — шубы; послед-
ние 3 — в «Грифельной оде»). Далее, совмещает замещение с усечением
проточной — почве («Грифельная ода»), имеется перемещенная рифма
мгновенный — гневный (там же) и 4 перемещенно-усеченных (лаской —
подпасок, кипенье — муравейник, почки — позвоночник, песни — пер-
стень; последняя в «Грифельной оде»). Впервые появляются диссонан-
сы: 1 в «Грифельной оде» (рисунок — полусонок) и 4 в явно экспери-
ментальном «Как тельце маленькое...» (крылышком — стёклышко,
перевернулась — загорелось, безделица — жужелиц, звенела — заноза).
Семантически бедных рифм 3 (ничего — одного, тебя — себя, такой —
другой). Одногласных рифм нет. Стоит заметить, что из 23 неточных
101 В этом пункте я пользуюсь терминологией, принятой в «Книге о русской
рифме» Д. Самойлова (М., 1973).
120
О русской поэзии
рифм (исключая рифмы с усеченным j) 16 приходится на 2 стихотво-
рения — «Грифельную оду» и «Как тельце маленькое...».
Стихи 1921 — 1925 гг. подготавливают радикальное изменение
спектра рифм в поздних стихах. Единичные явления превращаются в
систематические. Рифма резко актуализируется, часто становясь при
этом «небрежной» (ср. аналогичные изменения в метрике), приблизи-
тельной, переходя в ассонанс. Типы рифм становятся весьма разнооб-
разными. Конечно, на фоне развития русской рифмы XX в. картина,
наблюдаемая у позднего М., не является исключительной; но при вос-
приятии его поздней поэзии на фоне ранней мы видим все тот же пере-
ход к неконвенциональности: рифма позднего М. воспринимается как
раскрепостившаяся от поэтических условностей, «разговорная», чуть ли
не «бытовая». А ее актуализация, в противовес былой незаметности, свя-
зана с актуализацией и других элементов плана выражения: поэтиче-
ское высказывание теряет прежнюю ненавязчивость, становится рез-
ким, иногда принимая черты заговора или заклинания. Приводим
материал по неточной рифме 1930—1937 гг.
А. Рифм с усеченным j — 68.
Б. Рифм с усеченным согласным типа V(C) — 36:
воды — поводырь
журавлем—светло
обуян—Франсуа
ум ира ть—н омера
лжа—горожан
дитя—путях
аорты—четвертом
Кольцова—закольцован
довлеет—наглее
миром—квартиры
клеем—нежнее
тухнет—кухне
стишков—ушко
понять—меня
зима—размах
хорошо—шов
мха—верхах
шаль—дыша
предал—пледа
кусава—саван
касаток—хвостато
сливах—отливы
привязан—указа
порталов—перебежала
итальяночка —саночках
В. Рифм с
V(CC)
VC(C)
VCC (С)
(C)V
(С) С...
(СС)С...
глаз—мгла
ласкать—тоска
лице—совсем
тюльпан—толпа
Мое ква —рискова т ь
двери—зверем
боли—волен
ночное—ноют
чашник—башни
трамваем—сырая
кралям-
9:
-пАли
усеченным согласным других типов
Рембрандт — ребра
власть — глаз, сочась — часть
тяжесть — княжеств, одиночеств — почесть
завт(р)а — ландшафта105, вырыты — вырод(к)а
на небе — не израни(ть) бы
у(ст)рицы — щурится.
Рифма, использованная Пастернаком во «Встрече» (1922 г.).
О. Мандельштам
121
Г. Двустороннее усечение — 2:
се(я)тель — метил(и)
ос(ы)пи — оспе(нный).
Д. Замещение одного согласного звука — 28:
темь-ем
скважист-тяжесть
голода т ь-солда т
сдобе-злоба
оборвано-ворванью
(+ усеч. j)
посидим-керосин
ненцы-немцы
равнин-мним
несравним-равнин
белком-балкон
оглохло-охра
умер-ополоумел
угол-плугом
умрет-пирог
ветерок-плывет
м-н
) л-р
л-м
) т-к
удушья-оружье
липну т-погиб ну ть
вырыты-И рода
надвинься-мизинца > гл.-зв.
(н'с-нц)
злости-гвозди (ст-зд)
дикий-книге (+ усеч. j)
тепличных-единоличник
зубок-Бог
па триарх-Ламарк
ртй нам-простынной
погружен-дрожжевой } согл.-j
зряшный-чашник
делать-девять
л-в»
Е. Замещение группы — группой
30:
умер—набедокурить
жирен—Цусиме
завистник—волокнистый
отпускает—Тоскане
зелень—землю
волокита—открытки
излучайся—случайность
хранимых—отливы
сжатый—жатвы
стая—Сталин
тленья—Ленин
голый—голос
ложью—гложет
Поволжье—должен
ябедами—ягодами
вечера—вечную
новое—дорбгою
варево—табора
благодарные—когда-нибудь
крошево—подошвами
безбрежности—небрежница
точностью—цветочницей
испарине—благодарная
сверхжизненных—сызнова
раковин—поддакивать
листьями—истина
Герцович—наверчивал
безумия—узнаны
несдвинутый — львиная
изветливы—свидетеля
122
О русской поэзии
Ж. Рифмы с перемещениями — 16:
а) перестановка согласных в заударной позиции:
легче—речке, роскошь—дорожку, последней—бренди, толком— стек-
ла (последние 3 — с усечением);
б) перестановка согласного с предударной в заударную позицию:
наглая—ангела, отслуживши—выше, л/ббы—убыль, продолжен—
ложью, подложен—Поволжье (последние 2 — с замещением);
в) сочетание а и б: кброба—бб руку;
г) перестановка пред- и заударного согласного: друг—грудь;
д) перестановка гласного и согласного:
лицемерить—смерти, вальсы—переливались, неясен—басня, про-
сторней—корень (+ усечение), разветвленье—явлений.
3. Неравносложные рифмы — 15:
хилые—могиле
манёвры—говора
оборону—гранеными
дразнит себя — снится
питомник—наемники
невинный—несдвинутый
нумизматы—хохлатые
оборо ны—собра н ы
1-2
свидетелем—деятельный
за товаривая—варево
милости—жимолости J 2-3
карликовых—марлевых
безбожница—ножницами
Цейса—гнейсовые 1-3
яворовая—затоваривая 3-4
И. Разноударная — 1: Ленится—снится.
К. Диссонанс — 1: окопное—целокупноеш
* * *
Появляется довольно много одногласных мужских рифм — тип,
полностью отсутствовавший прежде:
рискну—Москву (глубокая)
ушко—хорошо (глубокая)
ау—ГПУ
благослови—шли
ловлю—пою
посидим—керосин
ветерок—плывет
права—Франсуа107
козы —раздразни
колесе—челноке
вся—сия
пою—люблю
лице—совсем
10А Последние 17 аномальных рифм (З.-К.) сосредоточены в нескольких стихо-
творениях: 7 — в «Стихах о неизвестном солдате», по 3 — в «Я прошу как
жалости...» и «Обороняет сон...», 2 — в «Риме» (все это написано в феврале-
марте 1937 г.) и 2 — в «Канцоне» (1931 г.).
107 При французском произношении рифма перестает быть одногласной.
О. Мандельштам
123
Также отсутствовали прежде бедные женские (и дактилические)
рифмы, где созвучие ударных гласных ничем или почти ничем не под-
держано:
тара—обратно хранимых—отливы
умер—набедокурить новое—дордгою
жирен—Цусиме
Тавтологические и омонимические рифмы единичны: умер — умер
(294); бульбы — Тараса Бульбы (255). Семантически бедных рифм все-
го 4: тобой — мой, навсегда — никогда, никем — совсем, почему —
никому.
Новые явления возникают не только в звуковом составе рифмы,
но и в системе рифмовки. Впервые в довольно большом количестве
появляются холостые строки в рифмованных стихах — характерное
проявление ♦небрежности*: см. 223, 225, 252, 255, 262, 27310В, 287, 303,
312(6), 328,381.
Наблюдается и обратное явление — случайное появление рифм в
белых стихах: 212 (курдины — половину), 239 (синевой — домой), 251 (в
первых 4-х строфах рифмуется 14 строк из 22, последующие же 6 строф
чисто белые), 260 (13 рифмованных строк из 61), 372 (более половины
строк рифмуется).
Наконец, отметим появление «сквозной» и «настойчивой» рифмов-
ки, рифменной вязи, часто имеющей заклинательный характер. Такая
рифмовка до 1931 г. не встречается, если исключить 3 сонета 1912 г. —
«Пешеход», «Казино» и «Шарманка» — написанных на 2 рифмы. В НС
всего два стихотворения со сквозной рифмовкой — «После полуночи...»
(абабхбаб)109 и «За гремучую доблесть» (абаб вбвб гдгд бебе). В ВТ сквоз-
ная и настойчивая рифмовка становится систематической:
300 («Наушники...») абаб абаб
301 («Пусти меня...») аааа
303 («Это какая улица?») хаббаввхаха
306 («Да, я лежу в земле») абаб вбвб
318 («Исполню дымчатый обряд») ааббааба
322 («Из-за домов») ааааааааа110
328 («Не у меня...») аабабхбавав
337 («Оттого все неудачи») абааб вгвгвг дедедде
338 («Эта область...», поел, строфа) абабававагаг
340 («Вехи дальнего обоза») абабввабаб
346 («Дрожжи мира...») абабвбвб гбгбдеде
347 (— „ —) абабаб аабввб
348 («Влез бесенок») абабаб вбвбвб гдгд
|(ж Здесь не зарифмованы 2 и 4 строки четверостишия.
,0Й х — холостая строка.
110 а" — рифма, близкая к а.
124
О русской поэзии
350 («Что делать нам...») абаабааб
358 («Слышу, слышу...») абаб вбввб абаб абвггв
362 («Стихи о неизвестном солдате»)
(1) абаб абаб абаб вгвгвгвгвдвд
(2) абааабб
(4) абаб абаб вбвб
(5) абвабв»ав»вб
(6) абабвбааавгт
(7) абаб вгвг абаб абаб аб
(8) абабаббвбвб
364 («Как светотени...») абабаабабаб
365 («Пою, когда гортань...») абабаба вв агагга
366 («Разрывы круглых бухт») абаабабббаб
375 («На доске малиновой») аааааааа бабббааб
384 («О как же я хочу») абаб вгвг аааа дгдг
394 («К пустой земле») абаб вггдввд ежежзиижззж.
Широкое использование подобных рифменных структур является,
пожалуй, наиболее ярким свидетельством актуализации фонетического
уровня в поздних стихах М. Можно заметить, что фонетическая изощрен-
ность часто идет у М. бок о бок с семантической осложненностью, что
заметно и при сопоставлении ранних стихов с поздними, и при сравне-
нии различных поздних стихотворений: ср., например, максимально
насыщенные как фонетически, так и семантически «Стихи о неизвест-
ном солдате» — и «простые» поздние стихи типа «Мы с тобой на кухне
посидим».
3.5. Открытость поэтической системы
Изощренность фонетики не делает поздние стихи М. более «лите-
ратурными», — скорее наоборот. И суть дела здесь — в открытости его
поэтической системы. Поздний М. пишет (говорит) так и то, как и что
ему в этот данный неповторимый момент хочется и нужно, — а не так,
как диктуют правила литературного хорошего тона111 — неважно, «клас-
сического» или «футуристического». Отсюда такие отмеченные выше
явления, как сломы метра, крайне неточные и бедные рифмы, появляю-
щиеся на фоне точных и богатых, холостые строки в рифмованном стихе
и рифмованные — в белом; отсюда настойчивые рифменные ряды, моде-
лирующие настойчиво возвращающуюся мысль, или рифменная вязь,
разыгрывающая противоречивое сцепление мыслей. Эта открытость
позволяет использовать любые выразительные средства, в том числе
самые «литературные»: выходя из конвенционального стилистическо-
го ряда, они эту литературность теряют. Например, фонетическая изощ-
ренность позднего М. соотносится не с внешне похожими явлениями,
111 Обратим внимание на то, что в поздней прозе М. слово «приличие» (при-
менительно к явлениям культуры) является ругательным.
О. Мандельштам
125
скажем, у Бальмонта или, в другом ключе, у Кирсанова, а, скорее, с быто-
вой экспрессивной речью, именно бытовой, ибо экспрессивность поздне-
го М. имеет непосредственно жизненный, а не условно-литературный
характер.
Эта открытость делает особенно сложным вопрос о стиле позднего
М. Если для стихов К и Т нетрудно построить жанрово-стилистическую
типологию, то поздние стихи едва ли поддаются такой типологизации.
Каждое стихотворение (может быть, с несколькими примыкающими к
нему) демонстрирует свой * стиль» и «жанр», — и стилистические чер-
ты следующего (по времени) стихотворения не выводимы из стилисти-
ки предыдущего. Можно сказать, что у позднего М. «стиль» вообще
отсутствует, то есть отсутствуют замкнутые стилистические модели112,113.
Ср. с такими явлениями русской лирики, как ранний Маяковский или
Пастернак «Сестры моей жизни»: они также, на фоне предшествующей
лирики — от Пушкина до символистов, — неконвенциональны и, может
быть, даже более грубо, чем поздний Мандельштам, нарушают литера-
турные приличия; но, разрушая предшествующие системы, эта поэзия
тотчас же создает свою собственную, новую, но снова замкнутую стили-
стическую систему1 н. Отсюда — возможность «школы» на базе, напри-
мер, поэтики раннего Маяковского.
Чтобы убедиться в этой «астилистичности» позднего М., достаточ-
но взглянуть хотя бы на начало НС: «Куда как страшно» — своего рода
манифест новой поэтики М., звучащей вызывающе не только на фоне К
и Т, но и после С, — с его крайней простотой, неловкостью и инфантиль-
ностью; и тут же — вопреки этому «манифесту» — пестрый ковер «Ар-
1.2 Поэтому, между прочим, трудно себе представить какую-либо поэтиче-
скую школу, берущую в качестве образца поздние стихи М. (это связано, конеч-
но, и с тем, что эти стихи слиты с этой самой конкретной судьбой), — в то время
как на базе К или Т такая школа вполне возможна.
1.3 Ср. замечания Л. Гинзбург: «Поэзия М. 1921—25 гг. уже отбросила свое
эллинство, вообще свои стилевые оболочки» [4, с. 324]; «Сейчас [в 30-е гг.] для
М. история стала современностью, и условные стили должны отступить, потому
что они не пригодны для разговора о текущей жизни, еще не отстоявшейся ...
Самые темы стихов возникают теперь из непредвиденных впечатлений, мыслей,
воспоминаний, из любого внутреннего опыта. И они ведут за собой повседнев-
ные, будничные слова» [4, с. 327]; «Для позднего М. нет больше стилистических
средостений между словом поэта и его человеческим опытом» [3, с. 396]. Позд-
ний М. стремится «установить как бы непосредственное — вне условных
стилей — отношение между действительностью и поэтическим образом» [3,
с. 397]. Ср. работу над переводами Петрарки, сопровождающуюся отказом от
уже сложившегося стилевого («академического») канона: «М. стремится снять
с Петрарки этот „лоск", „разморозить" его» ([13, с. 154], ср. там же анализ пере-
водов); «Стиль [перевода] ... предельно удален от какой бы то ни было условно-
сти» — [13, с. 160].
,и Ср. слова Софии Парнок о Пастернаке: «Он разбойник, но разбойник
самых строгих правил» (Русский современник, № 1, 1924).
126
О русской поэзии
мении» с сочетанием напряженной монументальной патетики и лич-
ной боли; рядом — «Не говори никому», ориентированное скорее всего
на тютчевскую линию русской лирики, сочетающее архаическое сбирал
с небрежно-разговорным или еще что-нибудь и бытовой черникой; да-
лее — «Дикая кошка — армянская речь» с вызывающе грубой разговор-
ностью; рядом — саркастическое «На полицейской бумаге верже» с ка-
ламбуром «раппортички»; и тут же — стилистическое эхо прошлого —
«С миром державным»; и снова другое — не стихотворение, а вздох —
« Помоги, Господь ».
Кстати, по поводу «раппортичек». Очень частный, но характерный
пример этой стилистической открытости — появление своего рода ка-
ламбуров — резкий эффект, неприличный в «серьезной» (не шуточной)
поэзии. Я имею в виду такие обыгрывания звукового сходства слов, как
то, на котором построено трагическое «Пусти меня, отдай меня, Воро-
неж»; ср. (тоже в трагическом или патетическом контексте): «Я около
Кольцова Как сокол закольцован» (343); «И не Листа листал листы»
(234); «Долго ль еще нам ходить по гроба, Как по грибы деревенская
девка» (218); «Я обведу еще глазами площадь всей, Всей этой площади ...»
(369) и т. д.; ср. также каламбуры: ластоногих — власть немногих
(197); жалости и милости — жимолости (373); с миром, с волей — мир-
волю (359); «И пахло до отказу лавровишней ... Куда же ты? Ни лавров
нет, ни вишен» (260). Каламбурный характер имеет и игра на двузнач-
ности слова «один» (числительное и неопределенный артикль) в завер-
шении самого трагического из манделыптамовских циклов: «Я рожден
в девяносто одном Ненадежном году ...» (362).
Вопрос о том, почему при такой «астилистической» или «полистили-
стической» установке не возникает стилистическая пестрота (или бес-
стильность = безличность), достаточно сложен. Я могу лишь голословно
отметить тот факт, что единство поэтического мира позднего М. несом-
ненно и что оно держится на единстве авторского «Я» — явлении, отно-
сящемуся в иерархии поэтических структур к более высокому, нежели
стилистический, уровню. Мир Мандельштама объединен его «неповтори-
мо личным голосом», что проявляется, прежде всего, в некотором интона-
ционном единстве — при всем многообразии интонаций. Но эксплици-
ровать это единство конкретным анализом текстов я не берусь.
4. Стихотворение как акт коммуникации
Различие между коммуникативным статусом стихотворения у
раннего и позднего М. можно кратко и приблизительно выразить —
пользуясь терминологией Р. Якобсона — следующим образом: у ранне-
го М. доминируют установки на сообщение и на референт, то есть поэти-
ческая и референтная функции; у позднего М. доминируют установки
на адресанта, адресата и контакт, то есть экспрессивная, конативная и
фатическая функции.
О. Мандельштам
127
Все эти различия относительны и достаточно условны. Всякое поэ-
тическое произведение ориентировано на сообщение (то есть на самого
себя), — и это относится, конечно, и к позднему М. Но эта ориентирован-
ность, по сравнению с ранней лирикой, резко ослаблена: стихотворение
раннего М. замкнуто в себе, самоценно, как правило, «прекрасно по фор-
ме»; все эти черты, связанные именно с «самоориентированностью» тек-
ста, исчезают или ослабевают в поздний период.
Сильная выраженность референтной функции особенно характер-
на для акмеистского периода, прежде всего, для стихов 1912—13 гг.,
когда чуть ли не каждое стихотворение посвящено воссозданию кон-
кретного объекта (одновременно в его зримой целостности и культурно-
ценностных связях), будь то Айя-София или киносеанс, партия в теннис
или Адмиралтейство. Уже в Т референтная отнесенность несколько раз-
мывается, а в поздних стихах становится, как правило, крайне слабой
(ср. о «творчестве из ничего» в [9, с. 166]). Зато резко возрастает роль
названных выше функций, непосредственно связанных с процессом
коммуникации11 R. В этом разделе я прослежу это явление на конкрет-
ном материале.
4.1. С процессом коммуникации связаны, прежде всего, конатив-
ная и фатическая функции (которые вряд ли стоит педантично разде-
лять: скажем, непосредственное обращение ориентировано и на адреса-
та, и на контакт).
Очевидным образом подчеркнуто ориентированы на адресата стихо-
творения, целиком построенные как обращения к одному адресату. В
К их всего 6. Адресаты разнообразны: женщина («Нежнее нежного»),
Бах, Бетховен, храм («Айя-София»), ночь («Раковина»), небо («О небо,
небо...»). В Т их 9, и адресат везде — женщина («Соломинка I», «Я
потеряла нежную камею», «Кассандре», «Твое чудесное произношенье»,
«Вернись в смесительное лоно», «Возьми на радость», «Мне жалко, что
теперь зима», «За то, что я руки», «Я наравне с другими»). В С — всего
одно («Жизнь упала как зарница»). Установка на процесс коммуника-
ции почти везде выражена неярко: мало апеллятивов (кроме ритори-
ческого «Баха»), почти нет императивов и вопросов. Даже обращение к
любимой женщине («Нежнее нежного») строится скорее как описание.
Почти все может быть транспонировано из 2-го лица в 3-е.
Ситуация резко меняется в НС (18 стихотворений); ВТ дают неко-
торый спад (11). Адресаты поздних стихов крайне разнообразны110: жен-
115 Можно обобщить высказанное противопоставление, сказав, что ранний М.
ориентирован на предмет (будь то референт или сам текст), в то время как
поздний — на процесс (ср. сноску 81).
,1в Определяем их, исходя только из текста и не используя внетекстовую
информацию.
128
О русской поэзии
щина (226, 295, 296, 298, 345, 384), близкий человек (202, 224, 232), Гос-
подь (223), А. Белый (288), Державин (262), Армения (204, 205, 207), Фран-
ция (373), Воронеж (301), власть имущие (307), бабочка (277), щегол (324),
гудок (322), кувшин (383), «век» (227). Наконец, адресат может быть
неопределенным (208, 235), или им может быть «я»- = автокоммуника-
тивное «ты» (201, 215, 270, 354а). Но дело не столько в увеличении чис-
ла стихов-обращений, сколько в изменении характера апеллятивности,
о чем см. ниже (п. 4.2.).
Для поэтики М. характерна большая частота локальных обраще-
ний (в стихотворениях, не являющихся «глобальными» обращениями);
их много во все периоды, в том числе и в позднем. Они адресованы и
человеческим существам:
Что, Александр Герцович, На улице темно? Брось, Александр Скерцович,
Чего там, все равно!
Я тяжкую намять твою берегу, Дичок, медвежонок, Миньона ...
Простишь ли ты меня, великолепный брат ... (к Рембрандту),
— и чаще, объектам иного рода — от Бога до ласточки:
Ах Эривань, Эривань! ... Я не хочу твоего замороженного винограда.
Петербург! ... У тебя телефонов моих номера ...
Ты, горловой Урал ...
Если ты не вчерашний ... Ты, который стоишь надо мной ...
Улыбнись, ягненок гневный ...
Научи меня, ласточка хилая ...
И твой, бесконечность, учебник ...
Легче было вам, дантовых девять Атлетических дисков звенеть.
Очень характерны своей подчеркнутой направленностью на кон-
такт обращения-приветствия: «Здравствуй, здравствуй, Могучий некре-
щеный позвоночник ...», «Ну, здравствуй, чернозем, будь мужествен ...»
(ср.: «Москва — опять Москва. Я говорю ей: здравствуй» (1924)117,
«Здравствуй, мой давний бред» (1912), «Здравствуй, здравствуй, петер-
бургская несуровая зима» (1925)).
Обращения могут сопровождаться вопросами («Ах, Эривань, Эри-
вань, или птица тебя рисовала?») и, особенно часто, императивами, адре-
сат которых может быть либо определенным и известным читателю
(«Узнавай же скорее декабрьский денек», «Изменяй меня, край, пере-
краивай!»), либо определенным, но неизвестным («Нет, не мигрень, но
подай карандашик ментоловый ...», «То, что я говорю, мне прости ...»),
либо вовсе неопределенным («Дайте Тютчеву стрекозу ...», «Кто кого?
Понять спеши», «И хотелось бы тут же вселиться — пойми ...», «Дайте
свет! Прозрачных лунок ...», «Не сравнивай — живущий несравним»).
117 В этом разделе указываем даты стихотворений, не входящих в НС и ВТ.
О. Мандельштам
129
Многие поздние стихотворения композиционно построены на сме-
не локальных адресатов. Этот случай особенно характерен: хотя текст
ни к какому определенному адресату не обращен, однако автор все же
стремится сделать его ориентированным, причем объект ориентации
может быть любым и меняется по ходу дела.
Так, «Ленинград» построен по следующей схеме: 1 лицо («Я вер-
нулся ...») — обращение к себе («Ты вернулся ...») — обращение к
Петербургу — снова 1 лицо («Я на лестнице черной живу...»).
«К немецкой речи»: перволичная форма («Мне хочется уйти от
нашей речи ...») сменяется обращениями к чередующимся адресатам
(«Поэзия, тебе полезны грозы!», «Скажите мне, друзья ...», «Бог-Нахти-
галь, дай мне судьбу Пилада ...»).
«Полночь в Москве»: третьеличная форма сменяется второличной
(«Ты скажешь — где-то там, на полигоне ...»), затем перволичной («Бы-
вало я, как помоложе, выйду ...»), включающей вопрос («Куда же ты?»)
и императивы («чур, не просить ...»), обращенные к себе; далее идет
множественное 1 лицо («Мы умрем как пехотинцы ...»), обращение к
«ты» («Выпьем, дружок ...») и к неопределенным «вам» («Пора вам
знать, я тоже современник ...») и т. д. Все стихотворение насквозь диа-
логично, интенсивно ориентировано на собеседников — «сопереживате-
лей» или оппонентов.
«Наушники»: обращение к наушникам, затем неопределенно на-
правленный вопрос (*Ну, как метро?») и ответ («Молчи, в себе таи»),
наконец, обращение к кремлевским курантам — и все это на простран-
стве восьми строк.
Число примеров таких построений можно было бы умножить («Се-
годня можно снять декалькомани», «Ариост», «День стоял о пяти голо-
вах», «Рим», «Гончарами велик...»). Ранних стихотворений такого типа
мало: назовем «Сумерки свободы» (адресаты: «братья»—народ—вре-
мя— «м^жи») и «Веницейской жизни...» (Венеция—Адриатика—вене-
цианка; фактически, это — один адресат).
К другим проявлениям повышенной коммуникативности относится
большое число «риторических», ненаправленных восклицаний («Какая
роскошь в нищенском селеньи!», «Какая прелесть Фисташковые эти
голубятни ...», «О этот медленный одышливый простор!», «О если б и
меня когда-нибудь могло ...») и особенно вопросов («Что это? пряжа?
звук? предупрежден^?», «Долго ль еще нам ходить по гроба ...?», «Так
почему ж, как подкидыш, дрожишь?», «Кто за честь природы фехто-
вальщик?», «Вы помните, как бегуны ...?», «А в недорослях кто?», «Где
первородство? Где счастливая повадка? ...», «Возможна ли женщине мер-
твой хвала?», «Кто же будет продолжать за них?», «Где я? Что со мной
дурного?», «Что делать нам с убитостью равнин ...?»118, «Куда мне деть-
118 Все это стихотворение построено как вопрос.
5 - 2858
130
О русской поэзии
ся в этом январе?», «Здорово ли вино? ...», «Но разве сердце лишь испу-
ганное мясо?», «Что за двоевластье там? ...» и т. д.). Впрочем и в ран-
ний период, особенно в К, восклицаний и вопросов очень много.
Косвенным показателем повышенной «общительности» (хотя здесь
и опосредствованной) может служить необычно частое для лирики упо-
требление глаголов речи, действительно вводящих прямую речь. Это
характерно и для ранних стихов («Господи!» — сказал я по ошибке ...»,
«... И я скажу тебе: Не радость, а мученье ...», «Я сказал: виноград, как
старинная битва, живет ...», «Глядим на лес и говорим: Вот лес корабель-
ный...» и т. д.), и для поздних («Ты скажешь: повара на кухне ...»,
«Мне скажет: ничего, отец ...», «И скажешь: гуси-лебеди, домой», «Ты
скажешь — где-то там, на полигоне ...», «Он сказал: довольно полно-
звучья ...», «Я скажу тебе с последней Прямотой ...», «Я скажу „села"...»,
«Но то, что я скажу, заучит каждый школьник ...», «Я скажу это начер-
но, шепотом ...», «То, что я говорю, мне прости», «Я шепчу обескровлен-
ным ртом: — Я рожден в ночь с второго на третье Января ...»).
Отметим, наконец, включение в текст чужой прямой речи, иногда
неясно чьей (примеры см. выше, а также: «Пропадом ты пропади ...
Сгинь ты навек ...» и «Ба! Ты ли дружище? ...» в «Дикая кошка»; «Раз-
ве руки мои кувалды?», «Я рожден в девяносто четвертом ...»; особенно
характерен «Ламарк», где герой — Ламарк — обращается к авторскому
«я»), или целого диалога автора с «героем» («Батюшков», «Я с дымящей
лучиной», «Скажи мне, чертежник пустыни»), или, наконец, диалога
третьих лиц («Клейкой клятвой ...», где участники — «неба половина»,
«шелест скатный», «гром» и т. д.).
4.2. Все отмеченные в предыдущем пункте явления говорят об
усиленной ориентации на процесс коммуникации. Но дело не только в
«количестве коммуникации» (измеряемой частотой апеллятивных и дру-
гих коммуникативных элементов в тексте), но и в качестве — в актуа-
лизации коммуникативности у позднего М. В раннем его творчестве
нет или почти нет стихотворений или даже фрагментов, которые с необ-
ходимостью должны рассматриваться как элемент реального диалога:
вся апеллятивная сфера может пониматься как «мысленное», не актуаль-
ное обращение (а часто, особенно в К, — ив чисто риторическом плане).
В поздних стихах все меняется. Стихотворение из условного знака ком-
муникативного акта (каковым является и «Бах», при всем обилии апел-
лятивов, и «Нежнее нежного», при всей его интимности) превращается в
как бы непосредственно — hie et nunc — происходящее общение, из знака
события само становится событием; вместо литературного факта мы
видим факт жизни. Такие стихотворения, как «Куда как страшно...»,
«Мы с тобой на кухне...», «Нет, не спрятаться мне» дают не описание
ситуации, а актуальное ее присутствие, предполагают не мысленный, но
реальный контакт, и тем самым включаются не в литературный, а в
О. Мандельштам
131
жизненный контекст. Даже заведомо «нереальные» обращения актуа-
лизируются, становятся не переводимыми в «изложение» — как обра-
щение к бабочке: «Сложи свои крылья — боюсь!» — с его безыскусст-
венной непосредственностью, или к Державину («Дай Языкову бутылку
И подвинь ему бокал», с последующим доверительно-интимным «Я
люблю его ухмылку ...», — это говорится именно так, как говорят поти-
хоньку о третьем лице в его присутствии; стоит сравнить это с другим
«нереальным» обращением, например, «А ты ликуешь, как Исайя, О рас-
судительнейший Бах», чтобы увидеть глубокую качественную разницу
между ранней и поздней манделынтамовской апеллятивностью).
Заметим, что эта актуализированность коммуникативности (как и
чисто количественная интенсивность) достигает максимума в НС119. Свя-
зано это, видимо, с особенно острым в этот период сознанием социаль-
ного отщепенства, и желанием противопоставить ему чувство единства
с близким «ты» (ср. [17]). В ВТ коммуникативность ослабевает. Вот
характерные цифры (по [12]): НС и ВТ по объему приблизительно оди-
наковы (соответственно 23% и 24% всех стихотворений); при этом на
долю НС приходится 30% (выше нормы) употреблений местоимения
«ты» и 25% (норма) — «мы», а на долю ВТ, соответственно, 16 и 14%
(много ниже нормы)120. Это ослабление коммуникативности в ВТ мож-
но связать с окончательным обретением сознания своей правоты и, сле-
довательно, автономности, автаркии, возможности (поэтического) суще-
ствования без опоры на «ты» и «мы».
Очень показательны вкрапленные в стихотворную речь своеобраз-
ные намеки на диалог: самоперебивки, полуобращения, полувопросы и
полуответы — ни к кому в особенности не обращенные, вводные слова
типа кажется, выражающие неуверенность и «оговорочность», свиде-
тельствующие о внутренней диалогичности авторской речи121122. Я имею
в виду такие фрагменты, как
110 Так, только в НС встречается характерная формула типа «мы с тобой»:
«Куда как страшно нам с тобой ...», «Мы с тобой на кухне посидим», «Мы с
тобою поедем на „А" и на „Б"», «Я с тобой в глухой мешок зашьюсь».
120 Интересно, что частота «я» — константа по всем периодам.
121 Ср., впрочем, уже в статье 1910 г.: «Лирический поэт по природе своей —
двуполое существо, способное к бесчисленным расщеплениям во имя внутрен-
него диалога» («Франсуа Вийон») — не единственное раннее теоретическое пред-
восхищение поздней практики, ср. п. 1.1.
122 Обилие коммуникативных элементов, «активизацию получателя», «уста-
новку на собеседника» отмечал у М. Омри Ронен [15, с. 384—385]: «Эта уста-
новка на собеседника, в сочетании с установкой на повторенное чужое слово,
позволяют подходить к поэзии М. с точки зрения теории М. Бахтина о двуголо-
сом слове...»; «В манделынтамовской лирике 30-х годов полифонический прин-
цип достигает высшей степени своего развития: главным его носителем явля-
ется „внутренне полемическое слово — слово с оглядкой на враждебное чужое
слово"». И далее рассматривается «Квартира тиха, как бумага», где «явственно
раздаются голоса Блока, Некрасова и Ходасевича, спорящие друг с другом и с
5*
132
О русской поэзии
Лазурь да мина, глина да лазурь. Чего ж тебе еще? Скорей глаза сощурь ...
Брось, Александр Сксрцсвич, Чего там, всё равно ...
... Ну а перстень? Никому! ...
... 1£го бы заграницу, Чтоб доучился. Да куда там! стыдно.
... Л не то верёвок собери ...
Ты — как хочешь, а я не рискну ...
Но смотри, чтобы он не осыпался вдруг ...
Ну как метро? — Молчи, в себе таи ...
И какой там лес — еловый? — Не еловый, а лиловый ...
Заблудился я в небе. Что делать?
Я, кажется, в грядущее вхожу ...
... да, кажется, тухлою ворванью.
Характерно стихотворение «Где связанный и пригвожденный стон»,
являющееся целиком своего рода «полудиалогом» с самим собой — см.,
особенно, самоперебивку: «Он эхо и привет, он — веха, нет — лемех ...»;
ср. «... Придымленных горечью, нет — с муравьиной кислинкой» (1925).
Другого, может быть, более важного аспекта диалогичности (или
полифоничности) в поэзии М., связанного с наличием «подтекстов», я
касаться не буду: см. об этом, прежде всего, [15] («Создателем лириче-
ского не прозаизированного двухголосого слова был, без сомнения, Осип
Мандельштам»).
Особую роль у позднего М. играют разговорно-бытовые элементы —
на уровне лексики, фразеологии и синтаксиса. У Пастернака, скажем,
«погружающего природу в поток разговорной речи» (А. Синявский),
просторечно-разговорные элементы имеют чисто экспрессивную функ-
цию, ориентированы на говорящего; здесь же их функция, прежде всего, —
в актуализации ситуации общения, в усилении направленности на адре-
сата-собеседника, на непосредственный контакт с ним. Это относится
преимущественно к разговорному синтаксису: такие конструкции, как
«Думал — возьму посмотрю ...» или «Да, видно, нельзя никак» способ-
ствуют включению стихотворения в жизненный, бытовой ряд, выводя
из условно-литературного. Приведем примеры подобных конструкций:
Хоть на попели горбатой прилечь ...
Хоть проса им насыпать, хоть овса ...
официальной поэзией производства 1933 г., иронически оспариваемые авторс-
ким голосом...». Ср., с другой стороны, несоответствие поэтической практики
позднего М. идеям Бахтина о специфике поэтического слова в противовес ро-
манному: «Язык поэтического жанра — единый и единственный птолемеевс-
кий мир ... Идея множественности языковых миров ... недоступна поэтическо-
му стилю. Мир поэзии ... всегда освещен единым и бесспорным словом.
Противоречия, конфликты и сомнения остаются ... в материале, но не переходят
в язык. В поэзии слово о сомнениях должно быть как слово несомненным» (М.
Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975, с. 99).
О. Мандельштам
133
Л Москва так близко, хоть влюбись ...
Куда как страшно ... (ср.: «Куда как беден радости язык» (1918))
Пускай там итальяночка ...
До чего они венозны ...
До чего как хороши
Как-то мы живем неладно все ...
И свои-то мне губы не любы ...
Л тснь-то, тень всё лиловей ...
Чего ж тебе еще? ... (ср.: «Чего тебе еще? Не тронут, не убьют» (1924))
15рось ... Чего там, всё равно (ср.: «Все равно, куда ни шло» (1925))
Уж эти мне говоруны ...
Л не то веревок собери ...
Его бы заграницу ...
Бывало я, как помоложе, выйду ...
Какой-нибудь изобразитель ...
Л небо, небо — твой Буонаротти!
Знать, нашелся на рыб звукопас ...
Офицеры последнейшей выточки
Ищет мужа не знаю чья жинка*...123
А вот примеры разговорных фразеологических клише и специфи-
чески разговорных словоупотреблений:
пропадом ты пропади; чтоб ни слуху, ни духу (218); легко на помине
(385); достоин такого рожна (272); до смерти (229); прошибая ... в пот
(249); и не глядеть бы ... (253); ни смысла, ни аза; к бесу, к ляду (251);
свернете шею; до отказу (260); режутся в девятый вал (264); на ма-
лость (271); болван болваном (265); в полном порядке; а я как дурак ...
(272); шутишь, родина щегла (338); концы его улыбки, не шутя ...
(342); на вершок бы мне ...; сплошные пять суток (313); и хотелось бы
тут же вселиться — пойми ... (310); какая прелесть ...; да куда там
(265); чур не просить ... (260); пожалуйста, прикуривай у них (251);
ходит-бродит (304). Ср. также вводные обороты: мать твою так! (218);
черт возьми (248); господи, благослови! (255); с ума сойти ... (373).
Наконец, довольно многочисленны случаи употребления разговор-
ной, просторечной или даже вульгарной лексики:
девка (218), людьё (218, 220), срамота, сбондить (226), вхруст (228), лжа
(230), мура (232), набедокурить, кукситься, стерва, переплюнуть, пере-
шибить (247), полупочтенный (251), спьяну (256),.прошва (259), шела-
пут (260), махнуть, подбивать, охлестнуть (265), первостатейный (266),
завираться, куролесить (267), манатки, халтурный, ухлопать (272), вза-
шей (288), не серчай (295), проруха (299), попомнить (300), блажь, про-
123 До 1930 г.: «Ну, кто ее такую приласкает ...» (1918), «...Подари Хоть
шаль, хоть что, хоть полушалок» (1925), «... только и свету, что в звездной колю-
чей неправде» (1925).
134
О русской поэзии
воронить (301), чертова (303), начихав (311), голуба (312), чумея (313),
корчить (315), зряшный (379), плевать на ... (382), гляделки (386)124.
4.3. Несколько слов о проявлении экспрессивной функции в сти-
хах М. Разумеется, любая лирика — кроме, быть может, чисто описа-
тельной или чисто медитативной — является почти по определению
носителем этой функции, так что никаких неожиданностей нас тут не
ждет. Но стоит отметить достаточно явное возрастание удельного веса
прямых и «сиюминутных» оценочных высказываний в поздних сти-
хах. Так, слова люблю и люб (мне) в ранний период встречаются 10 раз,
а в 30-е гг. — 18 раз (в том числе 12 в НС: снова максимум)125. Боюсь,
страшно (и однокоренные слова) в прямой экспрессивной функции: 10
раз в К и Т, 3 раза в С, 11 раз в НС и ни разу (sic!) в ВТ.
Более существенна, чем подобные количественные соотношения,
та огромная смыслообразующая роль, которую в поздних стихах играют
прямые и простые высказывания о себе, касающиеся самого глубокого
и существенного, беспредельно откровенные, в своей простоте и неповто-
римой личностности более всего способствующие все тому же выведению
соответствующих текстов из литературного в интимно-лично-бытовой
ряд и создающие у читателя ощущение прямого контакта с авторским
«я*120. Особый вес такие высказывания получают еще и потому, что
часто они представляют собой как бы прорывы сквозь сложнейшую
семантическую ткань, их окружающую.
Я имею в виду то, что чувство разлада с миром и с самим собой
выражено такими по-детски простыми словами, как
... И не знаю, зачем я живу ...
... И свои-то мне губы не любы ...
... И своя-то жизнь мне не близка;
ощущение бесприютности и страха выражено так:
... И некуда больше бежать ...
Куда мне деться в этом январе?
Куда как страшно нам с тобой ...
Я за жизнь боюсь, за твою рабу ...;
«брошенность в мир» выражена простейшим бытовым вопросом:
Заблудился я в небе ... Что делать?
124 До 30-х гг. я нашел из «низкой» лексики только слово «брюхатый» (1925).
125 Интересно, что слово любовь, напротив, встречается 10 раз в К и Т
и ни разу в 30-е гг.
126 То есть напряженность экспрессивности сама как бы порождает «фатич-
ность».
О. Мандельштам
135
и другой — наивный до детскости — вопрос о своем месте в мире:
Где я? Что со мной дурного?..;
желание жить:
... Я еще не хочу умирать!..
Душно, и всё-таки до смерти хочется жить ...
... Хорошо, если мы доживем ...;
близость смерти:
... Посмотреть, кто скорее умрет ...
Мне с каждым днем дышать всё тяжелее ...;
самоутверждение:
Я больше не ребенок!..
Держу пари, что я еще не умер ...;
или поразительные по своей простодушной открытости признания или
желания вроде:
Я люблю её рисунок — Он на Африку похож ... (о карте Воронежской
области)
... И так хорошо мне и тяжко ... (о рождении стиха)
На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко ...
Все это — о «последних вопросах», о жизни и смерти — и ни одно-
го «поэтизма», никакой позы или условности. Каждая из приведенных
строк может быть использована в бытовой речи, в реальном интимном
разговоре. Видимо, такого рода высказывания играют важную роль в
формировании неповторимой интонации стихов позднего М.
5. 1937 год
Пять лет — всю вторую половину 20-х гг. — М. не писал стихов.
Это онемение было взорвано негодованием и сарказмом «Четвертой
прозы»127 и поездкой в Армению. 1930—34 гг. поэтически были очень
плодотворны; но это были годы внутреннего (и внешнего) отщепенства,
одиночества, неустойчивости и неприкаянности, и эти обстоятельства и
настроения отразились на общей тональности НС. Арест, Лубянка, ссыл-
ка в Чердынь, а потом в Воронеж многое поставили на свои места, по-
127 «Освобождение пришло через прозу, на этот раз „Четвертую" ... Именно
эта проза расчистила путь стихам, определила место О. М. в действительности и
вернула чувство правоты. В „Четвертой прозе" О. М. назвал нашу землю крова-
вой, проклял казенную литературу ... и снова протянул руку разночинцу —
старейшему комсомольцу — Акакию Акакиевичу ...» [1, с. 185].
136
О русской поэзии
кончив, по крайней мере, с «неустойчивостью» и способствовав преодо-
лению ощущения отщепенства и одиночества через приобщение к судь-
бе миллионов. Но 1935^—36 гг. в Воронеже мало изменили установив-
шуюся в НС тональность (причем плодотворный период с апреля по
июль 1935 г., давший 1-ю ВТ, сменился новым — полуторагодичным —
периодом молчания). И вот, в декабре 1936 г., происходит новый взрыв.
В течение следующих пяти последних воронежских месяцев написано
около 70 стихотворений (последние, дошедшие до нас): продуктивность
для М. неслыханная128. Но еще важнее изменение тональности в этих
стихах, на чем я остановлюсь подробнее.
В НС много мрачного, резкого, отталкивающего и мало света, радо-
сти, чувства свободы. Все же упомянем ряд стихотворений или строк.
Простая радость восприятия окружающего видна в «Канцоне», «Имп-
рессионизме», «Там, где купальни...» (тут и озорство), в таких фрагмен-
тах, как «Какая прелесть Фисташковые эти голубятни ...» «Люблю
разъезды скворчащих трамваев ...», «Какое лето!..». Бодрость и озорст-
во—в «Довольно кукситься!», в строчках «... Но не разбойничать нельзя»
или «Уж до чего шероховато время, А все-таки люблю за хвост его
ловить». Ощущение легкости и свежести — в «Стихах о русской поэ-
зии», в строчках «Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом ...» и
т. д. Особую группу образуют стихи, посвященные людям или явле-
ниям искусства — «Батюшков», «К немецкой речи», «Ариост», — где
много света и простой общительности (здесь М. явно ощущает себя «в
своей тарелке»). Наконец, надо выделить еще «стихотворения-прогул-
ки» — «Еще далеко мне до патриарха», «Полночь в Москве» и «Сегодня
можно снять декалькомани», — где обретена удивительная речевая рас-
кованность.
Но ВТ, и именно в эти последние 5 месяцев, показывают не только
резкий количественный рост таких мотивов, но и глубокие качествен-
ные изменения. Приведу сначала некоторые числовые данные об изме-
нении словаря (заимствованные из [12] и [18]):
небо 6:24129 море 3:10 очи 3:8
воздух 4:17 океан 1:7 улыбка 1:6
луч 0:8 дыханье 1:6
Прилагательные семантических полей
«прозрачное» 4:11
«белое, светлое» 8:22
* светоносное » 1:6
128 Необычайно ранняя поэтическая зрелость и эта поразительная вспышка
вдохновения накануне гибели, сопоставимая, может быть, лишь с первой болдин-
ской осенью Пушкина, — две загадки мандельштамовской творческой биографии.
120 Количество словоупотреблений в НС : ВТ.
О. Мандельштам
137
Прилагательные архиполей
«светлое» 39:66
«легкое» 8:14
Высветление тональности очевидно.
Как и в НС, мы находим здесь и чистую радость восприятия: «Вы —
именитые вершины ...», «Слышу, слышу ранний лед ...», «... И не
слишком ли великолепно От гремучего парка глазам ... И становятся
ветками прутья И мол очною выдумкой — пар»; и свежесть, ясность и
легкость: «И ты, Москва, сестра моя, легка ...», «Я нынче в паутине
световой ...», «... букв кудрявых женственная цепь Хмельней для глаза
в оболочке света ...», «Чистых линий пучки благодарные, Собираемы
тонким лучом ...»; зрачок — «Светлый, радужный, бесплотный», Крит —
«веселый», «синий», «летучий», даже тоска — «ясная».
Но, главное, появляется новое отношение к миру, почти не улавли-
ваемое в прежних стихах, особое нравственно-эстетическое отношение,
связанное с удивлением перед простотой и красотой жизни, с безоговороч-
но положительной оценкой самых простых ее проявлений130, с ощуще-
нием контакта, причастности, «родства со всем, что есть»: «Как подарок
запоздалый Ощутима мною зима. Я люблю ее сначала Неуверенный
размах. Хороша она испугом ...», «Эта область ... Я люблю ее рисунок ...»,
«Люблю морозное дыханье ... Я — это я, явь — это явь!131», «Как он
[город] хорош, как весел, как скуласт, Как на лемех приятен жирный
пласт ... А небо, небо — твой Буонаротти!», «Приятно Глядеть на чис-
тые пласты И быть хозяином объятной Семипалатной простоты», «Когда
заулыбается дитя ... Ему невыразимо хорошо ...», «Подивлюсь на мир
ещё немного, На детей и на снега ...», «... Равнины дышащее чудо ...»132,
«... Ты наслаждаешься величием равнин, И мглой, и холодом, и вью-
гой», «И плывет углами неба Восхитительная мощь», «Выздоравливай
же, излучайся, Волоокого неба звезда ... И вода, говорящая „да"». Квинт-
эссенция этого взгляда на мир — прелесть детской улыбки, и недаром
«дитя» неоднократно появляется здесь.
С этим новым мироотношением связано ощущение выпрямления,
освобождения — человек обретает внутреннюю свободу, находит в себе
силы подняться выше собственной судьбы: «Смотришь: небо стало выше
... И на улице светло!», «Пою, когда гортань сыра, душа суха, И в меру
ясен взор ... Песнь ... Которую поют верхом и на верхах, Держа дыха-
1,0 Ср. с тем новым мироощущением, которое появилось в 1921 г. (см. [16]).
Но там этическое начало не было связано с чувством красоты — может быть, в
связи с внутренним отталкиванием от «эстетизма» более ранних стихов.
131 Но в том же стихотворении: «И я — в размолвке с миром, с волей ...».
1:12 Но в «параллельном» стихотворении, написанном в тот же день: «Что
делать нам с убитостью равнин, С протяжным голодом их чуда ... И не ползет
ли медленно по ним ... Народов будущих Иуда?».
138
О русской поэзии
нье вольно и открыто», «Неограниченна еще моя пора, И я сопровождал
восторг вселенский ...».
И самое удивительное. В январе 1937 г. пишется: «Где больше
неба мне — там я бродить готов», а в марте один за другим идут стихи
о небе, со все большей приобщенностью к нему, — мы как будто присут-
ствуем при чуде вознесения. Сначала «начерно — шепотом» («потому
что еще не пора») говорится, что «Достигается пбтом и опытом Безот-
четного неба игра» и «Что счастливое небохранилище — Раздвижной и
прижизненный дом»; дальше появляется «мое небо ночное, Пред кото-
рым как мальчик стою», стихи о лучах, идущих с небес, но долженствую-
щих, «словно гости с открытым челом», сойтись «здесь на земле, а не на*
небе», и о желании «лететь вослед лучу», о приобщенности к звездам
(«И у звезды учись Тому, что значит свет», «... излучайся, Волоокого
неба звезда»). Самое причастное небу — это два варианта «Заблудился
я в небе»: он пьет «здравье ... Рукопашной лазури шальной», чувствует
себя почти отождествленным с небом — «сердце мое расколите Вы на
синего звона куски», — и по смерти желает лишь «Чтоб раздался и
шире и выше Отклик неба во всю мою грудь»133. Дальше — спад. Небо
еще появляется — олицетворенным — в «Клейкой клятвой», и эта тема
истаивает вместе с обликом женщины в «К пустой земле»: «... А после-
завтра — только очертанье ... Цветы бессмертны. Небо целокупно. И то,
что будет — только обещанье».
Высота этих экстатических прозрений только усугубляется сосед-
ством и спаянностью со стихами и строками предельного трагизма —
очищенного просветленным пониманием («Я в львиный ров и в кре-
пость погружен И опускаюсь ниже, ниже, ниже ...», « Как светотени
мученик Рембрандт, Я глубоко ушел в немеющее время»), или же обна-
женного до крика («Куда мне деться в этом январе?..»). Стихи этого
периода достигают такого уровня, такого «скорбного накала», что строки
типа «Я в львиный ров ...» (сопоставляющие авторское «я» с пророком
Даниилом) или «Заблудился я в небе ...» не кажутся поэтической услов-
ностью или преувеличением, не производят впечатления выспренности —
все воспринимается как безусловное и истинное «в высшем смысле».
«Я» поздних стихов имеет право сопоставлять себя с Рембрандтом («Как
... мученик Рембрандт, Я ...») или Данте («Легче было вам, Дантовых
девять Атлетических дисков, звенеть», и далее — «Не кладите же мне,
не кладите Остроласковый лавр на виски») и говорить на равных с тем
же Рембрандтом («Простишь ли ты меня, великолепный брат ...») и
133 Сходную роль играет Море. В 1935 г. — острая тоска по морю («На
вершок бы мне синего моря ...», «Лишив меня морей ...»); то же — в феврале
1937 г., в воспоминаниях о Крыме («Что ж мне под голову другой песок подло-
жен?»); и вот, в марте и апреле появляются «наполненные морем» стихи —
«Гончарами велик» и «Флейты греческой».
О. Мандельштам
139
даже с Богом — в стихах, не имеющих равных себе по дерзостной силе
(«Если ты не вчерашний, не зряшный, Ты, который стоишь надо мной ...»).
Это право получено приобщением к историческому и космическому
целому, достигнутым не с помощью мистического прозрения, а через
осознание своей человеческой и исторической судьбы, своей свободы
вопреки всему.
И еще одно отметим в стихах этих пяти месяцев. Как и везде,
начиная с К, здесь необычайно богата «упоминательная клавиатура»,
связанная с европейской культурой, будь то * имена цветущих городов»
или поэтов. И можно увидеть здесь своего рода прощанье Мандельшта-
ма — или последнее исповедание своей связи — с тем, что было ему
дорого в европейской культуре, с милыми его сердцу городами и людь-
ми. «Нынче день какой-то желторотый» — это прощанье с Петербур-
гом; «Еще он помнит...» — с Тифлисом; «Я прошу, как жалости» — с
Францией, с Парижем и — вместе с «Я видел озеро» — с «Notre Dame» и
готикой (то есть любимой темой молодых лет134); «Чтоб приятель и вет-
ра и капель» — с Вийоном (тоже отголосок молодости); «Как светотени
мученик» и «Тайная вечеря» — с Рембрандтом и Леонардо; «Слышу,
слышу ранний лед», «Заблудился я в небе» и «Не сравнивай» — с Данте,
Флоренцией, Тосканой; и, может быть, самое драматическое прощание — с
Элладой и Средиземноморьем вообще — в «Гончарами велик» и «Флейты
греческой». Обратим внимание на ощущение живой связи со всем, с
чем приходится прощаться. Петербург и Тифлис активны в своем отно-
шении к «я»: «И глядят ... приморские ворота ... на меня», «Еще он
помнит ... Моих подметок стертое величье, А я — его ...»136); к Фран-
ции — обращение как к безнадежно любимой женщине («Я прошу, как
жалости и милости, Франция, твоей ...»); с Рембрандтом поэт прямо
себя сопоставляет и обращается к нему как к брату; «Флорентийская
тоска» бьет в его «уши, глаза и глазницы»; к Криту он обращается: «Ты
отдай мне мое, остров синий». Здесь — и характерная для манделыпта-
мовского панхронического подхода к культуре слитость времен (и мест):
в «Слышу, слышу» слиты Петербург и Флоренция, и «тень моя грызет
очами» «гранит зернистый» этого синкретического города; «я», Тоскана
и воронежские холмы объединены в «Не сравнивай»; Эсхил и Софокл
наделены типично лагерными130 профессиями грузчика и лесоруба.
,:м Отметим, что в «Как землю где-нибудь небесный камень будит» можно
видеть отголосок тютчевского «С горы скатившись» и, стало быть, тоже прощанье
со старой темой, разрабатывавшейся в «Утре акмеизма». Ронен в [14, с. 257]
указывает также на лермонтовский подтекст.
1"' Прием, несвойственный Мандельштаму и характерный скорее для Пас-
тернака («Меня деревья плохо видят» и мн. др., ср. предисловие А. Синявского
к кн.: Б. Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.—Л., 1965, с. 20).
1 т Наблюдение Ю. Фрейдина.
140
О русской поэзии
* * *
Мандельштам, в единстве его искусства и его судьбы, — явление
высокого, парадигматического значения, образец того, как судьба пол-
ностью реализуется в творчестве и, одновременно, творчество — в судьбе
(ср. его пророческие предсказания в ранних статьях и в стихах 1921—
24 гг.). М. — призыв к единству жизни и культуры, к такому глубокому
и серьезному — не в академическом смысле, конечно, — отношению к
культуре, до которого наш век, видимо, еще не в состоянии подняться:
«Пока трудно судить о том, как ответит европейская культура на вызов,
брошенный ей Мандельштамом, его жизнью и смертью. Ясно одно: своей
судьбой он снова поставил поэтический смысл в ряд высших ценно-
стей» [19, с. 145]. И еще вопрос, достойна ли современная европейская
культура принять этот вызов.
Мандельштам — вызов всему «разрешенному», конвенционально-
му, — не только лжи, но и разрешенной правде, — ибо она половинчата
и условна; и не только в искусстве, но и в социальной жизни. Мандель-
штам — призыв к безусловной правде, которая только одна имеет куль-
турно-созидательное значение. Атмосфера поэзии М. абсолютно несов-
местима не только с официальной ложью или полуправдой, но и с
догматизмом любого толка, с любыми общепринятыми — будь то в ши-
рокой массе или в элитарной среде — условностями, с любой демагогией,
с любой игрой во что бы то ни было, — если это не «игра Отца с детьми», —
ибо эта поэзия — воплощенная свобода и безусловность. Поэзия М.
принадлежит к иному культурному «эону», чем тот, в котором живем
мы, и к которому относится подавляющее большинство современных
культурных явлений. И дело не в том, что это «выстраданный стих» —
как бы он ни был в действительности выстрадан, — который (поэтому)
«ударит по сердцам с неведомою силой», — уровень и «градус» этой
поэзии иной, неизмеримо высший. Чтобы понять истинные масштабы
того, о чем идет речь, можно представить себе Данте в «халтурных сте-
нах московского злого жилья», в коридорах Госиздата или на нарах
лагерного барака.
Мандельштам — именно в его бытии в советском быте, именно в
силу этой предельной несовместимости и однако же совмещенности и
даже своего рода укорененности — промежуточное звено, предвестие,
формула перехода от нашей современности к тому, чего «еще нет», но
что «должно быть».
Мандельштам должен ччто-то изменить в строении и составе*
не только русской поэзии, но и мировой культуры. И если она этого не
услышит или не поймет — тем хуже для нее.
О. Мандельштам
141
Литература
1. Надежда Мандельштам. Воспоминания. Н.-Й., 1970.
2. Надежда Мандельштам. Вторая книга. Paris, 1972.
3. Лидия Гинзбург. О лирике. Изд. 2. Л., 1974.
4. Л. Я. Гинзбург. Поэтика Осипа Мандельштама — Известия АН СССР,
Серия литературы и языка, т. XXXI, вып. 4, 1972.
5. Д. М. Сегал. О некоторых аспектах смысловой структуры «Гри-
фельной оды» О. Э. Мандельштама — Russian Literature, 2,1972.
6. Ю. И. Левин. О частотном словаре языка поэта — Там же.
7.Ю. Левин, Д. Сегал, Р. Тименчик, В. Топоров, Т. Цивьян. Русская
семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма — Russian
Literature, 7/8, 1974.
8. Ю. И. Левин. Заметки о «крымско-эллинских» стихах О. Мандель-
штама — Russian Literature, 10/11,1975; настоящее издание, с. 75—97.
9. Ю. И. Левин. О соотношении между семантикой поэтического тек-
ста и внетекстовой реальностью — Там же; настоящее издание, с. 51—74.
10. К. Тарановский. Стихосложение Осипа Мандельштама — IJSLP, V,
1962.
11. Clarence Brown. Mandelstam. Cambridge, 1973.
12. D. J. Koubourlis (ed.). A Concordance to the Poems of Osip Mandelstam. Ithaca &
London, 1974.
13. И. Семен ко. Мандельштам — переводчик Петрарки — Вопросы
литературы, № 10, 1970.
14. О. Ronen. Mandelstam's Кащей — Studies Presented to Professor Roman
Jakobson by his Students. Cambridge, Mass., 1968.
15. Омри Ронен. Лексический повтор, подтекст и смысл в поэтике Оси-
па Мандельштама — Slavic Poetics. Essays in Honor of Kiril Taranovsky. The Hague—
Paris, 1973.
16. Ю. И. Левин. Разбор одного стихотворения Мандельштама — Там
же; настоящее издание, с. 9—17.
17. Ю. И. Левин. Семантический анализ стихотворения — Теория по-
этической речи и поэтическая лексикография. Шадринск, 1971; настоящее
издание, с. 35—44.
18. Ю. И. Левин. О некоторых чертах плана содержания в поэтиче-
ских текстах — IJSLP, XII, 1969.
19. Д. М. Сегал. Фрагмент семантической поэтики О. Э. Мандельшта-
ма — Russian Literature, 10/11, 1975.
1978
142
О русской поэзии
ЗАМЕТКИ К ♦РАЗГОВОРУ О ДАНТЕ»*
1. «Разговор о Данте» О. Мандельштама можно рассматривать в
различных аспектах:
1) дантологическом (как трактат о поэтике ♦Божественной коме-
дии»),
2) общетеоретическом (как трактат о поэтической речи вообще),
3) как попытку автохарактеристики (т. е. как трактат о поэтике
самого Мандельштама),
4) как поэтическое произведение — блестящий образец мандель-
штамовской поэтической прозы.
Мы будем рассматривать «Разговор» во 2-м и 3-м аспектах; заме-
тим сразу же, что они неотделимы друг от друга: все рассуждения Ман-
дельштама о поэтической речи вообще (и, в частности, «Комедии») прежде
всего обладают большой «объяснительной силой» для понимания поэ-
тики самого Мандельштама, и лишь во вторую очередь, как нам пред-
ставляется, имеют общетеоретическое (или специально дантологическое)
значение. Сказанное нисколько не умаляет масштаба и ценности «Раз-
говора»: глубокий анализ (здесь — «самоанализ») конкретной поэти-
ческой . системы кажется нам куда более важным и ценным, нежели
очередная попытка построения «общей поэтики», пытающейся объяс-
нить все, и потому не объясняющей ничего.
2. Что же позволяет нам рассматривать «Разговор о Данте» как
«разговор о себе»? Главным образом, конечно, внутреннее содержание
поэтической концепции трактата, приложимое прежде всего именно к
поэзии самого Мандельштама. Но, более того, легко убедиться, что очень
часто напечатанное в тексте «Разговора» Дант следует читать я, т. е.
Мандельштам. Это относится не только к поэзии, но даже и к личности
«героя» трактата.
Действительно, Мандельштам характеризует Данте как «внутрен-
него разночинца»137, но он сам ощущал себя именно разночинцем, чув-
ствуя свою глубокую внутреннюю причастность к этой социальной груп-
пе: ср. «Для того ли разночинцы рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь
их предал» и другие места его стихов и прозы, особенно «Шума време-
ни». Далее, Мандельштам подчеркивает, что Данте «мучительно нахо-
дил себя в социальной иерархии в то время как Бокаччо ... наслаждал-
ся тем же самым общественным строем ... резвился в нем». Не будет
большой натяжкой параллель с положением и самоощущением в «со-
* Опубликовано в: International Journal of Slavic Linguistics and Poetics, v. XV, 1973.
,;i7 Здесь и далее, если не оговорено противное, цитируется «Разговор о Дан-
те» (Москва, 1967).
О. Мандельштам
143
циальной иерархии» 30-х гг. самого Мандельштама — и, например, Па-
стернака, который, как в то время казалось, благополучно «врос» в со-
ветскую действительность. В связи с этим Мандельштам отмечает у
Данте неуверенность в себе, внутреннюю неуравновешенность, измучен-
ность и загнанность — чисто автобиографические штрихи.
Мандельштам пишет об «уклончивости» Данте, о его «страхе пе-
ред прямыми ответами» (обусловленном, быть может, «политической
ситуацией опаснейшего, запутаннейшего и разбойничьего века»). И это
тоже автохарактеристика, не столько личностная, сколько поэтическая;
достаточйо вспомнить «Кто я? Не каменщик прямой, не кровельщик, не
корабельщик, двурушник я, с двойной душой, я ночи друг, я дня заст-
рельщик», и сопоставить эту «уклончивость» с общим амбивалентным
характером мандельштамовской поэтики.
Еще пример: «В подсознанье итальянского народа тюрьма играла
выдающуюся роль. Тюремные кошмары всасывались с молоком мате-
ри. Треченто бросало людей в тюрьму с удивительной беспечностью ...»;
сопоставим эти строки с ролью таких тем, как «запрет», «преступле-
ние», «вина», «тюрьма», «закон» в творчестве самого Мандельштама (при-
чем кульминация в использовании этой тематики приходится именно
на 1930—34 гг., когда и писался «Разговор о Данте»).
3. Чтобы показать, что идеям «Разговора» — при всей его импрес-
сионистичное™ и метафоричности — присуще внутреннее единство, мы
«достроим» текст трактата, выдвинув две гипотезы, в явном виде в нем
не содержащиеся, но представляющиеся нам достаточно правдоподоб-
ными, и постараемся показать, что основные идеи «Разговора» выводи-
мы (конечно, не в строго логическом смысле) из этих гипотез.
Гипотеза I заключается в том, что у Мандельштама была собствен-
ная натурфилософская концепция. В основе ее лежит представление о
мире, пронизанном различного рода силовыми полями, представляю-
щими собой причину и источник всякого изменения и развития. Разви-
тие происходит не «из себя», а как бы в ответ на приглашение, как бы в
оправдание ожидания, создаваемого соответствующим силовым полем
(например, «среда для организма — приглашающая сила»138, а не только
оболочка). Мандельштам был полон ощущением грозы, «перманентно
бушующей в мироздании». Структурно схожими силовыми процессами
обусловливается и появление рогов у жвачных, и развитие листа или
зародыша, и процесс припоминания или восприятия живописи у чело-
века. Мир, по существу, состоит не из предметов, а из событий («расте-
ние ... — это событие, происшествие, стрела ...»), возникающих в точках
пересечения или сгущения силовых полей. Поэтому в природе важны
138 Здесь и далее в этом пункте цитируется «Путешествие в Армению» («Ли-
тературная Армения», 1967, № 3).
144
О русской поэзии
не ее материальные элементы, а структурные, динамические — «поры-
вы, намерения, амплитудные колебания». Мандельштам с недоверием
относится к эволюционизму, к «скучному бородатому развитию»: борь-
ба, а не мирное течение, катастрофы и метаморфозы, а не постепенная
эволюция.
Концепция Мандельштама отчасти соприкасается с бергсоновской,
но clan vital у Мандельштама, с одной стороны, плюрализируется (не один
«порыв», а бесконечное множество их), а, с другой стороны, манделыпта-
мовское «силовое поле» является еще более всеобъемлющим, чем берг-
соновский elan, захватывая и объекты, ничего общего с «творческой эво-
люцией» не имеющие: даже картины в галерее излучают «температурные
волны», а «фигуры шахмат растут, когда попадают в лучевой фокус ком-
бинации». (Мы оставляем в стороне тот факт, что бергсоновский биоло-
гизм заменен у Мандельштама своеобразным «физикализмом».)
Можно усмотреть у Мандельштама и представление о двух «моде-
лях мира», аналогичных бергсоновским (мир, предстающий перед интуи-
цией, и мир, конструируемый интеллектом). Именно, одна из моделей —
«истинная», адекватная реальности, — представляет мир текучим, дина-
мическим, напряженным, насыщенным силовыми полями; другая пред-
ставляет «остановленную» вселенную, мир инертных вещей, подчиняю-
щийся логике и причинности.
Для удобства изложения мир первой модели мы будем называть
«природа 1», а мир второй модели — «природа 2».
4. Гипотеза II, вводимая нами, такова: поэзия изоморфна139 природе.
Мы говорим здесь прежде всего об «истинной» поэзии (будем на-
зывать ее «поэзия 1») и об «истинной» же природе, т. е. природе 1.
Сходную формулировку дает сам Мандельштам, говоря о том, что поэ-
зия не «отображает» (т. е. повторяет), не «рассказывает», а «разыгрывает»
природу. «Отображать» можно лишь что-то застывшее, мертвое, словом,
«остановленный текст природы», «разыгрывание» же — в ином мате-
риале — передает структуру и динамику своего образа.
Тот же изоморфизм имеет в виду Мандельштам, когда пишет: «Дан-
товские сравнения никогда не бывают описательны, то есть чисто изоб-
разительны. Они всегда преследуют конкретную задачу дать внутрен-
ний образ структуры, или тяги». Вспомним по этому поводу сказанное
выше о доминирующей роли структурных и динамических (а не мате-
риальных) элементов в природе 1.
Материалом поэзии, «так называемым содержанием», может слу-
жить и фрагмент природы 2 (например, «бал л ад но общеизвестный факт»,
■я» речь Идет об изоморфизме в этимологическом значении этого слова, т. е.
о структурном подобии.
О. Мандельштам
145
подобный истории Уголино); но этот материал в поэтическом произве-
дении должен быть преобразован, и это преобразование сводится к вклю-
чению этого фрагмента, мгновенного снимка, в динамику бытия, т. е. в
природу 1, — что только и создает возможность истинного, а не рассу-
дочного его постижения. Потому-то и пуст пересказ поэтического тек-
ста, что оставляет нас в рамках природы 2. Поэтому поэтическая вещь,
«соизмеримая с пересказом», т. е. относящаяся к ненавистной Мандель-
штаму «описательной и разъяснительной поэзии», к поэзии «готового
смысла» (будем называть ее «поэзия 2»), — не имеет отношения к ис-
тинной поэзии (поэзии 1): «там простыни не смяты, там поэзия, так
сказать, не ночевала».
Таким образом раскрывается второй смысл гипотезы II: поэзия 2
изоморфна природе 2. Отсюда проистекает и ненужность поэзии 2: она
не «разыгрывает», а всего лишь «отображает» природу, и притом (един-
ственно поддающуюся «отображению») природу 2, которая и без того
постигается здравым смыслом. Иначе говоря, поэзия 2 ничего не добав-
ляет к тому, что мы и без нее имеем в повседневном опыте. Ценность
же поэзии 1 — именно в том, что она дает человеку возможность при-
коснуться к природе 1 (т. е. к «истинному» бытию), непостижимой с
помощью здравого смысла.
Природа! , "PHP0*12
(подлинная) < > («остановленная»
рационализированная)
Слово I
(первичное, Слово 2
«сырое», (автоматизированное)
поэтическое)
Поэзия 1
(подлинная)
Поэзия 2
(«описательная»,
« рассказывающая »)
Отсюда же и утверждение Мандельштама о том, что «поэтическая
речь бесконечно более сыра, бесконечно более неотделанна, чем так на-
зываемая „разговорная"». Поэтическая речь может рассматриваться как
первичная по отношению к «автоматической речи», ибо первая изоморфна
природе 1, истинной и первичной, тогда как вторая изоморфна природе 2,
вторичной, сконструированной здравым смыслом. Слово по своей пер-
вичной природе есть поэтическое слово (слово 1), и только автоматизи-
руясь для практических нужд становится прозаическим, разговорным,
«машинальным» (слово 2) (ср. концепцию Потебни, а также учение
146
О русской поэзии
Пражского кружка об автоматизации и актуализации языковых средств
в речи).
Таким образом, мы имеем дело с такими изоморфными рядами
оппозиций (см. схему).
В тексте «Разговора» можно найти много частных подтверждений
нашей гипотезы II: сплошь и рядом Мандельштам утверждает изоморф-
ность поэзии или отдельных ее аспектов — тем или иным аспектам
природы.
Простейшие примеры такого изоморфизма: «Внутренний образ
стиха неразлучим с бесчисленной сменой выражений, мелькающих на
лице говорящего и волнующегося сказителя»; или рассуждение о том,
что Комедия «прославляет человеческую походку, размер и ритм шагов,
ступню и ее форму. Шаг, сопряженный с дыханьем и насыщенный
мыслью, Дант понимает как начало просодии», — в сопоставлении с
вопросом, «сколько подметок ... износил Алигьери за время своей поэ-
тической работы, путешествуя по козьим тропам Италии»140.
Или — для более глубоких структурных слоев поэтического произ-
ведения — и, соответственно, для социально-политического аспекта дей-
ствительности: «... разрыв папства ... здесь предусмотрен и разыгран,
поскольку ... обнаружилась бесконечная сырость поэтического звуча-
ния, внеположного культуре как приличию ...», т. е. «сырость» поэти-
ческого слова у Данте как бы моделирует («разыгрывает») события по-
следующей европейской истории.
Ср. также утверждение Мандельштама, что новая французская
живопись, «удлиняющая тела лошадей, приближающихся к финишу на
ипподроме», в некотором смысле конгениальна поэзии Данте («еще не
перестала слышать Данта»). В соответствии с манделыптамовской кон-
цепцией силовых полей, напряженное желание зрителей на трибунах в
совокупности со стремлением самих лошадей к финишу, да и вся нака-
ленная азартом, пронизанная тысячами волевых напряжений атмосфе-
ра ипподрома должна порождать силовые поля, действительно
(т. е. в природе 1) вытягивающие тела лошадей у финиша.
Или — чтобы закончить эти примеры — рассуждение о том, что
«пропорция Рим — Флоренция могла послужить порывообразующим
толчком, в результате которого появился „Inferno"», т. е. опять «Ад» в
самой своей основе оказывается моделью некоторого отношения социаль-
но-политической действительности.
Заметим, что оппозиции того же типа, что противопоставление при-
роды 1 — природе 2, пронизывают весь «Разговор» и вообще очень значи-
мо Ср. в стихах о Тифлисе:
1:щс он помнит башмаков износ —
Моих подметок стертое величье ...
(1937)
О. Мандельштам
147
мы для Мандельштама. Таково противопоставление подлинного Данте,
как его представлял Мандельштам, — «бородатого школьника», «разно-
чинца», полного «внутреннего беспокойства», «как бы недовоспитанно-
го», «измученного и загнанного» — и его традиционного облика: «безу-
коризненный капюшон и так называемый орлиный профиль». Того же
типа — когда речь идет о характере работы поэта — противопоставле-
ние «перемаранных рукописей» и черновиков, пусть не дошедших до
нас, — и возникающего из традиционных взглядов образа поэта, кото-
рый «как будто ...г изъяснялся непосредственно на гербовой бумаге» и
«имел ... еще до начала работы совершенно готовое целое и занимался
техникой муляжа». Таково же противопоставление современной экс-
периментальной науки с ее «волновой процессуальностью» — и схола-
стической, мертвой, школьной науки. Или «указующего направление»
дательного падежа — неподвижному именительному. Или «исполнитель-
ского порыва» — «каллиграфическому продукту».
Число примеров таких структурно схожих оппозиций можно было
бы умножить. Ограничимся еще одним: «живая, конкретная, блестя-
щая» культура, «уносящаяся в прошлое и будущее», — и «так называе-
мая культура», культура как «соотносительное приличие задержанных
в своем развитии и остановленных в пассивном понимании историче-
ских формаций».
Чувство глобального изоморфизма «всего всему» в природе было
чрезвычайно сильно развито у Мандельштама. Слова его: «„Я сравни-
ваю — значит я живу", — мог бы сказать Дант. Он был Декартом мета-
форы. Ибо для нашего сознания только через метафору раскрывается
материя, ибо нет бытия вне сравнения, ибо само бытие есть сравнение», —
как и многое другое, сказанное им о Данте, применимы прежде всего к
нему самому, что подтверждается всем его творчеством — и лирикой, и
прозой.
5. Перейдем к более конкретному рассмотрению концепции поэ-
тической речи, содержащейся в «Разговоре».
Мандельштам говорит о двух составляющих поэтической речи:
1) собственно звучание (интонационная и фонетическая работа) и
2) «орудийная метаморфоза» (о смысле этого выражения см. ниже). Но для
того, чтобы имела место «метаморфоза», необходим материал, подвергаю-
щийся ей. Этим материалом служит «так называемое содержание», тб
в произведении, что поддается пересказу.
Таким образом, исходными компонентами служат «звучание» и
«содержание». На фрагментах «Разговора», посвященных фонетике стиха,
мы не будем специально останавливаться. Отметим лишь, что, по Ман-
дельштаму, само звучание стиха так же «разыгрывает» природу, как и
поэзия в целом: см. замечания о славянской фонетике в описании Джу-
декки и Каины («... Лед дает фонетический взрыв и рассыпается на
148
О русской поэзии
имена Дуная и Дона») или о связи еды с речью (*постыдная речь ...
обращена назад — к чавканью, укусу, бульканью — к жвачке ...»).
♦Содержание» представляет собой цепь образов. Ртметим, что Ман-
дельштам понимает «образ» весьма широко: носителем образа может
быть не только достаточно большой фрагмент текста, но и отдельное
слово (впрочем, слова «образ» Мандельштам не любит и предпочитает
без него обходиться).
Само по себе «содержание» «лишено всякого интереса». Оно изо-
морфно природе 2, безжизненной и неподвижной. Жизнь и поэтиче-
скую ценность вносит в него лишь «орудийная метаморфоза», грубо го-
воря — движение образов, это — самый важный компонент произведения.
Поэт — не «изготовитель образов», а «орудийный мастер», «стратег пре-
вращений и скрещиваний». Действие «орудийной метаморфозы» на
«содержание» аналогично воздействию силового поля на (сами по себе
неподвижные и пассивные) предметы природы. Образы живут и «рабо-
тают» в поэтическом произведении лишь в движении, и это движение —
не просто смена одних другими, а борьба, непрерывное становление и
уничтожение. Вещь ни минуты не похожа на себя. Движение происхо-
дит и внутри каждого отдельно взятого образа, т. е. силовой поток не
только приводит вещи-образы в движение, но и пронизывает каждую
вещь-образ.
Когда Мандельштам говорит, что «поэтическая материя не имеет
голоса. Она не пишет красками и не изъясняется словами», — он под-
черкивает, что не только образный, но даже и фонетический материал
несущественен в поэзии, представляя собой лишь пассивную субстан-
цию; поэзия подобна не в е щ е с т в у, но полю.
Поэтическое произведение — «силовой поток», возникающий в
результате «исполнительского порыва» и являющийся его воплощением.
Очень красноречивы в «Разговоре» многочисленные «дирижерские»
метафоры и аналогии. Языковая и образная ткань произведения анало-
гична инструментам оркестра; лишь палочка дирижера (сама по себе
немая), создавая «силовое поле», которому подчиняются оркестранты,
координирует их действия, сообщает им свой порыв и порождает музыку.
Предметом поэтики должно стать, по Мандельштаму, «изучение
соподчиненности порыва и текста». Проблема эта в «Разговоре» только
поставлена, и трудности, ждущие исследователя на этом пути, невоз-
можно переоценить. Модернизируя и несколько логизируя постановку
вопроса, можно сказать, что речь идет здесь о создании модели, порождаю-
щей поэтический текст. Соответствующее устройство должно иметь
потенциально бесконечное число входов (на которые подаются входные
импульсы, — а чтб не может служить импульсом для поэта!) и потен-
циально бесконечное число внутренних состояний (каждое из которых
является состоянием «исполнительского порыва»).
О. Мандельштам
149
6. Восприятие поэтической вещи должно быть адекватно ее созда-
нию. Как поэзия не должна быть описательной, «рассказывающей», так
и понимание ее должно быть «не пассивным, не воспроизводящим и не
пересказывающим», но «исполняющим». «Иначе неизбежен долбеж,
вколачивание готовых гвоздей, именуемых „культурно-поэтическими'4
образами». Восприятие поэзии, таким образом, должно также быть «ис-
полнительским порывом». Вообще поэзия существует лишь в исполне-
нии: «Готовая вещь есть не что иное, как каллиграфический продукт,
неизбежно остающийся в результате „исполнительского порыва*4». Она
является носителем этого порыва, но лишь виртуальным. Модель адек-
ватного восприятия поэзии можно представить в виде железного сер-
дечника с двумя одинаковыми обмотками. Ток, пропускаемый по одной
из обмоток (поэт), порождая электромагнитное поле в сердечнике, инду-
цирует такой же ток во второй обмотке (читатель). Вне «исполняющего
понимания» произведение так же мертво, как сердечник в отсутствие
тока.
Поэзия должна воздействовать с такой же категоричностью и без-
условностью, с какой индуцируется ток: действие ее аналогично дей-
ствию приказа, и «семантическая удовлетворенность» в результате «ис-
полняющего понимания» «равна чувству исполненного приказа».
7. Говоря о природе поэтической речи, Мандельштам ставит во
главу угла динамику, борьбу, т. е. процессы, протекающие во времени.
Поэзия, подобно музыке, поэтому оказывается par excellence временном
искусством. Подчеркивание этого, временнбго аспекта нужно Мандель-
штаму, в частности, для полемики с аллегорическим, «скульптурным» и
даже вообще преимущественно образным пониманием Данте (да и вся-
кой поэзии).
Однако некоторые утверждения «Разговора» позволяют предпола-
гать, что Мандельштам ощущал несущественность — в каких-то более
глубоких слоях — даже и временнбго аспекта в поэтическом произве-
дении. На этом глубинном уровне поэтическая вещь выступает как
ахроническая сущность. Каждому, вероятно, знакомо ощущение того,
что даже в наиболее временнбм из искусств — музыке — можно пред-
ставить себе звучание, точнее, звуковой облик целой симфонии вне време-
ни, как единое целое. (Бергсон, впрочем, сказал бы, что это интеллектуаль-
ная фикция, и что мы при этом просто заменяем время пространством.)
Так или иначе, но нечто подобное утверждает Мандельштам отно-
сительно поэтического произведения, говоря, например, о том, что «вся
поэма представляет собой одну, единственную, единую и не дробимую
строфу. Вернее, — не строфу, а кристаллографическую фигуру», и что
«всякий период стихотворной речи — будь то строчка, строфа или цель-
ная композиция лирическая — необходимо рассматривать как единое
слово». Можно считать, что существует некая «формула» поэтического
150
О русской поэзии
произведения — подобная аналитическому выражению, описывающему
векторное («силовое») поле и заключающему в себе все его особенности,
его характер и специфику. Эта «формула» есть то, что можно назвать
«внутренней формой» поэтической вещи; вся динамика произведения
имплицитно содержится в ней.
8. Мандельштамовская концепция слова уже была затронута в п. 4.
Лишь в «автоматической речи» слово (слово 2) является носителем
«готового смысла»; в поэзии такое автоматизированное слово было бы
«семантическим выкидышем». Всякое слово полисемантично, но не в
том смысле, что оно обладает множеством изолированных друг от друга
значений; семантика слова как бы образует некий непрерывный ряд,
своего рода дорогу, путешествие по которой мы совершаем, произнося
это слово («говорить — значит всегда находиться в дороге»). Но при
автоматической речи мы «едем во сне», поэзия же выводит из этого
автоматизма тем, что «будит нас и встряхивает на середине слова».
Возможен и другой подход к описанию семантики слова: «Любое
слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не
устремляется в одну официальную точку». Стоит обратить внимание на
то, что слово является носителем не только различных, но и разнона-
правленных, даже противоположно направленных значений (которые,
тем не менее, образуют семантическое единство). Такая точка зрения
полностью согласуется с поэтической практикой самого Мандельштама,
в стихах которого огромную роль играют амбивалентные и амбивалент-
но-антитетические конструкции.
Поэтическое слово в свернутом виде воспроизводит семантическую
структуру поэтического целого, которая, в свою очередь, моделирует струк-
туру природы.
9. Подход Мандельштама к поэтическому образу во многом опре-
деляется его борьбой с традиционной точкой зрения, согласно которой
образ есть «словесная картина», целостное, замкнутое в себе единство, а
ценность произведения определяется яркостью, «зримостью», «скульп-
турностью» его образов.
С точки зрения изоморфизма, постулированного в гипотезе II, образ
есть поэтический аналог события (но не вещи!); и как ни одно со-
бытие в природе 1 не может быть изолировано, вырвано из динамиче-
ского единства вселенной, так не может (точнее — не должно) суще-
ствовать и изолированного, замкнутого в себе образа: структура
поэтической вещи такова, что не допускает подобной изоляции. «Если
бы залы Эрмитажа вдруг сошли с ума, если бы картины всех школ и
мастеров вдруг сорвались с гвоздей, вошли друг в друга, смесились ..., то
получилось бы нечто подобное Дантовой „Комедии"»: поэтическое произ-
ведение, таким образом, отнюдь не картинная галерея, в которой мирно
О. Мандельштам
161
и отдельно друг от друга развешаны картины-образы. «Дант по природе
своей колебатель смысла и нарушитель целостности образа». Целост-
ные, «готовые» образы не нужны, ибо и без того «известны всем и каж-
дому», тогда как дантовские образы «до сих пор сохраняют прелесть
никому не сказанного». Асфальтированной гладкости «описывающей»
поэзии Мандельштам противопоставляет «изрытую и всколебленную
смысловую поверхность» поэзии Данте.
Но не только своей «неготовостыо», «нецелостностью» образ подо-
бен событию. Важной его характеристикой является случайность, немо-
тивированность, непреднамеренность. Мандельштам с предубеждением
и неприязнью относится к детерминизму: «Все машинальное ему чуж-
до. К каузальной причинности он брезглив», — говорит он о Данте, и,
как обычно, одновременно и о себе. Образы в произведении организуют-
ся по тем же законам, что и события в природе, и столь же случайны,
как эти события. Требовать у поэта мотивировки появления того или
иного образа в произведении так же бессмысленно, как спрашивать при-
роду о ее мотивах. Появление того или иного образа, например, сравне-
ния, «никогда не диктуется нищенской логической необходимостью»,
напротив, «сила дантовского сравнения ... прямо пропорциональна воз-
можности без него обойтись».
Пестроту и разнородность образной ткани произведения, со всеми
ее немотивированными и случайными вкраплениями, лучше всего ил-
люстрируют излюбленные Мандельштамом «геологические» сравнения:
«К Данту еще никто не подходил с геологическим молотком, чтобы
дознаться до кристаллического строения его породы, чтобы изучить ее
вкрапленность, ее дымчатость, ее глазастость, чтобы оценить ее как под-
верженный самым пестрым случайностям горный хрусталь». Если при
этом вспомнить, что, по Мандельштаму, камень есть «дневник погоды»,
«сама погода, выключенная из атмосферического и упрятанная в функ-
циональное пространство», то камень оказывается в конечном счете
своего рода конспектом, «дневником» природы, и подобие поэтического
произведения горной породе еще более углубляет основной изоморфизм
гипотезы II.
10. Среди свойств образа и образного ряда Мандельштам выделяет
«обратимость поэтической материи». Характеризует он это свойство, как
обычно, метафорически, сравнивая образ с летательной машиной, кото-
рая на ходу, в полете конструирует и запускает другую машину, которая,
в свою очередь, собирает и выпускает третью и т. д.; при этом «сборка
и спуск этих ... новых машин является не добавочной и посторонней
функцией летящего аэроплана, но составляет необходимейшую принад-
лежность и часть самого полета ...».
Можно полагать, что это сравнение означает примерно следующее.
Движение образного ряда не есть простая смена образов, подчиняющих-
152
О русской поэзии
ся лишь развитию сюжета (такую схему можно было бы сравнить с
доставкой груза серией самолетов: из пункта А в пункт В груз достав-
ляет один самолет, из В в С его несет другой, из С в D — третий и т. д.).
Это движение подчинено более глубоким семантическим закономерно-
стям, являясь реализацией исходного «исполнительского порыва». Но-
вый образ подготовляется старым не только в сюжетном плане, он как
бы вызревает, конструируется в недрах старого и «выбрасывается» из
него. Оставляя в стороне динамику этого процесса — для ее описания в
тексте трактата слишком мало данных — и существенно упрощая по-
ложение вещей, можно представить схему образного ряда так:
0}(u^iruva4) ► 02(tt2,a4,a5,aft) * 03(tt2,aft,a7) ► ....
где О. — сменяющие друг друга образы («летательные машины»; О.
порождает О. ^), a — элементарные семантические единицы. Некото-
рые составляющие образа О,, именно, а2 и а4, являются конструктивны-
ми элементами, из которых с помощью дополнительных, новых элемен-
тов сц и ah конструируется образ 02, и т. д.
Пример, приводимый в трактате, — движение .образов в 17-ой пес-
не «Ада» («завитки и щиточки на пестрой татарской коже Гериона —
шелковые ковровые ткани с орнаментами, развеянные на средиземно-
морском прилавке — морская, торговая, банковско-пиратская перспек-
тива ...» и т. д.) — подтверждает, как нам кажется, предложенную схе-
му «обратимости». Эта схема объясняет и текучесть, непрерывность
образного ряда, и невозможность выделения из него «готовых», целост-
ных образов.
Останавливаясь на более частных приемах, Мандельштам говорит
об «импрессионистской подготовке», цель которой — «дать в виде раз-
бросанной азбуки ... те самые элементы, которым по закону обратимо-
сти поэтической материи надлежит соединиться в смысловые форму-
лы». Отметим, что импрессионистская подача деталей характерна для
поэтики самого Мандельштама, начиная с «Камня», — достаточно вспом-
нить хотя бы «Петербургские строфы», «Кинематограф» или «Домби и
сын».
В терминах нашей схемы это означает, что семантические элемен-
ты а,, а2, ... даются в тексте сами по себе, не в рамках законченных
образов; в дальнейшем либо в самом тексте из них конструируются
образы, либо эта работа предоставляется воображению читателя.
Пример, приводимый здесь Мандельштамом, — из 26-ой песни
«Ада» — характерен, между прочим, и тем, что в нем наглядно проявляет-
ся изоморфизм семантической структуры и содержания: речь идет о
танце водяной мошкары и светляков, о язычках пламени и т. д., — и
сама семантическая структура этого фрагмента, как отмечает Мандель-
штам, — «прыгающая», «разбрызганная».
О. Мандельштам
153
Другой характерный прием — «гераклитова метафора», в которой
даже в схематизированном виде невозможно выделить отдельные обра-
зы (О,, 02, ...), невозможно указать, «где здесь второй, где здесь первый
член сравнения, что с чем сравнивается, где здесь главное и где второ-
степенное ...». «Гераклитова метафора» представляет собой единый диф-
фузный образ, рациональное осмысление и пересказ которого невозможны,
так как образующие его семантические элементы не образуют статиче-
ской иерархии; тут мы имеем дело с более сложными и глубокими
динамическими законами композиции, и «наше искусствоведение ...
бессильно перед ними».
«Гераклитова метафора» наиболее адекватно моделирует природу
как текучее динамическое целое.
Отметим в заключение, что Мандельштам видел в метафоре (и
сравнении, отличающемся от метафоры лишь своей «уклончивостью»,
непоследовательностью) естественный язык поэзии. «Прямое», не мета-
форическое слово автоматизировано и существует, чтобы называть вещи,
т. е. описывать «остановленный текст природы». Для воссоздания, «ра-
зыгрывания» природы 1 поэт вынужден обращаться к метафорической
речи: «Только через метафору раскрывается материя». Ничто в приро-
де не существует само по себе, «само бытие есть сравнение», и потому
адекватная передача структуры бытия — а именно таково назначение
поэзии — возможна лишь с помощью сравнения и метафоры. Именно
через метафору природа обретает язык: «Метафора поднимает до члено-
раздельного порыва растительные краски бытия». Сама структура ме-
тафоры, ее неоднозначность и неустойчивость (называемый в метафо-
ре объект является одновременно самим собою и иным) моделирует «то
единственное, что по структуре своей поддается поэтическому изобра-
жению, то есть порывы, намеренья и амплитудные колебания».
1971
ПОЧЕМУ Я НЕ БУДУ ДЕЛАТЬ ДОКЛАД
О МАНДЕЛЬШТАМЕ*
(выступление на конференции, посвященной 100-летию
О. Мандельштама, Лондон, 1991 г.)
Я много — больше, нежели чем-либо другим, — занимался поэзией
Мандельштама. Пятнадцать лет (1964—78) я буквально жил с .ним.
Трудно передать тому, кто этого не пережил — по возрастным или гео-
Опубликовано в: «Русская мысль» № 3889, 26 июля 1991 г., Париж.
154
О русской поэзии
графическим или иным причинам, — чем был для нас Мандельштам в
той совершенно ненормальной, но духовно и интеллектуально насыщен-
ной атмосфере 60-х. При всей нашей любви к Пастернаку или Бердяеву,
Солженицыну или Вл. Соловьеву, или Набокову — в отношении к Ман-
дельштаму было что-то особенное. Отчасти я пытался выразить это в
статье о позднем Мандельштаме в иерусалимской Славике, — за что — за
излишний на западный слух пафос, что ли — меня журил К. Ф. Тара-
новский.
Ощущалась близость судеб и жизни — нашей и Мандельштама (в
отличие от классиков и даже Пастернака) — со всеми должными ого-
ворками. Его конец был как бы нашим (потенциальным) концом. Ман-
дельштам был как бы символом, парадигмой существования свободной
души в тоталитарном государстве. Он был нашим товарищем по не-
счастью (и по счастью тоже). Мандельштам — поэт для людей в экстре-
мальной ситуации прежде всего.
Нам были очень близки слова Мандельштама о поэзии как воро-
ванном воздухе — совершенно буквально таким воздухом и были для
нас стихи Мандельштама, и о двух родах литературы: разрешенной, ко-
торая — мразь, — и написанной без разрешения. И речь идет не о том,
что запретный плод сладок: просто жизнь была такова, что действи-
тельно почти все разрешенное было мразью, а жить и дышать можно
было только в запрещенной (или полузапрещенной) сфере.
И потому думалось и писалось о Мандельштаме легко и естествен-
но — как дышалось. И, конечно, не в том дело, что хотелось показать
властям фигу в кармане, публикуясь в Амстердаме или Иерусалиме, —
это был естественный способ самовыражения. И так же было естествен-
но, что когда КГБ на совершенно постороннем обыске нашло оттиски
моих статей, то последовал вызов и долгая малоприятная беседа с угро-
зами и т. д., на которой мне, в частности, пришлось доказывать, что при-
водимые мной слова Мандельштама из письма Тынянову («... кое-что
изменив в ее строении и составе») не имели в виду насильственного
изменения существующего строя — ни со стороны Мандельштама, ни с
моей. И по крайней мере две мои мандельштамовские статьи (и одна
пастернаковская) были сочтены антисоветскими, а их оттиски изъяты.
И было вдохновенное домашнее (или кухонное) манделынтамове-
дение, лишь изредка заявлявшее о себе и полупублично (прекрасная
импровизация Бродского о «Сохрани мою речь» в первый день нашей
конференции — его идеальный образец).
Я готов добавить: вот это была жизнь!
Разгул гласности и разрешенности, начавшийся в 1986 году,
полностью изменил эту атмосферу. Мы мучаемся очередями и безде-
нежьем — и вот, ездим в Англию: ситуация совершенно шизофрени-
ческая. Мы живем в совершенно ином, чем прежде, мире. Проблемы
О. Мандельштам
155
поэтики — и противостояния одинокого человека государственному на-
силию — померкли перед проблемами рынка, демократии, права, массо-
вого насилия, национализма и т. д. В этом новом мире почти нет места
для стихов. «И цвет, и вкус пространство потеряло». И жить Мандель-
штамом и с Мандельштамом, как это было прежде, стало невозможно.
Мы как бы стали его недостойны, тем более, что и относительная свобо-
да наша — дарованная, а не завоеванная (я говорю, конечно, не о таких,
как Иосиф Бродский. И вообще — говорю от лица своего и тех, кто эту
точку зрения разделяет).
За годы занятий поэтикой я хорошо набил руку. А объявленная
тема алогического и алеаторического мне близка и интересна и сама по
себе. Но я понял, что написать и сделать такой доклад я не смогу: это
было бы слабое повторение делавшегося лет 20 назад. А даже если и
смог бы, то это было бы насилием над собой и материалом, т. е. чем-то
унизительным, особенно поскольку речь идет о таком свободном чело-
веке и поэте, каким был Мандельштам, — работать над которым можно
только естественно, непринужденно, с сознанием своей внутренней пра-
воты и чувством сопричастности. А оно — утрачено.
Жизнь в России, будем надеяться, войдет когда-нибудь в свою нор-
мальную колею. А мандельштамоведение и уже получило нормальный
гражданский статус, подобно пушкиноведению. И слава Богу, это заме-
чательно. Но я говорил о том, что при этом утрачено. И я очень рад за
тех, кто может заниматься Мандельштамом — на Западе и в России, —
как ни в чем не бывало.
2 июля 1991, Лондон
Б. ПАСТЕРНАК
РАЗБОР ТРЕХ СТИХОТВОРЕНИЙ
1. «Когда смертельный треск сосны скрипучей...**
Когда смертельный треск сосны скрипучей
Всей рощей погребает перегной,
История, нерубленою пущей
Иных дерев встаешь ты предо мной.
Веками спит плетенье мелких нервов,
Но раз в столетье или два и тут
Стреляют дичь и ловят браконьеров
И с топором порубщика ведут.
Тогда, возней лозин глуша окрестность,
Над чащей начинает возникать
Служилая и страшная телесность,
Медаль и деревяшка лесника.
Трещат шаги комплекции солидной,
И озаренный лес встает от дрем,
Над ним плывет улыбка инвалида
Мясистых щек китайским фонарем.
Не радоваться нам, кричать бы на крик.
Мы заревом любуемся, а он,
Он просто краской хвачен, как подагрик,
И ярок тем, что мертв, как лампион.
1927
Это странное и зловещее стихотворение (напечатанное в «Новом
мире», 1928,-№ 1 и не включенное автором ни в один прижизненный
сборник) соседствует с поэмами о революции и «Спекторским», предше-
ствуя попыткам поэта «мериться пятилеткой» и «в надежде славы и
добра глядеть на вещи без боязни». Нет никаких оснований сомневать-
ся в искренности этих надежд и попыток, — но оборотная сторона на-
дежды — опасение, а высшая его степень — страх и ужас, и именно эта
оборотная сторона с визионерской яркостью увидена и запечатлена в
разбираемом стихотворении. Оно построено именно как видение, с ха-
рактерной двойственностью реальности и иллюзии и колебанием меж-
ду ними. На фабульном уровне все описанное в тексте предстает как
' Опубликовано в: Russian Literature, VI—1, 1978.
Б. Пастернак
157
картина, возникшая в воображении в результате впечатления от треска
падающей (или качающейся) сосны (ср. аналогичную конструкцию в
«Метель, II»: видение Варфоломеевой ночи возникает из созерцания
узоров инея на дверях)1. Но эта картина становится непререкаемой дей-
ствительностью благодаря дробной убедительности зримых и слыши-
мых реалий («медаль и деревяшка лесника», «трещат шаги комплек-
ции солидной», «мясистые щеки» и т. д.) и живому неподдельному ужасу
восклицания последней строфы.
Стихотворение начинается с резко подчеркнутого мотива смерти:
смертельный, погребает. Отметим кольцевое построение: кончается
стихотворение словами мертв, как лампион. Но если «смерть» в нача-
ле относится к сфере природы, то в конце — к социально-исторической
сфере (см. ниже).
Слово смертельный в 1-ой строке двусмысленно: оно может отно-
ситься к смерти дерева, — точнее было бы сказать «смертный» или
«предсмертный», — и одновременно означает «несущий смерть», — и
«смертельный треск» становится подобным выстрелу, направленному в
«я» 1-ой строфы или в «мы» 5-ой2. Строка 2 говорит, прежде всего, об
акустическом эффекте: звук поглощается мягкой лесной почвой; одно-
временно возникает коннотация: упавшее дерево погребено в этой поч-
ве. Двузначность, смысловая двуплановость вообще является организую-
щим семантическим принципом этого стихотворения, что мы увидим
и в дальнейшем; эта микросемантическая двуплановость как бы разыгры-
вает макросемантическую двуслойность («природный» и «социально-
исторический» слои).
В 3-ей строке вторгается прямо названная «История». Она отождест-
вляется с «нерубленою пущей», т. е. «рощей» 1—2 строк (хотя и с оговор-
кой: «иных дерев»), вбирая в себя весь соответствующий семантиче-
ский комплекс, связанный со смертью. И здесь продолжается та же
двуплановость: «нерубленая» означает и богатство, полноту — и ди-
кость, неухоженность, запущенность (на что намекает и слово «пуща»,
заменившее «рощу»); одновременно, в силу законов поэтической семан-
тики, «нерубленая» намекает и на возможность рубки — и не как ухода
и заботы, а как насилия (ср. «И с топором порубщика ведут»). Та же
двуплановость в «перегное»: это и богатая, плодородная почва — и ре-
зультат смерти, гниения, — и колыбель — и могила (причем акцентиро-
вано последнее значение: «погребает перегной»).
Во 2-ой строфе развертывается сложное и неоднозначное историо-
софское построение; примитивизируя и резко огрубляя, его можно было
1 См. об *историзованных пейзажах» Пастернака во вступительной статье
А. Д. Синявского к кн.: Б. Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.—Л., 1965.
2 Ср. «Целься, все кончено! Бей меня в лет» в стихотворении «Рослый стре-
лок, осторожный охотник» (1928).
158
О русской поэзии
бы перевести на язык прозы следующим образом: долгие периоды за-
тишья и «сна» изредка (раз-два в столетье) сменяются краткими перио-
дами активности и насилия, причем насилия двустороннего — со сторо-
ны «нарушителей» и ответно — со стороны «охранителей».
«Плетенье мелких нервов» — это острая и точная метафора, пере-
дающая «тонкую структуру» леса: переплетенье веток и «лозин», ли-
ствы, хвои и паутины; одновременно это подспудные и неявные, укоре-
ненные в быту и частной жизни силы истории, находящиеся обычно в
спокойном, полусонном состоянии3. То, что названы именно «нервы», а
не, скажем, «жилы», может быть намеком именно на интеллигенцию,
являющуюся наиболее чувствительным и склонным к «возбуждению»,
возмущению, нарушению запретов элементом социальной структуры.
В 7—8 строках в один ряд поставлены и приравнены друг другу и
«нарушающая», и «охранительная», «подавляющая» деятельность4
(«Стреляют дичь и ловят браконьеров И с топором порубщика ведут»),
прерывающие сон леса-Истории. Здесь нет пока ни симпатий, ни антипа-
тий — только констатация факта. Отметим неслучайность именно
3 Таким образом, лес здесь — стихия скорее пассивная, консервативная; чаще
у Пастернака лес, вообще природа, выступают как носители активности, «рево-
люционности»; ср. в «Спекторском», где, противостоя консерватизму города, вокруг
него «Гуляет рощ зеленая зараза. Природа ж — ненадежный элемент ... Она
всем телом алчет перемен ...». С другой стороны, течение истории уподобляет-
ся (в «Докторе Живаго») тихому и незаметному — и одновременно мощному и
стремительному — росту растений. Приведем соответствующее место из рома-
на, представляющее собой очевидный комментарий к рассматриваемому стихот-
ворению и эксплицирующее его историософские идеи: Юрий Андреевич «...ду-
мал, что историю ... он представляет себе совсем не так, как принято, и ему она
рисуется наподобие жизни растительного царства ... Весной в несколько дней
лес преображается,... в его покрытых листьями дебрях можно затеряться, спря-
таться. Это превращение достигается движением, по стремительности превосхо-
дящим движения животных, ... и которого никогда нельзя подсмотреть. Лес не
передвигается, мы не можем его накрыть, подстеречь за переменою места. Мы
всегда застаем его в неподвижности. И в такой же неподвижности застигаем
мы вечно растущую, вечно меняющуюся, неуследимую в своих превращениях
жизнь общества, историю ...
Историю никто не делает, ее не видно, как нельзя увидать, как трава растет.
Войны, революции, цари, Робеспьеры — это ее органические возбудители, ее бро-
дильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонние
фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокиды-
вают старый порядок. Перевороты длятся недели, много годы, а потом десяти-
летиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к перевороту,
как святыне» (ч. 14, гл. 14).
4 Ср. в «Спекторском»: «... мятежник, то есть деспот». Рискнем, не вдаваясь
в обоснования (напомним только из «Лейтенанта Шмидта»: «„Я враг кровопро-
литья". — „... Какой же вы тогда политик?"»), предположить, что Пастернак
отрицательно относился к политической деятельности вообще, противопостав-
ляя ей деятельность созидательную, будь то в художественной, научной или
производственной сфере.
Б. Пастернак
159
«браконьерской» тематики: сложившаяся уже в 20-х гг. тоталитарно-
бюрократическая государственная структура (время написания стихо-
творения совпадает с концом НЭПа и разгромом троцкистской оппози-
ции) исключала возможность сколько-нибудь серьезного протеста,
сохраняя почву — и то весьма скользкую — лишь для мелкого «озор-
ства», «браконьерства» (хулиганство типа есенинского, бытовое зубоскаль-
ство, анекдоты)5.
3—4 строфы всецело посвящены «леснику», т. е. охранительным
силам. О «браконьерах» и «порубщиках» уже нет речи, они слишком
ничтожны и полностью подавлены его «служилой и страшной телес-
ностью». В леснике подчеркнуто не «природное», а именно «служилое»
(медаль), он не «лесной человек», не «дитя природы», а служащий, чи-
новник — и это обстоятельство дает право считать его воплощением
торжествующей бюрократии. Основная его черта — устрашающая мас-
сивность («страшная телесность», «комплекции солидной», «мясистых
щек»), соотносящаяся со всеподавляющей мощью государства0. Эта
массивность влечет за собой определенный звуковой комплекс. «Тре-
щат шаги ...» — этот звук перекликается со «смертельным треском» 1-ой
строки и тем самым напоминает о гибели; «возней лозин глуша окрест-
ность ...» — это снова трещат ветки, разрушается «плетенье мелких
нервов»; глуша — двойственное слово: в нем и оглушительный, оглу-
шающий звук (составной элемент того подавления всего, о котором го-
ворилось выше), и состояние оглушения, тишина, глухота (как следствие
этого подавления).
Далее, с лесником связан и светоцветовой комплекс: «озаренный
лес», «мясистых щек китайским фонарем»7, «зарево», «краской хвачен»,
«ярок», «лампион». Единственный цвет здесь — красный, что служит
лишним подтверждением соотнесенности стихотворения с современ-
ностью (ср. распространенность символики и метафорики «красного», а
также «зари», «зарева» в публицистической и поэтической фразеологии
20-х гг.8).
Наиболее яркое проявление двойственности в семантике стихотво-
рения — двуплановость «красного». «Озаренный лес встает от дрем»
5 Ср. настойчивость аналогичного мотива у Мандельштама: «Сердце ворует
прямо из рук запрещенную тишь, Тихо живет, хорошо озорует ...», «... Но не
разбойничать нельзя» и др.
0 Ср. в первой редакции «Высокой болезни»: «Тяжелый строй, ты стоишь
Трои...» (1923).
7 Трудно отделаться здесь от анахронистической ассоциации с «великим
кормчим».
8 См. слова Юрия Андреевича в «Докторе Живаго»: «Что же мешает мне
служить, лечить и писать? Я думаю, не лишения и скитания, не неустойчивость и
частые перемены, а господствующий в наши дни дух трескучей фразы, получив-
шей такое распространение, — вот это самое: заря грядущего, построение нового
мира, светочи человечества ...» (ч. 9, гл. 7).
160
О русской поэзии
звучит почти гимнически, во всяком случае — ожиданием радости:
несмотря на «страшную телесность», лесник на мгновенье оказывается
носителем света и пробуждения; но тут же выясняется, что источник
света — «мясистые щеки», а их обладатель — «инвалид» (впрочем, о
«деревяшке» сказано еще раньше). Дальше — больше: праздничный,
пробуждающий и «революционный» красный цвет имеет источником
болезнь — дается натуралистическая мотивировка красноты нездоровьем,
подагрой (характерные красные прожилки на старческом подагриче-
ском лице); а вслед за тем, уже более обобщенно: «ярок тем, что мертв,
как лампион» (последнее слово подчеркивает «театральность», «ненастоя-
щесть», несоответствие видимости и сущности). Итак, за импозантной,
массивной, светоносной видимостью — внутренняя гнилость, болезнь,
смерть. Государственность предстает чем-то вроде колосса на глиняных
ногах (да еще и с прогнившим нутром) — ср. «О государства истукан»
в «Лейтенанте Шмидте» (о царской России).
Наконец, еще один важный мотив, делающий это стихотворение не
только «видением», но и «предупреждением», содержится в начале по-
следней строфы: «Не радоваться нам, кричать бы на крик. Мы заревом
любуемся ...». «Мы» — это, конечно, те, о которых в «Высокой болезни»
сказано: «Мы были музыкой во льду. Я говорю про ту среду, С которой
я имел в виду Сойти со сцены, и сойду». — т. е. интеллигенции «старого
закала», формации девятисотых-десятых годов. Пастернак и сам при-
надлежал к тем, кто «радовался», кто любовался — пусть с оговорками и
опасениями — победами нового строя (в «Высокой болезни» и в «Спек-
торском» до и в период написания стихотворения, особенно во «Втором
рождении» — после), ожидал, что «... все махровей Тугой задаток розы
будет цвесть, Все явственнее прибывать здоровье, И все заметней ис-
кренность и честь», жаждал «Труда со всеми сообща И заодно с право-
порядком». Тем неожиданнее тот облик, который принял этот
«правопорядок» в рассматриваемом стихотворении, и тем весомее пре-
достережение: «Не радоваться нам, кричать бы на крик». «Нам», интел-
лигенции приписывается здесь недальновидность и близорукий эсте-
тизм: «мы» любуемся мощью — и не видим (нравственной) гнилости и
реальной опасности; «мы заревом любуемся»9 — и не видим, что за
этим заревом — смерть.
и Ср. в «Высокой болезни» о поведении и судьбах интеллигенции в дорево-
люционные и первые революционные годы — также через символику «зарева»
и «огня»: «А сзади, в зареве легенд, Дурак, герой, интеллигент В огне декретов и
реклам Горел во славу темной силы, Что потихоньку по углам Его с усмешкой
поносила ... А сзади, в зареве легенд Идеалист-интеллигент Печатал и писал
плакаты Про радость своего заката» (1923). Такого рода жертвенности (о кото-
рой здесь говорится с некоторой иронией) был не чужд и сам Пастернак — и
тем значимее его призыв «не радоваться».
Отдаленный по времени отзвук того же мотива — в «Докторе Живаго»: «В
эти первые дни революции люди, как солдат Памфил Палых, ... лютой озвере-
Б. Пастернак
161
Во «Втором рождении» (1931) трагизм судьбы интеллигенции
видится Пастернаку в том, что «телегою проекта Нас переехал новый
человек», т. е. в планомерном строительстве «новым человеком» новой
жизни, в которой «нам» нет места («Напрасно ... Оставлена вакансия
поэта»), причем неясно, радует или печалит поэта то, что одновременно
«сильными обещано изжитье Последних язв, одолевавших нас», хочет
ли он перестать быть «уродом», которому «счастье сотен тысяч Не бли-
же ... пустого счастья ста». Четырьмя годами раньше Пастернак ока-
зался проницательнее, увидев в «сильных» не мифических «новых лю-
дей», а лишь «служилую и страшную телесность», чреватую смертью и
несущую смерть — а отнюдь не «изжитье последних язв».
И тут стоит обратить внимание на один знаменательный факт. У
наиболее чутких к «шуму времени» русских поэтов в 20—30-х гг. появ-
ляется тема зловещей, дьявольской силы, часто облеченной фольклор-
ными, или же «простонародными», плебейскими атрибутами. Мы имеем
в виду такие стихи Мандельштама, как «Сегодня ночью, не солгу» (1925),
«Я с дымящей лучиной вхожу» (1931), «Фаэтонщик» (1931) и ряд дру-
гих, где возникает мир, в котором все «страшно, как во сне», где «вместо
хлеба — еж брюхатый», где «пахнет немного смолой и, кажется, тухлою
ворванью», где по «убитым равнинам», кажется, «ползет ... народов бу-
дущих Иуда». В обстановке террора, бесправия, неблагополучия и неус-
тойчивости, когда «и воздух пахнет смертью», человек чувствует себя
по-детски беспомощным, и мир страшных снов и детских страхов ста-
новится адекватной моделью его самоощущения.
Сходные настроения и образы — в стихах Ахматовой («Страх, во
тьме перебирая вещи» (1921), «Третий Зачатьевский» (1922), «Слух чу-
довищный бродит по городу» (1922), «За озером луна остановилась»
(1922), «От тебя я сердце скрыла» (1936) и т. д.): крысы и призраки,
«перекличка домовых», «стук зловещий», постоянное ощущение, что «что-
то нехорошее случилось». К той же тематической сфере, заслуживаю-
щей подробного самостоятельного анализа, относится и рассмотренное
стихотворение Пастернака.
1973
лой ненавистью ненавидевшие интеллигентов, бар и офицерство, казались ред-
кими находками восторженным левым интеллигентам ... Их бесчеловечность
представлялась чудом классовой сознательности, их варварство — образцом
пролетарской твердости и революционного инстинкта ... Юрию Андреевичу этот
мрачный и необщительный силач казался не совсем нормальным выродком
вследствие общего своего бездушия, и однообразия и убогости того, что было ему
близко и могло его занимать» (ч. 11, гл. 9). Памфил вообще близок «леснику» —
он красный партизан, один из «лесных братьев»; он почти лишен человеческих
черт; он мрачен, массивен, физически силен и страшен; подчеркнута его (психиче-
ская) болезненность — галлюцинации, «бегунчики»; он сеет смерть и разрушение.
6 - 28.5К
162
2. чВсе наклоненъя и залоги...**
I Вес наклоненья и залоги
Изжеваны до одного.
Хватить бы соды от изжоги!
Так вот итог твой, мастерство?
5 На днях я вышел книгой в Праге.
Она меня перенесла
В тс дни, когда с заказом на дом
От зарев, догоравших рядом,
Я верил на слово бумаге,
Облитой лампой ремесла.
II Бывало, снег несет вкрутую,
Что только в голову придет.
Я сумраком его грунтую
Свой дом, и холст, и обиход.
15 Всю зиму пишет он этюды,
И у прохожих на виду
Я их переношу оттуда,
Таю, копирую, краду.
19 Казалось альфой и омегой -
Мы с жизнью на один покрой;
И круглый год, в снегу, без снега,
Она жила, как alter ego,
И я назвал ее сестрой.
24 Землею был так полон взор мой,
Что зацветал, как курослеп
С сурепкой мелкой неврасцеп,
И пил корнями жженый, черный
Цикорный сок густого дерна,
И только это было формой,
И это - лепкою судеб.
31 Как вдруг - издание из Праги.
Как будто реки и овраги
Задумали на полчаса
Наведаться из грек в варяги,
В свои былые адреса.
36 С тех пор все изменилось в корне.
Мир стал невиданно широк.
Так революции ль порок,
* Опубликовано в: Russian Literature, IX, 1981.
Б. Пастернак
163
Что я, с годами все покорней,
Твержу, не знаю чей, урок?
41 Откуда это? Что за притча,
Что пепел рухнувших планет
Родит скрипичные капричьо?
Талантов много, духу нет.
45 Поэт, не принимай на веру
Примеров Дантов и Торкват.
Искусство - дерзость глазомера,
Влеченье, сила и захват.
49 Тебя пилили на поленья
В года, когда в огне невзгод
В золе народонаселенья
Оплавилось ядро: народ.
53 Он для тебя вода и воздух,
Он прежний лютик луговой,
Копной черемух бслогроздых
До облак взмывший головой.
57 Не выставляй ему отметок.
Растроганности грош цепа.
Грозой пади в объятья веток,
Дождем обдай его до дна.
61 Не умиляйся, не подтянем.
Сгинь без вести, вернись без сил,
И по репьям и по илутаньям
Поймем, кого ты посетил.
65 Твое творение не орден:
Награды назначает власть.
А ты тоски пеньковой гордень,
Паренья парусная снасть.
19%
Стихотворение это, хотя оно и не принадлежит к лучшему у Пас-
тернака, интересно во многих отношениях. Так, будучи редким для
Пастернака примером «стихотворения на случай*, оно, тем не менее,
развертывает целую концепцию жизни и творчества. Оно, далее, являет-
ся центральным в небольшой серии стихотворений, написанных после
четырех лет полной поэтической немоты, в период, для Пастернака внут-
ренне очень тяжелый10; ср. в «Людях и положениях»: «Летом 1935
10 Это было время попыток прорыва к «большой прозе», к роману, оказав-
шихся тогда, в безвоздушной атмосфере середины 30-х гг., тщетными.
6*
164
О русской поэзии
года я сам не свой и на грани душевного заболевания от почти годовой
бессонницы ...». Оно, наконец, как я попытаюсь показать, является —
нечастый у Пастернака случай — * диалогическим», содержа в себе эле-
менты диалога с М. Цветаевой и О. Мандельштамом11.
Стихотворение начинается с горького подведения * творческих ито-
гов», с ощущения исчерпанности и вкуса оскомины. Особенно красноречи-
ва «автометаописательная» паронимическая перекличка изжеваны —
изжоги в контексте (не оправдавшего себя) «мастерства» (итогом «мас-
терства» оказывается умение играть словами — причем именно слова-
ми, говорящими о бесперспективности этого мастерства).
Дальше — строки 5—30 — длинная ретроспектива, обращение к
тем временам, когда еще было доверие к поэзии («Я верил на слово
бумаге, Облитой лампой ремесла»), когда жизнь, «земля» и поэзия были
одно («... Мы с жизнью на один покрой», «Землею был так полон взор
мой...»). Символом этого времени выступает название сборника «Сест-
ра моя — жизнь» («... И я назвал ее [жизнь] сестрой»). Интересно, что
при этом много (строки 11 —18, также 21) говорится о зиме и снеге,
которых в «Сестре» практически нет (всего 2 стихотворения), зато мно-
го в «Темах и вариациях» (целиком циклы «Болезнь» и «Зимнее утро»,
1918—19 гг.), — из чего можно сделать вывод, что речь идет не только о
периоде создания «Сестры» (в основном — лето 1917 г.), но и о более
длительной полосе жизни, скажем, о 1917—1919 гг., или, скорее, еще
шире — вообще о той поре, когда жизнь еще можно было назвать сест-
рой. Переклички с ранними стихами здесь многочисленны и очевид-
ны12. Центральную роль играет семантическое поле «земля» (грунтую,
землею у корнями, дерна, оврага), причем именно в природном аспекте.
В строках 5—6 в это прошлое поэта переносит факт издания его
книги в Праге; в строках 31—35 происходит эквивалентное, но обрат-
ное событие; благодаря «изданию из Праги»13 это прошлое само, хоть
всего «на полчаса», приходит к поэту «из грек в варяги»14, т. е. с (преж-
1' На перекличку с Мандельштамом в этом стихотворении обратил мое вни-
мание Е. Б. Пастернак, которому я обязан и другими разъяснениями, подсказка-
ми и указаниями на имеющиеся материалы. Напомню попутно и другие репли-
ки этого диалога: «Квартира тиха как бумага» — отклик на некоторые стихи
♦ Второго рожденья» (и некоторые жизненные обстоятельства — см. Н. Я. Ман-
дельштам. Воспоминания. Нью-Йорк, 1970, с. 157); «Бежит волна волной...»,
как показано в другом месте, связано с пастернаковскими «Волнами». Замечу,
что, вопреки утверждению Н. Я. Мандельштам (Там же, с. 158), «Ночь на дво-
ре» не является полемической репликой к «Красавица моя, вся стать» (см.
В. Франк. Избранные статьи. London, 1974, с. 125).
12 Например, «От зарев, догоравших рядом» — «Солдатских бунтов и зар-
ниц» и мн. др.
13 Boris Pasternak. Lyrika (Praha, 1935 — переводы Й. Горы, послесловие А. Бема).
14 Вместо более привычного «из варяг в греки». В интервью с Пастернаком
Фрица Брюгеля (Listy pro umdnf a kritiku, ч. V, 1936, № 1,10—12) приводятся слова
поэта о том, что переводы Горы звучат как фразы из древних русских летописей,
Б. Пастернак
165
него) юга на (нынешний) север. Возникает вопрос: почему именно праж-
ское издание совершило это чудо, напомнив о временах полноты и по-
длинности?
Ответ находим в письмах Пастернака к переводчику его стихов,
чешскому поэту Йозефу Горе (факсимиле двух писем опубликованы в
книге: В. Pasternak. Glejt. Praha, 1965). Переводы Горы, несмотря на то, что
Пастернак не знал чешского (а может быть в какой-то мере благодаря
этому незнанию и связанному с ним «остранению» в восприятии), произ-
вели на него сильное впечатление: «... от него [сборника] веет такой
поэтической свежестью, что его присутствие ... стало для меня цент-
ральным переживаньем. Будто никогда не издавалось то, что служило
Вам оригиналом, и только глухо носилось мною в виде предположения.
И Ваши переводы — первое явленье всего этого. После многих, многих
лет Вы впервые, как двадцать лет тому назад, заставили меня пережить
волнующее чудо поэтического воплощенья ...». В том же письме (от 15
ноября 1935 г.) Пастернак указывает и на другой источник своего впе-
чатления — на «тот факт, что эта радость родилась для меня в Праге,
месте рожденья так много значащего для меня Рильке...*. Думается,
что имя Рильке отчасти замещает здесь другое имя, имя Цветаевой, в
письме по тем или иным соображениям не упомянутое15, — такое за-
мещение тем более естественно, что для Пастернака имена Цветаевой и
Рильке были тесно связаны друг с другом16. Достаточно вспомнить, что
именно Пастернак заочно познакомил Цветаеву с Рильке, и что в их
переписке тема «Рильке» играет очень важную роль. Так или иначе, но
Прага для Пастернака была неразрывно связана и с Цветаевой. Ассоциа-
тивный ход мог быть таким: издание из Праги (т. е. Прага + стихи +
воспоминания)17 живо воскресило в памяти поэта пражский период
жизни Цветаевой (1922—25 гг.), период начала их переписки, начав-
шейся письмом Пастернака о «Верстах» (еще в Берлин), за которым
в которых рассказывается о приходе на Русь варягов и о торговом пути из
варяг в греки.
|:> Например, Пастернак мог предполагать, что Горе это имя неизвестно. Мог-
ли играть роль также и чисто личные, и цензурные соображения.
,fl Ср. по этому поводу цитируемое ниже (сноска 23) место из послесловия к
«Охранной грамоте», где Пастернак осуществляет другое «замещение» (в преде-
лах того же треугольника): себя — Цветаевой (как бы с точки зрения Рильке).
Далее в том же послесловии впечатления от цветаевской «Поэмы конца» объе-
диняются с сообщением отца о том, что стихи Пастернака известны Рильке
(«Это было вторым потрясеньем дня ... Я не больше удивился бы, если бы мне
сказали, что меня читают на небе»). Замечу попутно, что в конце послесловия
Пастернак говорит о «Сестре моей — жизни» («Я видел лето на земле, как бы
узнавшее себя, естественное и доисторическое, как в откровенье. Я оставил о
нем книгу»). Рильке, Цветаева и «Сестра моя — жизнь» выступают здесь как
бы в едином комплексе.
Наряду с томиком стихов, в Праге вышла «Охранная грамота» (Boris
Pasicrnak. Glcjt. Praha, 1935).
166
О русской поэзии
последовали письма Цветаевой, связанные с «Сестрой моей — жизнью»18;
и именно воспоминания о Цветаевой, переписке с ней, ее «Световом
ливне» послужили посредствующим — не вошедшим в текст — зве-
ном в переходе от «издания из Праги» к периоду «Сестры». При этом,
возможно, чувство полноты и подлинности, связанное с периодом «Сест-
ры» и «Тем» (1917—1922), слилось с полнотой и духовно-эмоциональ-
ной насыщенностью самой переписки поэтов, особенно в период наи-
большей ее интенсивности (до 1927 г. включительно)19.
Предположение о скрытой роли, которую играет в этом стихотворе-
нии Цветаева, подтверждается и рядом намеков, рассыпанных в тексте.
Так, ремесло в строке 10 (сменившее более «позднее», специфиче-
ское для 30-х гг. мастерство) — «цветаевское» слсво20: в первом же
письме Пастернаку (29 июня 1922 г.) Цветаева пишет о предстоящем
выходе своего сборника «Ремесло»21; ср. в конце «Светового ливня»:
«Так о современниках не пишут. Каюсь. Исключительно ревность Ре-
месла ...». Можно обратить внимание и на близость этой части стихот-
ворения к стихам «Марине Цветаевой» 1928 г., в частности, ср.: «Я
сумраком его грунтую ...» — «... Стоят в грунту из гуммигута»; «густо-
го дерна» — «как про торф»; «От зарев, догоравших рядом» — «Горит
такого-то эпоха»22. Наконец, слова alter ego и сестра могут отчасти отно-
ситься и к самой Цветаевой (а не только к «жизни»). В «Людях и поло-
жениях» читаем: «Какая-то близость скрывалась за этими особеннос-
тями [стихов Цветаевой], быть может, общность испытанных влияний
или одинаковость побудителей в формировании характера, сходная роль
семьи и музыки, однородность отправных точек, целей и предпочтений»;
«... Так много пережито было тогда совместного, ... радостного и траги-
ческого, всегда неожиданного и всегда ... обоюдно расширявшего круго-
зор». Ср. в письме Цветаевой Пастернаку (10 июля 1926 г.): «Встре-
чаясь с тобой, я встречаюсь с собой» и мн. др.23
18 Тогда же, в 1922 г., еще до начала переписки, был написан «Световой
ливень».
10 Невозможность ознакомления с основным массивом писем Пастернака к
Цветаевой мешает подтвердить это предположение.
20 Ни в «Сестре», ни в «Темах» оно не встречается.
21 Ср. в «Людях и положениях»: «Между нами завязалась переписка, осо-
бенно участившаяся в середине 20-х гг., когда появилось ее "Ремесло" ...». Кстати,
«бумага, облитая лампой ремесла» может, хотя бы отчасти, быть именно этим
сборником стихов Цветаевой.
22 Между прочим, строка «Он вырвется, курясь, из прорв ...», может быть
связана с письмом Цветаевой Пастернаку 11 февраля 1923 г.: «Сумейте ... быть
тем, кому это нужно слышать, тем бездонным чаном, ничего не задерживаю-
щим, ... чтоб сквозь Вас — как сквозь Бога — ПРОРВОЙ!»
23 Ср. также в пастернаковском «Посмертном письме Райнеру Марии Риль-
ке» (послесловии к «Охранной грамоте»): «... я успокаивался, вспоминая, что в
переписке с Вами Цветаева, потому что хотя я не мог заменить Цветаевой, Цве-
таева заменяет меня» (1931 г.).
Б. Пастернак
167
Строки 36—44 — возврат к настоящему. «С тех пор все измени-
лось в корне»: мир —"расширился, «я» — сузился, потерял спонтан-
ность, потерял соизмеримость с миром, чувство общности с ним, стал
покорен какой-то неизвестной и безликой силе. Прямо и почти декла-
ративно ставится вопрос: почему грандиозные катастрофы («пепел рух-
нувших планет»; ср. «Нашу родину буря сожгла») не находят эквива-
лента в искусстве, рождая лишь несоизмеримые с ними пустячки,
«скрипичные капричьо»2,1. Ответ так же прост и прям: «духу нет» (что
означает одновременно — и утрату духовности, и утрату смелости, и
отсутствие воздуха)25. Эти строки, видимо, связаны как с ощущением
собственного творческого тупика (невозможность прорыва к роману),
так и с впечатлениями от «текущей литературы» 30-х гг. (может быть,
и от писательского съезда). К середине 30-х гг. Пастернак был едва ли
не единственным писателем в СССР (не считая ушедших из «литера-
турной жизни», таких, как Мандельштам и Ахматова), ощущавшим нрав-
ственную невозможность «полулитературы», пробавляющейся (в луч-
шем случае) полуправдой. Ср. написанное им спустя 20 лет: «Писать о
нем [мире нашей современности] надо так, чтобы замирало сердце и
подымались дыбом волосы. Писать о нем затверженно и привычно,
писать не ошеломляюще, писать бледнее, чем изображали Петербург
Гоголь и Достоевский, — не только бессмысленно и бесцельно, писать
так — низко и бессовестно» («Люди и положения»).
Но внутреннее освобождение, возврат «духа», принесшие роман и стихи
50-х годов и давшие возможность написать процитированные строки, при-
шли к Пастернаку постепенно и много позже. А пока, в 1936 г. — только
осознание ситуации (строки 41—44) и попытки увидеть выход из тупи-
ка, которым посвящена вторая часть стихотворения (строки 45—69).
Вкратце, этот выход видится в ориентации на «народ», который
должен стать для поэта тем, чем прежде была «земля» и «жизнь». Вопрос
о «популизме» Пастернака (достигшем максимума в 40-е гг.: «Превоз-
могая обожанье, Я наблюдал, боготворя. Здесь были бабы, слобожане,
Учащиеся, слесаря ...»)20 — тема сложная, обширная и требующая спе-
циального изучения; даже касаться ее здесь невозможно. Мне здесь
достаточно обратить внимание на подчеркнутый параллелизм 1-ой, «при-
родной», и 2-ой, «народной», частей стихотворения, параллелизм, говоря-
щий о желании найти в «народе» замену изменившей «природе» (что
21 Представляется очевидным, что эти «капричьо» символизируют не нечто
♦ милое и изящное», а именно мелкое и пустое; возможно, намек на популярную
виртуозно-бравурную пьесу Сен-Санса «Интродукция и рондо-капричиозо».
' Существенно и нравственно важно, что «скрипичные капричьо» и «духу
нет» относятся не только к окружающей обстановке, к «собратьям по искусст-
ву », но и, прежде всего, к себе.
" Здесь, в 1936 г., Пастернак трезвее: «Не выставляй ему отметок. Растро-
ганности грош цена».
168
О русской поэзии
речь идет именно о желании, говорит тот факт, что 2-ая часть написана
в повелительном наклонении: поэту хочется поверить, что именно тут —
выход, и потому программа поведения принимает форму нравственного
императива). Ср. «... народ. Он для тебя вода и воздух ...» — «Казалось
альфой и омегой, мы с жизнью на один покрой»; '«Он — прежний [NB]
лютик луговой, Копной черемух белогроздых ...» — «... зацветал, как
курослеп С сурепкой мелкой неврасцеп» (лютик, курослеп, сурепка —
все желтые цветки). Не менее значимо использование во 2-ой части
типичных мотивов «Сестры моей — жизни»: «Грозой пади в объятья
веток, Дождем обдай его до дна*, «... вернись без сил, И по репьям и по
плутаньям ...» (ср., в частности, в «Сестре»: «Я шел и пал без сил...»;
«Как с маршем, бресть с репьем на всем»; «Гроза, как жрец, сожгла
сирень» — ср. здесь, как и в «Сестре», черемух и мн. др.). Отметим еще
одну перекличку с 1-ой частью: «От зарев, догоравших рядом», *Пепел
рухнувших планет» — «... В огне невзгод В золе народонаселенья Опла-
вилось ядро: народ». В народе надо так же раствориться («сгинь без
вести»), как когда-то в природе; нравственное спасенье — в самоотдаче,
только она принесет свободу и вернет ощущение подлинности27.
Но начинается 2-ая часть декларацией о том, каким должно быть
искусство — в противовес «скрипичным капричьо»: «Искусство — дер-
зость глазомера. Влеченье, сила и захват». И эта декларация, вместе со
строками о «Дантах и Торкватах» (смысл которых, видимо, в том, что
поэзия должна каждый раз как бы «делаться заново», как в первый
день творенья, без оглядок на прошлое), отсылает нас — что несколько
странно в контексте стихотворения — к поэзии Мандельштама, и согла-
шаясь (строки 47—48), и споря (строки 45—46) с нею. Строки 47—48 —
несомненная аллюзия на «хищный глазомер простого столяра»28. (За-
мечу, что следующая строка — «Тебя пилили на поленья» — могла
идти, в связи с общей «народной» направленностью текста, от того же
«простого столяра».) В видимой связи с «ремеслом» 1-ой части, Пастер-
нак здесь как бы принимает мандельштамовскую раннеакмеистическую
концепцию искусства и красоты. (О полном приятии концепции «Цеха
поэтов», конечно, не может быть и речи: принимается, скорее, формули-
ровка, к тому же с важным и чисто пастернаковским добавлением «вле-
ченья» как компонента искусства). Поскольку эта цитата является бес-
спорной, с манделыытамовским «Адмиралтейством» могут быть связаны
27 Говорящие об этом последние строки со своей «морской» образностью,
редкой у Пастернака, напоминают о надписи Маяковскому на «Сестре моей —
жизни» («Вы, певший Летучим голландцем ...»); молодой Маяковский, как мы
знаем из «Охранной грамоты» и «Людей и положений», был для Пастернака
образцом поэтической цельности и подлинности.
2Я Между прочим, Цветаева в статье «Эпос и лирика современной России
(Владимир Маяковский и Борис Пастернак)» цитирует эту мандельштамовскую
строку в применении к Маяковскому.
Б. Пастернак
169
и другие образы разбираемого стихотворения: ср. «Он для тебя вода и
воздух* — «... воде и небу брат* (в связи с этим ср. «И я назвал ее сест-
рой*); «... тоски пеньковой гордень, ... парусная снасть» — морская об-
разность «Адмиралтейства»29.
Эта своеобразная ссылка на Мандельштама в столь далеком от
него по тематике стихотворении может иметь и более глубокое основа-
ние. Пастернак противопоставляет безответственные и конъюнктурные
«скрипичные капричьо» — истинному искусству, каким оно должно
быть. Между тем, при всей «недооценке» Мандельштама, о которой Па-
стернак писал в «Людях и положениях», стихи Мандельштама, не буду-
чи для него «водой и воздухом», были все же образцом «абсолютной,
переменами улицы не колеблемой [курсив мой. — Ю. Л.] высоты и
содержательности» (письмо Мандельштаму 24 сентября 1928 г. о сбор-
нике «Стихотворения»).
В свете бесспорности факта отсылки к Мандельштаму в строках о
«глазомере», становится вероятной и связь с Мандельштамом — уже
скорее полемическая — в строках о «Дантах и Торкватах». Проблема-
тичность здесь — лишь в том, знаком ли был Пастернак со стихами
1932—33 гг., где упоминаются Тассо («Батюшков» — июнь 32 г., «Друг
Ариоста...» и «Не искушай чужих наречий» — 33 г.) и Данте («Вы
помните, как бегуны...» — май 32 г.), а также с «Разговором о Данте»
(33 г.). Со стихами 1932 г. Пастернак был знаком почти несомненно:
он присутствовал на вечере Мандельштама, организованном «Литератур-
ной газетой» 10 ноября 1932 г., где Мандельштам читал подряд, в хро-
нологическом порядке все (?) стихи последних двух лет30; «Батюшков»
был, кроме того, опубликован («Новый мир», 1932, № 6); что касается
остальных текстов, то о знакомстве Пастернака с ними в 1936 г. нет
никаких свидетельств.
Так или иначе, если эти строки связаны с Мандельштамом, то они
'полемичны («... не принимай на веру ...»), хотя направленность поле-
мики не вполне ясна. Быть может, имеется в виду общее «западниче-
ство» Мандельштама, противопоставленное прокламированному в сти-
хотворении «славянофильскому» пути — ср. заявленное пятью годами
раньше: «Уходит с Запада душа...».
Почему же все-таки появились в этом стихотворении реминисцен-
ции из Мандельштама? Если в случае с Цветаевой связь (через Прагу)
ясна, то причастность Мандельштама к этому стихотворению выглядит
20 А также, в порядке маловероятной гипотезы: «Нам четырех стихий при-
язненно господство. Но создал пятую свободный человек ...» может быть связа-
но с узловым для разбираемого текста противопоставлением ориентации на
природу («четыре стихии») и на народ («пятая» стихия), — хотя у Мандельшта-
ма речь идет, конечно, о другом — о «рукотворном» мире.
30 Свидетельство Н. Харджиева в письме к Б. Эйхенбауму; англ. перевод см.
в кн.: С. Brown. Mandelshtam. Cambridge, 1973, р, 129.
170
О русской поэзии
тем более странно, что Мандельштам как поэт во всяком случае не был
актуален для Пастернака. Можно предположить, что Мандельштама
привела сюда скорее «жизнь», чем «поэзия». Пастернак, как известно,
принимал активное участие в хлопотах, связанных с попытками облег-
чить участь Мандельштама после его ареста (в 1934 г.) и во время воро-
нежской ссылки (в 1936 г.) — см. «Листки из дневника» А. Ахматовой
и «Воспоминания» Н. Я. Мандельштам31. Хлопоты эти шли по разным
каналам, но прежде всего через Н. И. Бухарина, бывшего тогда редакто-
ром «Известий». Расплатиться же с властью Пастернак мог только сти-
хами. И 1 января 1936 г. в «Известиях» появляются два стихотворения
(«Я понял: все живо»32 и «Мне по душе строптивый норов»33), являю-
щие собой результат самого крайнего для Пастернака компромисса с
властью и написанные, по-видимому, по совету (или заказу) Бухари-
на31 :,\ «Все наклоненья» пишутся приблизительно в это же время36. Не
связана ли «изжога» в начале стихотворения с тем ощущением изме-
ны поэзии и самому себе, которое не могло не сопровождать публика-
цию этих заказных стихов? Так или иначе, если поэзия Мандельштама
31 Не исключено и участие Пастернака в попытках пристроить стихи «опаль-
ного поэта» в журналы.
32 Обратим внимание на строки: «Спасибо предтечам, Спасибо вождям, Не
тем же, так нечем Отплачивать нам» (курсив мой. — Ю. Л.).
33 В этом варианте стихотворения было 52 строки, и темой его было сополо-
жение личности и места в жизни поэта и вождя и «знанье друг о друге» этих
«предельно крайних двух начал». Отмечу попутно ошибочное (если не умыш-
ленно ложное) указание в комментариях Л. Озерова в кн.: Борис Пастернак,
Стихотворения и поэмы (М.—Л., 1965, с. 681) последней строфы стихотворения
в газетном варианте. В публикации «Известий» стихотворение разбито (чер-
точками) на 4 части (12 + 12 + 20 + 8 строк), и указанными в комментарии
строками кончалась вторая часть.
34 Красноречивое свидетельство «заказного» характера этих стихов — тот
факт, что уже в ближайший по времени сборник («На ранних поездах», 1943 г.)
Пастернак не включил «Я понял: все живо», а в «Мне по душе» оставил лишь
первые 24 строки, превратив его просто в стихотворение о поэте (хотя проблема
взаимоотношений поэта и власти будет волновать Пастернака и дальше, вплоть до
«Доктора Живого», — вспомним о таинственном могуществе Евграфа Живаго).
*' Я не хочу сказать, что эта единственная пастернаковская «ода» (*... Жи-
вет не человек — деянье, Поступок ростом в шар земной ...») непосредственно
связана с хлопотами о Мандельштаме; но косвенная связь тут представляется
тем более несомненной, что единственный прямой контакт Пастернака со Ста-
линым — знаменитый телефонный разговор 1934 г. — был связан именно с
судьбой Мандельштама (и, кстати, видимо, был инспирирован Бухариным).
36 «Я понял: все живо», «Мне по душе...» и «Все наклоненья...» появились в
составе единого цикла в «Знамени» (1936 г. № 14). Не исключена значимость
расположения стихов в этой публикации. Первыми, в качестве тарана, идут «Я
понял...» и «Мне по душе...» (где стоит все же обратить внимание на «стропти-
вый норов» персонажа — поэта), далее — «Немые индивиды» (о самоубийстве
поэта), потом — не в роли ли «соды», гасящей «изжогу» от первых двух? — «Все
наклоненья...» (и вслед — еще 3 стихотворения).
Б. Пастернак
171
и была Пастернаку далека, то судьба Мандельштама была рядом, пере-
крещиваясь с его собственной жизнью.
1980
3. <Конец**
1. Речь идет о стихотворении «Конец», завершающем сборник «Се-
стра моя — жизнь». Поверхностное чтение этого стихотворения дает
впечатление ритмического хаоса. Ближайшее рассмотрение показывает,
что этот «хаос» хорошо организован. Вот ритмическая схема этого стихо-
творения (U — безударный слог, U — ударный, U — слог с факультатив-
ным ударением):
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
ииииб
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииииии
иии
иииииии
иии
иииииии
|иии
иииииии
иии
иииииии
иии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииии
иииииии
/ • /
иии
иииииии
иии
иииииии
иии
иииииии
иии
иииииииии
иии
2. Первое, что можно заметить здесь, это четкая закономерность в
счете слогов: каждое трехстишие построено по схеме 12 + 8 + 5, кроме
последнего (14 + 8 + 5). Эта жесткая последовательность позволяет
рассматривать метр этого стихотворения как своего рода силлабический.
Опубликовано в: Тезисы докладов во второй летней школе по вторичным
моделирующим системам. Тарту, 1966.
172
О русской поэзии
3. Кроме того, благодаря постоянству числа слогов в каждом трех-
стишии (25 слогов, в последнем — 27) и четкой слоговой организации
каждого трехстишия, можно рассматривать это стихотворение как после-
довательность, составленную из своего рода хокку (или танка). Возмож-
ность такого подхода подтверждается синтаксической и смысловой замк-
нутостью трехстиший, и даже их образным строем, например:
Осень. Изжелта-сизый бисер нижется,
Ах, как и тебе, прель, мне смерть
Как приелось жить!
4. В первых четырех трехстишиях устанавливается вполне опре-
деленная цезура после 5-ого слога 1-ой строки. По инерции ее действие
распространяется на все стихотворение, что поддерживается и ритми-
ческой структурой первых строк, и внутренними рифмами. Кроме того,
имеется определенно выраженная цезура после 5-ого слога и во вторых
строчках трехстиший. Таким образом, слоговая структура каждого трех-
стишия имеет вид: (5 + 7) + (5 + 3) + 5. Между прочим, наличие этих
регулярных цезур подтверждает, с одной стороны, силлабичность стихо-
творения, с другой — промежуточный между хокку (3 строки) и танка
(5 строк) характер каждого трехстишия (каждая строфа воспринимает-
ся амбивалентно — как трехстишие и как пятистишие). Каждая стро-
фа может быть записана и так:
Листьям в августе,
С астмой в каждом атоме
Снится тишь и темь.
Вдруг бег пса
Пробуждает сад.
Заметим, что каждое трехстишие может быть усечено до схемы 5 + 5
+ 5 — отбрасыванием последних семи слогов в каждой 1-ой строке и
последних трех в каждой 2-ой (автор просит прощения за эту вивисек-
цию):
Наяву ли все?
Лучше вечно спать
И не видеть снов.
Снова улица.
Снова, что ни ночь ... —
И теперь и впредь ...
5. Установив наличие регулярных цезур, легко уловить отчетливый
хореический ритм. Именно, каждая 1-ая строка устроена так: Х2докт +
Х3дпкт В каждой второй строке первое полустишие — Х3м ж, второе — либо
трехударный стих без безударных слогов, либо Х2муж. Наконец, третьи
строки — это X,
г Змуж.
Б. Пастернак
173
6. Таким образом, с точки зрения ритмики это стихотворение по-
ливалентно. Оно может восприниматься
а) как ритмически неупорядоченное,
б) как силлабическое,
в) как последовательность «хокку» или «танка»,
г) как хореическое.
Нам представляется, что эта ритмическая поливалентность является
структурным принципом построения этого стихотворения.
Между прочим, эта поливалентность приводит к почти полной не-
возможности разумной ритмической интерпретации этого стихотворе-
ния при чтении вслух.
7. Отметим некоторые особенности рифмы. При рассмотрении рас-
положения рифм удобно выделить сначала только первые строки трех-
стиший, разбив каждую на два полустишия: аа/аа/бв/бв/гг/дд/ее/жж/
зз/зз. Таким образом, за исключением 3-ей и 4-ой строф, где рифмовка
«перекрестная», во всех остальных рифмуются полустишия первой стро-
ки (это единственная достаточно строгая регулярность в композиции
рифм), причем 1-ая и 2-ая строфы, с одной стороны, и 9-ая — 10-ая, с
другой, характеризуются сквозной рифмой. Что же касается 2-ых и 3-
их строк трехстиший, то здесь никакой регулярности не наблюдается: в
3-ем и 4-ом трехстишиях вторая строка рифмуется с третьей (пса —
сад, болт — тубо), в предпоследней и последней парах трехстиший третьи
строки рифмуют (как те — локтей, ржи — дружить). Кроме того, имеется
еще несколько нерегулярных рифм и, особенно, ассонансов, как внутрен-
них, так и концевых (теперь — впредь, прель — смерть — дверь и т. д.).
8. Можно заметить, что и на эту — связанную с рифмой — сторону
структуры стихотворения распространяется характерная для его ритми-
ческой структуры амбивалентность: почти все рифмы — неточные и
приближаются к ассонансам: наяву ли все — разгуливать — улица —
тюлевый, августе — улягутся, болт — тубо, йзжелта — нижется, делают —
бесцельно ведь, познакомь меня — вскормленных — оскоминой — комья-
ми: внутренние рифмы преобладают над концевыми, расположение риф-
мующихся слов нерегулярно; много холостых строк. Все это приводит
к тому, что стихотворение воспринимается и как рифмованное, и как
«белое», а каждая рифма — одновременно и как «нерифма».
9. Итак, рассматриваемое стихотворение амбивалентно по своей
строфике и рифме и поливалентно в ритмическом отношении. «Сестра
моя — жизнь» кончается, таким образом, неразрешенным и неустойчи-
вым диссонансом.
В то же время — ив этом тоже проявляется отмеченная двой-
ственность стихотворения — этот диссонанс в плане выражения сопро-
вождается суммирующим, итоговым — по отношению ко всему сборни-
174
О русской поэзии
Ку __ характером этого стихотворения в плане содержания. Действи-
тельно, здесь с необычайной насыщенностью представлены слова из наи-
более характерных для * Сестры моей — жизни» тематических полей
(см. мою статью: О некоторых чертах плана содержания в поэтических
текстах. — Структурная типология языков. М., 1966): ночь (2), темь,
затемь, спать (4), сон, сниться, оцепененье; степь (2), шлях, пустырь; тос-
ка, стон, астма, истязать; рваться (2), обваливать; сад, лист (2); дождь;
целовать. Характерно и то, что в этом стихотворении, завершающем
сборник, имеющий подзаголовок «Лето 1917 года» и содержащий в ка-
честве одного из самых частых слово «лето», в первый и единственный
раз встречается слово «осень» (вместе с «прель» и «изжелта-сизый би-
сер» — об осеннем дожде).
1965
ЗАМЕТКИ О «ЛЕЙТЕНАНТЕ ШМИДТЕ»*
Целью этих заметок является рассмотрение отдельных аспектов
поэтики «Лейтенанта Шмидта»37. Бросаются в глаза две особенности
поэмы: а) ее метрическое богатство и разнообразие и б) тот факт, что
поэма всецело базируется на исторических источниках и документах.
Это последнее обстоятельство, контрастирующее с общеизвестной спон-
танностью пастернаковского творчества, представляется особенно инте-
ресным и возбуждает вопрос о путях преобразования документального
материала в поэтический текст. Соответственно, преимущественное вни-
мание мы обращаем на два крайних уровня поэтической структуры
поэмы: самый нижний, субъязыковый уровень плана выражения (метр,
рифмовка) и самый верхний, надъязыковый уровень плана содержания
(отношение текста и источников, а также тематическая композиция).
Соотношение текста поэмы с источниками
О. Основным источником, использованным Пастернаком в работе
над поэмой, были письма Шмидта к 3. Р. (Зинаиде Ивановне Ризберг) и
воспоминания последней [1]; кроме того, — использовались воспомина-
ния сестры Шмидта [2] и еще некоторые мемуары — участника восста-
ния на «Очакове» В. И. Карнаухова-Краухова [3], быть может, также
матроса К. Петрова, А. Жительского и одного из защитников Шмидта
Опубликовано в: Boris Pasternak. Essays. Stockholm, 1976. Печатаются фрагмен-
ты статьи.
'" Текст — по книге: Б. Л. Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.—Л.,
1965.
Б. Пастернак
175
на суде А. Александрова [4], а также ряд книг исторического характера,
посвященных севастопольскому восстанию и П. П. Шмидту. Устано-
вить точно, какими книгами Пастернак пользовался, не представляется
возможным; в числе вероятных [5] — [8].
В подходе автора к материалу бросается в глаза скрупулезная точ-
ность38 — и одновременно высокая избирательность. Эта избиратель-
ность проявилась уже в выборе героя. Современная поэме критика от-
мечала, что «Лейтенант Шмидт и Спекторский оказываются ликами
одного героя ... так много общего имеющего с самим поэтом» (В. Кра-
сил ьников, в журн. «Печать и революция», V, 1927). Но существенно не
столько то, что Шмидт в поэме «получился» похожим на автора (как
выдуманный Спекторский), сколько то, что реальный Шмидт был дей-
ствительно во многих отношениях близок поэту, что и определило вы-
бор его в качестве героя (т. е. речь должна идти не об авторском произ-
воле, перекраивающем на свой вкус историческое лицо, а именно об
авторской избирательности). Действительно, в русской революции 1905
года П. П. Шмидт — фигура уникальная, своего рода поэтическое воп-
лощение революции, носитель ее этического пафоса: одинокая фигура,
окруженная любовью и преклонением всей демократической России;
интеллигент39, противник насилия и кровопролития; беспартийный ре-
волюционер40, отталкивающийся от межпартийной грызни и склок41 и
мечтавший об организации единой «Великой Российской партии социа-
листов-работников», которая объединила бы все демократические силы
:,я Уважение к «первоисточникам» было воспитано у Пастернака с юности.
Ср. в «Охранной грамоте»: «Марбургская школа обращалась к первоисточни-
кам, то есть к подлинным распискам мысли ...»; там же о ценности «всякой
мысли сколь угодно отдаленного времени, застигнутой на месте и за делом». С
другой стороны, Цветаева (письмо от 1 июля 1926 г., см.: М. Цветаева. Неиздан-
ные письма. Paris, 1972) писала о «трагической верности подлиннику» и сетова-
ла: «Зачем тебе понадобился подстрочник?» Заметим, что в этом отношении
поэма предвосхищает «Стихи из романа» (особенно «ГефсиманскиЙ сад») с их
точным изложением евангельских событии и даже почти буквальным цитиро-
ванием Евангелия: «Он им сказал: „Душа скорбит смертельно. Побудьте здесь
и бодрствуйте со мной"» — «Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смер-
тельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною» (Матф. 23, 38 — синодальный
перевод).
;<в Это особенно не понравилось Цветаевой: «... не моряк совсем, до того
интеллигент ... что столько-то лет плаванья не отучили его от интеллигент-
ского жаргона» (цит. письмо).
10 «Я всю жизнь, оставаясь социалистом, не мог присоединиться всецело ни к
одной партии, видя, что в лучшем случае (партия социалистов-революционеров)
... агитация ведется преступно неправильно» [1].
41 «... утомительные переговоры с представителями ... социалистических
партий, которые ... очень сухо относятся ко мне, как к человеку, желающему
оставаться самостоятельным и не желающему принимать участие в их партийных
вздорных распрях» [1]. Ср. отвращение к «ордалиям партий» у Пастернака.
176
О русской поэзии
от кадетов до социал-демократов. В более личном плане: человек верую-
щий, болезненно чувствительный и неуравновешенный, трогательно вни-
мательный к окружающим, любящий и тонко ощущающий природу;
человек, отводивший женскому началу и влиянию огромное место в
истории человечества и болезненно переживавший трагическое (по его
мнению) положение женщины в современном обществе (особенно близ-
кая Пастернаку черта).
Попытаемся теперь последовательно проследить характер исполь-
зования Пастернаком имевшегося у него материала, обращая внимание
на следующие моменты:
а) что используется и что опускается;
б) что акцентируется и что затушевывается;
в) как используется: точное или приближенное цитирование, изло-
жение и т. д.;
г) какого рода источники (исторические документы, речи, письма,
мемуары, исторические описания) как используются (в авторском из-
ложении, репликах или письмах персонажа и т. д.).
1.1. Материал: факт встречи Шмидта с 3. Р. на киевском ипподро-
ме в жаркий день 22 июля 1905 г. Описан в мемуарах 3. Р. [1]. Исполь-
зован в авторском описании дерби. Все о самой встрече опущено. Пей-
заж и его «историческая интерпретация» привнесены.
1.2. Материал: то же, что в 1, а также случайная встреча в тот же
вечер в поезде, когда и произошло знакомство. Описано в мемуарах
3. Р. Использовано в «письме Ш.»42. Реального письма Шмидта сходно-
го содержания не существует. Так что если в 1 мы имеем дело с перехо-
дом: мемуары -* авторское описание, то в 2 с переходом: мемуары
(3. Р.) -* «письмо» (Ш.). Первое письмо Ш. было другим, и в «произво-
ле» П. можно увидеть элементарный прием «беллетризации» — созда-
ния завязки.
В мемуарах 3. Р. описано, как неизвестный моряк на ипподроме
«пристально смотрел» на нее, как она отвернулась и т. д. Во время
встречи в поезде Шмидту в мемуарах приписаны реплики: «Вы были
шокированы моим поведением», «такое бестактное поведение», — «Ка-
кое совпадение ... Ведь это судьба, что я вас встретил». В «пцсьме Ш.»
«... начал взглядом вас преследовать ...», «столбняк моей бестактно-
сти ...», «оскорбиться взглядом», «Трудно стакнуться, чтоб встретиться
так баснословно снова», «Какое здесь раздолье вере ...». Реплики из
42 Нам придется говорить как о реальных письмах Шмидта, так и о его
«письмах» в поэме. В последнем случае будем «письма Ш.» ставить в кавыч-
ки. При отсутствии оговорок, «письмо Ш.», в кавычках или без, означает письмо
кЗ. Р.
Б. Пастернак
177
мемуаров перефразируются с сохранением смысла и с усилением моти-
ва случая, совпадения, судьбы (ср. роль «предначертанной случайно-
сти», например, в композиции «Доктора Живаго»). Дополнения П. —
мотив «загадку задали» и ряд бытовых деталей («потерял в толпе за
турникетом», «одернуть зонт»), в чем также можно видеть «беллетриза-
цию» (создание «загадочности» в завязке — заметим, этот мотив пови-
сает в воздухе; «реалистически-бытовое» заполнение пустот).
1.3. Материал — различные письма Ш. августа — начала октября.
Использование: в авторском описании, в авторской лирической речи и
в «письме Ш.» Из богатого содержания писем Ш. этого «мирного» пе-
риода — до «клятвы» и ареста — выбрано немногое, относящееся к
душевному состоянию Ш., его бытовым привычкам и некоторым ас-
пектам его отношений с 3. Р. Главка начинается пейзажем (конечно,
привнесенным) и продолжается пассажем о «влюбчивости простран-
ства», «одиночестве ночной тишины», «родимом духе», который чув-
ствует «пустошь» в «незнающем сна». Здесь — лирическое преображе-
ние материала из писем Ш.: «... природу я люблю так, как только
можно ее любить, и она одна спасала меня от многих бед» (ср. «Заре,
корягам якорным ... Кого-то надо выделить, спасти и отстоять»), мно-
гочисленные жалобы на одиночество («Я сегодня обретаюсь в таком
жалком одиночестве» и т. д.) и на бессонницу («Почти не сплю», «Знаю
свою бессонницу» и т. д.). Шмидт писал письма ночами — ср. «Не спит
за перепиской Таинственный моряк». Бытовые привычки: «Люблю
мыться и хлюпаться в холодной воде» — ср. «Бежит в воде похлю-
паться ... Он сызнова под кран» (почти точное цитирование слова в
авторском описании).
Далее идет «письмо Ш.» с многочисленными схождениями с реаль-
ными письмами:
«Я сегодня страдаю словоизверже- «Я вам всю душу выболтал ...
нием*, «не упрекайте в болтовне*, Моя словоохотливость ... Моя болт
«кому буду нести всякий вздор?» ливость ... Я ж выболтаюсь вдрызг»
многочисленные жалобы на неоткро- «Вы отмолчитесь, скрытница»
венность, скрытность 3. Р.
«Мальчишество? Ребенок я?» «Вы скажете — ребячество...*
«... события не ждут ...» «... близятся событья*
«В разгаре событий мне будет *Мне будет не до вас*
не до вас*
178
О русской поэзии
«... дни ... готовые разразиться «Я оглушусь их грохотом И вряд
грозой ...», «Кто ведает, буду ли я к ли уцелею*
лету среди уцелевших*
«Но я должен увидеть вас» и «Нам с вами надо б съехаться»
другие многочисленные просьбы о
встрече
Таким образом, «письмо Ш.» построено почти всецело как монтаж
кусков и мотивов из различных реальных писем. Используется и бук-
вальное, и перефразирующее цитирование слов, словосочетаний, фраз.
1.4—5. Последовательность реальных событий такова: опублико-
вание «Манифеста 17 октября», митинги в Севастополе, мирная демон-
страция к тюрьме с целью освобождения политзаключенных, ее рас-
стрел войсками (18 октября), похороны жертв (20 октября), потрясшая и
наэлектризовавшая всех присутствовавших речь Ш. на кладбище (имен-
но после этой «Клятвы» Ш. стал известен всей России и выдвинулся на
ведущие роли в Севастополе).
В поэме события переставлены: «клятва» предшествует «Манифе-
сту». Причины перестановки неясны, и во всяком случае не связаны с
движением фабулы. Обратная перестановка, в соответствии с ходом
событий, привела бы к соседству главок 4 и 6, весьма похожих тематиче-
ски (митинги), — что, конечно, было нежелательно; но сама главка в —
полностью внефабульна, и если бы автор заботился о фабуле и одновре-
менно о полной верности истории, он мог бы выкинуть гл. 6.
В результате перестановки возникает своеобразный «сюжетный
ход»: получается так, как будто «лейтенантова клятва» была причиной
Манифеста 17 октября (что, конечно, противоречит истории, но, так ска-
зать, «метафизически» верно, ибо Манифест, конечно, был плодом раз-
вертывающегося революционного движения).
В гл. 4 привнесена вся «природа»; события даны суммарно: «коль-
цо забастовок», «буря брошюр и листовок», «от тюрем — к брошюрам и
бурям», «О вольные речи! И залпам навстречу — увечья ...». «О кладби-
ще в день погребенья! И в лад лейтенантовой клятве ...» Здесь переход
типа: исторические описания -* авторская лирическая речь.
Собственно из речи Шмидта использован ее рефрен «Клянитесь!» —
и притом в том же качестве рефрена; а также один ее пассаж: «Клянем-
ся ... что мы никогда не уступим никому ни одной пяди завоеванных
нами человеческих прав» — ср. «Потомства и памяти ради Ни пяди
обратно!»13 Характерно, что процитировано клишированное словосоче-
13 В журнальном варианте было также: «Клянитесь! Как тени велят нам!» —
ср. в речи Ш.: «Теперь их [убитых] души смотрят на нас и вопрошают ...»
Б. Пастернак
179
тание («ни пяди*) — и более ничего. О содержании клятвы Ш. ее «изоб-
ражение» в поэме никакого представления не дает. Аккомпанемент
«природы» не только заглушает речь (по фабуле): «О вихрь, обрываю-
щий фразы, ... гЦадящий из связей на свете Одни междометья!», — но и
заменяет ее, служа (по Пастернаку) как бы ее смыслом (получается
своего рода «речь без слов», музыка заглушила — и заменила — слова).
В гл. 5 описание города — свое, пастернаковское; материал — факт
опубликования «Манифеста» и его текст, обрывок которого приводится
в виде «незакавыченной» цитаты. Именно, цитируется § 1: ^Даровать
населению незыблеМые основы гражданской свободы на началах дей-
ствительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, со-
браний и союзов», — и § 3: ^Установить, как незыблемое правило, что-
бы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной
Думы ...»; а также концовка: «Дан в Петергофе, в 17-й день октября ...»
и формула: *На подлинном Собственною Его Императорского Величе-
ства рукою подписано: Николай». В журнальном варианте фрагмент
§ 1 чуть искажен; у Пастернака: «На действительных началах непри-
косновенности личности ...» Остальные фрагменты цитируются точно
(см.: Законодательные акты переходного времени, 1904—1906 гг. СПб,
1907).
1.6. Главка внефабульна; конкретный материал в ней почти, не
использован: пейзаж, как всегда, «свой»; митинг дан (в отличие от I 4
или II 1) — как «митинг вообще», не конкретный44. Отметим все же, что
«Антагонизм Пехоты и морских дивизий» действительно имел место в
Севастополе перед ноябрьским восстанием. Что касается заключитель-
ного авторского историософского отступления, то отдаленный его источ-
ник можно найти в последнем слове Ш. на суде (см., например, [5]): «В
истории всех народов, при взаимном столкновении двух начал — от-
жившей и молодой народной жизни, — были всегда жертвы» (общее:
противоположность «двух начал»; неизбежность жертв, само обраще-
ние к истории).
1.7. Источник здесь — исторические описания событий (может быть,
[8]) и, предположительно, воспоминания стрелявшего матроса К. Петрова
в [4]. Реальная последовательность событий (происходивших 11 нояб-
ря) такова: прибытие двух специально подобранных рот пехоты для
н Митинги занимают большое место в поэме (I 4, I 6, II 1) и, видимо, не
случайно. Каждый раз митинг — это не просто встреча людей друг с другом, но
встреча людей — носителей стихии — с природной стихией. Ср. в заметке 1956 г.
♦ Сестра моя жизнь» о 1917 г.: «Заразительная всеобщность их [людей из наро-
да] подъема стирала границу между человеком и природой ... казалось, вместе
с людьми митинговали и ораторствовали дороги, деревья и звезды».
180
О русской поэзии
разгона военного митинга (одной из них командовал штабс-капитан
Штейн, а общее руководство осуществлял контр-адлшрал Писаревский);
замысел провокации: адмирал в разговоре с капитаном предложил по-
слать кого-либо в толпу и оттуда выстрелить по прибывшим ротам
(ср. — «Случайный выстрел, И — дело в шляпе, капитан»); два выстре-
ла К. Петрова (матроса с «Варяга» и георгиевского кавалера, точно как
в поэме), услышавшего разговор (один, действительно, «смертельный» —
Штейн в ночь умер; другой — не «наповал», рана адмирала оказалась
легкой), Петров, имея возможность скрыться, дает себя арестовать. Ис-
пользовав эту канву, П. добавляет «беллетристические» детали: дей-
ствие у него происходит перед строем — для большей эффектности
выстрелов, — причем дается «живописное» описание строя моряков;
придуман текст диалога адмирала с капитаном, даже с французской
фразой («Parlcz plus has») — типичный прием исторической беллетри-
стики, — а также возглас матроса «Ты прав!» и заключающий главку
диалог; дано живописное описание неистовства матроса («Стал рвать
душивший воротник», «рвал гайтан и тискал тельник ...») в не лучших
традициях «морской» беллетристики.
Таким образом, в этой главке — сочетание точности в изложении
событий (вплоть до таких мелочей, как «георгиевский кавалер») с бел-
летристической выдумкой (дальше, в описании восстания на «Очакове»
в части II, последняя практически отсутствует)45.
1.8. Фактической основой этого «письма Ш. сестре» является факт
ареста Ш., притом незаконного46 (ср. «И так как держать меня ровно не
за что ...»), и его содержание на судне «Три святителя» (с 21 октября по
3 ноября). Реального письма Ш. сестре с «Трех святителей» (и вообще
письма такого содержания) не существует, — письмо целиком выдума-
но, но при воссоздании «воспоминаний Ш.» в нем П. воспользовался
именно мемуарами сестры. Здесь мы имеем дело с таким же монта-
жом из материала источников, как в I 2, 3.
4:' Насколько неорганичной для себя ощущал П. задачу «описания событий»,
можно усмотреть из его высказывания в статье «Общая цель переводов (Мас-
терство перевода 1966. М., 1968): «Нарисовать ли в поэме о 905 годе морское
восстание или срисовать в русских стихах страницу английских стихов ... было
задачей одного порядка и одинаковым испытанием для глаза и слуха, таким
же захватывающим и томящим». Итак, задачи описательные («нарисовать»,
«срисовать») не более органичны, чем задачи перевода. Добавим, что в цитате
идет речь, видимо, о лирической «картине» морского мятежа в поэме «905 год», —
что все же ближе поэту. Здесь же, как нам кажется, «испытание для глаза и
слуха» П. не выдержал, что проявилось в «беллетристических» кусках.
46 По представлениям 1905 г. (ср. в журнальном варианте: «За речь, оказа-
лось»).
Б. Пастернак
181
«... и вот ваш идеалист попал в
среду полнейшего разврата ... На
каждом шагу он видит пошлое по-
ругание над всем, что свято для него»
(из письма 16-летнего Ш. знакомой
гимназистке — из морского учили-
ща; цит. в [2]).
«И снова я в морском училище.
О, прочь отсюда, на минуту Вдохнув-
ши мерзости бессилящей ... Ведь это
там, на дне военщины Навек ребенку
в сердце вкован Облитый мукой об-
лик женщины В руках поклонников
Баркова».
♦То было в тяжелые 80-е годы «... Как мальчиком в восьми-
репрессий ...» (из рукописи Ш. 1905 г., десятые. Ты помнишь эту глушь реп-
цит. в [2]). рессий?*
«Петя, в этот свой приезд ... мич-
маном, начал работать на заводе сель-
скохозяйственных орудий ... Отец
был тогда контр адмирал ... и рабо-
та его сына .., на заводе ... казалась
странной фантазией* [2].
«А помнишь, я приехал мичма-
ном ... Тебе пришлось отца задабри-
вать. Ему, контр-адмиралу, чуден Ос-
тался мой уход ... на фабрику
Сельскохозяйственных орудий.*
«... в закоптелой синей рабочей
блузе, он ...» [2]
«... На брата в выпачканной блу-
зе* (журн. вар: «На мичмана в рабо-
чей блузе*)
Особо акцентирована здесь тема «ранен женской долей». Любо-
пытны некоторые моменты «письма», не имеющие точных соответствий
в источниках. «Жизнь пролетает в караване ... Надежд и разочарова-
ний»: здесь использован засвидетельствованный в литературе (см., на-
пример, [7]) и явный из писем Ш. факт экспансивности его характера,
склонности к быстрой смене настроений, общее преобладание «чувства»
над «разумом» (ср. в письме к 3. Р.: «Я и не желаю быть нормальным ...
В своем психопатизме чувствую больше истины ..., чем во всех логи-
ческих выкладках»). Другой фрагмент: «... на перегибе От перечитан-
ного к личному, — Еще мне предрекали гибель?» — отражает действи-
тельно первую попытку молодого Ш. перейти от теоретического
народолюбия к практическому «сближению с рабочими».
1.9. Главка описывает бегство жителей из Севастополя, начавшее-
ся около 10 ноября, в связи с развертыванием восстания. Сама картина
бегства — полностью сочинена П. Отметим схождение: «Началось по-
вальное бегство жителей» [2] — «В повальном бегстве "все».
182
О русской поэзии
* * *
Остановимся на основных фрагментах журнального варианта, не вошед-
ших в окончательный текст.
«Письмо о дрязгах». Источник
«... стоял в этом несчастном Из-
маиле».
«... получаю телеграмму от се-
стры ...»
«Через 4 дня ... приезжает ко мне
... сестра».
... после нашего объяснения я
вижу, что ... мне ехать немедленно в
Керчь».
Я решил ехать самовольно ... За
таковой проступок ... меня по мень-
шей мере должны были бы посадить
на 3 года в крепость».
«Деньги миноносца, 2 1/2 тысячи,
я беру с собой, так как ... казначей-
ство было уже закрыто».
«На пароход идти не решаюсь ...,
а еду по железной дороге, для чего
приходится невероятно колесить.»
«Болезнь и теснота в вагоне не
дали спать трое суток».
«Проехав Лозовую, освободился
против меня целый диван ...
— письмо Ш. к 3. Р. от 26 сентября.
«Стоял я в Измаиле».
«Вдруг — телеграмма от сестры».
«Четыре дня схожу с ума ... На
пятый, к вечеру — сама».
«... предлагает ехать в Керчь».
«... обнаружься мой отъезд, Мне
крепости три года».
«Закрывают отделенье казначей-
ства ... Для сохранности решаюсь
взять с собой Тысячные деньги ми-
ноносца».
«В Керчь водой, но по Дунаю все
свои. Разгласят ... Выход ясен: трое
суток толчеи Колеями железнодорож-
ной сети».
Заснул я как мертвый и проспал
...11 часов: проснувшись, убедился,
что мой пакет с деньгами у меня ук-
рали».
«Я выскочил для объявления
жандарму, но ... вспомнил, что мне от-
крывать свое инкогнито ... значит по-
пасть под суд».
«В Лозовой освобождается диван,
Сплю как мертвый от рассвета до рас-
света.
Просыпаюсь и спросонок за кар-
ман ... Нет пакета».
«Остановка. Я — жандарма. Тут
же мысль: А инкогнито?»
Б. Пастернак
183
«... добрался до Киева. Здесь взял
холодную ванну ... и отправился ...
на бега».
«По приезде в Киев номер. Пью
кумыс, И под душ и на извозчике на
скачки».
Здесь мы имеем дело с переходом: письмо (одно, определенное) -*
«письмо» (так сказать, то же самое). Точность перехода заставляет вспом-
нить цветаевские упреки в «трагической [следовало бы сказать — «и
рабской»] верности подлиннику» (Цветаева добавляет: «И зачем этот
эпизод?»). Ничто не отобрано, ничто не акцентировано, почти ничего не
добавлено (кроме «кумыса» и «извозчика»). И отсутствующая в реаль-
ном письме концовка: «Странно, скажете. К чему такой отчет? Эти ме-
лочи относятся ли к теме? Крупно только то, что мелко ...», — не убеж-
дает (не убедило и Цветаеву), ибо это «мелкое» не подано здесь под
«крупным» углом зрения.
«Мужское письмо». Здесь тот же принцип, что в «Письме о дряз-
гах»: письмо -* «то же письмо». Источник — письмо Ш. к 3. Р. от 19
октября, после речи на кладбище и избрания «пожизненным депута-
том» севастопольских рабочих. Приведем текстуальные схождения:
^ Здравствуй те, дорогая подруга
моя, здравствуйте, моя опора*.
^Здравствуйте, моя подруга!
Здравствуйте, моя опора*.
«Я сделал большое дело*
^Сделано большое дело. Это дело
сделал я».
«... л сдвинул ту гору*
«В эти дни я сдвинул гору*.
«... и теперь мне не стыдно ска-
зать вам, что я люблю вас*.
«И теперь, признаюсь смело, Я
люблю вас, жизнь моя».
«Вы в праве сказать всем, что
вас любит человек, которого знает те-
перь и уважает целый город».
«В этом нет для вас позора! Всем
любовь мою откройте. Я теперь в чес-
ти и славе, Ваш поклонник знаменит».
«... источник силы, смелости и
веры».
«Где, как не у вас, дружочек, Где, о
где набраться сил*.
«Я — пожизненный депутат се- «Я пожизненный избранник Се-
вастопольских рабочих* вастопольских рабочих*.
184
О русской поэзии
Заметим, что П. ввел ряд пассажей, хотя и отсутствующих в пись-
ме-оригинале («... предмет статей и споров И поборник правды —
Шмидт», «... — о как же мне не хвастать», «мы добьем самодержавье»
и др.), но вполне соответствующих той экзальтированной переоценке
собственных сил, возможностей и влияния, которая была характерна
для Ш. в этот краткий период подъема и видна по другим его письмам.
Окончание «Письма к сестре». Если в оставленной в окончатель-
ном варианте части использованы мемуары сестры, то здесь — письмо
к 3. Р. (от 21 октября, именно с «Трех святителей»): Ш. сидит «... в
железной коробке совершенно без окон ..., круглые сутки электриче-
ство ... чтобы не задохнуться, воздух мне накачивается через трубу»;
ср.: «Весь день электричество. Исподволь Мне помпою воздух качают,
чтоб я не задохся». Дальнейшие жалобы Ш. («Неужели Недели прой-
дут в этой пытке. Острог — санатория ... Добро бы хоть каторга ...
Добро бы гробница! Хеопс утопает в удобствах» и т. д.) привнесены
Пастернаком. В пассаже, посвященном 3. Р.: «А эта — грядущего дети-
ще ... Я века предвестье люблю в ней. Ее не ослабили Ни тягости брака,
ни бездна изведанной боли», — отголоски письма к 3. Р.: «Мне ясно
всегда рисовалась женщина полноправная, свободная, с сильной душой ...,
такая женщина, которая явится при новых условиях социального общест-
ва, и вот я нашел ее теперь в вас! Я ... выхватил вас из того будущего ...
Вы анахронизм! Вот почему я так сильно люблю Вас!», — а также мно-
гочисленных упоминаний в мемуарах 3. Р. (и письмах III.) о ее несчас-
тливом браке и различных пережитых страданиях («тягости брака»,
«бездна изведанной боли»). Сетования Ш.: «нет во мне гибкости. Ка-
кой я политик ...? А вдруг я герой обреченный?» — не имеют прямых
соответствий в источниках, если не считать письма к 3. Р. от 19 сентяб-
ря: «... я не вынослив, ... все, что я делаю ... это фейерверк, может быть,
способный осветить другим дорогу на время, но потухающий сам. И
сознание это приносит мне много страданий».
* * *
Итак, события, описанные в I части, охватывают переход с 22 июля по
11 ноября 1905 г. В основном автор сохраняет их последовательность,
но в двух случаях допущены перестановки: «Клятва» (I 4) на деле была
после опубликования манифеста (I 5); выстрел Петрова (I 7) был
11 ноября, а здесь он предшествует первому аресту Шмидта (I 8; на деле —
в конце октября), так что лишь с оговорками можно сказать, что «время
<в поэме> расчислено по календарю». В результате создаются «сюжет-
ные иллюзии»: манифест, как отмечалось выше, оказывается следствием
клятвы Ш., а арест Ш. — следствием выстрела Петрова (гл. 8 должна
была бы идти после гл. 4). Из исторических событий избрано три: ма-
нифест, «клятва», выстрел Петрова; остальное дано суммарно, как фон
Б. Пастернак
(митинги, «Антагонизм Пехоты и морских дивизий*, бегство). Основ-
ной способ подачи исторических событий состоит в том, чтобы «наки-
нуть на них погоду», — способ чисто лирический; единственная уступ-
ка «эпосу», точнее, «беллетристике» — гл. 7. Из событий жизни героя
избраны: знакомство с 3. Р., развитие его чувства к ней, его одиночество
и бессонница, предчувствие «событий»; «клятва»; арест (а также, в опу-
щенных главах, избрание «пожизненным депутатом» и широкая попу-
лярность). Из его предыстории: пребывание в морском училище; по-
ступление на фабрику (в опущенных главах также история пропажи
казенных денег). Из реальных событий и обстоятельств, не использо-
ванных автором, отметим: крайне неудачную женитьбу Шмидта (завер-
шившуюся накануне описанных в поэме событий разводом); его привя-
занность к сыну; его прошлую деятельность в качестве капитана; его
отношение к людям, даже незнакомым — необыкновенную чуткость,
всегдашнюю готовность помочь всем, чем возможно, за счет собствен-
ных сил, времени и средств; его политическую деятельность в октябре
(кроме «клятвы») и запрет публичных выступлений; его хлопоты об
отставке; его беспокойство в связи с пропавшими деньгами и угрозой
«крепости», и попытки достать деньги, чтобы покрыть пропажу; полно-
стью отсутствуют указания на его политические взгляды: собственно,
кроме того, что он противник самодержавия и «поборник правды», мы
ничего не узнаем (да и это — лишь.из опущенных глав). Заметим, что
для читателя, не знакомого с биографией Шмидта по другим материа-
лам, многое остается неясным (например, семейное положение Ш.; кто
адресат письма в I 8 и т. д.).
II. 1, 2 (и III. 1). Описанные в И.1, 2 события сводятся, вкратце, к
следующему. В начале ноября город охвачен стачкой, происходят де-
монстрации матросов и солдат, рабочие митинги. После 10 ноября —
попытки провокации и выстрела Петрова — город охвачен восстанием,
пока бескровным, к которому присоединилась часть флота.
13 ноября Ш. участвует в не-
скольких митингах, в том числе во
флотских казармах, призывая к
умеренности, агитируя против линии
социал-демократов на вооруженное
восстание, за ожидание и присоеди-
нение к предстоящей всероссийской
политической стачке.
II 1 — митинг во флотских ка-
зармах. Вся «политика» опущена, у
П. это «митинг вообще», с «природой,
наброшенной на историю». Акценти-
рована огромная популярность
Шмидта. Единственный намек на со-
держание речи Ш.: «Это чтобы брать-
ся, да с умом». Бурная политическая
(преимущественно посредническая)
деятельность Ш. в эти дни — ср. «Хо-
дит слух, что он у депутатов, Ходит
слух, что едет в комитет»...
186
О русской поэзии
Ш. собирается «уехать на другой
день с тою же пропагандой [всерос-
сийской политической забастовки] в
Одессу, а оттуда к тебе [3. Р.] ... Я
мечтал после Киева объехать и дру-
гие фабричные районы* [I]
«И вот в тот же день пришли мат-
росы с решением, что они выбрали
меня своим вожаком. Я измучился в
усилиях доказать им несвоевремен-
ность такого, не связанного со всей
Россией матросского мятежа* [1].
В конце концов Ш. согласился на
просьбы принять руководство — что-
бы не оставаться в стороне, когда бу-
дут гибнуть люди, и не оставить мат-
росов без руководства. Но «первым
условием моего участия ... было —
не пролить ни капли крови» (речь Ш.
на суде). В своем отношении к наси-
лию Ш. резко расходился с крайними
левыми партиями, он писал об «идиот-
ских приемах пропаганды», из-за ко-
торых «льется лишняя кровь» [1].
«Насилие — оружие наших врагов, и
оттого мы презираем их»; «Револю-
ционеры показали ясно всему миру,
что они не насильники», — характер-
ные для Ш. высказывания. Ср.: «Он
[Ш.] хотел предотвратить какой бы то
ни было ценой кровопролитие и ... всех,
кто был с ним в этом несогласен, в
частности — социал-демократов, он
был склонен обвинять в желании „за-
топить массы в крови"» [9].
«Дорожных сборов кавардак» (II
2); «... был митинг. Я предрекал не-
успех мятежа. Но уж ничто не мог-
ло вразумить их ...»; «Было пыткой
Браться и знать, что народ не готов,
Жертвовать встречей И видеть в из-
бытке Доводы в пользу других горо-
дов. Вера в разъезд по фабричным
районам, В новую стачку и новый
подъем, Может, сплеталась во мне с
затаенным Чувством, что ездить бу-
дем вдвоем ...»
«Но повалила волна депутаций,
Дума, эсдеки, звонок за звонком. Вы-
ехать было нельзя и пытаться ...»
(III 1, «письмо к ЗР»)
«Нет, я объеду города И пробужу
страну от спячки, И лишь тогда пущу
суда На помощь всероссийской стач-
ке. Но так, — безумное одно Судно
против эскадры целой*)
(журн. вар.)
«... Готовность ... согласиться на
закланье ... Победа чести и прести-
жа ...»
(журн. вар.)
«Ехать в ту ночь означало бе-
жать»
(Ш 1)
«Я враг кровопролитья». — «Тог-
да какой же вы моряк [рукописный
вариант: И ужас нравственных не-
рях], Какой же вы тогда политик? Вы
революционер? В борьбу Не вяжутся
в перчатках дамских ...»
(И2)
Б. Пастернак
187
Таким образом, ситуация, в которой оказался Ш. в эти дни, переда-
на достаточно полно и точно, включая даже сочетание планов «разъезда
по фабричным районам» с романическими. Единственное беллетристи-
ческое добавление здесь, призванное, видимо, еще более драматизиро-
вать решение Ш., — не существовавшая телеграмма от 3. Р.: «„Твоя",
твердящая упрямо ... Сырая сетка телеграммы» (II 2), «... вскрыв теле-
грамму, Все позабыв за твоим „навсегда", жил я мечтой, как помчусь и
нагряну ...» (III. 1). (На деле после «клятвы» была телеграмма от 3. Р.:
«Работайте, я около вас», а в начале ноября — ее письмо, где была стро-
ка: «Да, вы „мой", и я вас никому не отдам»). Характерна наивность
этого приема приурочивания кульминации в «любовном» сюжете к наи-
более напряженному моменту «исторического» сюжета.
П.З. События этой главки описаны впоследствии сыном Ш.: «Часа
в 4 пополудни 14 ноября к папе прибегает депутат с „Очакова" ... Он
принес записку ... Оказалось, что Чухнин ... разоружает суда, и что
полевая артиллерия окружила казармы. Папа вышел из кабинета с
лицом безумным ... Страшно бледный, крикнул: „Не дадим им погиб-
нуть, увидим еще!" ... Матрос взял чемодан и они ушли ...» [2]. Наме-
реньем Ш. было перехватить Чухнина, разъезжавшего в это время на
катере, и как-то заставить его «прекратить кровавую тактику». В сю-
жете поэмы этот эпизод используется как причина окончательного ре-
шения Ш. возглавить восстание — после «Не убеждайте. Я не сдамся»
в П.2.
Следование деталям этого описания в поэме поразительно: «Часу
в четвертом», «Подросток-реал ист ... исчез С запиской» (сын Ш., дей-
ствительно, был «реалист»; любопытно, что он появляется именно здесь,
в эпизоде, заимствованном из его же записей), «Чухнин! Чухнин!? ...
Разоружать суда?», «— Катер? — Лодка! В ответ на брошенный вопрос —
матрос». Взрыву негодования Ш. в поэме (сильно преувеличенному по
сравнению с источником) контрастно предшествует описание квартиры
Ш., где «Скромность комнат Спорила с комфортом». Источник здесь —
письмо к 3. Р. от 16—18 августа, где читаем: «Роскоши и мишуры не
перевариваю, но стараюсь устроиться удобно по-английски ... и ком-
форт в этом смысле ценю чрезвычайно». Но детальное описание квар-
тиры, данное в этом письме, не использовано (и, наоборот, дважды упо-
мянутые в главке «драпри» отсутствуют в источнике). Бег опрометью,
который завершает главку, отсутствует в источнике и, видимо, имплици-
рован автором из того факта, что Ш. должен был успеть застать Чухни-
на (и потому, естественно, торопился). Мы видим в этой главке пример
разумного использования источников, когда точность в передаче дета-
лей намечена как бы пунктиром (несколько точно следующих источ-
нику штрихов) — ср. «Письмо о дрязгах», с его рабской верностью под-
линнику.
188
О русской поэзии
II.4—10. Не имея возможности подробно проследить соответствие
между текстом поэмы и ходом реальных событий 15 ноября (заметим,
что исторические описания отчасти расходятся между, собой в деталях
событий; установить точный круг материалов, которыми пользовался
П., не представляется возможным), отметим лишь, что сложную задачу
описания разветвленной сети событий П. решает путем выделения не-
которого основного события (подъем флага на «Очакове» и последующий
обход Шмидтом эскадры), которое излагается весьма точно47, остальное
дается более суммарно; многие детали, даже исторически существенные,
опускаются48. Остановимся лишь на некоторых моментах.
Описания говорят о толпе рабочих, солдат, матросов на берегу, сле:
дившей за ходом восстания, приветствовавшей криками («Ура, да здрав-
ствует „Очаков"!» и т. д.) подъем флага, освобождение заключенных с
плавучей тюрьмы «Прут» и т. д. В поэме читаем: «... Трехверстный
берег под тупой, Пришедшей пить или топиться Тридцатитысячной тол-
пой ...» (II.4, перед началом восстания); «... гул Толпы, как залп, стег-
нул Трехверстовой гранит ... Ура — ударом ... Ура навеки, наповал ...»
(II.5, при поднятье флага); «Город от криков задрожал: На миноносец
брали с „Прута" Освобожденных каторжан» (П.8).
В патетической главке (И.5), посвященной поднятию красного флага
на «Очакове», сигнал, переданный Шмидтом («Командую флотом.
Шмидт»), воспроизведен текстуально. После этого, как свидетельствуют
описания, подняли флаг на «Потемкине», потом на «Ростиславе» и не-
скольких других судах; но скоро красные флаги начали сменяться анд-
реевскими (что означало неприсоединение к восстанию). Ср. в поэме:
«И по веревке, как зверек, Спускается кумач ... И флаг андреевский —
томящ, Как рок» (II.5); «Всюду суда тасовали флаги, Стяг государства за
красным полз» (П.8).
Далее на миноносце «Свирепый» Ш. обошел эскадру, агитируя эки-
пажи других судов присоединиться к «Очакову» и, по возможности, уво-
дя офицеров, с целью, сосредоточив их как заложников на «Очакове»,
предотвратить кровопролитие (с присущей ему наивностью он думал,
что защитники режима не будут стрелять по своим). Ср. «И офицеров
брал под стражу, И уводил с собой в залог».
Объезд подтвердил неудачу восстания. По свидетельствам участ-
ников, вернувшись на «Очаков», Ш. произнес короткую речь, где были
слова: «Будь же проклят ты, рабский город!», потом зарыдал, упал на
17 Выбор не случаен: это два самых «патетических» момента восстания. Об
обходе эскадры, например, читаем: «Небывалая по дерзости прогулка невзрач-
ного лейтенанта, призывающего к мятежу матросов в присутствии команди-
ров ...» [6].
18 В окончательном варианте опущен ряд эпизодов, не связанных с основ-
ным событием: потопление минного транспорта «Буг», спаивание матросов на-
кануне восстания и т. д.
Б. Пастернак
189
грудь матросу, и с ним сделался обморок (см. [4], [5], [8]). В поэме: «За
волоса схватясь, заплакал»; «Эх, — простонал, — подвели, канальи!»;
«Все закружилось так, что в финале Обморок сшиб его без труда».
Первый выстрел, начавший разгром восстания, был сделан с кано-
нерки «Терец» по катеру, перевозившему ударники для орудий восстав-
ших судов49. Катер был потоплен. В поэме: «... Метнула пушка с „Тер-
ца" Икру ... И — под воду. Смертельный Удар. От катера к шаландам
Пловцы, тела, балласт. И радость: часть команды Спаслась». Далее на-
чалась стрельба по «Свирепому» и затем по «Очакову», он загорелся
(«И началось. Пространства, Клубясь, метнулись в бой, Чтоб пасть и оп-
ростаться Пальбой» (И 9); «Уже давно горит судно ... И крейсер дого-
рел» (журн. вар.)). Часа через два все было кончено. Как видим, П.
точно следует за ходом реальных событий. Из опущенных деталей от-
метим следующие:
1) После поднятия флага Ш. послал царю телеграмму с требова-
нием Учредительного Собрания (по тексту — довольно лояль-
ную). Невключение этого эпизода понятно: он связывал бы Ш.
с «официальной» сферой.
2) В речи на суде Ш. говорил: «Зачем не убили меня офицеры,
когда я нарочно малым ходом на миноносце, стоя один на мо-
стике, проходил по борту вплотную ..., подставляя им откры-
тую грудь свою». Любопытно, что П. не включил этот ярко-
беллетристический мотив в поэму. Возможное объяснение в том,
что Пастернаку нужна была жертвенность, так сказать, более
высокого класса («за други своя»).
3) Полностью отсутствуют описание мытарств Шмидта после его
ухода с «Очакова», издевательства офицеров над ним и его сы-
ном на «Ростиславе», где их содержали арестованными, и вооб-
ще по видимости благодарные мотивы типа «Страстей». Види-
мо, П., вопреки опыту авторов Евангелий, не хотел снижать подвиг
Шмидта описанием его физических страданий (ср. исключе-
ние из окончательного варианта жалоб Ш. во время ареста на
«Трех Святителях» — 1.8) и столкновений с реальными мучи-
телями. Противостояние «светлого» Шмидта «темному царству»
насилия и грязи дано иначе, семантическими методами, — в
результате Шмидту противостоит не конкретное зло с его конк-
ретными носителями, но скорее зло метафизическое.
49 Важный момент — разоружение судов Чухниным, в результате чего ряд
восставших судов оказался беспомощным, — практически опущен в поэме: лишь
возглас Ш. в II.3 «Разоружать суда!» («Сданы ударники к орудьям. Зевают
пушки без бойков» было в журн. вар.).
190
О русской поэзии
III. 1. Источник этого «письма Ш.» — определенное письмо Ш. из
заключения (от 23—24 декабря), воспроизведенное здесь очень точно.
Часть, посвященная предыстории восстания, рассмотрена выше. Другие
соответствия:
«Я думаю, что и до него [Иисуса] «Я жил и отдал Душу свою за
были на земле великие духом люди, други своя»,
умиравшие за други своя ...»;
«Сознанье, что я исполнил долг
свой, тоже отдал душу свою за други
своя ...»
(Ср. в др. письме: «О, я сумею уме-
реть за них [севастопольских рабочих].
Сумею душу свою положить за них».)
«Во всем, что произошло на Чер- * Жребий завиден ... Высшего нет.
ном море, моя смерть будет высшим Я сердцем у цели»,
достижением ... Я должен радовать-
ся, что именно на меня пал этот жре-
бий* (слова Ш. защитникам в период
суда; цит. в восп. Александрова в [4])
«Не могу постичь, как, любя чело- «Но объясни. Полюбив даже вора,
века, не кинуться к месту его заклю- Как не рвануться к нему в каземат
ченья, да еще тогда, когда вся Россия В дни, когда всюду только и спору,
ждет со дня на день, что его повесят»; Нынче его или завтра казнят».
«... в этот мрачный каземат».
«Потом началась бойня, о которой «Да, а насчет севастопольской вой
ты уже ... знаешь из газет». ни В старых газетах полный отчет».
Заметим также, что письмо писалось в сочельник и содержит не-
сколько упоминаний об этом; ср. «и сегодня, в сочельник ...», «Спор
подогнал бы таянье святок. Лучше задержим бег рождества». Любо-
пытная деталь: это первое письмо Ш. с обращением к 3. Р. на «ты» —
и то же в поэме.
III.2—4. Здесь в качестве действующего лица выступает «коррес-
пондентка», поэтому автор, естественно, обращается к ее мемуарам. Чи-
таем там: «Я уехала в Ромны ... в вагоне случайно услышала разговор
о лейтенанте Шмидте ... „Шмидт — негодяй, он пролил так много челове-
ческой крови" ... Я поднялась с места и ушла в другое отделение ваго-
на» (о «клевете на Шмидта», услышанной на пароходе, пишет в своих
Б. Пастернак
191
воспоминаниях и сестра). Ср.: «... почтовый поезд в Ромны», «не выне-
ся немолчного злословья, Она встает и — к выходу на вызов клеветы»,
«... выдумку о Шмидте». Отметим здесь пренебрежение к сюжету со
стороны автора: читателю совершенно неясно, почему 3. Р. едет в Ром-
ны, — а не в Севастополь или Одессу, где она могла бы навести справки
о Ш. и, может быть, встретиться с ним; почему «До Ромен не доехать ей.
Не скрыться от мороки», что за «депеша», которой «ее вернут ... к ее
дурной звезде» и т. д.
Далее, в описании переезда из Одессы в Очаков, читаем: «Вдруг
публика зашевелилась, все почему-то перешли на одну сторону ... и я
услышала: „Вот остров, на котором заключен лейтенант Шмидт"». В
поэме: «„Мадам, вот остров, где томится Шмидт". — И публика шагнула
вправо к борту»50.
3. Р. пишет, что, собираясь в Очаков на свидание с Ш., она купила
корзину гиацинтов и ландышей; ср. «Удобно ли тогда с корзиной гиа-
цинтов ...»; везла она ему и книги: евангелие и 2 тома Лассаля, соб-
ственноручно ею переплетенных; ср. «Вот для него цветы и связка ста-
рых книг» (здесь П. не конкретизирует). Остановилась она в Очакове в
«номерах Таковенко», — в поэме «из номеров Ткаченки». О встрече с
комендантом крепости, генералом Григорьевым, отказавшим вначале в
свидании и передаче цветов и книг: «Генерал не говорил, а как-то ры-
чал, хрипел. Глаза его выкатились из орбит, он весь дрожал и был крас-
ный»; ср.: «Но все это затмил прием у генерала. Индюшачий кадык
спирал сухой коклюш». Описание Очакова в поэме сильнее отклоняется
от источника (хотя и здесь: «... холодно, ветер пронизывает насквозь» —
«ветер рвал косынку»): в сфере природы, пейзажа П. чувствует себя
уже не рабом документа, а хозяином.
III.5—в — сюжетная ретардация, здесь ничего не происходит;
основная функция этих главок — развитие образа «испорченной приро-
ды» — коррелята поражения восстания и сопутствующих ему чувств
сломленности и усталости. Отметим некоторые схождения с источника-
ми. В воспоминаниях защитника Александрова [4] читаем: «Очаков —
грязный, заброшенный и гиблый городишко ... Кругом грязь и хмурые
крохотные домишки»; ср. «Уездная глушь захолустья ... Таким дрян-
ным городишкой Очаков во плоти Встает ...», «горсточка халуп», «на-
воз», «снег и грязь». Там же узнаем, что суд происходил в помещении
«военного собрания»; ср. «Военного собранья Фисташковая стена». В
воспоминаниях судимого вместе с Ш. участника восстания [3]: «Была
подана ... команда: „Караул, патрон в винтовку! Казаки, шашки наголо,
г,° Сестра пишет об этом острове: «Безлюдный, мрачный островок. Придав-
ленные к земле, однообразные, серые постройки-казематы» [2], ср. «Понурый,
хмурый, черный островок», «строй бараков карантинных» (III 3).
192
О русской поэзии
шагом марш!"»; ср. «Караул, в винтовки! Партия, шагом марш!». Любо-
пытно, что даже как будто совершенно случайная фраза — «И звякнет ли
шпорами ротмистр ...» имеет прообраз: жандармский ротмистр Полян-
ский, ведавший пребыванием Ш. в Очакове, многократно упоминается
в мемуарах 3. Р. и сестры Ш.
III.7 — лирическое описание-переживание суда в форме «потока
сознания» Ш. Отголоски источников здесь: «В глазах грядущего суда
преступниками будут объявлены они [правящие круги]» (речь Ш. на
суде) — «... рано Или поздно, сами, будет день, Сядут там же за грехи
тирана ...»; известно, что до последнего момента была надежда, что Ш.
не будет казнен — благодаря единодушной поддержке буквально всей,
не только революционной России (в письме к 3. Р.: «... а что если вдруг
чудом не смертная казнь, а каторга») — ср. «Каторга, какая благодать!
Только что и думать о соблазне ...»; Ш. в Очакове содержался в поме-
щении гауптвахты — «В перерывах таска на гауптвахту»; в [3] читаем:
«Началось чтение обвинительного акта, которому, казалось, не будет кон-
ца» — ср. «Версты обвинительного акта», «Чтенье,-чтенье без конца и
пауз»; там же — о нескольких истерических припадках Ш. во время
суда — ср. «С лавки съедешь, с головой увязнешь ... и — хлоп. Тормо-
шат ... Отливают, волокут как сноп»; обвиняемых на процессе было ^1 —
у П. неточность: в журн. вар. «кучей в сорок три шеи»; обвиняли Ш.
по ст. 51 и 100 уголовного уложения — ср. там же: «смертный шелест
сто второй статьи» (неточность того же типа, что замена Таковенко на
Ткаченко и 41 на 43).
III.8. Первая половина — описание обстановки на суде перед речью
Ш. (последним словом). Из воспоминаний современников известно, что
«не только солдаты, но и некоторые из судей плакали. Говорят, будто
часовые отставили свои винтовки» (мемуары 3. Р.); у Александрова [4]
читаем: «Когда Шмидт встал — то мгновенно воцарилась страшная,
жуткая и напряженная тишина ... В зале все замерло ... Конвойные
солдаты отставили ружья». Ср.: «Послышалось сморканье Жандармов
и охранников ... Забывши об уставе Конвойные отставили Полуживые
ружья И терли кулаками Трясущиеся скулы»; «И вот он поднялся.
Слепой порыв безмолвия ...»; «Тише! — крикнул кто-то, Не вынесши
тишины».
Речь Ш. на суде принадлежит к наиболее верным источнику фраг-
ментам поэмы:
«Россия не первая переживает «Напрасно в годы хаоса Искать
дни потрясений ... При столкновении конца благого»,
двух начал ... всегда были жертвы.
В минуту государственного хаоса ...»;
«В такое время государственного хао-
са ...»
Б. Пастернак
193
*# встречу приговор ваш без го-
речи, и ни минуты не шевельнется во
мне упрек вам»; «Без ропота и про-
теста я приму смерть от вас».
♦Вы, г. г. судьи, страдаете не мень-
ше нас»; «Вы, так же как и мы, жерт-
вы переживаемых потрясений ...»
«Я знаю один закон, закон долга
перед родиной»; «Мои ... стремления
совершенно совпадают с народным
идеалом»; «... мой идеал есть идеал
любящего свой народ гражданина»
и т. д.
«Я не прошу снисхождения ваше
гоу я не жду его».
«Стихийная волна жизни выде-
лила меня ... из толпы». Ср. также
из письма к 3. Р. (5 октября):
«Жизнь Куперника забудется, как за-
бывается жизнь всех крупных работ-
ников, если волна истории не выно-
сит их случайно на высокий свой
гребень ... Трубецкой был вынесен та-
кой волной*. Из записок Ш., цит. в
[2]: «... я был одной из капель того
грандиозного девятого вала народно-
го протеста ...»
«Жизнь среди народа, которому
изменил бы я, была бы страшнее са-
мой смерти».
«Обо всем, что я сделал — не жа-
лею* (записка сестре) «Я ни минуты
не сожалею о случившемся» (письмо
3. Р. 24 дек.).
«Л знаю, что столб, у которого я
приму смерть, будет водружен на гра-
ни двух разных исторических эпох
нашей родины».
«Как вы, я — часть великого Пе-
ремещенья сроков, И я приму ваш
приговор Без гнева и упрека*.
«Вы тоже — жертва века ...»
«Я тридцать лет вынашивал лю-
бовь к родному краю»,
«И снисхожденья вашего Не жду
и не теряю».
«Я был из ряда выделен Волной
самой стихии*.
«Не встать со всею родиной Мне
было б тяжелее».
«И о дороге пройденной Теперь
не сожалею*.
«Я знаю, что столб, у которого
Я стану, будет гранью Двух разных
эпох истории*.
1 - 2К5К
194
О русской поэзии
«Я счастлив, что этот крик выр-
вался именно из моей груди ... Вели-
кая радость и счастье заполняет мне
душу».
«Когда дарованные блага начали
отнимать у народа ...»
«Велика, беспредельна ваша власть,
но нет робости во мне, и не смутит
ся дух мой*.
«И радуюсь избранью».
«... Его от прав дарованных По-
волокли в аптеки. Все было вновь
отобрано» (журн. вар.)
Поставленный у пропасти Слепою
властью буквы, Я не узнаю робости,
И не смутится дух мой*
(журн. вар.)
III.9. Здесь описаны события раннего утра 6 марта 1906 г., когда
четырех приговоренных к расстрелу увезли с транспорта «Прут», где их
держали после приговора, как и осужденных к каторге, на остров Бере-
зань, где в тот же день состоялась казнь.
Источник — мемуары приговоренного на том же суде к каторге
Карнаухова [3].
«Шесть часов утра 6 марта ...»
«Быть в тот миг могло, примерно,
два часа» (едва ли не единственная
неточность здесь).
Четверо (Шмидт, Частник, Анто-
ненко, Гладков) были приговорены к
смертной казни, 18 человек получи-
ли разные сроки каторги (от 7 лет до
бессрочной), 9 отдали в арестантские
роты, 10 оправданы (см. [2]).
«Двум из осужденных, а всех их
было четверо ...»; «Остальных пья-
нила ширь весны и каторги».
«... протягивали руки к иллюми-
наторам»
«рты иллюминаторов»
«У борта плавучей тюрьмы ,JIpym"
стояла канонерская лодка „Терец" ...
Через угольный люк ... спускали при-
говоренных на борт „Терца"...»
*,JIpym" зевнул ... Это канонер-
ка пристала к люку угольному*.
«Загремели и заскрипели желез-
ные петли решеток и угольных лю-
ков, опустился железный трап ...»
«К железным решеткам приго-
воренных ...»
•Заскрипели петли. Упал желез-
ный трап*;
Б. Пастернак
195
♦Ослепительный электрический «Клетку ослепило»
свет бросил свои лучи на бледные «Вдруг по тьме ... пробежал про-
лица мучеников ... Прожектор долго жектор»;
останавливал свою полосу света то на «Свет повел ноздрями, пробираясь
городе, то на рыбаках ... Затем опять к жертвам»; «колясь о сноп лучей»
полоса света упала ... на приговорен- «Прожектор побежал, Окунаясь в
ных ...» вопли, по люкам, лбам и наручням ...»
«Гладков крикнул: „Скорее каз- «... крича: „Не мучьте! Кончайте,
ните, палачи ... Довольно пытки!"» кровопийцы!" — Потянулись с дрожью
в руки палачей».
«Приговоренные кричали нам: «Крик: „Прощай, товарищи!" —
„Прощайте, товарищи!..." Трудно Породил содом ...»
передать ужас, который мы испыты-
вали».
«Прожектор потушил свой яркий «Прожектор ... пропал, потушен-
свет, а мы ... продолжали посылать ный рыданьем каторжан»,
наше ... последнее прости нашим
славным героям», «Мы отвечали на
прощанье истерическими криками,
плачем ...»
Так даже в самой трагической заключительной главке П. не дал
воли воображению, твердо держась источников.
* * *
В части III П. не воспользовался богатыми возможностями сюжет-
ного развития, которые давали источники, сюжет почти не движется
здесь, читатель узнает лишь о заключении Ш., попытках 3. Р. встре-
титься с ним (неизвестно даже, увенчались ли ойи успехом) и суде. Не
использованы, в частности, следующие события: широкое движение по
всей России в защиту ILL; хлопоты сестры и ее встреча с Витте; приезд
в Очаков крупнейших петербургских адвокатов; свидания Ш. с 3. Р. и
сестрой, подробно ими описанные; отказ Ш. от побега, которым начали
было организовывать, — он не мог бросить матросов и сказал, что «желает
нести свой крест до конца» [8]; пристрастность суда, подтасовки, лож-
ные свидетельства, нажим из Петербурга; старания Ш. на суде выгоро-
дить матросов, взяв всю ответственность на себя; необыкновенное само-
обладание Ш. на суде51; тот факт, что Ш., спокойно выслушав собственный
" После речи прокурора Ронжина, требовавшего смертной казни, Ш. сказал
защитнику: «А знаете, Ронжин довольно талантлив; я слушал его не без интере-
са» ([4], восп. Александрова).
196
О русской поэзии
приговор, зарыдал, услышав о казни еще троих52, его записка сыну перед
смертью: «Лучше погибнуть, чем изменить долгу*; наконец, существуют
подробные описания казни Ш. ([2], [3]) — он до последней минуты обод-
рял своих товарищей, забыв о себе.
Весьма интересно, что П. не обыгрывает реально имевшие место
случайные совпадения, которые могли бы дать богатый беллетристиче-
ский материал (ср. композиционную роль совпадений в * Докторе Живаго»).
Так, канонерка, упомянутая в III, отвозившая Шмидта на казнь, — тот же
самый * Терец», выстрел которого начал разгром восстания (II 9); не
обыграна роль « Прута», хотя он упоминается и в II 8 («На миноносец
брали с „Прута" Освобожденных каторжан»), и в III 9; заметим, что брат
К. Петрова, стрелявшего в адмирала (I 7), был летом 1905 г. казнен
после восстания на том же «Пруте». Но наиболее благодарный материал
совпадений давала фигура лейтенанта М. Ставраки (см. [10]), руково-
дившего казнью Шмидта, который мало того что был приятелем Ш. по
морскому училищу, но еще вдобавок был старшим офицером все того
же «Терца» во время разгрома восстания, и он же был среди аресто-
вавших Петрова после выстрела (Ставраки был судим и расстрелян в
1923 г.). Но соблазн противопоставить Шмидту фигуру, олицетворяю-
щую зло (или, может быть, посредственность, ведущую к злу), П.
преодолел.
П. сосредоточился на основном — трагически одинокой позиции
Ш. Принцип развития в этой части — чисто семантический, не сюжет-
ный, и даже главки 2—4 фактически посвящены не 3. Р. и ее «поис-
кам»: «беглянка» выполняет скорее функции авторского глаза, давая
предлог «остраненно» или с иной точки зрения взглянуть на вещи. И то,
что «личная линия» поэмы обрывается «приемом у генерала» (III 4),
несмотря на полную возможность продолжить ее, весьма показательно.
Заметим попутно, что в источниках облик реальной 3. Р. двоится. В
собственном изображении и в письмах Ш. к ней она предстает весьма
привлекательной; сестра же Шмидта рисует ее избалованной, корыст-
ной, ограниченной и тщеславной барынькой53, приводя убедительные
доводы, основанные не только на собственных впечатлениях, но и на
тщательном анализе мемуаров 3. Р. и писем Ш. к ней, и доказывает,
что после первых же личных встреч (в заключении) Ш. разочаровался
в ней. Пастернак фактически игнорирует обе версии: 3. Р. у него, ско-
рее всего, «никакая», а возможный мотив разочарования в любимой жен-
щине, вместе с другими мотивами, вообще отброшен в III части.
52 А. Александров считал, что только благодаря речи Ш. было 4, а не втрое
больше казненных. «Своей смертью он уничтожил их смерть, смертью смерть
поправ» [4]. Отметим, как часто возникают аллюзии на Христа по поводу Шмидта.
УЛ А. Александров коротко замечает: «Я видел корреспондентку П. П. в
Очакове и был поражен несоответствием идеала [созданного Шмидтом — Ю. Л.]
и действительности» [4].
Б. Пастернак
197
Подведем некоторые итоги.
Источники, использованные в поэме, могут быть расклассифициро-
ваны следующим образом:
A) * Тексты-события», которые, в свою очередь, подразделяются на
А1) исторические (манифест 17 октября, клятва Шмидта, сигнал Ш. на
«Очакове», речь на суде) и А2) частные (письма к 3. Р., рукописи Ш.)54;
B) «Тексты-описания», которые можно подразделить на В1) мемуа-
ры участников событий (см. [1], [2], [3], [4]) и В2) исторические описания.
Источники эти могут использоваться как при прямом воспроизве-
дении в поэме соответствующего «речевого жанра» — письмо, публич-
ная речь, сигнал, текст официального документа, прямая речь персона-
жа, — так и в авторской речи.
Наиболее обычен «тождественный» переход, с сохранением «жанра»:
письмо -* «письмо»
публичная речь -* публичная речь (клятва, речь на суде)
прямая речь (в мемуарах) -* прямая речь того же персонажа («Ма-
дам, вот остров, где томится Шмидт»).
При этом обычно — хотя и не всегда — сохраняется и контекст —
речевой и ситуационный, т. е. реальное письмо используется в «том же
письме»; речь — в «той же» речи.
Реже встречаются «междужанровые» переходы:
письмо -* авторская речь («Бежит в воде похлюпаться»)
мемуары (сестры) -* «письмо» (сестре) («На брата в выпачканной
блузе»)
мемуары -* авторская речь («Конвойные отставили Полуживые
ружья »)
письмо (Ш.) -» «публичная речь» Ш. («И о дороге пройденной
Теперь не сожалею»)
рукопись (Ш.) -* «письмо» Ш. («Ты помнишь эту глушь репрес-
сий?»)
публичная речь (Ш.) -* авторская речь («Сядут там же за грехи
тирана»)
прямая речь (в мемуарах) -* «письмо» («И разом начал взглядом
вас преследовать»).
Смешанный случай: письмо (3. Р.) -* «письмо» (сестре) («Я века
предвестье люблю в ней»)
" Под «текстами-событиями» мы имеем в виду, таким образом, тексты, яв-
ляющиеся непосредственной частью описываемой действительности.
198
О русской поэзии
Что же касается характера использования источников, то тут сле-
дует различать 1) использование текстов и 2) использование фактов
(изложенных в текстах). Говоря об использовании текстов, мы имеем в
виду воспроизведение не только плана содержания (причем достаточно
детальное, сохраняющее как «факты», так и их «структурную организа-
цию»), но и плана выражения — точное (цитирование) или приблизи-
тельное (перефразирование). Цитируются целые фразы («Даровать на-
селению незыблемые основы гражданской свободы ...», «Я не узнаю
робости и не смутится дух мой»), словосочетания («В повальном бегст-
ве все»), отдельные слова («напрасно в годы хаоса ...»).
Цитируются (и перефразируются) почти исключительно тексты
типа А — письма Ш. и его публичные речи; случаи цитирования тек-
стов типа В (мемуаров) единичны.
При использовании фактов П. свободно оперирует любыми источ-
никами, включая исторические описания и мемуары. Речь идет о «пе-
реизложении» фактов, описанных в источниках. Наиболее часто исполь-
зование фактов в авторской речи (например, в описании хода восстания),
реже — в «письмах» («Нам с вами надо б съехаться ...») и прямой речи
персонажей (— «Я враг кровопролитья!»). Используются и изолирован-
ные факты (например, факт незаконности 1-го ареста Ш. — «... И так
как держать меня равно не за что ...»), и целые ситуации (например,
положение Ш. 13—14 ноября — гл. II 2 и III 1), и связные последова-
тельности событий (выстрел Петрова — гл. I 7; суд — гл. III 7—8;
восстание — II 4—10; пребывание 3. Р. в Очакове — III 3—4 и т. д.).
* * *
Попытаемся теперь ответить на вопрос о причинах и общем смыс-
ле обращения П. к историко-революционной тематике, — оговаривая
гадательность этой попытки. 1925—27 гг. — годы написания «905 года»
и «Лейтенанта Шмидта» — были годами практически полного молча-
ния глубинных соратников П. — Мандельштама и Ахматовой. В эти
годы П. оказался более «профессионалом», более «литератором», чем
названные поэты. Кризис лирики, обусловленная социально-политиче-
скими причинами тех лет невозможность и неуместность обращенного
вовне лирического высказывания стали очевидны для тех, кто, как на-
званные три поэта, ощущал «шум времени». Но если для Мандельшта-
ма и Ахматовой это означало молчание, то П. попытался обратиться к
эпосу. Для менее чутких было возможно обращение к давнему истори-
ческому прошлому, но для П. революция была настолько (и позитивно,
и негативно) значимой, что исключала возможность обращения к дру-
гим темам. Обращение же именно к 1905 г. было следствием отталки-
вания (может быть, тогда еще подсознательного) от 1917 г. (сыграл свою
роль, наверное, и факт временной дистанцированности). Известные ело-
Б. Пастернак
199
ва П. о том, что «эпос внушен временем»55, надо понимать двояко, — не
только в том позитивном смысле, что мы живем в «эпическую» эпоху,
но и в негативном смысле невозможности лирики. Слово «внушен»
едва ли не содержит оттенка «навязан» — имеем в виду не «социаль-
ный заказ», а отсутствие выбора. Фактически обращение П. к эпосу
было попыткой сохраниться в качестве поэта в «непоэтическую» эпоху —
путем частичного отказа от себя.
Два метрических раритета
Поэма отличается исключительным метрическим богатством и
разнообразием. Я остановлюсь на двух главках, метрика которых бросает
вызов любым существующим стиховедческим теориям.
1. Главка I 5 может служить хорошим примером того, что разли-
чение уровня наблюдения и уровня конструктов является весьма суще-
ственным в стиховедении (что, впрочем, должно было быть ясно со вре-
мен стиховедческих работ Трубецкого и Якобсона), и что альтернатива
«God's truth» и «hocus-pocus» (одна «истинная» модель, — или же различ-
ные конвенциональные, более или менее удобные) так же значима в
стиховедении, как в лингвистике.
На уровне наблюдения мы видим здесь чередование строк самой
различной акцентно-силлабической структуры, например:
Постойте! Куда вы? Читать? Не дотолчетесь! (223)5в
Парит растрепой по ветру, как бог пошлет, крыля (11311)
И воронье редутов из вереницы метел (141)
Даровать населенью незыблемые основы (224)
Иодклейстеренным пластырем следы недавних язв (3311)
и т. д.
Формально можно было бы констатировать, что это — неравноударный
акцентный стих™ — и возразить против этого нечего, за исключением
того, что такая модель имеет нулевую информативность или, что то же,
не имеет никакой объяснительной силы.
Подметив тенденцию к четырехударности (16 строк из 24), мы мо-
жем построить более информативную модель — четыре худ ар ный ак-
центный стих, — объявив некоторые из ударений сверхсхемными, на-
пример:
Парит растрепой по ветру, как бог пошит, крыля
U---UUU-UUU—UUU— (333)
" «На литературном посту», 1927, № 4.
* Числа означают межударные интервалы; анакруза и клаузула не учиты
ваются.
" Можно уточнить: с диапазоном межударных интервалов от 1 до 4.
200
О русской поэзии
Висят замки в отеках картофельной муки
UUU—U—UU—UUU— (123) или
U—UUU—UU—UUU— (323).
Записав построчно акцентно-силлабическую схему при принятии
такой модели (223, 333, 222, 333, 123, 133, 1® 1, 332; 221, 332, 223, 333,
22®, 2® 3, 313, 2®3; 313,133, 313, 333,123, 323, 222,123), мы видим, что
лишь в 4-х случаях объем межударного интервала превышает 3. Это по-
зволяет перейти к еще более жесткой (более информативной, более объяс-
няющей) модели четыре хударного тактовикаь%. Однако при этом надо
решить, что же делать с этими 4-мя исключениями. Здесь возможны сле-
дующие варианты:
а) Исключения составляют 16,7% строк; можно поднять допусти-
мый порог доли исключений, например, до 20% (это, конечно, иллюзор-
ный выход из положения).
б) Можно заметить, что 3 из 4-х исключений — в 4цитатах»:
Даровать населенью незыблемые основы (224)
Гражданской свободы. Установить, чтоб никакой ... (243)
На подлинном собственной его величества рукой (253), —
их, следовательно, можно либо считать «мотивированными», либо вооб-
ще рассматривать как прозаические вставки. Остается единственная
строка
И воронье редутов из вереницы метел (141), —
которую уже можно спокойно рассматривать как допустимое исключе-
ние. Однако заметим, она совсем не звучит как выпадающая из метра, —
и можно предложить еще один вариант —
в) Рассматривать этот тактовик как цезурованный (2 -I- 2-ударный),
тем более, что во многих строках именно в соответствующем месте рас-
положена сильная синтаксическая граница
(Ничего не боясь, | ни о чем не заботясь;
Парит растрепой по ветру, | как бог пошлет, крыля;
Сырого манифеста. | Ничего не боясь;
Гражданской свободы. | Установить, чтоб никакой и т. д., всего 12
строк).
:>н Единственное метрически близкое к данному стихотворение Пастернака —
«Возможность» из «Поверх барьеров» (1917 г.). Силлабо-акцентная схема: 223,
131, 423, 313; 341, 233, 233, 311; 342, 312, 122, ИЗ; 241, 321, 241, 323. Из пяти 4-
сложных интервалов четыре приходятся на цезуру, так что размер здесь можно
считать четырехударным цезурованным тактовиком.
Б. Пастернак
201
Поскольку 3 из 4-х исключений имеют 4 (или 5)-сложный интервал,
содержащий цезуру, а дополнительные слоги в клаузулах 1-х или ана-
крузах 2-х полустиший естественно считать допустимыми, то снова по-
рядок оказывается наведенным (единственное исключение — в цитате:
Даровать населенью незыблемые основы (224)).
Можно предложить еще один вариант описания метра этого фраг-
мента как тактовика. Именно, допуская сдвиги ударений с иктов на
слабые места, в том числе в пределах одного слова («переакцентуация»),
типа:
Еще вчерашней ночью гуляющих заботил
и—иии—и | и—иии—и
Ежевечерний очерк севастопольских валов
и—и—и—и | ии—иии—
Дан в Петергофе. Дата. Куда? Свои! Не бойтесь!
и—иии—ии—иОи—и
(переакцентуация — в трех строках: 6, 7, 21) —
мы можем предложить еще более жесткую и определенную модель —
особого тактовика, с суженным по сравнению с «классическим» («гас-
паровским») тактовиком диапазоном межударных интервалов: 2 или
3 вместо 1 или 2 или З59.
Схема:
(0 означает нуль слога; вертикальная черта — цезура; цифры под схе-
мой — см. комментарий ниже). Возможность такой интерпретации метра
подтверждается ритмической инерцией первых трех строк (223, 333, 222).
Комментарий к схеме:
1) Односложная анакруза представляет собой доминанту (почти
инвариант); исключения — в цитатах (строки 13, 21), а также в
*9 Возможный терминологический вариант: если называть дольником стих
с двухвариантным диапазоном межударных интервалов, а тактовиком — с
трех вариантным, то данный стих следует назвать дольником на четырехслож-
ной (пеонной) основе.
202
О русской поэзии
повторяющейся «лейтстроке» * Ничего не боясь, ни о чем не забо-
тясь» (строки 3, 11, 23), играющей выделенную роль в главке.
2) Исключения: в «цитате» (строки 14, 16) после цезуры UUU.
3) Почти везде --; исключение — строка 7.
4) Два исключения: U в строке 9 («расклеен оттиск»), UUUU в
строке 13 («незыблемые основы», цитата).
Наконец, обратив внимание на ямбичность (или пеонность) звуча-
ния многих строк (преобладают трехсложные интервалы), можно пред-
ложить и ямбическую модель метра этого фрагмента (правда, допустив
большой процент исключений). Из 24 строк 15 укладываются в схему
ямба, именно,
Я7 бесцезурный (2, 6): Все сперлось в беспорядке за фортами, и
земля
Я7 = ЯЗдакт. -I- 3 (4, 12, 18, 20): Подклейстеренным пластырем |
следы недавних язв
ЯЗж. + 3 (5, 7, 21, 22, 24): Еще вчерашней ночью | гуляющих заботил
Я6 = ЯЗм. + 3 (15, 17, 19): И, зыбким киселем | заслякотив засовы
Я1 + 1 + 3 (1): Постойте! | Куда вы? | Читать? Не дотолчетесь!
Из оставшихся 9 строк три (13, 14 и 16) — «цитаты» (= прозаиче-
ские вставки), четыре (3, 10, 11, 23) содержат ритмически выделенную
лейттему («ничего не боясь, ни о чем не заботясь»), и только в двух (8, 9)
отступления остаются немотивированными60.
Итак, предложены 7 конструктов — моделей метра этого фрагмен-
та. Вопрос о том, какой же из них является «истинным», представляется
нам неправомерным. «God's truth» отсутствует61. Но даже и выбор наи-
более «удобного» варианта по меньшей мере затруднителен. Вариант
можно было бы считать оптимальным, если бы он одновременно и обла-
дал наибольшей объяснительной силой (жесткостью)62, и имел наимень-
шее число (немотивированных) исключений (и, сверх того, наилучшим
образом согласовывался бы с нашим интуитивным слуховым восприя-
тием); но эти первые два фактора, вообще говоря, стоят в обратном отно-
Ж) В журнальном варианте было еще 8 строк со следующей силлабо-акцентной
схемой: 243, 242, 222, 333; 234, 243, 251, 336. Из них 1—2 и 5—8 — прозаические
«цитаты», 2—3 содержат лейттему «ничего не боясь, ни о чем не заботясь»;
единственная «свободная» строчка (4-ая) является одновременно и единствен-
ной «ямбической» («Дунайских пароходств и интендантских тунеядств»). Этот
опущенный фрагмент, таким образом, подтверждает ритмическую выделенность
цитат и «лейттемы».
wl Мы полагаем, тем не менее, что исследователь должен работать так, как
если бы он верил в существование «God's truth», — будучи одновременно изобре-
тательным по части hocus-pocus'ов.
в2 Вопрос об измерении объяснительной силы (информационной емкости) той
или иной схемы (например, метрической) — особая, и вряд ли простая, проблема.
Б. Пастернак
203
шении друг к другу: требовать оптимальности по обоим сразу — то же,
что требовать от завода наибольшего выпуска продукции при наимень-
ших затратах.
2. Главка П. 3. Метр, рифменная структура, даже разбивка на стро-
ки — все здесь абсолютно уникально, нарочито запутано и не имеет
никаких аналогий в остальном творчестве П. Опишем формальное
строение этой главки подробно.
Начало — 8 строк, из которых 6 — ЯЗ, 1 — Я2 и 1 — ХЗ. Однако
легко заметить, что строчки разбиваются на пары, и экономнее всего
описать это восьмистишие как четверостишие Я6665:
II од росток-реал ист, | разняв драпри, исчез
С запиской в глубине | отцова кабинета.
Пройдя в столовую | и уши навострив,
Матрос подумал: | «Хорошо у Шмидта»63.
Далее, на первый взгляд эти строки — белые, однако намек на рифму
все же имеется: консонанс кабинета — Шмидта и ассонанс реалист —
навострив. Так уже с начала главки начинается запутывающая читате-
ля игра: какой метр? где границы строк? белый ли стих?
Следующие 17 строк — верлибр на двусложной основе (формально
их можно описать как неупорядоченную последовательность разностоп-
ных ямбических и хореических строк). Появляется отчетливая рифма,
но нерегулярная и в смеси с сомнительными ассонансами: ноябре —
кобуре разделены 7-ю строками; с ними ассонирует извне; четвертом —
комфортом с ассонирующим комнат; ассонанс звука — каюта; ку-
терьме — кошме — зиме; портьеры — запотелым — дело. Вполне
холостыми остаются лишь две строки: «Смеркалось» и «Несмело шмы-
гавших», и этот факт заставляет и здесь усомниться в законосообразно-
сти авторского деления на строки (несмотря на то, что здесь, как и в
начале главки, П. каждую графическую строку, в отличие от раннего
Маяковского, начинает заглавной буквой): логичнее читать
Смеркалось. | Скромность комнат ...
... Несмело шмыгавших | по книгам, по кошме ...
Далее 7 (графических) строк — 6 фактических: ЯЗЗЗЗЗб. Этот уже
отчетливый ямб как бы вызрел в предыдущем верлибре, где преобладает
именно ямбичность и трехстопность, — что подчеркивается повторением
двух строк из «верлибрового» куска:
Минуты три извне
Не слышалось ни звука ...
63 Здесь и далее в этом пункте вертикальные черточки разделяют авторские
графические строки.
204
О русской поэзии
На эти 6 (7?) строк — лишь одна рифмованная пара, т. е. игра «белый
ли стих?* продолжается.
Далее — 17 графических строк вольного ямба, фактически — 11:
Я56573556555. Снова фиктивная разбивка на строки, например:
Чухиим! Чухнин!? | Погромщик бесноватый!
Виновник всей брехни! | Разоружать суда?
Her, клеветник, | налам, | инсинуатор ...
Рифма по-прежнему нерегулярна и сомнительна: Чухнин — брехни,
бесноватый — инсинуатор — виноватых. Некоторые строки остаются
холостыми.
Во второй половине отрывка рифмовка становится совершенно фан-
тастической. Вот схема рифмовки этих строк:
а б
Я Черноморский флот, холоп и раб
б в
Забью тебе как кляи, как кленку в глотку
а
И мигом она двери комнаты враллст. а
г д д в
Буфет, стаканы, скатерть... | Катер? | Лодка! г... ддв
г ее
В ответ на брошенный вопрос матрос, г... ее
И оба вон, очаковец за Шмидтом ...
Здесь концевая рифма становится исключением (в), рифмуют конец
строки с серединой другой (а, б), начала соседних строк (г), соседние
слова одной строчки (д, е) — и на фоне этой насыщенности (усугублен-
ной паронимией, например, кляп — клепку — глотку) вдруг как будто
бы холостая строчка (последняя), хотя на деле она рифмуется (Шмид
том — плитам), но парная — через 8 насыщенных другими рифмами
строк. К этому надо добавить ♦ полурифму» ока — лодка и рифмовку
частей слов: флот — глотку, холоп — клепку.
Далее идут 10 строк вольного хорея (Х8664443442) постепенно
укорачивающейся стопности, что как бы моделирует торопливость изоб-
раженного бега «вперехват закату». Намеченный выше принцип риф-
мовки, когда концевая рифма становится лишь частным случаем, здесь
еще усугубляется: рифмовка становится почти сплошной — из 32 фо-
нетических слов отрывка рифмуется 21.
...а...б
...б...в
Б. Пастернак
205
а
<И оба вон, очаковец за Шмидтом,> ...а
б в в
Невпопад, не в ногу, из дневного понемногу в ночь. бв...в...
б г б г
11аугад куда-то, вперехват закату, бгбг
а б
По размытым рытвинам садовых гряд. а...б
Д
В наспех стянутых доспехах ...Д
б
Жарких полотняных лат, ...б
е е
В плотном, потном, зимнем платье ее...
б
С головы до пят, ...б
б б д
В облака, закат и эхо ббд
а а а
По размытым, сбитым плитам ааа
б
Променад. б
Здесь следует отметить: сквозную рифму (6 — 9 раз в началах, серединах,
концах строк); сплошную зарифмованность некоторых строк («Наугад
куда-то, вперехват закату», «По размытым, сбитым плитам» и т. д.); тот
факт, что рифмовка соседних слов становится едва ли не конструктив-
ным принципом.
Далее следуют 5 строк смеси Я5 и Х5, дающих как бы переход от X
к Я, и завершающие 10 строк вольного Я (с преобладанием Я5). Риф-
мовка сохраняет отмеченные выше особенности:
а а б
Потом бегом. Сквозь поросли укропа, аа...б
б в
Опрометью с оползня в песок, б...в
в в
И со всех ног, тропой наискосок ...в...в
206
О русской поэзии
а б б б
Кругом обрыва. Топот, топот, тойот, а...66...
6 б х
Топот, топот, поворот-другой ббх..
г 6 6
И вдруг, как вкопанные, стоп: гбб
хх в
И вот он, вот он весь у ног, хх....в
б
Захлебывающийся Севастополь, б
Д г
Весь вобранный, как воздух, грудью двух дг
г
Ье.иоиных бухт, г
г
И полукруг г
б б
Затопленного солнца :ia «Силоном». 6 6
е г
С минуту оба переводят дух, е г
г
И кубарем с последней кручи бух г
Д г е
В сырую груду рухнувшего бута. ....дге
На эту вязь рифм (мы включаем сюда и рифмовку фрагментов слов:
бух — рух(нувшего)у вкоп(анные) — стоп — Севастополь) и т. д.), на-
кладываются созвучия аллитерационного (укропа — тропой — опро-
метью — поворот — вобранный и т. д.) и ассонансного (последние
3 строки с у) типа64.
О второй половине главки можно сказать, что и ее метр — разно-
стопный Я и X (и особенно их смесь), и случайная, полная неожиданно-
стей рифмовка моделируют то, что на лексическом уровне выражено
" Внутренняя рифма как конструктивный принцип встречается у П. еще
дважды. В «Лете» из «Второго рождения» рифмовка такова: ха(бб)а | (вв)ава |
вава | (гг)д(гг)(гд) | ... (х — холостые строки), — но нет «случайности» — рифма
привязана к полустишиям. Очень интересна рифмовка в «Конце» из «Сестры
моей жизни», где сочетается рифмовка по полустишиям с большим числом
холостых строк: (аа)хх | (аа)хх | (бв)гг | (бв)дд | (ее)хх | (жж)хх | (зз)хи | (кк)хи |
(лл)хм | (лл)хм.
Б. Пастернак
207
здесь же такими словами и словосочетаниями, как: невпопад, не в ногу;
наугад куда-то; по размытым рытвинам; наспех; по размытым сбитым
плитам; опрометью с оползня; со всех ног ... наискосок; поворот — дру-
гой; захлебывающийся; кубарем. Заметим, что переходу под конец к Я
5 (последние 4 строки) отвечает (здесь же) переводят дух.
Итак, вся формальная структура главки построена на нарушении
общепринятых конвенций об устройстве русского стиха:
а) Общепринятым является монометрический принцип (или же, в
худшем случае, урегулированное чередование метров) — здесь сменяются
ямб, верлибр, ямб, хорей, смесь Я и X, ямб.
б) Нарушен запрет смешения Я и X (ср. то же у Хлебникова и, под
его влиянием, у раннего Заболоцкого).
в) Графическая запись не везде отвечает реальному делению на
строки, вводя к тому же в заблуждение заглавными начальными буквами.
г) Нарушена дихотомия белого/рифмованного стиха. Стих здесь —
ни белый, ни «нормальный» рифмованный — концевые рифмы нерегу-
лярны, часто сомнительны (т. е. неясно, является ли функционально то
или иное созвучие рифмой: например, звука — каюта), иногда дистант-
ны с превышением порога непосредственного восприятия.
д) Вторая половина главки демонстрирует совершенно новую сис-
тему рифмовки, которая может быть описана как случайная, — в том
смысле, что любые две (или более) позиции в любых двух (или более)
строках (и в пределах одной строки) могут рифмоваться, причем имеет-
ся тенденция 1) к рифмовке соседних слов, 2) к сквозной рифмовке,
когда число созвучных слов в разных позициях достигает, скажем, де-
сятка, причем эта сквозная рифма охватывает длинный фрагмент тек-
ста, 3) к сплошной рифмовке, когда почти каждое слово (или хотя бы
большая часть слов) зарифмовано.
Иными словами, можно сказать, что те элементы стиха, которые
образуют обычно «closed patterns», — именно, метр и рифма — входят
здесь в «open pattern»: вместо замкнутых моделей рифмовки типа абаб
(или более сложных) — открытая модель, где каждое следующее слово
может рифмоваться с любым из предыдущих (или последующих); вместо
замкнутой модели определенного метра — открытая модель, где в прин-
ципе метр каждой следующей строки не предсказуем по предыдущим.
Литература
1. Лейтенант П. П. Шмидт, Письма, воспоминания, документы. М., 1922.
2. А. Избаш. Лейтенант П. П. Шмидт. Воспоминания сестры. Л., 1925.
3. В. И. Карнаухов-Краухов. Красный лейтенант. М., 1926.
208
О русской поэзии
4. Революционное движение в Черноморском флоте. Сборник воспо-
минаний и материалов. М., 1925.
5. И. Генкин. Лейтенант Шмидт и восстание на «Очакове». М.—Л.,
1925.
6. И. П. Вороницын. Лейтенант Шмидт. М.—Л., 1925.
7. В. Кашмицкий. Лейтенант Шмидт (характеристика). Крымгосиздат,.
1925.
8. А. П. Платонов. Восстание в Черноморском флоте в 1905 году. Л.,
1925.
9. И. Р. Гелис. Ноябрьские дни в Севастополе в 1905 году. Харьков,
1924.
10. В. Воробьев. Два лейтенанта. М., 1926.
О ПОЭЗИИ ВЛ. ХОДАСЕВИЧА*
В эпоху романтического первооткрыва-
тельства Пушкин один ... предпочитал ра-
ботать не броскими красками нового, а тон-
кими оттенками старого.
М. Л. Гаспаров
Владислав Ходасевич — белое пятно на карте отечественного ли-
тературоведения (недавние работы американцев Рэдли, Сильвестера и
Бетеа остались для меня недоступными). Несколькими проницатель-
ными статьями (А. Белого, В. Набокова, К). Колкера и др.) едва намече-
ны контуры этой земли. В течение долгих лет Ходасевич был у нас
почти забыт; в 60-х годах началось негромкое возрождение интереса к
его поэзии, но тогда оно было заглушено бурным ренессансом «супер-
звезд» — Пастернака, Мандельштама, Цветаевой. Суперзвездой Ходасе-
вич не стал и никогда не станет, его удел — навсегда оставаться «второ-
степенным русским поэтом», — точно в том смысле, в каком Некрасов
употребил этот термин по отношению к Тютчеву. Кроме отсутствия
«броских красок», это объясняется еще неэкстенсивностью его поэзии,
узостью, если угодно, его тематики: недаром именно Баратынский и
Тютчев приходят на ум, когда мы пытаемся оценить место Ходасевича в
русской поэзии XX в. И, как у названных «второстепенных» поэтов
XIX в., эта «узость» компенсируется исключительной интенсивностью
и глубиной разработки «узкой» проблемы «человеческого я» и немерк-
нущим совершенством его лучших стихов.
В эпоху расцвета поэтического дара Ходасевича (1917—1925) в
русской поэзии — я говорю об основной ее тенденции — господствовала
экстремальность средств выражения (футуристы и Маяковский, «Две-
надцать» Блока и «Христос воскрес» А. Белого, Пастернак, Цветаева),
голос поэзии был напряжен до крика и искажен; даже в интимной ли-
рике господствовала экстравертность, обращенность вовне: лирическое
«я» в экстазе или отчаянии растворялось в окружающей действитель-
ности, будь то стихия революции, пастернаковский сад или цветаевская
гора. Это были годы «футуризации» поэзии: достаточно вспомнить на-
званные поэмы Блока и Белого, ученичество мэтра Брюсова у Пастерна-
ка и Маяковского, «Заблудившийся трамвай» Гумилева, отчетливые в
этот период футуристические тенденции у Цветаевой и Мандельштама,
имажинизм Есенина и мн. др. Поэзия Ходасевича отчетливо противо-
* Опубликовано в: Wiener Slawislischcr Almanach, Bd. 17, 1986. Печатается сокра-
щенный вариант.
210
О русской поэзии
стояла этим тенденциям, голос его никогда не искажался, оставаясь со-
размерным человеку, его дыханию, биению его сердца и течению его
мысли; но он не поддавался и соблазну пассеизма, хорошо зная, что
«жив только тот поэт, который дышит воздухом своего века, слышит
музыку своего времени», пусть даже «эта музыка не отвечает его поня-
тиям о гармонии, пусть даже она ему отвратительна» (Державин, 289).
Работая «тонкими оттенками старого», отвергая экстремизм формы,
Ходасевич, однако, дышал воздухом своей эпохи, глубоко по-своему пе-
реживал ее, и иной экстремизм, нравственно-эстетический, как я поста-
раюсь показать ниже, во многом определил облик его лирики.
Неизученность поэзии Ходасевича, надеюсь, оправдывает структу-
ру (точнее, бесструктурность) этой работы, состоящей из мало связан-
ных между собой очерков. Она не претендует на создание целостной
концепции творчества Ходасевича; мое внимание было сосредоточено
на нескольких центральных, с моей точки зрения, вопросах. С этим
связаны и ограничения на материал; преимущественно рассматривают-
ся главные сборники Ходасевича — «Тяжелая лира» — ТЛ и, в мень-
шей степени, «Европейская ночь» (ЕН); «Путем зерна» (ПЗ) привлекается
лишь эпизодически, как и не вошедшие в сборники поздние стихи; две
ранние книги, за единичными исключениями, вообще не принимаются
во внимание.
Стихи Ходасевича цитируются по изданиям:
Вл. Ходасевич. Собрание стихов. Париж, 1927 (стихи из ПЗ, ТЛ, ЕН;
указывается страница).
Вл. Ходасевич. Собрание стихов в двух томах. Paris, 1982—83 (осталь-
ные стихи; указывается том и страница).
Проза цитируется по изданиям:
Вл. Ходасевич. Статьи о русской поэзии. Пб., 1922.
Вл. Ходасевич. Поэтическое хозяйство Пушкина. Л., 1924.
Вл. Ходасевич. Державин. Париж, 1931.
Вл. Ходасевич. О Пушкине. Берлин, 1937.
Вл. Ходасевич. Некрополь. Брюссель, 1939.
Вл. Ходасевич. Литературные статьи и воспоминания. Н.-Й., 1954.
В ссылках на статьи, не вошедшие в сборники, указывается издание.
О поэзии Вл. Ходасевича
211
I. РЕМИНИСЦЕНЦИИ
В стих, «завещанный веками», плохо
укладываются сегодняшние смыслы ...
Смоленский рынок в двустопных ямбах
Пушкина и Баратынского и в их манере —
это, конечно, наша вещь, вещь нашей эпо-
хи, но как стиховая вещь — она нам не
принадлежит ... Обычный ... голос Хода-
севича, полный его голос — для нас не
настоящий. Его стих нейтрализуется
стиховой культурой XIX века.
Ю. Н. Тынянов
Ходасевич культивировал тему Баратын-
ского: «Мой дар убог, и голос мой негро-
мок», и всячески варьировал тему недонос-
ка. Его линия — стихи второстепенных
поэтов пушкинской и послепушкинской
поры, — домашние поэты-любители, вроде
графини Ростопчиной, Вяземского и др.
О. Мандельштам
Приведенные и многие другие высказывания современников по-
буждают обратиться к теме реминисценций из русской поэзии у Хода-
севича. Последующий обзор не претендует на полноту, но, надеюсь, ока-
жется достаточно представительным. По-видимому, он должен показать,
что* именно в традициях русской поэзии — прежде всего, в тематиче-
ской сфере — было Ходасевичу близко, и что он считал «актуальным»
для начала 20-х гг., на исходе «серебряного века».
Реминисценции имеют у Ходасевича отчетливую тенденцию к
концентрации в отдельных, сравнительно немногочисленных стихотворе-
ниях. Причем именно эти повышенно реминисцентные стихи, как пра-
вило, принадлежат к лучшему, наиболее самобытному у Ходасевича —
во всяком случае, в период «Тяжелой лиры»; именно здесь он говорит
«полным голосом». Ну а «настоящий» ли «для нас» этот полный его
голос, обладает ли этот голос поэтической полнотой и убедительностью,
не «нейтрализуется» ли он ориентированностью на Пушкина, Баратын-
ского и многих других, — этот вопрос, кажется, уже решен постоянно
растущим в течение последних 26 лет, и особенно в последнее время,
интересом и тягой к его стихам.
Ссылки в этом разделе даются по изданиям:
А. С. Пушкин (П). Собрание сочинений в десяти томах. М., 1959—1962
(ссылки на «Евгения Онегина» — Б. О., глава, строфа).
Б. А. Баратынский (Бар.). Стихотворения. Поэмы. М., 1983.
212
О русской поэзии
М. Ю. Лермонтов (Лерм.). Собрание сочинений в четырех томах, т. 1. М.,
1957.
И. Ф. Анненский (Ан.). Стихотворения и трагедии. Л., 1959.
А. А. Блок (Бл.). Собрание сочинений в восьми томах. М.—Л., 1960—1963.
Ф. И. Тютчев (Тют.). Лирика, т. 1. М., 1966.
Ф. Сологуб (Сол.). Стихотворения. Л., 1978.
Г. Р. Державин. Стихотворения. 1947.
1. «Искушение» (1921) (79) —
одно из немногих стихотворений X., четко привязанных к определен-
ной исторической реальности — началу НЭПа. Оно амбивалентно, что
выражено в его формальной структуре — дважды вложенная прямая
речь: шесть строф из семи — основной текст, казалось бы, выражаю-
щий авторскую посылку, — оказывается речью «сердца злого», обра-
щенной к душе, «Психее»; в нее вложена одна строфа прямой речи «благо-
получного гражданина» — нэпмана. Ответ Психеи (Земное, Что о
небесном знаешь ты?) не дезавуирует «антинэповскую» речь «злого
сердца», но, видимо, подразумевает ограниченность его точки зрения и
возможность более широкой. Однако антинэповский пафос стихотворе-
ния несомненен1, и в этом оно перекликается с многочисленными дру-
гими стихами начала 20-х гг., в том числе такого антипода X., как
Маяковский. Архаизирующий пафос только подчеркивает антибуржуаз-
ный накал стихотворения. Здесь нагромождены приметы допушкинского
и пушкинского архаического стиля: перифразы (Тассова лампада, гар-
монии голодный сын) (ср. «Двух сыновей гармонии»), лексические
архаизмы (вотще, Омир), использована чудовищная для XX в. инверсия
(свободы в огненный колпак).
Пушкинская тема поэта и толпы трансформирована в тему проти-
востояния поэта и «благополучного гражданина».
Вотще на площади пророчит
Гармонии голодный сын;
Благих вестей его не хочет
Благополучный гражданин.
Самодовольный и счастливый ...
Коросту хамства и наживы
Себе начесывает он:
— Прочь, не мешай мне, я торгую
— Я прячу выручку дневную
— Свободы в огненный колпак ..
1 Ср. сопоставление революции и НЭПа в очерке «Сергей Есенин»: «Он по-
верил, что большевицкая революция есть путь к тому, что больше революции, а
она оказалась путем к последней мерзости — к НЭПу» («Некрополь», 226).
Поэт на лире вдохновенной
Рукой рассеянной бряцал ...
... Народ непросвященный
Ему бессмысленно внимал ...
... Тебе бы пользы все ...
Подите прочь ... (П. II 234)
Ср. тж.:
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы? ...
О поэзии Вл. Ходасевича
213
К этой теме, а также к «Довольно! Красоты не надо. Не стоит песен
подлый мир. Померкни, Тассова лампада ... Одной свободой — торго-
вать» — ср. «Последний поэт» Бар. (274): «... В сердцах корысть [ср. у X.
«Коросту хамства и наживы ...», где слово корысть замечательным
образом распадается на фонетический и семантический компоненты] ...
Исчезнули ... поэзии ребяческие сны ... Промышленным заботам пре-
даны ... Суровый смех ему [поэту] ответом ...».
Одновременно сопоставление поэта и гражданина травестийно на-
поминает о Некрасове — как и весь гражданский накал стихотворе-
ния: хотя поэт здесь сродни пушкинскому, но именно он, а не гражда-
нин, оказывается носителем гражданского пафоса.
Отмечу чисто стилистическую реминисценцию: друг веков,
О мир — Как ты, божественный О мир, Ты, тридцати веков
кумир (Е. О. V 36, где у Пушкина — пародийная архаизация).
2. «Люблю людей, люблю пр и р од у» (1921) (78)
Основные темы стихотворения: противопоставление себя и своих
«творений» — «народу» и «современникам», т. е. общеромантическая
тема поэта и толпы (в данном случае — в аспекте непонимания), — и
горацианская тема «довольства малым», широко эксплуатировавшаяся
в русской поэзии, от М. Н. Муравьева и Карамзина до Батюшкова, Жу-
ковского, раннего Пушкина, Дельвига, Баратынского,
Отвлекаясь от предвосхищающих обэриутов первых двух строк и
открытого эпатажа двух следующих, остановимся на реминисценциях.
И твердо знаю, что народу Моих творений не понять и Ни грубой
славы, ни гонений От современников не жду — ср. Поэт! не дорожи
любовию народной. Восторженных похвал пройдет минутный шум.
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной ... Доволен? Так пускай
толпа его бранит (П. II 295) (здесь также схождение с «Памятником»:
Хвалу и клевету приемли равнодушно, — и одновременно полемика: И
долго буду тем любезен я народу2; ср. тж. ... Смеюсь и людям и судьбе.
Уж не от них я жду награды (Бар. 336) (отметим также баратынизм
нещедрый рок).
Воплощающий «довольство малым» Вяз, прислонившийся к с а-
раю, Покрытый лесом бугорок идет, конечно, от Пушкина8
2 Полемика с Пушкиным так же естественна для X., как и согласие с ним.
Ср., например, «Не матерью, но тульскою крестьянкой», где Елена Кузина оче-
видным образом сопоставлена с Ариной Родионовной, но и противопоставлена
ей: Она не знала сказок и не пела; или в прозе: «Истина не может быть низкой
... Пушкинскому „возвышающему обману44 хочется противопоставить нас воз-
вышающую правду ....— («Некрополь», 62).
3 Из реминисценций пушкинских « прозам змов» попутно отметим сходство
«Музыки» (65) (Всю ночь мела метель, но утро ясно ... мой сосед, Сергей Ива-
ныч ...) с Зима. Что делать нам в деревне? ... Утихла ли метель? ... Возиться
с старыми журналами соседа ... (П. II 256), не только лексическое, но и
214
О русской поэзии
(Люблю песчаный косогор. Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор ... — Е. О., Путеш.) и Лермонтова (от Пуш-
кина же идущее: ... И на холме средь желтой нивы Чету белею-
щих б е р е з ...'И з б у, покрытую соломой...).
К горацианской теме см. также: Прихотям судьбы я боле не слу-
жу: Счастливый отдыхом, на счастие похожим, Отныне с рубежа на
поприще гляжу И скромно кланяюсь прохожим (Бар. 31) и Покой, до-
машние отрады ...И погружен в самом себе смеюсь и людям, и судьбе
(Бар. 336).
Отметим также скорее всего случайную параллель: Люблю людей,
люблю природу — Хочу взглянуть в лицо людей, природа (Бл. III 29).
3. «Пускай минувшего не ж а л ь» (1920)(76)
Главная тема — неудовлетворенность перспективой всеобщего ра-
венства и благополучия — идет в русской литературе от «Записок из
подполья» и является у X. одним из вариантов его «леонтьевско-ниц-
шеанской» темы. Попутно отметим, что Он неравенство оценит и т. д.
перекликается с тогда же написанной «Философией неравенства» Н. А.
Бердяева. Из расхожих мотивов того времени обратим внимание на
Так нынче травка прорастает Сквозь трещины гранитных плит (где
петербургский гранит сменил московский асфальт первоначального ва-
рианта): трава на петроградских улицах многократно отмечается в сти-
хах и прозе того времени (быть может, не без воспоминания о началь-
ных страницах толстовского «Воскресения»), ср., например: «Трава на
петербургских улицах — первые побеги девственного леса, который
покроет место современных городов» (О. Мандельштам. Слово и куль-
тура, 1921 г.), — где эта трава связана с прогнозами будущего, хоть и
иначе, чем у X., метонимически, а не метафорически (оба прогноза, впро-
чем, не сбылись).
Пускай минувшего не жаль. Пускай грядущего не надо ... — на-
стойчиво повторяющийся в ТЛ мотив — восходит, видимо, к Уж не жду
от жизни ничего я, И не жаль мне прошлого ничуть (Лерм. 79); ср.
также противоположное Гляжу на будущность с боязнью, гляжу на прош-
лое с тоской (Лерм. 19).
Неравенство — акцентная цитата из Пушкина. Из других стили-
зующе-архаизирующих моментов отметим инверсию Времен в прибли-
женную даль.
Наконец, общая тенденция здесь воплощает одну из основных тем
ТЛ, ранее четко сформулированную Анненским: Зачем мне рай, кото-
рым грезят все? (115), — хотя отношение X. к этому раю амбивалентно
и выражено оксюмороном: Смотрю с язвительной отрадой ...
интонационное, и тематическое (описание обычной, текущей жизни), — при оче-
видных контрастах.
О поэзии Вл. Ходасевича
215
4. «Буря» (1921) (77)
Одно из наиболее стилизованных стихотворений в ТЛ, с нарочиты-
ми архаизмами (обращение к буре, армады, прах подъемлешь, скалы,
понт, ни веселий, ни скорбей). Четырехстопный хорей здесь восходит к
определенной линии в русской поэзии, начинающейся, по-видимому,
пушкинским «Зимним вечером» и продолженной «Морем и утесом»
Тютчева (сюда же примыкают и два языковские «Пловца»: «Нелюдимо
и наше море» и «Воют волны, скачут волны»). Связь с «Зимним вечером»
здесь очевидна (кроме размера и слова буря, начинающего оба стихотво-
рения, также окошко и старушка), — при том, что пушкинское стихотво-
рение как раз нисколько не архаично и принадлежит к наиболее «раз-
говорным». Концовка: Мудрый подойдет к окошку. Поглядит ... — И
смыкает понемножку Пресыщенные глаза, — напоминает о Ты, не уча-
ствуя в волнениях мирских, Порой насмешливо в окно глядишь на них
(П. II 230, обращенное к «мудрому» кн. Юсупову, который понял жизни
цель).
Можно предположить, что в этом стихотворении «политика при-
крыта метеорологией» (О Пушкине, 157), как писал X. по поводу «бурь»
в поэзии и письмах Пушкина, — не страха ради цензуры, конечно, а
ради возможности использовать отстоявшуюся и нагруженную реми-
нисценциями метафору. В таком случае позиция «мудрого» соотносит-
ся с более поздним Когда шумит мятеж ...Я засов тяжелый Кладу
на дверь, чтоб ветер революций Не разметал моих листов заветных
(II 89).
5. «Когда б я долго жил на с в е т е» (1921) (80)—
стихотворение о зрелости (или старости?), приносящей освобождение от
страстей, соблазнов, стремления к счастью.
Упали бы соблазнов сети ... Жизнь потаенно хороша, И небом
невозбранно дышит Почти свободная душа — ср. Страстей порыва
утихают ... И поэтического мира Огромный очерк я узрел, И жизни
даровать, о лира!, Твое согласье захотел (Бар. 151); И счастья разве
хочешь ... Глаз отдыхает ... Жизнь потаенно хороша — ср. Счастли-
вый отдыхом, на счастие похожим ... (Бар. 31). Ср. также ... Закатом
солнечным доволен и вечной ночи не боюсь ... Мне вечность заглянула
в очи. Покой на сердце низвела ... (Бл. III 67).
в. «Стансы» (1922) (88) —
вариация на темы предыдущего стихотворения, также напоминающая о
Баратынском и Блоке. Теперь иные дни настали ...Я стал умен, суров
и скуп. Я много вижу, много знаю ...И звездный ход я примечаю, И
слышу, как растет трава — ср. Теперь важней мой ум, зрелее мысль
моя (Бар. 58); Теперь я знаю бытие (Бар. 336); ср. также Бар. 151 и Я,
наконец, смертельно болен. Дышу иным, иным томлюсь (Бл. III 67).
216
О русской поэзии
Отличает X. от его предшественников оттенок высокомерия, противопо-
ставление «я — вы» (И каждый вам неслышный шепот, И каждый
вам незримый свет).
7. «В заседании» (1921) (86)
В этом стихотворении с сугубо современным заглавием, напоминаю-
щем о специфическом явлении первых послереволюционных лет (и
последующих, конечно, — но позже оно перестало быть историко-куль-
турным фактом), имеет неожиданную, а местами поразительную парал-
лель в лермонтовском стихотворении (36):
Грубой жизнью оглушенный ...
Опускаю веки я
И дремлю ...
Лучше спать, чем слушать речи
Злобной жизни человечьей ...
Лучше сном к себе приближу
Неизвестную зарю.
Л уж если сны приснятся,
То пускай в них повторятся
Детства давние года:
Снег на дворике московском
Иль в Петровско-Разумовском
Пар над зеркалом пруда
... пестрою толпою окружен ...
... как будто бы сквозь сон,
При шуме ...
При диком шепоте затвержденных
речей
Мелькают образы бездушные людей
И если ... на миг удастся мне
Забыться ...
... вижу я себя ребенком ...
... высокий барский дом
И сад ...
Зеленой сетью трав подернут
спящий пруд,
А за прудом село дымится - и
встают
Вдали туманы над полями
Трансформация лермонтовской тематики — начиная с переноса
места действия с бала в заседание, — при сохранении структуры и даже
деталей лермонтовского стихотворения, очень показательна для X. с его
принципом смешения высокого и низкого (о чем ниже).
Добавлю, что первая половина стихотворения напоминает и о Тют-
чеве (О как пронзительны и дики. Как ненавистны для меня Сей шум,
движенье, говор, крики (65); ср. также их оглушит наружный шум (46)
и т. д.); шум земного бытия — ср. жизни мышья беготня (П. II 318);
наконец, пря — явный «баратынизм» (согласье прям его лия),
8. «И з дневника» (1921) (90)
Мне каждый звук терзает слух, И каждый луч глазам несносен —
эта тема мучительности внешнего мира напоминает об уже цитирован-
ном Тют. 65 (в частности. О, как лучи его багровы, Как жгут они мои
глаза!,,); ср. также Детский лепет мне несносен, Мне противен стук
машин (Сол., № 327). Мифологема души (духа), отделившейся от тела,
центральная в ТЛ (Прорезываться начал дух ... Прорежется — и сбро-
О поэзии Вл. Ходасевича
217
сит прочь Изношенную оболочку ... канет в ночь ...), также в значи-
тельной мере восходит к Тютчеву (... Как души смотрят с высоты На
ими брошенное пело (174) и др.), а образ тела, лишенного души (А я
останусь тут лежать ...) — к Баратынскому (...Л оно Бессмысленно
глядит ... (277)). «Бульварная» метафора последней строфы (А я оста-
нусь тут лежать — Банкир, заколотый апашем — Руками рану за-
жимать, Кричать и биться в мире вашем) — видимо, уникальная у X.
киноцитата, скорее всего, из серийного фильма Луи Фейада «Фантомас»,
канонизировавшего образ апаша и содержащего жестокие сцены, подоб-
ные этой (указано Ю. Цивьяном).
9. «Элегия» (1921) (107)
Это — одно из центральных стихотворений ТЛ, где мифологема
души, о которой шла речь выше, развернута наиболее полно. Как стихо-
творение о полете души в небеса оно сопоставимо с такими стихами
Тютчева, как «Проблеск» (9) (ср. в особенности заключение обоих стихо-
творений, следующее за торжественной кульминацией; ... Бредет в нич-
тожестве своем. И не понять мне бедным слухом, И косным не по-
стичь умом ... — И не дано ничтожной пыли Дышать божественным
огнем ... И взором трепетным и смутным ... И отягченною главою ...)
и «Е. Н. Анненковой» (181) (ср., в частности: В родное древнее жилье —
В мир ... и чуждый нам и задушевный; Там все огромно и певуче —
Все лучше там, светлее, шире).
... с духом дух, как туча с тучей, Гремят на чудном языке — ср.
зарницы ... Как демоны глухонемые Ведут беседу меж собой (Тют.
205). Знаменитый тютчевский образ тут дважды перевернут: 1) у Тют-
чева природное сравнивается с потусторонним, у X. — наоборот; 2) у
Тютчева «беседа» — безмолвная, здесь — наоборот.
Другое схождение с Тютчевым относится к «земной жизни»: ...
кто под косым дождем В аллеях Кронверкского сада Бредет в ничто-
жестве своем — ... кто в летний жар и зной, Как бедный нищий мимо
саду Бредет по жаркой мостовой (123).
Важны и пушкинские реминисценции — из «Поэта» (II 179): Душа
взыграла. Ей не надо Ни утешений, ни услад ... Летит ... — Душа
поэта встрепенется4 ... Тоскует он в забавах мира ... Бежит он ...; ...
Бредет в ничтожестве своем — ... меж детей ничтожных мира (ср.
тж. в «Недоноске» (Бар. 281): Я мал и плох ... Бедный дух, ничтожный
дух ...; отмечу попутно возможную связь арф небесных в «Недоноске»
с арфами — тоже небесными — в «Музыке» X.). Акцентная цитата из
Пушкина — равенство (II 80 и др.).
♦ Встрепенувшаяся» и «взыгравшая» душа, быть может, в конечном счете
восходит к Платону: «... ты тотчас пробуждаешься, душа твоя пляшет...» («Ион»,
536в), также в связи с поэтическим вдохновением. Ср. там же: «... поэт — это
существо легкое, крылатое и священное» (534в).
218
О русской поэзии
10. «Смотрю в окно — и п р е з и р а ю» (1921) (93)
... презрен я сам. На землю громы призываю, Не доверяя небесам
... Так вьется на земле червяк, Рассечен тяжкою лопатой — вариация
на державинскую тему (Я телом в прахе истлеваю, Умом громам по-
велеваю, Я царь, — я раб, — я червь, — я Бог (41)), восходящую, в свою
очередь, к ветхозаветной традиции; «И как человеку быть правым пе-
ред Богом ... и звезды нечисты перед очами Его. Тем менее человек,
который есть червь ...» (Иов 25: 4—в); «Я же червь, а не человек» (Пс.
21: 7). Ср. тж. пушкинское Ты червь земли, не сын небес (II 234). Варь-
ирование идет за счет акцентировки рабской, а не царской природы
человека и за счет того, что высокая метафора Державина низводится
до натуралистической картинки рассеченного лопатой червяка (харак-
терно, что при этом снижении торжественная одичность сохраняется —
благодаря синтаксису и эпитету тяжкий, приложенному к лопате).
11. «Вельское устье» (1921) (98)
Стихотворение насыщено очевидными реминисценциями из «Ев-
гения Онегина»: ярмарки невест (VII, 26), песчаный косогор (Путеш.
Он.), об урожае разговор (II, 11; III, 1), склоняясь томною главой (голов-
кой томною склонялась — IV, 17; склонясь усталой головою — VI, 23).
Некоторые менее очевидны: «природные» аисты, болота, змеи у X.
соответствуют театральным амуры, черти, змеи в Е. О., с нетривиальны-
ми соотношениями: аисты (приносящие детей) — амуры, болота —
черти (болото в народной традиции как местопребывание чертей). Начало
стихотворения (Здесь даль видна в просторной раме: За речкой луг, за
лугом лес) напоминает несколько раз повторяющийся в Е. О. пейзаж
окрестностей имения Онегина, например: Меж гор, лежащих полукру-
гом ... ручеек, Биясь, бежит зеленым лугом К реке сквозь липовый
лесок (VII, 6); наконец само появление «я», с его «дыханием распада»,
петербургскими туманами и туберкулезом, на фоне сельской идиллии,
напоминает появление Онегина в деревне с его роковыми последствиями.
Восходит к Пушкину и клише девушкам, румяным розам (и как
роза румяна; девичьи лица ярче роз; о дева-роза, я в оковах; розы, девы
красоты и др.), и оборот И мыслю: что ж, таков от века ... (Гляжу ль
на дуб уединенный, Я мыслю: ...Я говорю: промчатся годы ... (II, 264)).
12. «Играю в карты, пью в и н о» (1922) (101)
Это стихотворение все пронизано блоковской топикой (... сердце
... Летит в излюбленную бурю; ...на том пути, Куда уносит вдохно-
венье и т. д.), но особенно тесно связано с III 52:
Играю в карты, пью вино Греши, пока тебя волнуют
...и лба не хмурю Твои невинные грехи ...
О поэзии Вл. Ходасевича
219
... Одни, нам ведомые очи ...
Ведь мы и гибнем ...
... На утешенье, на забаву
Пей искрометное вино ...
Сверкнут ли дерзостные очи
... И станешь падать...
Это как бы ответ Блоку, независимый и достойный, с собственным
поворотом темы вдохновенной гибели (гибель у X. связана с основной
его мифологемой — души, отделенной от тела, о чем см. ниже).
В Лети, кораблик мой, лети, Кренясь и не ища спасенья слышен
отголосок лермонтовского «Паруса»: ... мачта гнется и скрипит ...он
счастия не ищет... А он, мятежный, ищет бури ... (285).
Концовка: Ведь мы и гибнем и поем Не для девического вздоха —
входит в длинный ряд аналогичных и противоположных поэтических
высказываний; ср. хотя бы у Пушкина: Они не стоят ни страстей.
Ни песен, ими вдохновенных (Е. О. I 34); Живу, пишу не для похвал
(Е. О. II 39) или, наоборот, Поэма никогда не стоит Улыбки сладостра-
стных уст (I 40). (Впоследствии эта тема навязчиво варьируется X. в
необработанном наброске: ... Но петь и гибнуть нам дано, И песня о
гибелью одно ... Что ж? Погибаем мы от пенья? Или о гибели поем?..
Погибнуть с песней суждено (II 91)).
13. «П е р е д зеркалом» (1924) (157)
Это снова, при предельно личном звучании и содержании, реплика
на стихи Блока. Среди многих подтекстов отметим следующий:
... Разве мама любила такого,
Желто-серого, полу седого
И всезнающего, как змея?
Разве мальчик ...
... Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?
Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть, —
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?
Было время надежды и веры большой
Был я прост и доверчив ...
Шел я к людям с открытой и
детской душой ...
... А теперь — тех надежд не
осталось следа ...
... И остались — улыбкой сведенная
бровь,
Сжатый рот, и печальная власть
(III 156)
Ср. также
И об игре трагической страстей
Повествовать еще не жившим
(III 27)
(К началу стихотворения ср. также «Подумай, на руках у матерей Все
это были розовые дети» (Ан. 70)).
220
О русской поэзии
Дантовская цитата последних двух строф очевидна (... на середи-
не Рокового земного пути ... заплутался в пустыне ... Да, меня не
пантера прыжками На парижский чердак загнала. И Вергилия нет
за плечами ...), но и здесь ср. блоковские Да и меня без всяких поводов
Загнали на чердак (II 193).
14. «Баллада» (1921) (118)
Здесь отголоски Пушкина и Блока. При всей внешней несхожести
это стихотворение композиционно и рядом существенных деталей свя-
зано с «Пророком».
Композиция:
1. Исходное состояние. Духовной жаждою томим, В пустыне мрач-
ной я влачился — О косная, нищая скудность Безвыходной
жизни моей!
2. «Преображение» героя как процесс. У П. происходит как бы
физическая переделка героя, он — пациенс, агенс — «шести-
крылый серафим»; у X. преображение идет как бы изнутри,
преображает приходящее вдохновение (здесь сходство и с «Пока
не требует поэта»). При этом детали схожи: И он мне грудь
рассек мечом — Пронзает меня лезвие; И жало мудрыя змеи
... — Глазами ... змеи; Моих ушей коснулся он, И их наполнил
шум и звон — И музыка, музыка, музыка Вплетается в пенье
мое ...; И внял я неба содроганье, И горних ангелов полет, И гад
морских подводный ход ... — Я сам над собой вырастаю ...
Стопами в подземное пламя, В текучие звезды челом.
3. Конечное, преображенное состояние. Здесь у П. завершает про-
цесс становления пророка — Бог (И Бога глас ко мне воззвал), у
X., детища скептического века, — «кто-то» (И кто-то тяже-
лую лиру Мне в руки сквозь ветер дает).
Схождение с Блоком менее существенно: Сижу и в смущеньи не
знаю, Куда бы мне руки девать — Не знаю, что делать с собою (III
252); Я сам над собой вырастаю, ...В текучие звезды челом — Взды-
маются светлые мысли В растерзанном сердце моем, И падают свет-
лые мысли, Сожженные темным огнем (там же), — схождения в раз-
мере, рифме, теме адского огня и оппозиции верха и низа.
15. «Жив Бог! Умен, а не з а у м е н» (1923) (124) —
наиболее эксплицитная поэтическая декларация X., полемически на-
правленная против зауми и футуризма или «модернизма» вообще. Обра-
щение к Пушкину здесь для X. более чем естественно Мотив поэта —
хозяина языка, пасущего «послушливое стадо» свои стихов, — типично
пушкинский: Как весело стихи свои вести ... в порядке, строй за строем,
Не позволять им в сторону брести ...А стихотворец ... Он Тамерлан
или Наполеон (III 25) (у лишенного милитаристских пристрастий X.
О поэзии Ел. Ходасевича
221
«военная» топика заменена «монастырской»: Как непоблажливый игу-
мен Среди'смиренных чернецов); ср. тж. В размеры стройные стека-
лись Мои послушные слова (П. II 30) или Теряю все права Над рифмою,
моей прислужницею ... (П. II 225). Отголосок «Домика в Коломне» — и
в словах об «извилистом законе» языка; ср. об александрийском сти-
хе: Извилистый, проворный, склизкий, длинный ... (III 456).
Афористическая концовка стихотворения настолько отточена
(О, если б мой предсмертный стон Облечь в отчетливую оду!), что
представляется завершением некоей давней традиции; однако мне не
удалось обнаружить в русской поэзии достаточно близких текстов, —
лишь более или менее сходные вариации этого мотива, вроде блоковско-
го Строй находить в нестройном вихре чувства ... (III 27). Возмож-
ный отголосок Блока — ив центральной строке Я — чающий и говоря-
щий: ср. Я — непокорный и свободный (II 215).
16. «Памятник» (1930-е гг.) (II III)
Это итоговое стихотворение X. полемично по отношению к горациан-
ско-державинско-пушкинской традиции. После торжественной первой
строки: Во мне конец, во мне начало, — очевидным подтекстом кото-
рой служит стих Апокалипсиса («Я есмь Альфа и Омега, начало и ко-
нец» (1: 8)), следует резко противопоставленное монументально-мемо-
риальной традиции Мной совершенное так мало — развитие темы
Баратынского (Мой дар убог, и голос мой негромок (128), А я, владеющий
убогим дарованьем ... (58); ср. тж. Мой ум немного совершит (Лерм.
270)). Единственный отклик на пушкинский «Памятник» — В России
новой, но великой (... по всей Руси великой) Поставят идол мой двули-
кий — может быть связано с Недаром лик сей двуязычен (П. II 273).
Однако это стихотворение, включая концовку (... На перекрестке
двух дорог, Где время, ветер и песок ...), находит неожиданную парал-
лель у Сологуба: ... Но зачем Кумир мне бронзовый иль медный ... Я
Иду ... Свершать в пределах жития Свой труд незнаемый и малый ...
На перекрестке где-нибудь Мое поставят изваянье ... (№ 220)5_в.
* * *
В других стихах X. я отмечу лишь наиболее значимые реминис-
ценции, преимущественно из Анненского и Блока.
При всей укорененности X. в русской поэтической традиции и его
чуждости чарам французского декаданса, столь значимого для Аннен-
ского, болезненная нервность и беспощадная искренность последнего,
5 в Уже отмечалась (Письма В. Ф. Ходасевича Б. А. Садовскому. Ann Arbor,
1983) возможная связь с «Памятником» Б. Садовского (Обитель смерти. М., 1917);
ср. особенно заключительные строки: Не скроет идол мой улыбки ядовитой, И
не поклонится толпе.
222
О русской поэзии
его «влечение к смерти» и поэтика сочетания высокого с обыденным
были X. близки, как и — в известной мере —- его «парнасские» тенден-
ции. Это показывает и замечательная статья «Об Анненском» (Феникс,
кн. 1. М. 1922), из которой видно, что X. болел теми же болезнями, что
Анненский, и мучительно пытался их преодолеть.
Мотив Зачем мне рай, которым грезят все? (Ан. 116), упоминав-
шийся выше и связанный с инвариантной в ТЛ оппозицией «я — вы»,
наиболее четко отразился в «Ни розового сада» (87): На все, что людям
ясно, На все, что им прекрасно, Вдруг стала несогласна Взыгравшая
душа, — и в Не верю в красоту земную И здешней правды не хочу
(111). Отголосок продолжения этого стихотворения Анненского: А если
грязь и низость — только мука По где-то там сияющей красе, — в
«Марте» (109): ... В затоптанном и низком Свой горний лик мы нын-
че обрели, с «реалистической» мотивировкой (Размякло, и раскисло, и
размокло ... Мы в тротуары смотримся, как в стекла ...), с отсутствую-
щей у Анненского меной ролей небесного и земного (...в небе дождь и
муть ... А там, на небе, близком, слишком близком. Все только то,
что есть и у земли) и со специфической именно для первых послерево-
люционных лет сакрализацией земного (ср., например, у Мандельштама:
«... у нас не еда, а трапеза, не комната, а келья, не одежда, а одеяние ...
простой хлеб — веселье и тайна» — «Слово и культура», 1921 г.).
Равно характерен для Анненского и X. и мотив тяги к «иному
миру». Ср., в частности, Откинув докучную маску, Не чувствуя уз бы-
тия, В какую волшебную сказку Вольется свободное Я! (Ан. 67) — ... Я
нить пустого разговора Для всех нежданно оборву, И повинуясь толь-
ко звуку Души, запевшей как смычок, Вдруг подниму на воздух руку, И
затрепещет в ней цветок, И я увижу и. открою Цветочный мир, цве-
точный путь ... (112); ср. также 87, 107 и др.
Особенно характерны реминисценции из Анненского в тех стихах
X., где поэтически осваивается обыденное, низкое, уродливое, тоскливое.
Ср. ресторан («Трактир Жизни») у Анненского (76): Вкруг белеющей
Психеи ... Тот же гам и тот же чад. Муть вина ... Пепел стынущих
сигар, На губах отрава злости, В сердце — скуки перегар, — с примор-
ской кофейней (У моря, 4, 133) у X.: Изломала, одолевает Нестерпимая
скука ... в кофейне ... Опрокинул столик железный, Опрокинул пиво
свое. Бесполезное — бесполезно: Продолжается бытие (у обоих поэтов
бытовое переходит в символическое). Близко сходятся «О если б в этот
час желанного покоя» X. (24) и «У гроба» Ан. (66): от общей ситуации
«я в гробу» до таких деталей, как мешок со льдом (X.) — подушка
кислорода (Ан.). Неожиданное совпадение — в «Большие флаги над
эстрадой» (116) {Сидят пожарные, трубя ... Услышишь трубы труба-
чей) с Флаг линяло-зеленый ... И трубы отдаленной Без отзыва призы-
вы (Ан. 128).
О поэзии Вл. Ходасевича
223
Но, пожалуй, самый интересный отклик X. на стихи Анненского —
«Хранилище» (147), специфически ходасевичевская вариация на тему
«Идеала» (Ан. 69). Музей X., может быть, и непохож на публичную
читальню Анненского, но вызываемые ими эмоции отталкивания от
«Культуры» разительно схожи
... Претит от истин и красот.
Еще невиданные дива
Признаться, знаю наперед.
... Все бьется человечий гений .
... От восхождений и падений
Уж позволительно устать.
Пет! полно! Тяжелеют веки
Перед вереницею Мадон ...
(Между прочим, именно «Идеал» приводит X. в своей статье об Аннен-
ском в качестве первого примера к тезису о том, что жизнь была для
Анненского «безотзывна, мертва, ... миражна».)
* * *
Если Анненский был близок X. определенными чертами своей
поэтики (и личности), то мимо Блока он не мог пройти хотя бы потому,
что Блок был тем поэтом 1900— 1910-х гг., который нашел адекватные
поэтические средства для выражения едва ли не всего существенного
для этой эпохи. В ранних стихах X. (как и у большинства поэтов его
поколения) много отголосков Блока, но я отмечу лишь один очевидный:
«В неуверенном зыбком полете» (Бл. III 197) и «Авиатору» X. (И 65).
Кроме тематики — полет и гибель авиатора, — сходны здесь и метр,
вальсовый трехстопный анапест (у X. он более «блоковский», ДМДМ,
чем у Блока — ЖМЖМ), и коммуникативная структура с вопросами и
императивами (Как ты можешь летать и кружиться ..? и т. д. — Бл.,
Что тебе до надоблачной ясности? — X.; летай и скитайся — Бл.,
Припомни — подумай — постой ... Отдохни ... Упади — упади —
упади! — X.), и, наконец, у обоих — трибуны и оркестр.
В ТЛ X. неоднократно обращается к мотивам и формулам блоков-
ской поэзии (преимущественно к III тому). Вот характерный пример —
из «Автомобиля»7 (102): Я забываю, я теряю Психею светлую мою,
Слепые руки простираю, И ничего не. узнаю, — ср. Я обрываю нить
сознанья И забываю, что и как ... (Бл. III 9). В «Дне» (82): К чему,
душа, твои порывы? — ср. Душа! Когда устанешь верить? (Бл. III159),
7 Здесь же мифологема ангела и демона, воплощенных в автомобилях —
ночном, черном, с белыми ангельскими крыльями, и дневном, с черными крылья-
ми, — своеобразная вариация на темы Пушкина и Лермонтова.
...И скуки черная зараза
От покидаемых столов.
И там, среди зеленолицых,
Тоску привычки затая,
Решать на выцветших страницах
Постылый ребус бытия.
224
О русской поэзии
и более тематическое сходство: И поп, деньку такому рад, Не догадает-
ся ударить Над. этим городом в набат (в урбанистическо-
апокалиптическом контексте), — ср. Стоит ... Торжественный пас-
хальный звон ... Трезвонят до потери сил. Над мировою чепухою, Над
всем, чему нельзя помочь ... (Бл. III 89). Скорее всего случайно схожде-
ние Отчего на склоне лет Хочется еще бродить, Верить, коченеть и
петь (104) — Только верить хочешь все, Что на склоне лет ... (Бл. II
135). См. тж. выше разборы «Играю в карты», «Баллады».
В БН, вообще гораздо более бедной реминисценциями по сравне-
нию с ТЛ, схождения с Блоком приобретают отчетливую тематическую
привязанность: «страшный мир» кварталов берлинской и парижской
бедноты у X. имеет очевидные сходства с петербургским «страшным
миром» Блока III тома (и частично с «Городом» II тома). Инферналь-
ный Берлин в стихотворении «С берлинской улицы Вверху луна вид-
на» (136) отчетливо связан с «Пустая улица. Один огонь в окне» (Бл. III
38), как тематически, так и ритмически, и это родство X. задает в пер-
вых двух строках, ритмически тождественных (+ совпадение слова ули-
ца) первой строке у Блока. С тем же блоковским стихотворением и по
тем же параметрам, но более косвенно, связана также берлинские «Все
каменное. В каменный пролет» (146) и «Дачное» (142). Последнее, впро-
чем, полигенетично: его можно связать еще и с «Обманом» (Бл. II 146)
(Полуслепой широкоротый гном X. в родстве с пьяным красным кар-
ликом Блока), а также с «Нервами» Анненского (163) (близость разме-
ра: «длинные» ямбические двустишия; «дачная» тематика; авторский
ужас перед пошлостью; подзаголовок у Анненского «Пластинка для
граммофона» и Тупая граммофонная игла Шатается по рытвинам
царапин, И из трубы еще рычит Шаляпин у X.).
«Окна во двор» (159) X. носят заголовок блоковского стихотворе-
ния (Бл. II 198), где также есть колодезь двора и жолоб (соответствую-
щий водопроводной трубе у X.). Ср. также блоковское «Когда невзна-
чай в воскресенье» (III 49) (... В воротах старуха стаяла ... Когда же
он медленно вышел, Подняв воротник, из ворот ...) с «Под землей»
(143) X. (... За ним старуха наблюдает ... И вот, из полутьмы глубо-
кой, Старик ... Идет по лестнице ... Как тень Аида ...). Выше, в разбо-
ре «Перед зеркалом», отмечена реминисценция блоковских «чердаков».
Блоковская интонация и сродство с О, если б знали, дети, вы, Холод и
мрак грядущих дней! (Бл. III 62) ощущается в концовке (146): О, если
бы вы знали сами, Европы темные сыны ...
Наиболее разительное схождение (чтобы не сказать заимствова-
ние) — в «Бедных рифмах» (161) — с «Грешить бесстыдно, беспробуд-
но» (Бл. III 274), при всей разнице основной мысли («Россия дорога мне
даже в своей мерзости» — у Блока; ужас перед бездуховностью, однооб-
разием жизни, человеческой покорностью — у X.). Сходство, кроме те-
О поэзии Вл. Ходасевича
225
матики (быт парижского/петербургского лавочника), отдельных дета-
лей (... над мелкой поживой Задыхаться, тощать и дрожать — ...
обмерить На тот же грош кого-нибудь) и композиции (обобщенное
описание текущего быта, * рабочей недели» — воскресенье, Божий храм
у Блока, на чахлую траву Ехать в поезде, плед разложить ... у X.) —
возвращение домой — авторское заключение, «мораль»), — прежде все-
го в том, что оба стихотворения, кроме авторских заключений, целиком
построены из инфинитивных предложений.
* * *
Отметим в заключение еще несколько реминисценций.
Торжественное завершение кошмарно-гротескных «Звезд» (175)
(... Всю жизнь воссоздавать мечтой Твой мир, горящий звездной славой
И первозданною красой) содержит прямую цитату из Тютчева (Небес-
ный свод, горящий славой звездной ... (29)). В (116): Ты скажешь: ангел
там высокий ..., отозвался излюбленный тютчевский оборот: Ты ска-
жешь: ветреная Геба ... (12), или, еще ближе: Ты скажешь: ангельская
лира ... (9) (и у Тютчева, и у X. оборотом ты скажешь вводятся мифо-
логические сравнения). Более опосредованы отголоски Тютчева в (73):
Заслушаться так жутко ей [Психее] Тем, что безмолвие пророчит В
часы мучительных ночей связано с «Бессонницей», «О чем ты воешь,
ветр ночной» и, вместе с концовкой (Простой душе невыносим Дар
тайнослышанья тяжелый. Психея падает под ним), особенно тесно с
«Видением»: Есть некий час в ночи всемирного молчанья ... Беспамят-
ство, как Атлас, давит сушу; Лишь Музы девственную душу В проро-
ческих тревожат боги снах; у X. — сложная перекомбинация тютчев-
ских образов: «тяжесть» дара тайнослышанья и падение Психеи под
этой тяжестью — от Атлас давит сушу. Наконец, в «Перешагни, пере-
скочи» (92), может быть, отразились синтаксис и рифма тютчевского
«Не рассуждай, не хлопочи».
К приведенным выше реминисценциям из Баратынского добавим:
Полет снежинок Слежу, слежу (30) — В окно слежу я Метели лет
(Бар. 143); не случайно, видимо, и сходство «Лиды» (97) с «Лиде» (Бар.
108); ср., в частности, начала: Высоких слов она не знает (X.) — ...
Немногим избранным понятен Язык поэтов и богов (Бар.); ср. также
Когда поют ее подруги У полунощного костра ... (X.) — Когда под
звонкие напевы ... Среди полей, рука с рукой, Кружатся юноши и девы
(Бар.) (но в то же время у X. роковые страсти и разгулу отданные
ночи, а у Бар. — невинные забавы). Впрочем, сильнее всего в этом сти-
лизованном стихотворении отголоски раннего Пушкина («Прелестни-
це», «Платонизм» — с обращением к Лиде, «Письмо к Лиде» и др.).
Из редких схождений с младшими современниками отметим, быть
может, бессознательную реминисценцию стихов Мандельштама о теле
N -■ 2S.SS
226 О русской поэзии
(«Дано мне тело. Что мне делать с ним ...») в стихотворении «Душа»
(72). При противоположности тематики (тело — душа) и «настроения»
(светлая умиленность у Мандельштама — трагический разрыв у X.)
связь эта вряд ли случайна: слишком ощутима интонационная общ-
ность и маловероятно случайное совпадение редких размеров: пяти-
стопный ямб двустишиями с мужскими окончаниями. Замечу попутно,
что у Гумилева есть несколько стихотворений, написанных тем же (или
почти тем же) размером, одно из которых — «Какою музыкой мой дух
взволнован» (опубл. в 1912 г.) — содержит обращение к душе: Душа
прохладная, теперь опять Ты мне позволила желать и ждать. Душа
просторная, как утром даль, Ты убаюкала мою печаль ... Ю. Колкер (I
275) отмечает сходство «Души» X. со строками Ф. Сологуба: Мечта
души моей, полночная луна, Стоишь ты в облаках, ясна и холодна.
Зафиксирую попутно (чисто случайное?) схождение двух почти
тождественных четверостиший из «Соррентинских фотографий»:
Воспоминанье прихотливо Воспоминанье прихотливо,
И непослушливо. Оно Как сновидение — оно
Как угловатая олива: Как будто вещей правдой живо,
Никак, ничем не стеснено (149) Но так же дико и темно (155), —
с началом «Панмонголизма» Вл. Соловьева:
Панмонголизм. Хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно,
Как бы предвестием великой
Судьбины Божией полно ...
* * *
Подводя итоги, основные линии «заимствований» X. можно сум-
мировать следующим образом.
Реминисценции из Пушкина почти исключительно связаны с сущ-
ностью поэзии и с онтологическим и социальным статусом поэта: темы
природы вдохновения, источников и целей поэтического творчества, поэта
и толпы, одиночества художника. С Пушкиным же связано и отчуж-
денно-высокомерное отношение к «волнениям мирским», и тема лю-
бовно-хозяйского отношения к слову и стиху. Более всего от Пушкина
идет и «горацианство» X.
С Баратынским связан довольно разнообразный комплекс тем: тема
обретения зрелости, мудрости и покоя, равнодушия к внешнему миру,
тема «Мой дар убог...», тема ненужности поэзии в торгашеском, буржуаз-
ном веке, — и, наконец, тема души, отделенной от тела.
Но здесь более всего X. обязан Тютчеву, — как и во всем, что связа-
но с прорывом в «иные миры» или хотя бы за пределы повседневного
поэзии Вл. Ходасевича
227
б^тия, — будь то мир небесных духов, мир хаоса или «горящий славой
уездной» космос.
Тема ничтожности человека, собственного «я», в его «слишком че-
рнеческой* ипостаси идет (кроме Ницше) от Державина (Я телом в
прахе истлеваю ...), Пушкина (... меж детей ничтожных мира...), Ба-
ратынского («Недоносок») и, более всего, Тютчева (И не дано ничтож-
ныХ пыли Дышать божественным огнем; Как бедный нищий ...). И с
Тютчевым же связана тема невыносимости внешнего мира (О, как прон-
Зцгпельна и дики ...), перерастающая в тему «страшного мира», более
всего близкую X. в разработке Анненского — в «метафизическом» ас-
пекте (В сердце — скуки перегар; скуки черная зараза. Постылый ребус
бытия) — и Блока — в «социальном» аспекте. С Анненским сближает
X. и мотив Зачем мне рай, которым грезят все — ответвление темы
«поэта и толпы», а с Блоком (как и с Лермонтовым) — мотивы интим-
но-личные (связанные с отношениями «я» с самим собой) и экзистен-
циальные.
II. АВТОРЕМИНИСЦЕНЦИИ
Самоповторения у художника не случай-
ны ... Каждое вскрытое пристрастие — к
теме, к приему, к образу, даже к слову, —
лишняя черта в образе самого художника
... только повторность явления предохра-
няет от риска принять случайное за типи-
ческое.
Вл. Ходасевич
Если рассмотрение реминисценций из текстов других авторов дает
возможность выявить, что именно — какие темы, мотивы, стилистиче-
ские ходы — было релевантно для данного автора в той или иной поэ-
тической или, шире, культурной традиции, то рассмотрение автореми-
нисценций и вообще неоднократно повторяющихся в текстах данного
автора элементов и их комплексов позволяет наметить хотя бы абрис
его поэтического мира (ПМ), выявить его основные темы и мотивы, про-
следить их связи.
Наибольшую ценность для раскрытия ПМ имеют, конечно, повто-
рения больших тематических комплексов. Но я начну с краткого обзо-
ра «малых» повторений — отдельных грамматических элементов и спе-
цифических слов и выражений, — которые сами по себе почти ничего
Для построения ПМ не дают, а в лучшем случае могут быть осмыслены
с точки зрения уже намеченного на основе других данных ПМ, — но
могут быть небезынтересны как своего рода эндемики, показатели ка-
ких-то индивидуальных пристрастий автора.
к»
228
О русской поэзии
а) свободы в огненный колпак (74)
времен в приближенную даль (76)
б) равенство (107)
неравенство (76)
в) переболей, перегори (81)
перешагни, перескочи (92)
г) почти свободная душа (80)
ни жить, ни петь почти не стоит (117)
л) откуда же ложится тень / на руки эти (32)
вновь эти плечи, руки эти / погреть я вышел на балкон (37)
е) нездешняя прохлада (80)
айдесская ... прохлада (32)
ж) руками рану зажимать (90)
руками уши зажимаю (146)
з) грубый слой земного бытия (22)
шум земного бытия (86)
и) закрой, как бы случайно, / глаза (36)
закрой глаза и падай, падай (115)
к) текучий пламень дня (39)
текучие звезды (118)
л) кто-то тяжелую лиру / мне в руки сквозь ветер дает (118)
мне лиру ангел подает (163)
м) блудливые невесты с женихами / слипаются (142)
как изваянья — слипшиеся пары (145)
н) грубые ремесла (116)
в непрочной грубости живем. / Портной тачает, плотник
строит (117)
о) грядущего не надо, / минувшее в душе пережжено (69)
пускай минувшего не жаль, / пускай грядущего не надо (76)
старым снам затерян сонник. / Все равно — сбылись иль нет
(ПО)
Это пестрый набор примеров, каждый из которых, самое большее,
лишь намекает на что-то значимое.
Так, а и б — знак архаизаторской тенденции8 в поэтике X. и эври-
стическое указание на то, что рассмотрение «архаизмов» может ока-
" Инверсия типа а отсылает к допушкинской поэзии. В «Евгении Онегине»
инверсия близкой структуры встречается один раз, и то в стилизованных стихах
Ленского (... гробницы Сойду в таинственную сень); ближе у Языкова в «Три-
горском»: выбегаю Травы на бархатный ковер.
О поэзии Вл. Ходасевича
229
заться ценным для понимания стилистики X.; г — быть может, показа-
тель стремления к прозаической точности выражения; д — быть может,
показатель специфического отношения к себе — одновременно любов-
ного и отстраненного; е намекает на положительное отношение к смер-
ти; з — на отрицательное отношение к «земному бытию»; ж и и
(й, возможно, в) могут быть показателями пристрастия к определенным
мысленным (или реальным) жестам; м — не более, чем навязчивое
берлинское впечатление; зато л может быть указанием на то, как X.
воспринимал приход поэтического вдохновения (любопытно, что тоже
через жест); пример тем более интересен, что тяжелая лира стала загла-
вием сборника, что в 1-ой «Балладе» (118) дающий не назван, а конкре-
тизирован лишь через 4 года во 2-ой (163), и что, конечно, во 2-ой «Бал-
ладе» 1-ая именно цитируется, т. е. возникает отсылка к ней; наконец н
и о несут в себе приметы времени (1920—1922 гг.), внешние в н и внут-
ренние, относящиеся к состоянию сознания, в о (хотя и восходящем к
Лермонтову).
Первые два примера из о могут быть дополнены (за счет уменьше-
ния конкретности отвергаемого):
о') Довольно! Красоты не надо ... И Революции не надо (74)
Ни розового сада, / ни песенного лада / воистину не надо (87)
Душа взыграла. Ей не надо / ни утешений, ни услад (107)
Эти шесть не надо (грядущего, Красоты, Революции, розового сада,
песенного лада, утешений, услад) — уже не намек, но четкое указание на
отвержение в ПМ Ходасевича (ПМХ) «вечных» (грядущее, красота и т.. д.)
и «временных» (революция) земных ценностей, — другой вопрос, поче-
му и во имя чего они отвергаются (отмечу для полной корректности, что
в (74) — не вполне авторская речь).
Но даже и повторения сложных и богатых тематических комплек-
сов не обязательно вскрывают какие-то высоко значимые и глубинные
мотивы ПМ. Так, в ПЗ повторяется мотив вязки или шитья как анало-
гии или метафоры жизни (Жизнь идет волшебным, тайным чередом.
Точно длинный шарф кому-то вяжешь ... Нижутся задумчивые пет-
ли ... и т. д. (17); А я подумал: жизнь моя ... По легкой ткани бытия
Бежит такими же стежками ... и т. д. (60)), но при всем мастерстве
этих стихотворений и блеске их неожиданных концовок ([смерть] Все
распустит разом, что связали мы; И, улыбаясь, твой платок Перевер-
нул я, дорогая), все это остается лишь красивым образом. Несколько
иной случай — мотив смертельного падения в «Авиаторе» (II 65), «Акро-
бате» (16) (А если, сорвавшись, фигляр упадет ... — Поэт, проходи с
безучастным лицом: Ты сам не таким ли живешь ремеслом) и в «Было
на улице полутемно» (140) (Счастлив, кто падает вниз головой: Мир
для него хоть на миг — да иной). Сам этот мотив оказывается поверх-
230
О русской поэзии
ностной реализацией более глубоких и релевантных, но различных для
этих стихотворений тем, что выявляется через связи с другими текста-
ми. «Авиатор» несамостоятелен и лишь развивает общедекадентскую
тему * влечения к смерти» в ее блоковской аранжировке; тема «Акроба-
та» получает развитие в «Играю в карты...» (101) как тема гибельности
вдохновенья (Лети, кораблик мой, лети, Кренясь и не ища спасенья. Его
и нет на том пути, Куда уносит вдохновенье), что подводит к некото-
рым центральным для ПМХ темам (см. ниже); (140) связано с важны-
ми для X. темами пресыщенности и тяги к «иному миру».
Отмечу, наконец, важный в ПЗ, но далее исчезающий мотив зерна, и
вообще органического роста и круговорота: Так и душа моя идет пу-
тем зерна: Сойдя во мрак, умрет и оживет она (9); ... душу полнит
сладкой полнотой Зерна немое прорастанье (56); Что буйствовало, и
цвело, Теперь набухло и дозрело (59); сюда же можно отнести «Хлебы»
(61) с их мукой и струями будущего хлеба. Но и здесь, как в предыду-
щем примере, мотив этот оказывается поверхностной манифестацией
иных: мотива «slirh und wcrdc» в (9), мотива физического увядания и
духовного роста в (56) и (59), уникального у X. мотива истинны, как
небо, Земля, любовь и пруд в (61).
* * *
Перейдем теперь к существенным для ПМХ повторяющимся те-
матическим комплексам.
A. ... Я сам себе целую руки, Сам на себя не нагляжусь. И как
мне не любить себя, Сосуд ... драгоценный и счастливый Тем,
что вмещает он — тебя («К Психее», 71) — ... я не собой пленен
... Своим чудесным, божеским началом, Смотря в себя, я сладко
потрясен (21) — ... есть во мне прекрасное ... живу, чудесный
образ свой Скрыв ... (20).
Б. ... пламенно оттуда проступает Венок из звезд над головой моей
(21) — ... В текучие звезды челом (118).
B. ... под личиной, низкой и ехидной (20) — Нечистый взор моих
земных очей (21) — Сосуд непрочный, некрасивый (71) — Смотрю
в себя — презрен я сам (93) — Бредет в ничтожестве своем
(107) — Вдруг с отвращеньем узнаю Отрубленную, неживую,
Ночную голову мою (135) — Разве мама любила такого, Желто-
серого, полуседого ... (157).
Г. нерадостный союз [души и тела] (22) — наш святой союз (71).
Д. Душа моя ... Холодная и ясная она ... слез моих она не осу-
шит: И от беды моей не больно ей, И ей невнятен стон моих
страстей (72) — Душа взыграла ... И навсегда уж ей не надо
О поэзии Вл. Ходасевича
231
Того, кто под косым дождем ... Бредет в ничтожестве своем
(107).
Е. Легкая моя ... Милая душа моя! (70) — Душа! Любовь моя! (71)
— Психея! Бедная моя! (73).
Ж. Душа взыграла (107) — Взыгравшая душа (87) — И одиноче-
ство взыграет, И душу гордость окрылит (76).
3. Душа! ... Ты дышишь Такою чистой высотой, Ты крылья тон-
кие колышешь ... (71) — Душа моя — как полная луна ... На
высоте горит себе, горит ... (72) — Душа ... Летит широкими
крылами ... (107) — душу гордость окрылит (76) — небом невоз-
бранно дышит Почти свободная душа (80) — ... тех высот, Где
восходя и ниспадая, Мой дух страдает и живет (127) — ... дух
... Тысячеокий — канет в ночь (90) — ощущеньем кручи Ты
еще трепещешь вся — Легкая моя, падучая, Милая душа моя
(70) — Психея падает под ним (73)— ... Психеи, падающей в
бред (88).
Когда ПМ поэта обладает высокой степенью единства и связности,
почти безразлично, с какого места начать разматывать клубок. У X.
есть несколько фрагментов (см. А и Б), шокирующих самовлюбленностью,
самолюбованием, откровенным нарциссизмом, и, параллельно с ними,
чаще всего в тех же стихотворениях, строки, выражающие презрение и
отвращение к себе (см. В). Противоречия тут нет: презрение вызывает
«эмпирическое Я», телесное и прикованное к земле, восхищение — то
же Я, но как носитель «божеского начала», сосуд, вмещающий душу,
Психею. В центральной для ПМХ мифологеме души она противопостав-
лена, как правило, не телу, но именно эмпирическому Я как целому.
Душа и Я у X. раздвоены, разведены, душа ведет самостоятельное суще-
ствование, но это и не христианская концепция, противопоставляющая
душу и тело, и не пушкинская концепция (восходящая еще к Платону —
ср. в «Ионе» (533е и далее) о «вдохновении и одержимости») двух раз-
личных состояний Я, выраженная в «Поэте». Оставляя подробное рас-
смотрение этой темы на будущее, отмечу лишь, что «союз» души и тела
(или души и Я) характеризуется то как «святой», то как «нерадостный»
(Г). Душа — совершенно автономна по отношению к Я и равнодушна к
нему (Д), в то время как Я любит и порой жалеет ее (Е), т. е. это отноше-
ния неразделенной любви, в которых любящий сознает, что недостоин
внимания со стороны любимой, но это не мешает ему бескорыстно вос-
хищаться ею, ее красотой и ее успехами. Обычно душа, видимо, пребывает
в латентном состоянии внутри Я. Но наступает момент, когда «душа
взыграла» (любимое словечко X., восходящее к «Душа поэта встрепе-
нется») — см. 7К. — она отделяется от Я и взмывает ввысь (вариант:
канет в ночь). В этом, отделенном от Я, состоянии она характеризуется
232
О русской поэзии
своей связью с небом и высотой, ясностью, легкостью, крылатостью — и
способностью к падению (см. 3).
«Выяснение отношений» с душой — центральная тема «Тяжелой
лиры» (которая могла бы быть названа, перефразируя название книги
Поппера и Экклза, «The Self and its Soul»). Другая — выяснение отноше-
ний с миром.
* * *
И. Мне каждый звук терзает слух, И каждый луч глазам несносен
(90) — Мне все невыносимо (87) — Грубой жизнью оглушен-
ный, Нестерпимо уязвленный ... (86) — Восстает мой тихий ад
В стройности первоначальной (84) — ... сколько здесь мне до-
велось страдать ... (72).
К. Мне каждый звук терзает слух, И каждый луч глазам несносен
(90) — Глаз отдыхает, слух не слышит (80).
Л. ... Руками рану зажимать, Кричать и биться в мире вашем (90)
— Так вьется на гряде червяк, Рассечен тяжкою лопатой (93)
— Взрываясь, разлетаюсь я, Как грязь, разбрызганная шиной ...
(125).
М. Жди, смотря в упор, Как брызжет свет, не застилая ночи (91) —
Дневным сиянием объятый, Один беззвездный вижу мрак (93).
Н. Смотрю с язвительной отрадой ... (76) — Все, что так нежно
ненавижу И так язвительно люблю (88).
О. Тяжек Твой подлунный мир, Да и Ты немилосерд (104) — Как
не любить весь этот мир, Невероятный твой подарок? (100).
П. Лежу, ленивая амеба ... Все тот же мир обыкновенный ... (128)
— По залам прохожу лениво ... Еще невиданные дива ... знаю
наперед ... Уж позволительно устать. Нет! полно! Тяжелеют веки
... (147) — Мудрый ... Поглядит, как бьет гроза, — И смыкает
понемножку Пресыщенные глаза (77) — О как скучал под бу-
рей он ... (131).
Р. И с грохотом не распадется Темно-лазурная тюрьма ... И поп
... Не догадается ударить Над этим городом в набат (82) — На
землю громы призываю, Не доверяя небесам (93) — Звезда на
землю оборвется ... И солнце ангелы потушат (85) — И все
исчезнет невозвратно Не в очистительном огне ... (148).
Душа автономна и свободна не только от Я, но и от «земного бы-
тия»; Я — погружено в это бытие, приковано к нему и обречено на
страдания. Каждое прикосновение внешнего мира, «грубой жизни» —
терзает, несносно, невыносимо (И)9. Только отключение рецепторов де-
9 Здесь ближайшие родственники X. в русской поэзии — Тютчев, Анненский,
ранний Мандельштам.
О поэзии Вл. Ходасевича
233
лает существование сколько-нибудь сносным (К). Для описания ситуа-
ции Я в мире X. находит образы непревзойденной трагической силы и
яркости (Л). Видимый свет не застилает безвыходного мрака (М). Но
полное неприятие мира — бесплодно, и конечная оценка мира в ПМХ —
все же двойственная. В этом смысле характерны примеры в Н, внутрен-
не амбивалентные, и в О, дающие диаметрально противоположные оцен-
ки «подлунного мира». И все же неприятие мира отчетливо доминирует,
принимая различные формы, в зависимости от состояния Я: непосред-
ственное отталкивание, как в примерах (см. выше) о и о'; ощущение
пресыщенности, скуки, лени, — ибо все заранее известно, и нет ничего
нового под луной10 — П; наконец, апокалиптические чаяния — Р.
* * *
Люди — составная часть этого мира, и отношение к ним также
амбивалентно.
С. Люблю людей, люблю природу ... (79) — Играю в карты, пью
вино, С людьми живу — и лба не хмурю (101).
Т. Люди Повыползли из каменных подвалов На улицы ... Так на
задний двор, к широкой луже крысы Опасливо выходят верени-
цей И прочь бегут (40) — А люди черными сбегутся муравьями
Из улиц, со дворов (94).
У. Когда война, иль мор, или мятеж Вдруг налетят и землю сотрясают
(53) — Когда шумит мятеж, Голодный объедается до рвоты, А
сытого в подвале рвет от страха ... я засов тяжелый Кладу на
дверь, чтоб ветер революций Не разметал моих листов заветных
(II 89).
Ф. ... смирный человек ... Он неравенство оценит И дерзновенья
пожелает (76) — За что свой незаметный век Влачит в неравен-
стве таком Беззлобный, смирный человек ... (163).
X. маленькую доброту (79) — малых правд11 (86) — нам простого
счастья нет (II 91) — ... Здешней правды не хочу ... Простому
счастью не учу (111) — за справедливостью пустой (И 89) —
Так называемый хороший, И вправду — честный человек ...
(138).
10 Оборот все то же — один из излюбленных у X.; Во всем одно звучит ...
Все та же даль (28); Все те же встречи Гнетут меня. Все к той же чаше
Припал и пью (30); все той же Он песенкою времени утешен ... путника все
так же Из пустоты одной ведут они в другую Такую же (52); Все тот же мир
обыкновенный, И утварь бедная все та ж (128); ...Да дождь — все с той Же
высоты (141); И заходя в дыру все ту же ... (175).
11 Ср. в «Поэтическом хозяйстве Пушкина»: «... Пушкин не нуждается в
наших маленьких оправданиях ...».
234
О русской поэзии
Ц. Все я знаю, все я вижу (86) — Я стал умен, суров и скуп. Я
много вижу, много знаю (88) — И всезнающего, как змея (157)
— И вижу ... Глазами ... змеи (118).
Ч. И каждый вам неслышный шепот ... (88) — Хожу — и в ужасе
внимаю Шум, невнимаемый никем (146) — Не в эту серень-
кую ночку. ... Кричать и биться в мире вашем (90) — здешней
правды не хочу (111).
Ш. Довольно! Красоты не надо (74) — Ни розового сада ... Воисти-
ну не надо ... На все, что людям ясно, На все, что им прекрасно,
Вдруг стала несогласна ... душа (87) — Смотрю в окно и прези-
раю (93) — Не верю в красоту земную И здешней правды не
хочу (111).
Редкие попытки примирения и даже объяснения в любви миру
людей (С) резко перевешиваются иными, негативными отношениями.
На людскую массу — взгляд свысока, как на крыс или муравьев (Т).
Так же смотрит поэт на исторические события, потрясающие мир людей
(У). А когда взгляд останавливается на отдельном человеке, в нем по-
ражает и вызывает возмущение его смирение и приниженность12 —
поэт хотел бы дерзновенья и бунта (Ф). Так мы подходим к ♦ницшеан-
ской» теме «человеческого, слишком человеческого»: все основные эти-
ческие категории — добро, правда, справедливость — подвергаются пе-
реоценке и отвергаются, ибо они «малы» (X). Параллельно снова
возникает тема Я; но если в противопоставлении с собственной душой Я
было жалким и ничтожным, то в этом обороте темы, в противопоставле-
нии «людям», «другим», — Я возвеличивается как всезнающее и всеви-
дящее (Ц, а тж. Ч), с аллюзиями на библейского змия. Земные ценности
отвергаются не только как «земные», «здешние», но, прежде всего, как
«ваши» (Ч)13. И этот фрагмент «внутренней фабулы» поэтического кор-
12 Для X. характерно — это роднит его с Цветаевой — противостояние любо-
му «истэблишменту», стремление плыть против течения. Когда в 1920 г. ему,
как в то время и Бердяеву, казалось, что в России наступает эра равенства, он
ждал от «смирного человека», что тот «неравенство оценит И дерзновенья поже-
лает» (76); столкнувшись же в Европе с социальными контрастами, он возмущает-
ся смирением того же «смирного человека» перед лицом неравенства (163).
Тогда же он писал Б. Садовскому: «... многое в большевизме мне глубоко по
сердцу. Но Вы знаете, что раньше я большевиком не был. Как же Вы могли
предположить, что я, не разделявший гонений и преследований, некогда выпав-
ших на долю большевиков, — могу примазаться к ним теперь, когда это не
только безопасно, но иногда, увы, даже выгодно?» (Письма В. Ф. Ходасевича
Б. А. Садовскому. Ann Arbor, 1983; письмо от 10 февраля 1920 г.). Ср.: «Я не
пойду в коммунисты сейчас, ибо это выгодно, а потому подло, но не ручаюсь, что
не пойду, если это станет рискованно» (там же, письмо от 3 апреля 1919 г.) и о
Брюсове: «Валерий записался в партию коммунистов, ибо это весьма своевремен-
но. Ведь при Николае Н-ом он был монархистом» (там же, 24 марта 1919 г.).
13 В контексте стихотворения (90) с его концовкой ... Кричать и биться в
мире вашем, в строках ... Тысячеокий — канет в ночь, Не в эту серенькую
ночку происходит регрессивная ассимиляция, и эту воспринимается как вашу.
О поэзии Вл. Ходасевича
235
пуса X. завершается глобальным «не надо», «не верю», «не хочу», «пре-
зираю» (Ш).
* * *
«Как можно жить в тоске такой» и в этом противостоянии миру и
людям? Где же выход?
Щ. Час желанного покоя (24) — прекрасного покоя (94).
Ъ. Счастлив, кто падает вниз головой (140) — Все жду: кого-ни-
будь задавит Взбесившийся автомобиль (85) — А смертный вен-
чик ... Украсил бы тебя милей ... И нож под левым ... соском
(138) — Пырнуть его ножом ... (94) — По нежной плоти чело-
вечьей Мой нож проводит алый жгут (111) — И узкое, узкое,
узкое Пронзает меня лезвие (118).
Ы. Я падаю в себя (87) — падай, падай, Как навзничь, в самого себя
(115).
Ь. И все опять мне прояснилось, только В перемещенном виде ... И
замолчав ... Вдруг откачнулся, и вздохнул, и умер (35) — Назад
в истоме откачнись, Замри — или умри отсюда, В давно забытое
родись. И с обновленною отрадой, Как бы мираж в пустыне сей,
Увидишь флаги над эстрадой ... (115) — Преобразись, Смолен-
ский рынок (30) — И все, что слышу, Преображенное каким-то
чудом, Так полновесно западает в сердце, Что уж ни слов, ни
мыслей мне не надо, И я смотрю как бы обратным взором В
себя (46).
Э. Когда ж в тоске проснусь, Соединимся мы с тобою [душой] сно-
ва В нерадостный союз. День ото дня, в миг пробужденья труд-
ный ... (22) — И как пред тем ... Покинул эту оболочку — так
же В нее и возвратился вновь. Но только Свершилось это тягост-
но, с усильем, Которое мне вспомнить неприятно. Мне было
трудно, тесно ... (35).
Ю. И вдруг ... Плыву: куда — не знаю сам. Но мир мой ширится,
как волны ... (37) — ... Я с берега земного Срываюсь и лечу
туда, где я один, В моем родном, первоначальном мире (46) —
[Душа] Летит широкими крылами В огнекрылатые рои ... всту-
пает В родное, древнее жилье ... (107) — Лети, кораблик мой,
лети ... (101).
Я. Сребророзов Морозный пар. Столпы его восходят ... под самый
купол неба, Как будто крылья ангелов гигантских (65) — Высо-
кий парус треугольный ... Тогда встает ... Розовоперое крыло.
Ты скажешь: ангел там высокий Ступил на воды ... (116) --
Он простирает Два белых ангельских крыла (102) — И ангелы
сквозь провода Взлетают ... (163) — Огнекрылатые рои (107).
236
О русской поэзии
а. Нелегкий труд, о Боже правый, Всю жизнь воссоздавать мечтой
Твой мир, горящий звездной славой И первозданною красой (176)
— Это сам я ... Пересоздал навсегда Мир, державшийся года
(108) — И я творю из ничего Твои моря, пустыни, горы, Всю
славу солнца Твоего ... (100).
р. ... волшебный твой язык ... гордиться я могу, Что сей язык,
завещанный, веками, Любовней и ревнивей берегу (69) — Люб-
лю из рода в род мне данный Мой человеческий язык: Его суро-
вую свободу, Его извилистый закон ... (124) — ... сурово стисну-
тых стихов (125) — Ему [четырехстопному ямбу] один закон —
свобода. В его свободе есть закон14 (И 107).
Простейший выход — смерть, рассматриваемая как покой и избав-
ление (Щ). Влечение к смерти распространяется и на других, принимая
подчас эпатирующие формы (Ъ, см. особенно 138 и 94) пожелания смер-
ти другим (предвосхищение этого мотива в «Авиатору*: Отдохни от
высот и опасностей, — Упади — упади — упади!) или воображаемого
убийства (появляется навязчивый образ ножа как орудия убийства).
Распространяясь с отдельного человека на все человечество и всю зем-
ную жизнь, это влечение принимает форму апокалиптических призы-
вов (см. выше Р).
Другой выход — отключение от внешнего мира путем обращения
к внутренней реальности, «падения в себя» (Ы). Но это не замыкание в
себе в духе тютчевского «Silcntium!», а стремление вновь пережить некий
опыт почти мистического характера (знакомый X. — см. детальный,
почти психиатрический отчет в «Эпизоде» (33)), в котором душа, отде-
лившись от тела, видит тот же, но при этом преображенный и волшебно
обновленный мир, а прежнее Я как бы умирает (Ь). Но это «потусторон-
нее» ощущение неустойчиво, и с неприятным усилием душа снова воз-
вращается в ветхое тело (Э).
Иной — может быть, важнейший в ПМХ — вариант мистического
опыта, связанный с автономным от Я существованием души (см. выше
Д, Е, Ж, 3), также начинается с отделения души от тела, — но далее
следует ее полет в «иной мир» — «родное, древнее жилье» (впрочем,
поэт может говорить и о полете самого Я, а также переживать аналогич-
ные ощущения и здесь, на земле (Гляжу на грубые ремесла. Но знаю
твердо — мы в раю (116)) — Ю. Главный признак этого «иного мира» —
настойчиво повторяющийся у X. образ крылатого ангела — пункт Я.
Но этот полет души в «иной мир», в отличие от специфического
чисто индивидуального опыта Ь, почти неотличим от «обычного» поэ-
тического вдохновения, и мы, наконец, видим главный выход из невы-
н Здесь можно усмотреть контаминированную реминисценцию из «Вольно-
сти» П.: ... Где крепко с Вольностью святой Законов мощных сочетанье +
рифмовка трон — природа — народа — закон (с напрашивающимся свобода).
О поэзии Вл. Ходасевича
237
носимого положения Я в мире — поэтическое воссоздание или пересоз-
дание этого мира, сравнимое с сотворением мира Богом (а). Именно это
и служит оправданием существованию Я и, может быть, всего этого
мира. И орудие этого творения — «завещанный веками», «суровый» и
«свободный» «мой человеческий язык» (р). Последние три цитаты из р
говорят о свойствах этого орудия, о том, каким должен быть этот язык и
этот стих: нужно сочетание и слияние «свободы» и «закона», вольного
полета и смиренного подчинения высшему. Здесь можно увидеть и про-
тивостояние эстетическим эксцессам модернизма — но одновременно
и отталкивание от пассеистского консервативизма, замыкания на кано-
не (= законе). В более широком контексте (см. ниже) здесь можно уви-
деть и отголоски определенного нравственного, а не только эстетическо-
го credo.
Так, в общих чертах, рисуется картина ПМХ, рассматриваемого как
своего рода фабула, в центре которой стоит фигура авторского Я, и в
ходе развертывания которой возникает «поэтический сюжет», в кото-
ром выясняются отношения Я с собственной Душой, с Миром, с Други-
ми, и все противоречия и негативные аспекты этих отношений преодо-
леваются в конечном счете актом Творчества, орудием которого
(«поприщем» поэта) служит Язык.
III. МИФОЛОГЕМА ДУШИ
О. Душа — самое частое слово в ТЛ: 17 употреблений в 16 стихотво-
рениях (небо (небеса) -- также 17, но в 11 стихотворениях, далее идут
ночь и рука — по 14). В качестве синонимов употребляются также:
Психея (6 раз) — как полный синоним; дух (5 раз) — преимущественно
для обозначения посмертного или «потустороннего» существования;
сердце (10 раз) — как синоним в некоторых контекстах (впрочем, в 74
сердце противопоставлено душе как земное небесному).
Из 23 употреблений слов душа и Психея в 7 случаях использовано
местоимение моя, еще в 11 речь идет также несомненно о «моей» душе,
4 употребления нейтральных и только в одном случае (76) речь идет
несомненно о «чужой душе» (но и тут моделируемой по образцу «моей»).
Таким образом, «моя душа», хотя бы количественно, центральный пер-
сонаж ТЛ.
Главное отличительное свойство души у X. — ее автономное, само-
стоятельное, независимое не только от тела, но и вообще от Я, существова
ние. Это подчеркивается многочисленными обращениями к ней (Что вос-
ходит к поэтической традиции, — достаточно вспомнить «О вещая душа
моя!» или «Свой подвиг ты свершила прежде тела, Безумная душа!» — но
частота таких обращений и их коммуникативная насыщенность, нери-
торичность — у X. исключительны): Ты ... — Легкая моя, ... Милая
238
О русской поэзии
душа моя! (70); Душа! Любовь моя! (71); Психея! Бедная моя! (73); Душа!
Тебе до боли тесно ... (75); К чему, душа, твои порывы? (82). Но прежде
всего эта самостоятельность выражена содержательно.
1. Атрибуты души.
1.1. Причастность небу, высоте, способность к полету, крылатость:
душа — дышит чистой высотой, крылья тонкие колышет в лазури, го-
рит на высоте, знает о небесном, как полная луна, дышит небом, летит
широкими крылами, гордость ее окрылит, легкая, обитательница высот;
но тут же: падучая, упадает с вышины.
1.2. Связь с ночью, сном, бредом: канет в ночь, заслушаться ... жут-
ко ей тем, что безмолвие пророчит в часы мучительных ночей, ее душат
сны, ей невыносим дар таинослышанья, она падает под ним, падает в
бред, летит в излюбленную бурю ... не ища спасенья.
1.3. Антагонизм земному миру: душа несогласна со всем, что людям
ясно и прекрасно; здесь хорошо — но душа куда-то стремится; она —
источник и вдохновитель бунта; я — с людьми живу и лба не хмурю, а
она (здесь — сердце) — летит в излюбленную бурю.
1.4. Некоторые дополнительные характеристики: душа, с одной
стороны, холодная и ясная, светлая, сияющая; с другой — бедная, робкая,
простая.
1.5. Связь с творчеством, поэзией, вдохновением: ей вдохновение
твердит свои пифийские глаголы; ее непостоянство играет в мареве ис-
кусств; сердце летит, куда уносит вдохновенье; душа вступает в родное,
древнее жилье и страшным братьям заявляет равенство гордое свое;
душа поет, как смычок ...
1.6. Взаимосвязь души и Я.
1.6.1. «Физическая* связь: Я — сосуд, вмещающий душу (и только
тем и драгоценный); душа может отделяться от тела и * падать» в него;
«естественное» состояние души — на высоте, а «неестественное» — в
опозоренной груди; душа жжет и разъедает тело; тело — или Я — изно-
шенная оболочка души, она — на высоте, в нездешней ночи, в раю, — а я
мучаюсь в «вашем» мире.
1.6.2. Отношение Я к душе: см. выше в разд. II, А—3 (милая;
любовь моя; бедная, светлая).
1.6.3. Отношение души к Я: см. там же.
1.6.4. Автономность души подчеркивается постоянно проводимым
противопоставлением она — Л, в частности, обращениями Я к душе;
содержательно выражает эту автономность ее равнодушие к Я (И на-
всегда уж ей не надо. Того, кто ... Бредет в ничтожестве своем ...;
... от беды моей не больно ей и т. д.), ее самопроизвольное «прорезыва-
ние» из тела и повторяющееся «душа взыграла»; см. тж. выше 1.З.;
даже в творчестве Отображаюсь ... нет, не я, а те высоты, где живет
мой дух.
О поэзии Вл. Ходасевича
239
1.6.5. Отношение Я к Я определяется тем, насколько Я в данный
момент ощущает себя обладателем «собственной* души: самовлюблен-
ность, если ощущается наш святой союз, презрение к себе, чувство за-
брошенности — если душа ведет автономное существование.
1.7. Выявляются, таким образом, три облика души:
гордая, которой не надо Ни утешений, ни услад, заявляющая
страшным братьям ... Равенство гордое свое, связанная с небом, раем,
полетом, вдохновеньем, — но также и с ночью и бурей; душа, которой не
нужен Я и чуждо все «земное» — прежде всего, в 107 и 72, а также в 76,
87,90,100,112;
милая, находящаяся в святом союзе с Я, как бы его возлюблен-
ная (71, 70);
бедная, изнемогающая под бременем «дара тайнослышанья» (73).
2. Душа в других стихах X.
Зачатки той мифологемы души, которая развернута в ТЛ (в 1920—
22 гг.), появляются в ПЗ в 1917 г.: душа под спудом Каким-то
пламенным чудом Живет помимо меня (119). Прообраз 71 — в 20 и 21
(1919 г.), где, впрочем, душа не названа, а речь идет о чудесном образе,
скрытом под личиной низкой и ехидной и о потрясенности своим чу-
десным, божеским началом. Странствия души, отделившейся от тела
(но традиционным образом — во сне), — в 22 (1917 г.): она несовер-
шенна, слепа и глуха, но учится дышать в ином пределе, в царстве сво-
боды; и этот опыт души бросает отсвет новый на все посюстороннее.
Особняком стоят стихотворения 33 и 37 с их полумистическим опы-
том раздвоения личности.
После ТЛ мифологема души полностью исчезает из поэзии X.; в
«страшном мире», занимающем центральное место в ZH, ей нечего де-
лать. Единственное исключение — примыкающее к ТЛ стихотворение
1923 г. (127).
3. Истоки мифологемы души у X.
3.1. Учитывая ориентированность X. на русскую поэтическую тра-
дицию, естественно именно в ней искать эти истоки (при этом рассмот-
рение отношений между душой и Я, душой и телом, душой и сердцем в
русской поэзии лежит, конечно, вне рамок этой работы и представляет
собой самостоятельную тему). Однако концепции души как автономно-
го от Я существа мы там не находим. Оставляя в стороне чисто конвен-
циональные (синекдохические: pars pro toto) употребления, мы находим,
что душа обычно рассматривается как один из аспектов Я — лучший,
высший, духовный аспект, — обычно противопоставляемый телу или
сердцу (и с тем же сердцем порой, наоборот, отождествляемый), часто
персонифицируемый (прежде всего, через обращение), — но эта персо-
240
О русской поэзии
нификация всегда носит условно-поэтический характер: обращение к
душе — это по существу всегда обращение к себе.
Ограничусь немногими общеизвестными примерами из наиболее
значимых для X. поэтов — Пушкина, Тютчева и Баратынского.
В «Я помню чудное мгновенье» речь идет о Я (Тянулись тихо дни
мои Без божества ...), потом следует: Душе настало пробужденье ... И
сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь ... Т. е. во мне
душа долго спала, но, наконец, проснулась; сердце выступает в своем
обычном поэтическом значении, а для него воскресли ... — синекдоха,
могло бы быть и для меня ...
Типичный случай сращения души с Я (душа — часть Я) — у Тют-
чева: Душау душа, спала и ты, — причем далее местоимение ты (Но
что же вдруг тебя волнует, Твой сон ласкает и целует ...) скорее
относится к Я, чем к душе.
Имманентность тютчевской «души» особенно явственна в
«Silentium!»: Лишь жить в себе самом умей — Есть целый мир в душе
твоей ... Их оглушит наружный шум ... Внимай их пенью — и молчи, —
т. е. я должен прислушиваться к голосам своей души, которая внутри
меня и противостоит «наружному шуму» (все стихотворение можно рас-
сматривать как развертывание стертой метафоры *в глубине души»).
В «О вещая душа моя» в 1—2 строфах душа отождествлена с серд-
цем и, стало быть, помещена — даже чисто физически — внутрь Я.
Отождествление произведено так: сердце бьется на пороге Как бы
двойного бытия, душа — жилица двух миров; в 1-ой строфе ты
относится к сердцу, во 2-ой — к душе. В последней, 3-ей строфе душа и
сердце растождествляются, сердце (= страдальческая грудь) приковано
к земным страстям, душа же готова, как Мария, К ногам Христа на-
век прильнуть, — т. е. здесь яркий случай раздвоения Я на худшую
(«земную») и лучшую («небесную») части, и душа — это Я в его духов-
ном аспекте.
Сопоставление «основных мифов» X. и Тютчева (о последнем см.
в моей статье «Инвариантный сюжет лирики Тютче* ч») поучительно.
У обоих — ярко выраженное отталкивание от «земного» — хотя и не
без амбивалентности (здесь — не только родство, но и очевидные заим-
ствования — см. разд. I), у обоих — порыв ввысь и ощущение «неба»
как родины. Но структура человеческой личности — различна. У Тют-
чева душа вращена в Я, и оба немощны, а если и происходит «вознесе-
ние» (недолгое — Мы в небе скоро устаем), то во плоти, — хотя и как
бы во сне. У X., напротив, полное разделение души и Я, душа — сильна
и свободна (во всех своих обликах, кроме «бедной» души в 73 — стихотво-
рении, очень зависимом от Тютчева), и трагедия — не в душевно-духов-
ной немощи Я, а в жалкой телесной оболочке, от которой душа свободна,
в то время как Я с этой оболочкой нераздельно сращено.
О поэзии Вл. Ходасевича
241
Противопоставление души телу, идущее от христианской тради-
ции, достаточно обычное в русской поэзии, также предполагает, что душа
и тело суть противоположные аспекты Я (Я телом в прахе истлеваю.
Умом громам повелеваю). Пожалуй, наивысшей степени автономности
как душа, так и тело получают в «На что вы дни?» Баратынского —
стихотворении, очень важном для X., — где душа и тело предстают как
две самостоятельные и независимые друг от друга сущности, или даже
существа, как бы не имеющие в лице Я общего носителя: Я здесь просто
элиминировано. Это, видимо, наиболее близкое предвосхищение концеп-
ции X.; разница лишь в том, что у X. душа противопоставлена именно
Я как целому, а не только телу (у Баратынского оппозиция имманент-
ности/трансцендентности души радикально снята).
С другой стороны, концепция души у X. близка к пушкинскому
«Поэту», но не в отношении структуры Я, а в плане оппозиции творче-
ского/нетворческого состояния Я в связи с состоянием души. В осталь-
ном здесь душа — такой же аспект Я (или, в данном случае, Поэта), как
и в «Я помню чудное мгновенье». Пока Душа вкушает хладный сон —
Быть может, всех ничтожней он; но когда Душа поэта встрепенется
(еще раз вспомним душа взыграла у X.), — Бежит он, дикий и суровый,
И звуков, и смятенья полн ... В том же, что касается источника вдохно-
венья, X. расходится с Пушкиным: у Пушкина пробуждает душу божест
венный глагол (концепция, идущая из глубин иудейской и эллинской
традиции: пророки, с одной стороны, и платоновский «Ион» — с дру-
гой); у X. пробуждение души, как правило, происходит спонтанно (час-
тичное исключение — кто-то тяжелую лиру Мне в руки сквозь ветер
дает, а также скорее риторическое Мне лиру ангел подает).
3.2. Ближе всего концепция души, как она представлена в ТЛ, к
первобытно-анимистическому представлению о душе как «двойнике»
человека, способном отделяться от него (во сне, в обмороке, после смер-
ти). Так, по представлениям шаманизма, душа вещественна и не проти-
вопоставлена телу; во время камлания душа шамана совершает путе-
шествие в мир духов. Аналогичны представления о ка и ба у древних
египтян: это двойники человека, могущие отделяться от него, свободно
передвигаться, подниматься на небо. Ба изображалось в виде птицы, с
крыльями. Я не хочу сказать, разумеется, что концепция души сложи-
лась у X. под влиянием изучения шаманизма или древнеегипетских
мифов, — скорее следует признать такое представление архетипическим.
Религиозно-философское преломление этого архетипа, иногда до-
вольно близкое концепции X., можно найти в христианской мистиче-
ской традиции, например, у Бернарда Клервосского (с его представлением
о дух<\ выходящем из себя и погружающемся в океан бесконечной ис-
тины), Гуго Сен-Викторского (душа возвышается над самой собой и то-
нет в океане божественного света), Франциска Сальского (учение о «Сар-
ре» и «Агари» в душе) и т. д., но наиболее развернуто — у Мейстера
242
О русской поэзии
Экхарта. По учению последнего, душа — это «внутренний человек», про-
тивостоящий «внешнему», и одновременно «искорка» Божья, чуждая
всему тварном^ и единосущная Божеству. «Внутренний и внешний че-
ловек различны, как небо и земля»16; «внутренний человек — это со-
кровенное человека». Для достижения должного состояния надо «отре-
шиться от всякого попечения и устремления к „тому" или „другому"»,
бежать от «суеты внешних дел»; «душа должна освободиться от време-
ни с его желаниями и стремлениями», «отречься от себя и всех вещей»
(ср.: ... ей не надо Ни утешений, ни услад (107), Ни розового сада. Ни
песенного лада Воистину не надо (87) и т. д.), «вобрать в себя все силы»,
так чтобы «тело перестало существовать для нее». «Человек, который
вполне отрешен, ... восхищен в вечность ..., ничто преходящее не может
заставить его почувствовать плотское волнение, он мертв для земли ...,
ничто земное не говорит ему», «... дух того, чья природа здесь влачится
в унижении, возносится к высочайшим вершинам Божества» (ср.: И
навсегда уж ей не надо Того, кто под косым дождем ... Бредет в ничто-
жестве своем (107) и все это стихотворение, а также 72, 90). Экхарт
обращается к душе: «Восстань же, благородная душа! Выйди вон из
себя и иди так далеко, чтоб не возвратиться совсем» (ср. Уж не вернуть-
ся нам назад ... (101)). Душа должна «вознестись и быть на высоте
небесной над своим „я" и над всеми вещами» (ср.: Я сам над собой
вырастаю, Над мертвым встаю бытием ... (118)). Экхарт говорит о
«полете души» и о том, что она парит выше сонмов серафимов16.
Общий знаменатель учения этой традиции в том, что если «я» (мо-
жет быть, вместе с «душой» — внешней) дано эмпирически и существует
в объективном мире, то с «душой» (или «душой души») я встречаюсь
лишь в глубинном внутреннем опыте, она открывается внутри меня
самого, — но, будучи имманентной мне, она в самых глубоких глубинах
соприкасается с трансцендентным Богом (или даже «вращена» в него),
и тем самым сама становится трансцендентной, не теряя своей
имманентности. Этот глубинный слой души или духа есть «сверхчело-
веческое» в человеке, то, что приобщает его к Богу17 (см., например:
С. Франк. Реальность и человек. Paris, 1956).
|Г> Здесь и далее см.: Мейстер Экхарт. Проповеди и рассуждения, М., 1912.
,fl Из других соприкосновений стихов X. с текстами Экхарта отметим следую-
щие: «... как душа одновременно поймет [Бога] и будет понята [Богом], этого
никто не может понять здесь, во времени и собственным умом ...» — И не
понять мне ... И косным не постичь умом, Каким она [душа] там будет
духом, В каком раю, в аду каком (107); «... подумай о себе самой, благородная
душа, какое великолепие ты носишь в себе; ибо возвеличена ты в твоем Богопо-
добии превыше славы всех творений!» — ср. 71, 72, а также Да, малое, что здесь,
во мне, И взрывчатей, и драгоценней, Чем все величье потрясений В моей пыла-
ющей стране (И 72).
17 Я не настаиваю на близком знакомстве X. с мистическими концепциями,
хотя чтение им Экхарта в высшей степени вероятно. Но для возникновения
О поэзии Вл. Ходасевича
243
Подводя итоги, можно сказать, что мифологема души у X. пред-
ставляет собой контаминацию нескольких родственных религиозно-
философско-мифологических представлений:
1) универсального архетипического представления о самостоятель-
ном существовании души как двойника, могущего отделяться от тела
(откуда идет оппозиция душа/тело);
2) европейской мистической концепции о «высшем» (или глубин-
ном») в душе (допускающей оппозицию я (тварный, земной)/д«/ша (при-
частная Богу));
3) концепции ♦инспирации» от Платона и пророков до Пушкина
(создающей оппозицию высшего (творческого)/низшего (обыденного)
состояний человека (художника, «пророка»)).
3.3. Стоит, наконец, упомянуть об обстоятельствах биографическо-
го — или социально-психологического — свойства, быть может, способ-
ствовавших выработке у X. концепции об автономности души, или сти-
мулировавших ее усвоение.
X. не мог не ощущать резкого несоответствия своего повседневного
бытия — всегда неустроенного и бедного, а в 1920—21 гг. жалкого и
нищенского (О косная, нищая скудость Безвыходной жизни моей!), своей
физической болезненности и немощи и внешней невзрачности, а, может
быть, даже и бедной душевной жизни (в часы, «когда не требует поэ-
та ...»), — и вольного творческого полета духа в часы творчества; несо-
ответствия между несовершенством мира и себя в мире — и совершен-
ством своих собственных созданий и, тем более, творений «страшных
братьев» (107). Это ощущение могло воплощаться и непосредственно,
как «описание ситуации» — в ретроспективном «Петербурге», откры-
вающем ЕН (И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя
с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал), — или как более
или менее традиционное описание «преображения мира творчеством»,
как в 112 или, особенно, в «Балладе» (118), — но могло принимать и
более глубинные формы, отливаясь в мифологему души, автономной от
Я и от земного мира.
3.4. Мифологема души как смысловой центр поэзии X.
Мифологема души в большой мере определяет содержание и струк-
туру ПМХ, равно как и главные черты поэтики X.
Прежде всего, она является структурным центром ПМХ; от нее
тянутся нити ко всем главным темам и мотивам, его образующим.
Так, ею обусловлено то основное место, которое занимает в поэзии
X. тема «Я» и относительное невнимание к другим человеческим лич-
ностям (в частности, исключительно малое количество «любовных» сти-
хов): место отношений «я — другие» (и «я — любимая») занято —
подобных представлений о душе достаточно и внутреннего опыта — при опреде-
ленных культурных предпосылках.
244
О русской поэзии
благодаря сосредоточенности на отношениях Я с собственной душой18.
Ею же определяется «ницшеанская» тематика в разных ее проявлениях,
гордость и высокомерие, пронизывающие ТЛ: смирение и осознание
своего недостоинства проявляется только по отношению к своей душе;
она же дает критерий должного, которому ничто в окружающем мире —
кроме «музикийского лада» и «волшебного языка» — не соответствует, —
из чего вытекает и апокалиптическая тема, тесно связанная с «ницшеан-
ской». Противопоставление творчества, вдохновения, поэзии — обыден-
ности, мучительному земному миру также моделируется противостоя-
нием гордой, божественной души и жалкого, тварного Я. Тема
преображения мира — через творчество или (что менее важно) мистиче-
ский опыт — это тема приведения мира в гармоническое соответствие с
собственной душой. Напряженность противостояния души и Я и, как
следствие, мира, исключительно высокая разность потенциалов между
ними обуславливают тот этико-эстетический максимализм, который
является нервом всего творчества X.
Что касается поэтики X., то ее ориентация на «золотой век» обуслов-
лена той же тягой к гармонии души с миром, нашедшей высшее вопло-
щение в поэзии Пушкина (этим же, скорее всего, обусловлен интерес к
Державину и к «малым поэтам» XVIII и первой половины XIX вв.).
Наконец, специфическое для поэтики X. резкое и порой дисгармониче-
ское сочетание «высокого» (тематически и стилистически) с «низким»,
обыденным (в частности, архаизмов с современной бытовой речью) так-
же естественно связывается с оппозицией душа/Я и земной мир.
IV. ВЫСОКОЕ И НИЗКОЕ
0. Соотношение между тематически-предметной сферой (высокая —
нейтральная — низкая), стилем (высокий — средний — низкий) и ти-
пом интонации (ораторская — напевная — говорная) в лирике эволю-
ционировало со времен Ломоносова до наших дней. Эстетика класси-
цизма предписывала строгое соответствие между ними, которое могло
,н С точки зрения формальной коммуникативной структуры (см. мою статью
«Лирика с коммуникативной точки зрения», в сб.: Structure of Texts and Semiotics of
Cullurc. The Hague, Paris, 1973; настоящее издание, с. 464—480) 47 стихотворений
ТЛ распределяются следующим образом (для простоты периферийные адреса-
ты не различаются от глобальных): без собственного Я как адресанта — 5 стихо-
творений, в том числе 2 — от лица «мы», 1 — безличное, 1 — с чужим Я, 1 —
диалог «Сердца» и «Психеи»; с собственным Я — 42 стихотворения, в том
числе без адресата — 19, с адресатом — остальные 23, в том числе адресатом
является: душа — в 5 стихотворениях, Я — в 3-х, ты (любимая) — в 3-х, Бог —
в 2-х, вы (другие) — в 2-х, неодушевленные объекты — в 2-х, литературные
персонажи — в 2-х; по одному стихотворению адресовано «человеку вообще»
(«гостю»), России, друзьям, неясно кому.
О поэзии Вл. Ходасевича
245
нарушаться со специальной целью лишь в сочинениях пародийного типа.
В пушкинскую эпоху, вместе с падением системы лирических жанров,
была расшатана и жесткость этих соответствий; процесс этот продви-
нулся еще дальше в поэзии Некрасова и, далее, Анненского и Блока.
Однако и по сей день в норме, при отсутствии пародийно-сатирического
или комического задания, эти соответствия, хотя и в сильно размытом
виде, сохранились.
В поэзии X., именно благодаря ее ориентированности на поэтику
пушкинской поры, нарушения и сдвиги этих соответствий отличаются
особой тонкостью и становятся особенно значимыми. Достаточно для
начала вспомнить строчку На высоте горит себе, горит в стихотворе-
нии о душе и ее полете, недаром вызвавшую негодование Асеева. Слож-
ное взаимодействие «высокого» и «низкого», «поэзии» и «прозы» —
одна из центральных черт поэтики X. Проследить, хотя бы в общих
чертах, как это взаимодействие осуществляется, — цель этого раздела.
Тенденция к прозаизации заявлена в «Брента, рыжая речонка!»
(1920) в виде прямой декларации: С той поры люблю я, Брента, Прозу
в жизни и стихах. «Проза в жизни» — тематические прозаизмы, «про-
за в стихах» — стилистические. Но и сама структура стихотворения
декларативна: торжественный эпиграф из «Онегина»19 контрастно мон-
тируется с 1-ой строкой (Брента, рыжая речонка!); вдохновенные меч-
ты и вдохновение любви разбиваются о действительность, стоящую за
звонким именем — рыжую речонку с мутными струями; и все завер-
шается рифмой брезента — Брента.
Другая декларация — в «Петербурге» (1926): И каждый стих гоня
сквозь прозу, Вывихивая каждую строку ... Здесь заявлен отказ от вся-
кой условной «поэтичности», то приближение — через «вывих» тради-
ционных поэтических формул — к разговорности и просторечию, кото-
рое было проницательно отмечено и Мандельштамом (писавшем о
«нежной грубости простонародного московского говорка» в стихах X.),
и Тыняновым (писавшем о «зловещей угловатости», «нарочитой нелов-
кости», «бормочущих домашних рифмах», «вторжении записной книж-
ки в классную комнату высокой лирики», — правда, Тынянов считал
эти черты периферийными для X.).
Основной предмет дальнейшего рассмотрения — техника этой про-
заизации стиха у X.
1. Вторжение «низкого» в «высокое».
1.1. Внефабульное — через сравнение или метафору, вводящие
пятном обыденную или низкую деталь.
19 Который — «Евгений Онегин» — сам по себе, заметим, представляет собой
грандиозную декларацию прав «прозы в стихах», эпохальную для русской
поэзии.
246
О русской поэзии
Наиболее яркий пример — стихотворение 90 о пробуждении и по-
лете духа: Прорезываться начал дух, Как зуб из-под припухших десен;
после отделения духа от Я: А я останусь тут лежать — Банкир, зако-
лотый апашем — Руками рану зажимать ... Все стихотворение стоит
на этих двух сравнениях — стоматологическом и бульварно-кинемато-
графическом. В результате их введения, вместо мраморно-холодной сти-
лизации под «золотой век» (здесь значимы преимущественно контек-
сты Тютчева и Баратынского), возникает живое, сегодняшнее поэтическое
высказывание с пронзительно искренней интонацией; при этом пятна
обыденности, снимая налет стилизации, делают это высказывание пре-
дельно серьезным.
Аналогичный механизм — в 93, где в высокую апокалиптическую
тематику и стилистику (с цитатой из блоковского «Возмездия»: без-
звездный вижу мрак — мрак ночной, беззвездный) вторгается «огород-
ное» сравнение: Так вьется на гряде червяк, Рассечен тяжкою лопа-
той20. Традиционный библейско-державинский червь превращается в
червяка, а старый образ натуралистически детализируется.
Неслучайность и систематичность этого приема снижения и проза-
изации высокого контекста хорошо видна на примере 79 и 76. В пер-
вом ницшеанско-брюсовская тематика и стилистика переводится в иной,
«домашний», ключ сравнением: ... А маленькую доброту, Как шляпу,
оставляй в прихожей. Во втором тот же эффект порождает простень-
кое сравнение Так нынче травка прорастает Сквозь трещины
гранитных плит на фоне ницшеанско-достоевской тематики и громозд-
кого, хотя и по-ходасевичевски ненавязчивого, инструментария стилис-
тики начала XIX и даже XVIII в. (неравенство; инверсия Времен в
приближенную даль; оксюмороны язвительная отрада и приближен-
ная даль).
Во всех этих случаях «низкое» сравнение действует как кодовый
переключатель, превращающий то, что могло бы восприниматься как
риторика и/или стилизация, т. е. нечто сугубо «литературное», далекое
от реальной жизни и потому «несерьезное», — в серьезное, человеческое
и насущное. Этим приемом X. убивает двух зайцев, удовлетворяя своей
тяге к «золотому веку» и архаике и одновременно говоря «с последней
прямотой» о важном и сегодняшнем.
1.2. Фабульное — прямым введением обыденной детали. Этот
прием более характерен для ПЗ, чем для ТЛ. Типичные примеры — 19
и 27: в обоих случаях высокая тематика (пламенная жизнь души в 19,
смерть в 27) и стилистика (пламенное чудо, ропот огня и т. д.), блоков-
20 По поводу этих строк А. Белый писал: «Последние две строки одним
штрихом вычерчивают весь рельеф восьмистишия; стихотворение, как карти-
на, выходит из рамы: становится жизнью — правдой души», — имея в виду
именно механизм, очерченный выше.
О поэзии Вл. Ходасевича
247
ские интонации и реминисценции (а в 27 — и блоковский размер
Я 5352: ср. «На поле Куликовом, I»), — и все это переключается в быто-
вой план скупой деталью: ... спеша к трамваю; И- все-таки бреду до-
мой с покупкой. Аналогично в 24: здесь стилистика золотого века (Хлоя;
на розах, на левкоях ... ты нежила бы взор), тема смерти — и ... ты
робко переменишь Мешок со льдом заботливой рукой (такое вторже-
ние натуралистической летали, впрочем, предвосхищено Анненским с
его «подушкой кислорода»).
В 77 высокая архаизирующая стилистика (обращение к буре, ар-
мады, прах, скалы, понт) трансформируется обыденным: У старушки
вырываешь Ветхий вывернутый зонт (отметим точную прозаическую
деталь вывернутый и рифму понт — зонт). В 70 Сердце ... Упадает с
вышины — и видит, упав, циферблат будильника на ночном столике
(здесь, кроме того, высокая тематика снижена разговорной стилистикой
и интонацией).
2. Параллелизм высокого и низкого.
Крайне сжатый образец такого построения — «Пробочка», напи-
санная по схеме частушки (и почти частушечным размером), где 1—2 и
3—4 строки семантически параллельны, причем 1—2 имеют дело с неоду-
шевленными и обыденными реалиями, а 3—4 — с личными и высокими
(тело и душа).
«Звезды» состоят из двух неравных частей: 30 + 6 строк. Линия
раздела проходит посередине строфы, что делает переход от первой час-
ти, предельно сниженной, бульварно-фельетонной {румяный хахаль, дву-
спальные напевы, непотребный хоровод, трясут четырнадцать грудей,
жидколягая комета и т. д.), ко второй, высокоторжественной, с цитатой
из Тютчева (мир, горящий звездной славой), особенно разительным, —
при том, что тематически вторая часть органически вырастает из первой.
В 68 — также отчетливое разбиение на две части, и также органи-
ческое вырастание торжественной второй, с темами России, ее языка и
поприща поэта, из обыденной первой, со свивальниками и пряниками.
Иное, кольцевое построение — в 107, с Кронверкским садом и ко-
сым дождем в обрамляющих строфах и поразительной картиной «рая
поэтов» в средних. Здесь оппозиция «обыденное/высокое» четко корре-
лирует с оппозициями «средний/высокий стиль» и «я (тело)/душа».
(См. также характерные построения в 163 и 113).
3. Высокое сквозь низкое.
В затоптанном и низком Свой горний лик мы нынче обрели
(109) — это, вообще говоря, достаточно общее место романтического (в
широком смысле слова) мироощущения и, в частности, символистской
поэтики — достаточно вспомнить Блока и его «Незнакомку». С другой
стороны, поиски высокого в традиционно низком (и, соответственно, сниг
248
О русской поэзии
жение традиционно высокого) — обычное явление (также связанное со
своего рода «романтизмом») в пред- и послереволюционной русской
поэзии, отражающее революционную «переоценку .всех ценностей», —
упомяну лишь Маяковского и Есенина. Так что аналогичные мотивы у
X. отнюдь не новы, — но, как обычно у него, нов их поворот. В «Марте»
цитированная декларация вырастает из скромной реалистической кар-
тины низкого серого неба (отсюда А там, на небе, близком, слишком
близком, Все только то, что есть и у земли, т. е. буквальное «снижение
высокого») и мокрых тротуаров (Мы в тротуары смотримся, как в
стекла). И этой обычнейшей картины достаточно, чтобы мотивировать
поэтический ход, меняющий ролями небо и землю. Мы буквально смот-
рим на землю и сквозь нее видим небо и свой горний лик.
В этом и ряде других стихотворений 1922 г. (например, 110, 117)
мы видим концентрированное выражение поэтики X. периода ТЛ: че-
канный стих; четкая, острая и неожиданная поэтическая мысль; слож-
нейший и очень органический стилистический сплав, базирующийся на
среднем, литературно-разговорном стиле, в который вплавлены, с одной
стороны, чистые коллоквиализмы, а с другой — архаизмы и другие эле-
менты высокого стиля; это постоянное стилистическое скольжение на-
кладывается на почти независимое от него скольжение предметно-те-
матическое («высокие» vs. «низкие» реалии), — в результате чего
возникает тот неповторимый речевой сплав, который Мандельштам (не-
точно) характеризовал как «замысловатую и нежную грубость просто-
народного московского говорка», добавляя (очень точно), что «стихи его
очень народны, очень литературны и очень изысканны».
Покажем это подробнее на примере 117.
Уже первая строка —
Ни жить, ни петь почти не стоит
— неповторимо ходасевичевская. Интонация и синтаксис — литератур-
но-разговорные, на этот фон накладывается, с одной стороны, чисто раз-
говорное не стбит, снабженное, в свою очередь, «уточнителем» почти,
еще более «коллоквиализирующим» строку, но одновременно придаю-
щим остро-поэтическое звучание своей свежей необычностью в этом
контексте; с другой стороны, тут же использован архаический поэтизм
петь. Семантика — высокая: отказ от жизни и поэзии, — но одновре-
менно сниженная этим почти, трансформирующим условно-поэтиче-
скую декларацию в план искренней повседневной речи.
В непрочной грубости живем
— предельно точное и лаконичное афористическое обоснование «почти
отказа» 1-ой строки (в духе на время не стоит труда). Прозаический
пересказ мог бы выглядеть так: мир, в котором мы живем, построен из
О поэзии Вл. Ходасевича
249
грубого материала, и к тому же еще конструктивно непрочен. (Читатель
ТЛ не может вдобавок не соотнести эту строку с началом предыдущего
стихотворения: Гляжу на грубые ремесла, Но знаю твердо: мы в раю ...;
возникающий «интертекст» бросает свой отсвет на данное стихотворе-
ние, предвосхищая дальнейшее.)
Портной тачает, плотник строит:
Швы расползутся, рухнет дом.
Здесь — «вещественное» обоснование абстракций 1—2 строк. Стиль —
средний, лексика — литературно-разговорная, реалии — «грубые».
Тезису 1-ой строфы противостоит антитезис 2-ой:
И лишь порой сквозь это тленье
Вдруг умиленно слышу я
В нем заключенное биенье
Совсем иного бытия.
Все меняется. Вместо дробного синтаксиса 1-ой строфы (6 предложе-
ний, из которых 4 нераспространенных) — одно плавно текущее пред-
ложение без единого знака препинания; стилистика резко повышается,
появляются (хотя и нерезкие) инверсии; вместо грубой конкретности
3—4 строк — возврат к абстрактности. — И далее, как после отвлечен-
ной заявки 1—2 строк следовал «конкретный пример» 3—4, так после
отвлеченной 2-ой строфы следует конкретизирующее сравнение 3-ей:
Так, провождая жизни скуку,
Любовно женщина кладет
Свою взволнованную руку
На грузно пухнущий живот
(1—2 строки : 3—4 строки = 2 строфа : 3 строфа; с другой стороны,
1 строфа как целое («отказ») противопоставлена 2—3 строфам («прия-
тие»)). Лексико-семантический сплав этой строфы неповторим и не-
членим. Беременная женщина здесь — «готовый предмет», с порази-
тельной точностью резюмирующий содержание стихотворения:
сочетание грубого, уродливого, может быть, непрочного — с «биением
иного бытия»; этот же образ в эстетическом плане дает классическое
сочетание «низкого», «нечистого» с высоким и чистым. Стилистика
лексического наполнения строфы «скользит» по этому образу, давая то
архаическое пятно провождая, то переходя от «душевного» взволнован-
ную (применительно к руке) к грубо материальному грузно пухнущий
(это самое грубое пятно в лексике стихотворения характерным обра-
зом соотносится именно с самым высоким в его семантике, с биением,
иного бытия).
250
О русской поэзии
Иной поворот темы — в 114. Стихотворение возникает из такого
же «пустяка», как 113 (волос любимой женщины, прилипший к пиджа-
ку) или 109 (отражение в мокром тротуаре), — из того, что* видно В
твоем расширенном зрачке. Сначала — декларация о невозможности
проникнуть в истинную реальность: Покрова Майи потаенной Не при-
поднять моей руке; но далее, вопреки этому, под зыбким пологом рес-
ниц поэт видит не только улицу и просто — таяние весны, но и, в
непостижном сочетаньи, — любовь, огня эфирного пыланье и светлый
космос. Движение мысли стихотворения — сквозь обычное к высокому
и тайному; но и то, и другое неразрывно сплетены, а образный ход стихо-
творения оказывается прямо противоположным: от Покрова Майи (пер-
вые слова) до велосипедных спиц (последние). Это велосипедное сравне-
ние очень характерно для ходасевичевского варианта символистской
темы «a realibus ad realiora».
Отметим, что в 109 и 114 для проникновения сквозь обыденное к
высшему X. использует «готовые предметы» — мокрые тротуары, отра-
жающие небо, и глаза, «отражающие» и внешний мир, и глубинную
реальность.
Преображение низкой реальности в высокую — особый и
устойчивый у X. поворот той же темы.
В 30 и 85— только жажда преображения гнетущей (Все те же
встречи Гнетут меня. Все к той же чаше Припал — и пью ...) или
«душу душащей» действительности: Преобразись, Смоленский рынок!;
И с этого пойдет, начнется ... Звезда на землю оборвется, И станет
горькою вода ...И солнце ангелы потушат ... Очень характерно для X.
место чаемого преображения: Смоленский рынок в Москве, петроград-
ская улица с ее автомобилями.
Специфично у X. преображение мира творчеством. Сниженный
вариант — как произвольная выдумка от скуки (Надоедает мне ко-
лоть) и розыгрыш «дородного соседа» — в «Музыке» (65). Но и здесь
эта выдуманная «неслышная симфония», возникающая на фоне обы-
денной картины колки дров во дворе и сниженно объясняемая собесед-
ником (Ну, может быть — Военного хоронят?), мотивирована реаль-
ной красотой зимнего утра, возводимой произволом воображения в
неземной ранг. Ключевой образ, включающий работу воображения, из-
любленные X. ангелы, вводимые сравнением: Сребророзов Морозный
пар. Столпы его восходят ... Как будто крылья ангелов гигантских.
И при всей эксплицитной выдуманности «неземного» плана, в конце
стихотворения эти ангелы выступают уже самостоятельно, вне сравне-
ния (А небо Такое же высокое, и так же В нем ангелы пернатые сияют),
утверждая, что преображение свершилось.
Катализатором преображения земного в небесное (Гляжу на гру-
бые ремесла, Но знаю твердо: мы в раю) ангелы выступают и в 116. И
здесь они возникают из реальной картины: ... Высокий парус треуголь-
О поэзии Вл. Ходасевича
251
ный Легко развертывает он. Тогда встает в дали далекой Розовоперое
крыло. Ты скажешь: ангел там высокий Ступил на воду тяжело. То
есть и здесь «неземное» возникает через сравнение (типа тютчевской
«ветреной Гебы»), но далее вся «грубая» действительность трактуется в
«райском» коде (И не поспешными стопами Другие подошли к нему и
т. д.)» и завершается стихотворение утверждением неправдоподобности
и нереальности «объективной действительности» (И кто поверит, что
простые Там сети и ладьи плывут?).
Наиболее полно и существенно тема преображения мира творче-
ством выражена в «Балладе» (118). Ощущение убожества и безысход-
ности жизни, чувство жалости к себе и окружающему порождают жела-
ние «поведать» об этом. Акт творчества начинается с позы и жеста,
вполне бытовых: И я начинаю качаться, Колени обнявши свои ..., — но
далее идут Бессвязные, страстные речи, потом музыка, музыка, музы-
ка; Я, подобно пушкинскому пророку (см. разд. I), преображается, воз-
вышаясь над мертвым ... бытием, в последний раз мелькают несчаст-
ные вещи мои, — и в нездешнем ветре и «плавном вращательном танце»
трехстопного амфибрахия исчезает земная реальность: И нет штука-
турного неба И солнца в шестнадцать свечей: На гладкие черные
скалы Стопы опирает — Орфей.
4. Противоречие тематики и стиля.
Если пользоваться — а в случае X. это удобно и естественно —
ломоносовской теорией «штилей», то речь идет здесь о склонности X.
говорить о «возвышенных предметах» низким, или, скорее, средне-низ-
ким стилем и, частично, об обратном явлении. Как уже отмечалось, в
норме такое несоответствие используется преимущественно в пародии
и вообще в шуточных жанрах. У X. оно становится постоянно работаю-
щим приемом, дающим возможность прямо и серьезно говорить о са-
мом личном и «последнем», не впадая в ходульность и риторику. Ил-
люстрацией к этому могла бы послужить почти вся лирика зрелого X.,
но я ограничусь немногими примерами (к которым можно присоеди-
нить многое из рассмотренного выше в этом разделе).
Стихотворение о леди Макбет недаром едва ли не самое популяр-
ное из стихов X.: оно соединяет в себе чуть ли не агнивцевскую легко-
мысленную игривость с ощущаемым за нею — даже читателями, не
знающими «подтекста», связанного со смертью друга, — глубиной и се-
рьезностью переживания. (Знание биографических обстоятельств углуб-
ляет лишь просвечивающую в тексте тему больной совести: то, что X.
не смог уберечь Муни от самоубийства, в то время, как Муни в свое
время спас X., — приравнивается к убийству Дункана).
Высота тематики обусловлена обращением к Шекспиру, к самому
популярному эпизоду самой мрачной его трагедии; этому противоречит
разговорно-бытовой стиль (и соответствующая топика: крепко руки
252
О русской поэзии
терла и т. д.); на эту крайнюю простоту в свою очередь накладывается
Леди, леди! Вы как птица Бьетесь на бессонном ложе, сочетающее в
себе «высокую» образность и почти галантерейную романсовость. Так и
вся стилистика стихотворения балансирует на грани высокой трагедии
и бытового романса, — а в равновесии удерживается разговорной инто-
нацией. Это контрастное сочетание переходит в семантический план
через противопоставление «высоких» трехсот лет бессонницы леди Мак-
бет — «бытовым» шести годам бессонницы лирического героя (бытовое
здесь подчеркнуто разговорной инверсией: лет шесть). Итак:
Шекспир vs. современность
леди Макбет vs. я
триста лет vs. лет шесть
высокая тематика vs. разговорный стиль
В «Жизели» (81) снова используется * готовый» образ, снова высо-
кая тематика (скажем, «колесо сансары»), несколько сниженная балет-
ной образной основой, снова смесь речевых стилей, от высокого (в сле-
пой и нежной страсти Переболей, перегори), через романсово-бытовой
(Рви сердце, как письмо, на части), до низко-разговорного (ножкой дры-
гать); здесь это смешение, может быть, мотивировано балетным источ-
ником: высокая романтика, опошленная превращением в массовое зрели-
ще; так что можно сказать, что стилистика стихотворения «разыгрывает»
различные семантические и прагматические аспекты романтического
балета.
В «Искушении» (74) использован до некоторой степени противопо-
ложный прием: высоким, подчеркнуто архаическим слогом (см. разд. I)
говорится о низкой современности — о НЭПе. Как поэт, пишущий в
1921 г., может говорить о Тассовой лампаде и использовать обороты типа
Вотще на площади пророчит Гармонии голодный сын, оставаясь глубоко
серьезным и говоря о насущном, — остается секретом X.; но отдельные
стилистические черты, обеспечивающие действенность стихотворения и
снимающие налет нарочитости и стилизации, можно отметить.
Элементы «высокого штиля» используются не орнаментально, но
как смысловые сгустки, точно называющие требуемые понятия и идеи.
«Порой целые ряды заветнейших мыслей и чувств оказываются неизъяс-
нимыми иначе, как в пределах пушкинского словаря и синтаксиса»
(«Колеблемый треножник»), — это написано в том же 1921 г. и как
будто специально об «Искушении». Можно вспомнить и о том, что X.
говорил в той же речи о конце петербургского периода и о «той близо-
сти к Пушкину, в которой выросли мы» и которая «уже не повторится
никогда». Пушкинские формулы употребляются здесь X. еще и как
знак его принадлежности к этому периоду и символ верности заветам
Пушкина. Это стихотворение — не просто антинэповская инвектива, но
О поэзии Вл. Ходасевича
253
и речь одного из последних поэтов петербургского периода, полностью
сознающего свое место в истории. Для него поэт — это сын гармонии и
потому, что так говорил Пушкин, и потому, что это (в частности, потому,
что так говорил Пушкин) — самое точное выражение сущности поэта (а
не просто красивая перифраза).
Далее, высокая стилистика все время нарушается мелкими сбоями,
делающими высокое и архаическое — сегодняшним. Отметим некото-
рые. 1-ая строфа вся — высокая, без снижений. Но 2-ая начинается
неожиданным и (И Революции не надо!), дающим очень незаметный, но
существенный сбой в разговорность: как будто говорящий спохватывает-
ся, что он еще не все перечислил. Далее высокость восстанавливается,
пока в строфе 3 сын гармонии не уточняется прилагательным голод-
ный, что звучало бы почти пародийно, если-бы не то, что эпитет этот
отнюдь не украшающий, а совершенно точный. Гармонии голодный сын
сопоставляется с Благополучный гражданин. Это стилистически очень
тонкая и показательная строка. Оба слова — вполне пушкинские
(О сеятель благополучный — «Подражания Корану»; ... А просто граж-
данин столичный — «Езерский»), но в контексте стихотворения оба по
отдельности и в сочетании получают современный оттенок (гражданин
в «Езерском» соотносится с Почетный гражданин кулис («Е. О.») и с
У трона верный гражданин, а у X., хотя бы слегка, с бытовым обраще-
нием типа гражданин, гражданка, гражданочка). Синтагма оказывает-
ся «муаровой», 1921 и 1821 гг. переливаются друг в друга.
При всем несходстве с «Искушением», «Перешагни, перескочи»
(92) использует тот же прием высокой подачи низкого содержания. Но
высокость здесь иная, порожденная взволнованной речью, в которой пе-
реплетается Звездой, сорвавшейся в ночи и сверхразговорное пере-что
хочешь; главное же снижение — в конце, где все предыдущее оказывается
как бы бессмысленным бормотанием человека, ищущего потерянную
вещь. Стихотворение уникально: оно как будто всецело возникло из
мельчайшего бытового эпизода, вращено в быт, — и одновременно пред-
ставляет собой прорыв — или жажду прорыва — в иные, высокие сфе-
ры жизни.
В заключение вернемся к «Петербургу» (123). Как и в «Брейте»,
декларация «стиха сквозь прозу» поддержана здесь всем строением
стихотворения, начиная с его фабулы: поэт читает стихи в самом низ-
ком бытовом окружении, среди клокочущих чайников и сгорающих на
печках валенок, — или предается видениям, таща домой треску зловон-
ную. Возникающий здесь образ поэта предельно высок — именно здесь
полнее всего выражена платоновская концепция поэта, движимого бо-
жественной силой, Музой, и творящего в состоянии одержимости: Явля-
лась вестница в цветах, И лад открылся музикийский Мне ...; И я
безумел от видений ... Но в то же время этот вдохновенный поэт —
совершенно реальный больной и голодный Ходасевич зимы 1921—22 гг.:
254
О русской поэзии
он ходит полуживым соблазном Средь озабоченных (реально и
то, что ему именно тогда ... Являлась вестница в цветах: эта зима —
время небывалого для X. творческого взлета). Двояко характеризуется
и окружающая жизнь: с точки зрения низкого быта и в разговорном
стиле (Напастям жалким и однообразным Там предавались до поте-
ри сил; ... забывали Клокочущие чайники свои21; На печках валенки
сгорали) — и с высокой исторической точки зрения, в архаическом сти-
ле (... в тьме гробовой, российской ...). И так, на непрерывных сломах и
наложениях, формируется вся стилистика: тютчевский музикийский
лад открывается в сногсшибательных ветрах (ударение — нелитера-
турное; прилагательное — почти каламбурное: разговорно-бытовая стер-
тая метафора употреблена в буквальном смысле); классическую розу
поэт не просто привил к советскому дичку? но привил-таки (вульга-
ризм), и даже треска зловонная дана с инверсией, хотя метр позволял и
более прозаическое зловонную треску). Возникает эффект, описанный
выше, когда «низкое» сообщает поэтическому целому подлинность, се-
рьезность, привносит в стихотворение живое дыхание времени и отпе-
чаток личности поэта, придает старым поэтическим формулам непов-
торимую индивидуальность и создает из расплывчатых и семантически
пустых штампов точные формулы, — а «высокое» облагораживает низ-
кое, возводя бытовые детали на уровень историко-поэтических обобще-
ний: так, почти вульгарные сногсшибательные ветра в соседстве музи-
кийского лада перенимают высокую стилистику последней формулы и,
оставаясь реальными ветрами зимнего голодного и холодного Петрогра-
да, становятся и ветрами истории и революции.
V. НЕКОТОРЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ НАД ЛЕКСИКОЙ
Приведу список 50 самых частых существительных в ТЛ (в скоб-
ках указывается число стихотворений):
1.
2.
3—4.
5.
6.
7.
8.
9.
душа
небо (небеса)
ночь
рука
крыло
мир
сердце
сон
глаза
}
17(16)
17(11)
14(11)
12 (8)
И (9)
Ю (9)
9 (8)
9 (7)
10. человек
11 —12. ангел
год
13—14. день
земля
15—16. жизнь
снег
17. звезда
(люди) 8
}'
в
(7)
(в)
(7)
(б)
(в)
21 Обратим внимание на точность и конкретность бытовой детали (так же,
как в строке Скользя с обломанных ступеней); стих наглядным образом «про-
гоняется сквозь прозу».
О поэзии Вл. Ходасевича
255
18.
19.
20.
21.
22-24.
25.
26-37.
солнце
Психея
музыка
бытие
сад
свет
слово
ДУХ
век \
ветер
время
даль
дом 1
дыхание
звук
любовь
окно
отрада
очи 1
счастье
6
в
в
5
)
5
)
5
и
(5)
(4)
(3)
(5)
(4)
(3)
(4)
38-
41
-40.
-50.
автомобиль J
голова (глава) >
стопа J
беда \
вдохновенье
гроза 1
змея 1
красота '
мечта 1
песня 1
слух
стекло 1
улица '
4 (3)
\ 3 (3)
То же для ЕН (здесь и далее не учитывается «Джон Боттом»):
1. мир 12(11)
2. день 7 (7)
3. огонь 7 (4)
4. жена 7 (3)
5. жизнь 6 (6)
6—9. ветер
мечта \ в (5)
мрак
тень
10-11. дом ) в
улица )
12. ангел 6 (3)
13—15. глаза )
небо /5 (5)
человек (люди) )
16—19. раз \
стихи I 5 (4)
стекло j
толпа '
20. Бог
21—22. звезда
Мария
23-27. голова
душа
ДУХ
ноги
ночь
28—33. вода
гора
луч
роза
свет
стена
34—35. дым
ладонь
5 (3)
} 5 (2)
4 (4)
4 (3)
4 (2)
256
О русской поэзии
36—53. берег
бытие
высота
котелок
лестница
лужа
отвращенье
пиджак
плечо
рука
солнце
треск
трава
труба
туча
тьма
утро
улыбка
) 3 (3)
/
Сопоставление этих списков достаточно красноречиво и показывает,
что после 1922 г. в поэтике X. произошла достаточно радикальная
перемена.
В списке по ТЛ отметим:
1) абсолютное преобладание «поэтических» или во всяком случае
обычных в поэзии, в том числе XIX в., слов. Исключением служит,
пожалуй, только автомобиль;
2) необычно высокая частота группы слов, связанных с душой, по-
летом, небом: душа, небо, крыло, ангел, звезда, солнце, Психея, дух;
3) можно обратить внимание и на то, что абстрактно-философское
бытие опережает любовь, так же как и красоту, и вдохновенье;
4) исключительно мал удельный вес конкретной лексики, отражаю-
щей реалии окружающего (городского) мира: кроме автомобиля — лишь
улица, окно, может быть, также дом и стекло.
В ЕН — совершенно иная картина:
1) «поэтические» слова оттесняются конкретными и преимуще-
ственно «городскими»: жена (« женщина), дом, улица, стекло, толпа,
стена, лестница, лужа, труба и даже пиджак и котелок;
2) в частности, «душевно-небесная» лексика переходит на перифе-
рию: душа и небо с первых мест переходит на 10-е — 20-е, Психея
исчезает, и только ангел сохраняет свою позицию;
3) выдвигается лексика, связанная с темнотой: мрак, тень, ночь,
тьма, место вдохновенья занимает отвращенье и т. д.
Аналогичное соотношение — между списками наиболее частых
прилагательных.
О поэзии Вл. Ходасевича
257
ТЛ:
1. простой
2-3. высокий
черный
4-6. земной
малый
тяжелый
7. белый
8-11. минувший
светлый
чудный
ясный
ЕН:
1. ночной
2-7. голубой
зеленый
колючий
огромный
темный
черный
8. дикий 4 (3)
9-13. легкий \
румяный I
холодный > 3 (3)
чуждый
электрический /
Здесь бросается в глаза большая конкретность и высокий удель-
ный вес слов с отрицательной эмоциональной окраской в ЕН.
Привлекая материал полных словников ТЛ и ЕН, можно получить
много дополнительных данных, из которых я приведу лишь некоторые.
1. Цветообозначения.
ТЛ: черный (6), белый (б), светлый (4), дымчатый (2), алый, зеленый,
золотой, красный, лунно-голубой, огненный, прозрачный, разноцветный,
розовый, розовеющий, розовоперый, серый, серенький, сребророзовый, тем-
но-лазурный.
Ч - 2K.SK
0 /^ч 12-18. бедный
грубый
иной
пустой /3 (3)
суровый
тонкий
чистый
6 (4)
5 (5)
5 (4) 19-21. другой )
первый \ 3 (2)
счастливый J
4 (4)
5 (3) 14-19. берлинский
жалкий
живой
людской
4 (4) сухой
сырой
3 (2)
258
О русской поэзии
ЕН: голубой (4), зеленый (4), темный (4), черный (4), румяный (3),
белый (2), бледный (2), желтый (2), лиловатый (2), мутный (2), синий (2),
беленький, белесоватый, блестящий, желто-серйй, зеленоватый, золото-
крылый, лазурный, позлащенный, прозрачный, розовый, рыжеватый, свет-
лый, светящийся, серо-щетинистый, темно-ржавый.
В ТЛ преобладает черно-белая гамма, слегка подцвеченная розо-
вым — цветом ангельских крыльев, — остальные цветообозначения
однократны. В ЕН количество цветообозначений значительно больше,
цвета интенсивнее, представлен практически весь спектр.
2. Архаизмы.
В ТЛ архаизмы представлены с исключительной щедростью. Клас-
сификацией их заниматься мы не будем, но почти все они ориентирова-
ны на высокий стиль начала XIX в.
Существительные: глаголы (пифийские), глава, град, дева, дерзно-
венье, крыла, ладья, лик, лира, неравенство, Омир, очи, понт, поприще, пря,
Психея (= душа), равенство, скалы, тайнослышанье, услада, чело.
Прилагательные: азийский, горный, лунно-голубой, нещедрый, не-
зримый, неверный (о чувствах), немилосерд(ный), непостижный, непо-
спешный, огнекрылатый, пифийский, подлунный, поднебесный, полунощ-
ный, презрен(ный), розовоперый, сребророзовый, темно-лазурный,
тысячеокий, утешный.
В ЕН архаизмы единичны и встречаются лишь в 2—3 стихотворе-
ниях: музикийский, непоблажливый, змий.
Характерно, что равенство и неравенство в ТЛ сменяются в ЕН
неравенством.
3. Лексика ЕН чрезвычайно насыщена, как отмечалось выше в
связи с наиболее частыми прилагательными, словами с отрицательной
эмоциональной (и/или денотативной) окраской. Приведу материал толь-
ко по прилагательным. Особенно обильны прилагательные семантиче-
ских полей, которые условно могут быть обозначены как 1) «неприят-
ные ощущения» и 2) «бедность и отчужденность»:
1) визгучий, какофонический, крикливый; вонючий, зловонный,
провонявший, прокуренный, дымный; колючий, когтистый, угловатый,
скорченный, изломанный, обломанный, измятый, разъятый, липкий, слип-
шийся; железный, жирный, жировой, жидколягая, заржавленный, обшмы-
ганный, пыльный, серо-щетинистый, сырой, нестерпимый, резкий, тупой;
2) бедный, нищенский, бездомный, жалкий, грошовый, дырявый,
плюгавый, чахлый, потертый, полинялый, понурый, некрасивый, несчаст-
ный, нездоровый, неудачный, небритый, облыселый, сутулый, полуседой,
полуслепой, полуразбитый, опустошенный, озабоченный, мелкий, ничтож-
ный, бесполезный, однообразный, тяжкий, чужой, чуждый.
О поэзии Вл. Ходасевича
259
Приведем, далее, прилагательные отрицательной нравственной
оценки: блудливый, лживый, нечистый, нечеловеческий, непотребный,
низкий, площадной, постыдный, сомнительный; сюда примыкают так-
же: злобный, лютый, угрюмый, зловещий, кощунственный, дикий.
Добавим в заключение, не классифицируя: гробовой, мертвый, не-
живой, полуживой; белесоватый, бледный, мутный, помутнелый, смут-
ный, глухой; закопченный, темный, темно-ржавый, черный; идиотский.
4. Распределение частей речи в стихах X. исследованию не под-
вергалось. Но в связи с общей скупостью, минимализмом его стилисти-
ки, можно отметить некоторые бросающиеся в глаза частности. В ряде
стихотворений X. обходится либо вообще без прилагательных («Пере-
шагни, перескочи» (92)), либо почти без них: «Играю в карты» (101),
«Странник прошел...» (105), «Слепой» (126), «Окна во двор» (159). С
другой стороны, в отдельных четверостишиях X. обходится почти без
существительных, заменяя их местоимениями. Назовем «К Психее» (71),
3-я строфа (одно существительное, 4 местоимения), «Стансы» (88), 5-ая
строфа («Теперь себя я не обижу...» — ни одного существительного, 3
местоимения). Наконец, к проявлениям той же «скупости» можно от-
нести и — местами в ТЛ — преобладание абстрактной лексики над
конкретной (выше отмечалось высокая частота слова бытие). Показа-
тельна в этом смысле 1-ая строфа «Не верю в красоту земную», словник
которой таков:
существительные: красота, правда, счастье
прилагательные: земной, здешний, простой
глаголы: верить, хотеть, учить (но, кроме
того, целовать)
(При этом слова каждого столбца соответствуют одной синтагме; если
отвлечься от именной группы ту, которую целую, то синтаксическая
структура этого четверостишия описывается простейшим образом:
Я не [V/A.N,) & V2(A2N2) & ...],
V., А., N. — соответственно, глаголы, прилагательные, существитель-
ные).
В свете «реминисцентности» поэзии X. интересно сравнить состав
списков наиболее частых слов у X. и у других русских поэтов. ТЛ срав-
нивалась со стихотворными корпусами Пушкина (данные Р. М. Фрумки-
ной), Баратынского, Лермонтова, Тютчева, «нормой» 1820—50 гг. (дан-
ные Г. Хетсо), 1-ым томом Блока (3. Г. Минц), «Anno Domini» Ахматовой
(Т. В. Цивьян), стихами Мандельштама 1908—15 гг. и 1916—21 гг.,
«Сестрой моей — жизнью» Пастернака, а также с ЕН (Ю. И. Левин).
260
О русской поэзии
Приведем следующие данные: число существительных из 25 наи-
более частых в ТЛ, попавших в список (1) 50 и (2) 25 наиболее частых в
остальных корпусах; число прилагательных из 17 наиболее частых в
ТЛ, попавших в список (3) 50—60 и (4) 20 наиболее частых в остальных
корпусах.
Пушкин
Барат.
Лерм.
Тютчев
20-50 гг.
Блок I
Ахм. AD
Манд. 08-
Манд. 16-
XIX в.
-15
-21
Паст. СМЖ
Ход. ЕН
(1)
10
14
13
16
14
16
16
17
13
14
15
(2)
6
10
11
12
12
12
12
12
11
9
11
(3)
5
5
6
6
8
9
7
11
8
3
1
(4)
2
1
2
4
3
5
3
9
4
3
1
Данные по существительным варьируют мало. Если из столь не-
выразительных цифр можно делать какие-либо выводы, то наиболее близ-
ким к ТЛ оказывается ранний Мандельштам, а также Тютчев, Блок и
Ахматова (эта близость подтверждается более дробным сравнением ран-
гов, данные по которому я не привожу). Большое отличие от Пушкина
объясняется, по-видимому, тем, что данные по Пушкину учитывают не
только лирику, но все стихотворные произведения.
Данные по прилагательным более выразительны. Выявляется ис-
ключительная близость состава наиболее частых прилагательных с ран-
ним Мандельштамом, а также довольно высокая степень близости с
Блоком, Мандельштамом 16—21 гг., «нормой» 20—50 гг. XIX в., Тютче-
вым и Ахматовой. Меньше всего похожа лексика прилагательных ТЛ
на примыкающий к ней сборник ЕН самого Ходасевича.
Из последнего сравнения можно выявить и наиболее специфиче-
ские (среди самых частых) для ТЛ слова. Среди существительных это
Психея, ангел (10 несовпадений на 10 корпусов), музыка, снег, крыло (9
несовпадений), сад (8), дух, год, человек (6). Среди прилагательных наи-
большее число несовпадений дают малый, минувший, грубый, ясный,
тонкий, простой, чудный.
По Блоку (I том), Ахматовой, Мандельштаму, Пастернаку, а также
по ЕН можно привести данные, показывающие, скольких слов среди 25
наиболее частых существительных (1) и 17 наиболее частых прилага-
тельных (2) из ТЛ вообще нет в сравниваемых корпусах:
О поэзии Вл. Ходасевича
261
(1) (2)
Блок I
Ахм. AD
Манд. 08—15
Манд. 16—21
Паст. СМЖ
Ход. ЕН
1
3
1
2
2
3
0
6
3
4
11
6
Эти отсутствующие в сравниваемых корпусах (кроме ЕН) сущест-
вительные добавляют одно специфически ходасевичевское слово к уже
приведенным: кроме Психеи (отсутствует в 4 корпусах из 5), музыки и
ангела (отсутствуют в одном) — также бытие (отсутствует в трех). Сре-
ди данных по прилагательным разительно различие с * Сестрой моей —
жизнью»: лишь 6 из 17-ти наиболее частых в ТЛ прилагательных
вообще встречаются в «Сестре».
VI. ЧЕТЫРЕХСТОПНЫЙ ЯМБ ХОДАСЕВИЧА
Цель этого раздела — приблизительно та же, что у раздела I: уста-
новить «родство и соседство» X., в данном случае пользуясь такими
почти бессознательно формирующимися параметрами, как ритмические
характеристики стиха. Я4 выбран не только как наиболее изученный
из русских стихотворных размеров, и не только потому, что им написа-
ны 57% строк в ТЛ и 62% в ЕН, но и как наиболее безличный, атема-
тичный и автоматизированный размер.
Данные по ПЗ, ТЛ, ЕН и поздним стихам — мои, сопоставительные
данные и данные по «Молодости» и «Счастливому домику» заимствова-
ны из известных книг и статей К. Ф. Тарановского и М. Л. Гаспарова
(см. таблицу в конце раздела).
1. «М олодость» (стихи 1907 г.: 16 стихотворений Я4, 251 стро-
ка) по профилю ударности и распределению форм близка к «младшим»
поэтам XIX в., у которых канонизировался альтернирующий ритм Я4,
и еще более к Пушкину 1830—33 гг., — но третий икт резко утяжелен
за счет высокой доли I формы, превышающей долю IV (сумма I + IV
дает те же 80%, что у «младших» поэтов XIX в. и у Пушкина). Из
современников стих «Молодости» ближе всего стиху раннего Городец-
кого, Гумилева «Жемчугов», а также Бальмонта и Блока отдельных пе-
риодов. В общем, стих первой книги X. традиционен (тип А по Таранов-
скому) и близок к стиху его современников; некоторое своеобразие ему
придает превышение I над IV и, соответственно, тяжесть 3-го икта и
высокая средняя ударность икта (83, 75%), — но и эти черты X. делит с
Городецким и Кузминым 1906—10 гг.
262
О русской поэзии
2. «Счастливый домик» (стихи 1908—13 гг. — без «Сит-
цевого царства»: 8 стихотворений, 148 строк). Здесь X. отходит — под
воздействием стиха Брюсова и А. Белого, что было отмечено К. Тара-
новским, — от тенденций XIX в. Точнее, относительно низкая ударность
1-го икта связана с традицией XIX в., низкая ударность 2-го — с XVIII в.
По-прежнему высока ударность 2-го икта — за счет резкого возраста-
ния доли III формы (с 2,4 до 18,2%), что дало падение I + IV ф. с 81,1 дб
61,5%. Ближе всего этот стих к более поздним стихам Сологуба и
Кузмина, а также к стиху блоковского «Возмездия» (с XVIII и XIX вв.
близких схождений нет). Средняя ударность икта снижается до нормы —
78,37%.
Эволюция от 1-го сборника к 2-му следует основной тенденции
эволюции Я4 у поэтов начала XX в. (Брюсова, Блока, Сологуба, Бальмон-
та, Гумилева, Есенина); оригинальность эволюции X. в том, что доля III
формы повышается не за счет IV, а за счет I (I + III = 45,8% в «Молодо-
сти» и 43,2% в «Счастливом домике»); остальные формы стабильны.
Таким образом, эта эволюция может быть описана как чистое падение
ударности 2-го икта (что может приводить также к стабильности IV +
VII, что и наблюдается, но доля VII формы остается малой, так что это
падение происходит лишь в полноударной форме).
3. «П у т е м зерна» (стихи 1916—20 гг.: 4 стихотворения, 48
строк). Если возможны заключения на столь малом материале, то пере-
ход от стиха СД к ПЗ может быть описан как резкое падение ударности
3-го икта (с 52% до 37,5%). Следствием (или причиной?) такого паде-
ния могут быть переходы I -* IV, II -* VI, III -» VII. Первый и третий из
этих переходов действительно наблюдаются (I + IV = 61,5% в СД и
56,3 в ПЗ; III + VII = 20,2 в СД и 20,8 в'ПЗ), VI же возрастает и за счет
1 + IV.
В результате до очень низкого уровня — 73,45% — снижается
средняя ударность икта. Характерными чертами ямба ПЗ являются
равная частота I, III и VI форм и равная ударность 1 и 2 икта (при
малой ударности 3).
Профиль ударности здесь близок к профилю стиха «Возмездия»
(II), А. Белого (1907), Кузмина и Ахматовой (а также Жуковского и
раннего Пушкина), но ударность всех иктов у X. существенно ниже; по
распределению форм ямб ПЗ совершенно оригинален, и близок только
ямбу Мандельштама 1914—17 гг.
4. «Т я ж е л а я лира» (стихи 1920—22 гг.: 27 стихотворений,
446 строк) характеризуется, по сравнению с ПЗ, повышением ударности
2-го икта. Таким образом, эволюция Я4 по четырем сборникам может
быть описана так:
О поэзии Ел. Ходасевича
263
2> 3> 2<
М ► СД * ПЗ * ТЛ
(> — уменьшение, < — увеличение ударности).
В результате возникает новая картина, ибо 3-ий икт остается понижен-
но ударным. Повышается процент I и IV за счет снижения III и VII
(средняя ударность икта повышается до 76,87%). Стих становится более
традиционным: происходит возврат к альтернирующему ритму (тип А).
Эту перемену можно объяснить сознательной ориентацией на стих не-
которых поэтов XIX в.: ближе всего стих ТЛ к стиху Вяземского (1829—
30) и Тютчева (последнее отмечено еще А. Белым), а также к ♦средне-
пушкинскому» стиху. Из современников близкую картину дают Гумилев
1912—18 гг. и Мандельштам 1919—25 гг. (эволюция ямба X. и Ман-
дельштама в 1914—22 гг. протекает одинаково, параллельно и одно-
временно). Таким образом, после отхода от традиции XIX в. в СД и ПЗ,
происходит (до некоторой степени) возврат к ней, совпадающий со сбли-
жением с «акмеистским» стихом этого времени, совершавшим анало-
гичную эволюцию; как показало будущее, это движение совпало с общей
традицией, характерной для « старших» поэтов 1920—70-х гг. XX в.
Но эта традиционалистическая тенденция возобладала ненадолго.
5. «Европейская ночь» (стихи 1922—27 гг., без «Соррен-
тинских фотографий»: 15 стихотворений, 380 строк). Из стиха ТЛ стих
ЕН получается падением ударности всех трех иктов, в наибольшей сте-
пени 3-го (с 40,5% до 31,3%), в наименьшей — 1-го (с 79,8% до 74,7%).
В результате возникает стих с рекордно низкой ударностью во всей (об-
следованной) русской поэзии (средняя ударность икта — 71,7%; преж-
ний рекорд — 72,6% — у раннего Мандельштама). По сравнению с ТЛ
альтернация между 1 и 2 иктами ослабляется, но усиливается между 2
и 3. Происходит резкое (вдвое) падение I (и заодно II) формы; IV ста-
бильна; вдвое возрастает частота VI и в полтора раза — III формы.
Переход от ТЛ к ЕН может быть описан и так: I и VI меняются удель-
ным весом (что дает падение 1 и 3 иктов); II + III остается стабильным,
но с перегруппировкой в пользу III формы, что умеряет падение 1 икта
и дает падение 2 икта.
Стих ЕН уникален и по профилю ударности, и по соотношению
форм; единственно близок к нему стих Мандельштама периода «Камня».
По низкой ударности 1 икта с ЕН из современников лишь Ман-
дельштам и Есенин (1914—17 гг.) находятся на том же уровне, и толь-
ко А. Белый (1916—21 гг.) дает еще более низкий показатель (69,9%).
В XIX в. такая низкая ударность не достигается, позже — у немногих
советских поэтов.
264
О русской поэзии
По низкой ударности 3 икта среди современников X. соперников
не имеет; позже до того же уровня спускались Заболоцкий и Дудин; в
XIX в. еще более низкие показатели — у Языкова, Полежаева, Мея.
Частота I формы ниже, чем в ЕН, только у А. Белого 1906 г. (9,4%)
и раннего Мандельштама.
По высокой частоте VI формы ЕН держит абсолютный рекорд.
Максимум в XIX в. — у позднего Тютчева (15,3%), в начале XX в. — у
А. Белого 1916—21 гг. (19,5%).
Стихи 1922—27 гг., не вошедшие в ЕН, дают приблизительно ту
же картину, лишь слегка сглаженную.
6. Стихи 1928—38 гг. (без «Не ямбом ли четырехстопным*: 5
стихотворений, 84 строки). Здесь продолжается (проходящее через все
периоды) снижение ударности 1 икта (достигнутый здесь уровень —
70,2% — бьет все рекорды, кроме А. Белого 1916—21 гг.), и слегка
возрастает ударность 3 икта. Средняя ударность сохраняется на рекордно
низком уровне (71,7%); частота VI формы побивает рекорд ЕН, дости-
гая 26,2%.
* * *
Я4 X. отличается замечательной ритмической гибкостью и разно-
образием (чему X., не ценя метрических изысков, придавал существен-
ное значение; ср. об «Опытах» Брюсова: «Не замечая своей ритмиче-
ской нищеты, он гордился внешним, метрическим богатством»). Это
проявляется и в сочетаниях форм внутри одного стихотворения, часто
дающих впечатление исключительной ритмической красоты; и в боль-
шом разбросе спектра частот по стихотворениям внутри одного сбор-
ника. Попросту говоря, часто у X. ритм так или иначе связан с содер-
жанием стихотворения.
Приведу несколько примеров. Вот два стихотворения из ТЛ, оба
1921 г., — «Гостю» и «Лида». «Ницшеанское» «Гостю», с его эпатирую-
щим вызовом «нравственным традициям великой русской литерату-
ры», дает такую последовательность форм: I—VII—III—VII—III/VI—
VI—VI—II, — т. е. отсутствует распространеннейшая IV форма, и все
стихотворение построено на VI, VII и III. Профиль ударности необыкно-
венно низкий (33—55—44) и совершенно своеобразный. С другой сто-
роны, стилизованная «Лида» дает профиль ударности 82—96—39, ти-
пичный для XIX в., в частности, для Пушкина и Баратынского, и похожее
на них распределение форм (32—3,5—3,5—46—14—0).
В ЕН, с ее исключительной малоударностью, выделяется «Жив
Бог!...» — с возвратом к ритмике 1-ой половины XIX в. (сочетаются
особенности ритмики Пушкина, Языкова, Тютчева). Профиль ударности
О поэзии Вл. Ходасевича
265
36—90—29 (3 икт напоминает только Языкова); распределение форм:
24—0—5—52—14—5 (также наибольшая близость — к Языкову).
Совершенно особняком стоит «Не ямбом ли четырехстопным» —
ода Я4. Здесь профиль: 91 — 72—59; распределение форм: 34—6—19—
28—3—9. Столь низкая ударность 2 икта не встречается со времен Ло-
моносова (еще ниже — лишь в экспериментах А. Белого), а столь низ-
кий процент IV формы — также встречается только у А. Белого. Ритм
весьма близок именно ритму Ломоносова и Державина, о стихах кото-
рых и говорится здесь.
Говоря о разнообразии ходасевичевского Я4, стоит упомянуть о
группе стихов 20-х гг., построенных на приблизительно равных долях
III, IV и VI форм при почти полном отсутствии остальных, что дает (в
идеале) профиль ударности 67—67—33 (не столь уж далекий от ЕН в
целом) и крайне низкую среднюю ударность (67%). Сюда относятся,
прежде всего, «Полузабытая отрада» (II 98), «Берлинское* (135), «Весен-
ний лепет не разнежит» (125) и «Сквозь облака фабричной гари» (II 81).
Все эти стихи отличает их сугубая «современность» и резко выражен-
ная дисгармоничность плана содержания, особо подчеркнутая в «Весен-
ний лепет...» (... железный скрежет Какофонических миров и т. д.) и
затушеванная опьянением в «Полузабытая отрада».
Разнообразие и гибкость ходасевичевского ямба проявляются, в
частности, в преобладании «безынерционного» стиха, со сменой, а не
накоплением форм. Эти скользящие переходы соответствуют «сколь-
зящей» стилистике (см. разд. IV). Вот характерные примеры. Начало
«Не ямбом ли...» дает следующую последовательность форм: VII—IV—
III II/IV—VII—I—I. Таким образом, первая строфа написана четырьмя
различными формами, а в первых 7 строках нет ни одного совпадения
форм в соседних строках; первое же совпадение — в 7—8 строках —
семантически мотивировано, как и то, что повторяется именно I, — оно
падает на строки: Та крепче всех твердынь России, Славнее всех ее
знамен. Далее, 4-ая строфа, самая «гармоническая», посвященная Каме-
не русской и ее дивному голосу, написана целиком IV формой; послед-
ние же три строфы снова не дают ни одного стыка одинаковых форм.
Так же, демонстрацией в 1-ой строфе всего разнообразия форм, на-
чинается «Трудолюбивою пчелой» (И 82): VI—III—I—IV. Третья стро-
фа здесь — один из красивейших образцов Я4: Срываешься вниз голо-
вой В благоухающие бездны — И вновь выходишь в мир подзвездный,
Запорошенная пыльцой, — с тонким соответствием ритма семантике в
1-ой строке (редкое сверхсхемное ударение в VII форме).
Число примеров изысканных сочетаний форм (особенно замеча-
тельны сочетания VI с III и VII), их разнообразия и семантической моти-
вированности можно было бы увеличить, — но подробное изучение «мик-
роритмики», как и проблемы «ритм и смысл», не входит в задачи этой
работы.
266
О русской поэзии
X. «Молодость»
XIX в., «младшие»
Пушкин 1830—33
Городецкий
Блок 1898—1900
Блок 1904—1908
Гумилев «Жемчуга»
Бальмонт 1894—97
X. «Счастливый домик»
Сологуб 1915—21
Кузмин 1914—22
Блок «Возмездие» III
X. «Путем зерна»
Блок «Возмездие» II
Кузмин 1912—13
А. Белый 1907
Ахматова 1909—17
Мандельштам 1914—17
Жуковский 1814—32
Пушкин 1814—20
X. «Тяжелая лира»
Вяземский 1829—30
Тютчев
Пушкин
Гумилев 1912—18
Мандельштам 1919—25
1920—70 «старшие»
X. «Европейская ночь»
Мандельштам 1908—13
ударность i
1
83,6
82,1
83,9
87,0
85,2
80,7
84,0
86,9
81,8
78,7
84,0
87,0
77,1
85,0
85,6
83,0
84,0
73,8
85,0
90,5
79,8
79,3
80,7
81,5
81,4
75,2
81,4
74,7
74,8
2
97,6
96,8
95,3
98,2
97,8
89,0
98,9
98,2
79,7
80,7
79,8
80,9
79,2
85,7
83,2
84,0
86,6
83,3
85,0
90,5
87,2
89,5
89,6
94,5
90,0
87,6
87,5
81,0
79,0
«ктов
3
53,8
34,6
47,0
54,0
44,1
50,5
42,0
43,3
52,0
52,2
47,6
53,3
37,5
44,7
51,1
54,0
45,7
43,3
43,2
40,8
40,5
40,2
42,6
42,8
38,6
39,2
45,2
31,3
36,4
I
43,4
24,9
34,3
44,1
33,8
29,7
33,9
36,2
25,0
26,1
24,2
29,8
14,6
25,7
28,1
31,4
27,7
16,0
25,6
27,3
22,2
24,5
26,0
29,0
24,9
20,0
12,4
10,2
распределение форм
II
8,0
6,7
8,0
8,1
8,1
10,3
7,4
5,3
8,8
9,2
6,1
6,1
8,3
5,1
8,0
6,8
5,7
11,4
5,3
4,3
8,3
6,5
6,5
8,4
7,4
8,8
3,2
8,2
III
2,4
3,0
4,7
1,8
2,2
10,5
0,7
1,8
18,2
17,9
17,2
17,3
14,6
12,1
15,0
15,8
12,3
16,0
12,3
9,2
10,8
9,2
10,1
6,4
6,2
10,4
15,8
18,0
IV
37,8
54,0
44,9
41,1
49,2
40,0
49,1
49,0
36,5
34,3
39,5
38,1
41,7
43,2
40,7
35,5
42,9
41,1
44,4
53,7
44,8
44,3
44,3
47,0
46,5
42,8
43,4
43,6
VI
8,4
11,2
8,1
4,9
6,7
9,0
8,5
7,7
9,5
12,1
9,9
6,9
14,6
9,9
6,4
10,3
10,3
14,8
9,7
5,2
11,9
14,2
12,8
10,1
11,2
16,0
22,1
17,0
VII
0
0,2
0
0
0
0,5
0,4
0
2,0
1,4
3,0
1,8
6,2
2,2
1,8
0,2
1,1
0,8
2,7
0,3
2,0
1,3
0,3
0,1
3,8
2,0
3,2
3,0
X. 1928—38
70,2 81,1 34,5 13,1 3,6 17,9 39,3 26,2
VII. ПРЕДВОСХИЩЕНИЯ
Начав с реминисценций в стихах X., я хочу в заключение отметить
некоторые его строки, предвосхищающие в тех или иных отношениях
стихи русских поэтов, написанные позднее.
Начало «Акробата» (1913) От крыши до крыши протянут канат
почти точно повторяется в 1-ой главке «Двенадцати» Блока (1918): От
здания к зданию Протянут канат. Можно только гадать, случайно ли
это совпадение. Конец того же стихотворения, с сопоставлением ремес-
ла поэта и акробата, напоминает «Балладу о цирке» Межирова, хотя и
без текстуальных схождений.
Отрывок 20-х гг. Как больно мне от вашей малости, От шатко-
сти, от безмятежности. Я проклинаю вас — от жалости, Я ненавижу
О поэзии Вл. Ходасевича
267
вас — от нежности ... поразительно напоминает некоторые стихи
Л. Мартынова 1950-х гг., такие, как Когда пахнёт великим хаосом —
Тут не до щебета веселого ... («Страусы», 1954) или Одно волнение
уляжется — Другое сразу же готовится («Земля», 1955) и др. Ни о
каком влиянии здесь не может быть и речи, — скорее уж можно запо-
дозрить авторство X.
«Сквозь ненастный зимний денек» (1927), которое Ю. Колкер сбли-
жает с манделыптамовским «Мы с тобой на кухне посидим» (1931),
скорее соотносится с его же «Куда как страшно нам с тобой» (1930):
аналогичные ритмические перебои, «непрофессиональные» и инфантиль-
ные, почти превращающие стих в прозу; та же предельная простота и
сходство интонации, например: И о чем говорить, мой друг? (X.) — Да,
видно, нельзя никак (М.).
Неожиданное предвосхищение Пастернака — в последней строфе
стихотворения 1906 г. «Ряженые»: Самого себя жутко. Я — не я? Вдруг
да станется? ..., — ср. «Пара форточных петелек», «Елене», «Голос души»
и др. Любопытно замечание критика (В. Гофмана, приятеля X.): «Неумны
и банальны заключительные строки ...» (цит. по комментарию Ю. Колке-
ра, I, 218). Более далекое схождение: Ты мне казалась близкой и родной, И
я шутя назвал тебя кузиной («К Музе», 1910) — Она жила, как alter ego,
И я назвал ее сестрой («Все наклоненья и залоги», 1936).
Влияние X. на поэтов его поклонения и далее — особая тема, кото-
рой коснуться здесь невозможно. Отметим однако же несомненное воз-
действие X. на стихи Набокова. Наиболее существенный пример — стро-
ки в «Как я люблю тебя» (1934) Замри под веткою расцветшей, /
вдохни, какое разлилось — / зажмурься, уменьшись и в вечное / пройди
украдкою насквозь, поразительно напоминающие Замри — или умри
отсюда, В давно забытое родись («Большие флаги над эстрадой», 1922).
Здесь, как и в случае предвосхищения Мартынова, эти строки X. скорее
кажутся написанными именно Набоковым22.
1984
22 Видимо, случайное совпадение И ангелов наотмашь бью (X., «Баллада»,
1925) — Я по ангелу бью (Н., «Вечер дымчат», 1950-е гг.), где речь идет о бабоч-
ке. В ранних же стихах Набокова (Сирина) влияние X. очевидно — вплоть до
текстуальных заимствований, как, например, в «К Музе» (1929):
Теперь не то ... Уж тяжелы мне долгие труды .
Мне не под силу многие труды, («Стансы», 1918)
Особенно тщеславия заботы. я стад и
Я опытен, я скуп и нетерпим. («Стансы». 1922):
или в «Тени» (1925): Блистали трубы на помосте,./ надулись щеки трубачей —
ср. Увидишь флаги над эстрадой. Услышишь трубы трубачей («Большие флаги
над эстрадой», 1922); там же — акробат на канате с шестом, как в «Акробате»
X.; или двое крылатых ангелов,'машинист и кочегар, в «Крушении» (1925) —
вариация на тему ангелов X., особенно в «Автомобиле»; или «Воскресение мерт-
вых» (1925), близко повторяющее «Гляжу на грубые ремесла»'
СИММЕТРИЯ В СТИХЕ
А. С. ПУШКИН. «К ПОРТРЕТУ ЖУКОВСКОГО»*
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль,
И резвая задумается радость.
1818
Эта миниатюра юного Пушкина замечательна богатой и тонкой
игрой симметрии и асимметрий на разных уровнях.
1. Рифмовка АвАвА задает базисную структуру зеркальной
симметрии относительно 3-ей, центральной строки. Общность ударной
гласной (а) и мягкость всех конечных согласных накладывает на эту
зеркальную симметрию элемент переносной. Отмечу попутно, что в риф-
мы вынесены только существительные, причем все они являются клю-
чевыми словами поэзии 10-х гг.; в 1—3—5 строках они окрашены ма-
жорно, в 2—4 — минорно.
2.Вокализм. Ударные гласные распределены следующим образом:
О 1
о 1
1 °
1 °
и
и
Б
Е
Б
И
О
О
А
А
А
А
А
Это распределение порождает отчетливую переносную симметрию в 1—2
и в 3—4—5 строках. 1—2 строки вокалически тождественны (на что
накладывается совпадение словоразделов; возникает отчетливая внутрен-
няя рифма (стихов — веков) и ассонансы в остальных соответствующих
словах (его — пройдет, пленительная — завистливую, сладость —
даль). 3—4—5 строки объединены началами и концами строк, но здесь
возникают и нарушения симметрии: 3-я строка выделяется полноудар-
Опубликовано в: Новое литературное обозрение, № 1, 1992.
Симметрия в стихе
269
ностью (и вмещает в себя весь вокализм стихотворения, кроме у, — в
чем снова сказывается ее центральная роль), а 5-ая отличается от 4-ой
срединной гласной, впрочем, родственной (о и у оба заднего ряда, огуб-
ленные, низкой тональности), — и при этом ударное у в 5-ой строке
готовится безударным в начале 4-ой.
3. Консонантизм. Отметим здесь:
а) В 1, 3 и 5 строках конечное слово как бы вбирает в себя консо-
нантизм предыдущих:
1. стихов пленительная — сладость
3. внелеля иле вздохнет о славе — леладость
5. резвая задумается — радость.
Эти строки тяготеют к кольцевому строению: конец повторяет
начало (особенно стихов — сладость, внелеля — леладость).
б) Отмеченные в п. 2 ассонансные соответствия в 1—2 строках
поддерживаются и консонантизмом: пленительная — завистливую,
сладость — даль (зеркальное отражение).
в) Все стихотворение построено на плавных, причем л 1—4 строк
сменяется нар в 5-ой: пл...л...сл/сл — л/мл...сл...мл/л...л/р...р. Другой
настойчиво повторяющийся консонантный комплекс построен на m и
с: ct...t...c...ct/т...з...ст/зд...т...ст/т...тс...з/з...з...д...тс...д...ст. Позво-
ляя себе некоторую «мандельштамизацию» Пушкина, рискну сказать,
что сочетания с л изображают «лепет», а сту тс — «шепот» — как ха-
рактеристики поэзии Жуковского; в целом же фонетика стихотворе-
ния с преобладанием с, т, л и подчеркнутым вынесением в рифму удар-
ного а анаграммирует арзамасское прозвище Жуковского (Светлана)1.
4. Ритм стихотворения также выделяет 3-ю строку как цент-
ральную — это единственная полноударная строка, — и подчеркивает
переносную симметрию в 1—2 строках (с одинаковыми словоразделами
2—2—5 и тождественной ритмической структурой UUUUUUUUUO (U))
и в 4—5 строках (ритмическая структура UUUOuUUClUU (6); но в сло-
воразделах легкий сдвиг 4—4(5)—2).
5. Синтаксис и порядок с л о в. 1—2 строки образуют
единое простое предложение, 1 — группа подлежащего, 2 — группа ска-
зуемого. Обе построены на одинаковых генитивных метафорических
оборотах, осложненных инверсией: Ngen , — (А — N) (вместо (А — N) —
^в*п.)- 3, 4 и 5 строки образуют каждая простое предложение. При этом
4 и 5 параллельны — имеют одну и ту же синтаксическую структуру А —
N — V, — но различный порядок слов: V — A — Nb4kA — V —
N (резкая инверсия) в 5. 3-я же осложнена деепричастным оборотом:
1 Одно словосочетание ... о славе младость содержит все звуки слова Свет-
лана% кромэ н.
270
О русской поэзии
здесь — единственная в стихотворении неличная глагольная форма;
выделяется эта строка и как единственная, где отсутствует прилага-
тельное, — в то время как 1, 2, 4 и 5 строки содержат по атрибутивной
синтагме (пленительная сладость, завистливая даль, безмолвная печаль,
резвая радость). Таким образом, и на этом уровне выделяется цент-
ральная третья строка, а 1—2 и 4—5 содержат переносные симметрии,
осложненные элементами асимметрии (глагол во 2 строке на месте ме-
стоимения 1-ой, винительный падеж А и N во 2-ой на месте именитель-
ного в 1-ой; инверсия в 5 строке по сравнению с 4-ой).
6. Тропы. В 1—2 строках — генитивные метафоры одинаковой
структуры, с переносом эпитета (стихов пленительная сладость вм.
пленительные стихи, веков завистливая даль — вм. (завистливые)
века): эта переносная симметрия оттеняется различием: клиширован-
ный эпитет 1 строки сменяется свежим и оригинальным во 2-ой. Мета-
фора 2 строки (завистливая даль веков) содержит элемент олицетворе-
ния (векам приписывается человеческий атрибут) и тем самым
подготовляет олицетворения абстрактных понятий в 3—5 строках —
причем, как и на других уровнях, 4—5 строки демонстрируют наиболее
полный параллелизм, подчеркнутый контрастом (и * смысловой риф-
мой» печаль — радость).
7. Таким образом, в основе структуры стихотворения лежит зеркаль-
ная симметрия относительно маркированной на разных уровнях 3-ей
строки; в этой симметрии соответствуют 1 — 5 и 2 — 4 строки2. На нее
накладывается переносная симметрия 1—2 и 4—5 строк. Схематически
это наложение симметрии можно записать так:
a a b с с
l ' 'I
Эти две взаимно противоречащие системы симметрии осложняются асим-
метриями, особенно заметными в парах соседствующих строк 1—2 и
4—5я, и, с другой стороны, «продлением* переносной симметрии 4—5
строк на 3-ю строку.
1985
2 Эту зеркальную симметрию можно связать с заголовком стихотворения:
портрет как зеркало.
я Особенно большие нарушения вносит 5-ая строка: резкая инверсия (с квази-
автометаописанием резвая), единственно ударное у, прилагательное в начальной
позиции; в результате в начале строки возникает — впервые в стихотворении —
некоторая неустойчивость; но к концу строки (и стихотворения) все гармонизи-
руется и приходит к согласию с предшествующим. Как известно, именно эту
строку Кошанский назвал «стихом гения».
Симметрия в стихе
271
2. Г. ИВАНОВ. «ХОРОШО, ЧТО НЕТ ЦАРЯ...»
I 1. Хорошо, что нет Царя.
2. Хорошо, что нет России.
3. Хорошо, что Бога нет.
II 1. Только желтая заря,
2. Только звезды ледяные,
3. Только миллионы лет.
III 1. Хорошо — что никого,
2. Хорошо — что ничего,
3. Так черно и так мертво,
IV 1. Что мертвее быть не может
2. И чернее не бывать,
3. Что никто нам не поможет
4. И не надо помогать.
1930
Симметричность построения этого знаменитого стихотворения Геор-
гия Иванова бросается в глаза. Менее заметны — кроме перехода от
трехстиший I—III к четверостишию IV — отклонения от симметрии.
Задача этого разбора — по возможности полно зафиксировать как эле-
менты симметрии, так и отклонения от нее. Задача эта имеет, конечно,
формальный характер, — но следует при этом иметь в виду ее «под-
текст», заключающийся в том, что построение объектов по принципам
симметрии с отклонениями от нее является едва ли не универсаль-
ным законом природы, которому подчиняются и планетные орбиты, и
живые организмы. Так что «культура» здесь подражает «природе».
1. Строфика и рифмовка: аВс аВс ddd EfEf
II получается из I переносом. Это создает инерцию, которая, однако,
в III нарушается изменением рифмовки — при сохранении троичности
как инварианта. IV разрушает и этот инвариант. Стихотворение, начав-
шись редким сочетанием трех нерифмующихся строк, кончается чет-
веростишием самой распространенной схемы: обычное выступает как
неожиданное. Отметим также, что если в I — II нет грамматических
рифм, то в IV — только сверхтривиальные глагольные рифмы. Наконец,
34-3 + 3 + 4 = 13, и такое число строк в этом стихотворении, конечно,
неслучайно.
2. Структура строки и симметрия строк
В I строки 1—2—3 получаются друг из друга переносом (с инвариан-
том хорошо у что <...> нет <...>), при этом, по сравнению с 1, в 2 проис-
ходит наращение слога в клаузуле, а в 3 — инверсия.
272
О русской поэзии
II получается из I переносом, инвариантом которого является трех-
кратное повторение начального сегмента. При этом в 2, по сравнению с
1, — инверсированный порядок слов (т. е. II 1, 2 повторяют структуру I
1, 3), а в 3 прилагательное заменяется числительным4.
В III происходит возврат начального сегмента из I — при смене
рифмовки; при этом в строках 1—2 осуществляется наиболее точный
параллелизм; но сразу же происходит слом: в 3 — после установившей-
ся в 8-ми строках инерции — полностью меняется структура строки:
единоначатие прекращается — при сохранении параллелизма в рифме
(ddd). При этом III 1, 2 почти полностью воспроизводят I 1 (Хорошо,
что нет Царя — Хорошо — что никого и т. д.). В III 3 происходит и
слом синтаксической структуры: если раньше строка = предложению,
то при переходе от III к IV возникает сразу межстрофный enjambement
(так ... // что).
В IV меняется на 4-строчную установившаяся трехстрочная струк-
тура. 3—4 строки получены переносом 1—2 (инвариант: что... и ...).
Но при этом возникает малозаметное, однако существенное нарушение
переносной симметрии: как что, так иив1-2ив 3—4 различны. В 1
что есть составная часть конструкции так (из III 3) ... что, а и соеди-
няет два подчиненных предложения (что относится к обоим). В 3 же
что скорее (по крайней мере, если исходить из семантики) относится к
хорошо III 1 — 2 (хорошо, ... что ...) — в конце IV 2 могла бы стоять
точка; ижев4 присоединяет отдельное предложение, с что из 3 не
связанное (после поможет должна бы стоять точка, или точка с запятой,
или, в крайнем случае, запятая).
Кроме этого отклоняющегося параллелизма 1—2 и 3—4, парал-
лельны также 1 и 2, 3 и 4. Здесь параллелизм лексико-семантический:
быть не может — не бывать, никто ... не поможет — не надо
помогать.
В III 3 — IV 1 — 2 — единственный в этом стихотворении случай
зеркальной симметрии (хиазма): черно и ... мертво — мертвее ... и
чернее. При этом одна строка отображается на две, и происходит -смена
грамматических форм (в каждой паре, в свою очередь, параллельных).
3. Семантика
Все три имени существительных в I — собственные (по крайней
мере семантически и графически). Все они являются центральными в
л Роль всех отмеченных отклонений от симметрии в I—II можно увидеть,
сравнив текст Г. Иванова с таким (экспериментальным):
Хорошо, что нет Царя. Только желтая заря,
Хорошо, что пег Руси. Только спелые овсы,
Хорошо, что мет Христа. Только сжатые уста.
Стихотворение, независимо от семантики, стало прямолинейным и безжизненным.
Симметрия в стихе
273
семантическом поле Культуры, точнее — русской дореволюционной офи-
циальной (государственной) культуры: Царь, Россия, Бог точно соотно-
сятся с «самодержавием», «народностью» и «православием».
Все три имени существительных в II, параллельные триаде из I,
нарицательные и принадлежат к семантическому полю Природы, или
Космоса. Обжитая, окультуренная, государственно упорядоченная сфера I
(хотя и снабженная квантором несуществования) сменяется в II без-
жизненной космической сферой; исторически обжитое, структурирован-
ное время (присутствующее в I имплицитно) — безличными и бесструк-
турными миллионами лет. Земля становится «безвидна и пуста» (здесь
не исключены реминисценции замятинской «Пещеры»).
Но еще большая катастрофа происходит в III—IV: здесь уже нет
ни одного существительного, они сменяются местоимениями, и притом
отрицательными — никто и ничто. Материя аннигилируется, заменяясь
пустотой. При этом безжизненные, но хотя бы «материальные» прила-
гательные II (желтая, ледяные) сменяются на прилагательные (преди-
кативы) пустоты (черно и мертво); а уже при переходе от III к IV поло-
жительная степень меняется на (семантический) суперлатив.
Значимо для. семантики стихотворения и обилие отрицательных
морфем — 10 (= 3 + 0 + 2 -I- 5, характерен пик в IV строфе: в I и IV они
есть в каждой строке).
4. Части речи
Для частей речи «естественным» является случайное (пуассонов-
ское или близкое к таковому) распределение по тексту. Подчеркнутая
симметрия (в стихотворном тексте) возникает, если одинаковые части
речи стоят в одинаковых (или близких) позициях строк; подчеркнутая
асимметрия — если они распределены по принципу «разом густо —
разом пусто».
С повышенной симметрией такого рода мы имеем дело в отдельных
строфах: существительные в I—II (шесть — по одному в каждой строке, в
том числе четыре — в конечной позиции); прилагательные в III 3 — IV 1,
2; частица только в II; предикатив хорошо в I и III; предикатив нет в I;
глаголы в IV; союз что в I, III и — иначе — в IV. Таким образом, симмет-
ричное расположение частей речи наблюдается здесь локально; что же
касается стихотворения в целом, то здесь господствует крайняя асиммет-
рия. Именно: все шесть существительных сосредоточены в I—II;. все че-
тыре местоимения — в III — IV. Все пять глаголов сосредоточены в IV;
им «антисимметричны» шесть предикативов строфы I.
5. Синтаксис
Здесь мы опять имеем дело преимущественно с «локальной»
симметрией. Три строки I синтаксически тождественны: сложноподчи-
274
О русской поэзии
ненные предложения с одинаковым односоставным безличным глав-
ным (хорошо) и односоставным же отрицательно-экзистенциальным
придаточным.
Три строки II — три экзистенциальных (с ограничительным кван-
тором только) односоставных именных предложения. Далее, тождествен-
ны по структуре два предложения III 1, 2, аналогичные I. Последние б
строк стихотворения противопоставлены крайне простым синтаксически
предшествующим строкам своей синтаксической непрозрачностью.
III 3 — два сочиненных главных односоставных безличных предложе-
ния, которым подчинены в IV 1, 2 два сочиненных же безличных прида-
точных, причем семантически каждое из этих придаточных подчинено
своему главному (в перекрестном расположении: так А и так В, что
В1 и А1). IV 3, 4 формально подобны IV 1, 2, но здесь IV 3 может (как
отмечалось выше) относиться и к хорошо из III 1,2; эта строка содержит
единственное в стихотворении двусоставное предложение. Что же касает-
ся IV 4, то, при внешнем сходстве с IV 2, это безличное предложение, как
показывает семантика, не является придаточным ни к хорошо, ни к
так черно ..., но представляет собой (вопреки пунктуации) самостоя-
тельное безличное предложение, достойно завершающее преимуществен-
но «безличный» предшествующий текст.
В целом синтаксис стихотворения как бы разыгрывает ту ущерб-
ность и пустоту, которая является его темой. Из 19 предложений (глав-
ных и придаточных) только одно двусоставное, т. е. «нормальное» не-
ущербное (IV 3) — и то отрицательное и с подлежащим никто. Из
остальных 18-ти односоставных 11 — с предикативами, 5 именных и 2
глагольных. Доминируют безличные предложения (что связано с ис-
ключительным обилием предикативов — их 11 на 50 словоформ), не-
многие же личные лишены глаголов. В плане распределения по тексту
можно сказать, что в I — И — существительные без глаголов, в IV —
глаголы без существительных, а в III нет ни тех, ни других.
6. Фоника
Обратим внимание только на бесспорно ударные гласные (против
обыкновения будем считать слог ударным, если на него не может не
падать ударение. Например, в I 1, 2 будем считать нет безударным, а в
13 — ударным; в III 1, 2 только безударное, в II 3 — ударное):
I: оа / ои / оое
II: оа / оы / оое
III: оо / оо / оо
IV: ео / еа / оо / аа
Как среди частей речи исключительно высока частота предикати-
вов, так среди ударных гласных — частота [о]: 17 из 28 (если считать и
Симметрия в стихе
275
факультативные ударения, то 19 из 35). Кульминация — в III, где [о] —
единственная ударная гласная; по обе стороны от нее более или менее
симметрично появляются сначала [е], а потом, обрамляя все стихотворе-
ние, [а]: на [а] — первая и последняя пара рифм стихотворения, причем
последняя строка содержит только [а] — сильный и неожиданный зву-
ковой жест — крик, соотносящийся с неожиданной «глагольностью»
последней строфы.
7. Ритмика
В стихотворении резко преобладает пэонный ритм - - х х (-).
Но в I и II он нарушается, причем в симметричных друг другу I 3 и II 3
обязательным и резким образом — и при этом по-разному: - - х - х -
хих х-х, — ав остальных строках факультативно и тоже по-
разному: - - х - - - х (-) в I 1, 2 и - - х х (-) в II 1, 2. К концу
устанавливается чистый пэон: III 1, 2 и IV 2, 3, 4; нарушения в III 3 и
IV 1 факультативны.
8. Центральная строка
По «закону Р. Якобсона» центральная строка стихотворения с не-
четным числом строк — центр симметрии стихотворения — должна
быть так или иначе выделена. Здесь строка Хорошо, что никого бес-
спорно сосредоточивает в себе основные особенности всего стихотворе-
ния. Фонетически: обе ударные гласные здесь [о] (а графически [о]
занимает в мест из 7-ми). Грамматически: сложноподчиненное предло-
жение с односоставными (и однословными) компонентами, выраженны-
ми, соответственно, предикативом и отрицательным местоимением.
Ритмически: чистый пэон 3-ий. Семантически: никого резюмирует пред-
метный план стихотворения, отзываясь на нет Царя, нет России, Бога
нет из I и на безжизненный и бесчеловечный пейзаж II — и предвосхи-
щая никто нам не поможет из IV; хорошо резюмирует всю структуру
I и предвосхищает и не надо помогать (ведь и так «хорошо») из IV,
сосредоточивая в себе весь «субъективный» план стихотворения — на-
строение трагической иронии.
1987
П. О ПРОЗЕ
ВЛ. НАБОКОВ
О «МАШЕНЬКЕ»*
Первый набоковский роман кажется бесхитростным и традицион-
ным сочинением молодого автора, написанным, если искать генеало-
гию, в бунинском ключе1. Роман, как будто, держится, в первую очередь,
на психологических нюансах («парадоксальная диалектика любви»,
скажем) и «вкусных» описаниях2; может быть, и на занимательном, хотя
и крайне простом, сюжете. На самом же деле не это, и, тем более, не
«общая идея» (вроде «мечта лучше реальности», или, в духе поэтиче-
ских вкусов героини, «только утро любви хорошо») служат raison d'etre
романа. Машенька выглядит бесхитростной по сравнению с более позд-
ней набоковской прозой; однако именно «рекурсивное» чтение романа —
в свете этой более поздней прозы — раскрывает если не ложность, то, по
крайней мере, односторонность такого взгляда. Реалистические моти-
вировки, «жизнеподобие», невмешательство авторской руки — все это
не более, чем поверхностный слой романа, на поверку оказывающегося
в высшей степени «авторским», построенным не столько по «законам
жизни», сколько по определенным «правилам игры». Стоящая за тек-
стом модель мира двойственна: воссозданный в романе уголок «рус-
ского Берлина» и русской жизни оборачивается лишь материалом, вво-
дящим в заблуждение своей добротной ощутимостью, — для игровых
построений, за которыми стоит совсем иная творческая и жизненная
философия, нежели кажется на первый взгляд («эмигрантская беспоч-
венность», «ностальгия» и т. д.).
Представляется, что основной темой романа на самом абстракт-
ном уровне является оппозиция «существование / несуществование»
(с акцентом на втором члене). Игра на этой оппозиции пронизывает
все основные вещи Сирина и Набокова, реализуясь двояко, на уровне
описываемой реальности (особенно Приглашение на казнь) и на мета-
уровне; в последнем случае — многообразно: например, через игру в
существование / несуществование и самотождественность повествова-
* Опубликовано в: Russian Literature, XVIII, 1985.
1 Именно так воспринял этот роман, например, такой ценитель и знаток
литературы, как проф. В. С. Баевский, ранее Набокова не читавший.
2 Многое здесь, если приглядеться, оказывается полустилизацией-полупаро-
дией, материалом для которой служит, преимущественно, Гоголь. Ср., напри-
мер: «... Один из стульев ... забрел было в сторону маленького умывальника, но
на полпути остановился, видимо, споткнувшись об отвернутый край зеленого
коврика...» или, по поводу спящего Алферова, абзац о пьяных («Так в русских
деревнях спят шатуны-пьяные. Весь день сонно сверкал зной ...» и т. д.), точно
воспроизводящий гоголевскую модель сравнений-отступлений.
280
О прозе
теля и самого текста (особенно Соглядатай, The Real Life of Sebastian Knight,
Pale Fire), или через игру на соотношении романной и жизненной реаль-
ности, персонажа и реального автора, В. В. Набокова (Look at the Harlequins).
Причем чем дальше, тем больше эта оппозиция смещается именно на
метауровень.
В Машеньке (как и в других ранних романах) эта тема еще прово-
дится внутри романного пространства, реализуясь в событийной сфере в
оппозиции «реальное / нереальное», а в сфере внутренней жизни и по-
ведения персонажей — в оппозиции «реализованное / нереализован-
ное», воплощающихся, соответственно, в темах «степеней реальности» и
«отказа от реализации».
На этих темах — в различных их конкретизациях — построена и
фабула романа, и его сюжет, и побочные линии и эпизоды.
Фабула Машеньки трехчастна: сначала, до революции, — реаль-
ный роман героя с Машенькой; потом, во время гражданской войны, —
роман в письмах; наконец, в берлинской эмиграции, — роман в воспо-
минаниях. Таким образом, фабула построена на уменьшении «степени
реальности». При этом основные ее повороты построены на «отказах»:
первый роман кончается добровольным отказом героя от Машеньки в
тот самый момент, когда она отдается ему; второй — вынужденным
отказом («попал поневоле в безумный и сонный поток гражданской
эвакуации»); третий — снова добровольным отказом от той встречи с
нею, подготовкой к которой служит весь роман3.
3 Тема отказа в ее представленной в Машеньке форме (отказ и уход в тот
момент, когда чаемое готово реализоваться) кажется нам специфической имен-
но для русской литературы (оставив в стороне Подколесина, заметим, что отда-
ленным предшественником Галина мог бы служить Печорин — или другие
«русские скитальцы»: этот сконструированный Достоевским «тип» находит
своеобразное «эмигрантское» завершение в героях Сирина): бегство от опреде-
ленности, устойчивости, институционализации, — видимо, из боязни утраты или
окаменения личности. Отметим своеобразное преломление этой темы в творче-
стве и жизни Б. Пастернака. «Фабула» Охранной грамоты построена на отка-
зах в момент триумфа. Отказ от музыки после решающего разговора со Скряби-
ным, поначалу неосознанный («Я ... не знал, что в эту ночь уже рву с музыкой»),
вызывает чувство освобождения («что-то рвалось и освобождалось»). Ср. в Лю-
дях и положениях: «Судьба моя была решена, путь [музыкальный] правильно
избран» и «Я ее [музыку] оставил, когда был вправе ликовать и все кругом
меня поздравляли». Совсем немотивированным представляется разрыв автора
с философией после того, как его доклады «получили одобренье», и он получил
приглашение на обед к Когену, которое «знаменовало собою начало новой фило-
софской карьеры». Получение этого приглашения, отказ В-ой и письмо от кузи-
ны из Франкфурта скрещиваются — и вызывают неожиданное: «Конец, конец!
Конец философии, то есть какой бы то ни было мысли о ней», — и неожидан-
ный — как в Машеньке — отъезд к кузине вместо визита к Когену (и, вскоре,
окончательный отъезд: «Вагон шатало на стремительном повороте, ничего не
было видно. Прощай, философия, прощай, молодость, прощай, Германия!»). Под-
черкнут отказ от правильно избранного пути, от карьеры. Ср. поведение Спек-
Вл. Набоков
281
Сюжет романа построен в виде нестрогой рамочной конструкции,
где вложенный текст — воспоминания героя, относящиеся к дорево-
люционному времени и периоду гражданской войны (время воспомина-
ния Т0) — перемешан с обрамляющим — жизнь героя в Берлине за
конкретный промежуток времени, от воскресенья до субботы, весной
1925 (скорее всего) года (романное время Тх). В конце романа эти два
текста уже готовы слиться, и Т0 — влиться в Т^; но этого не происходит.
Основная сюжетная игра идет на теме «степеней реальности», очень
педалируемой и одновременно хитро затемняемой. Проследим за этим
подробнее.
Еще до перехода в Т0, когда «реальная» берлинская жизнь пол-
ностью сотрется «реальнейшим» воспоминанием, появляется мотив
тени, становящийся изотопией романа. Возникает он как бы случайно,
в перечислении занятий и заработков Ганина, который «... не раз даже
продавал свою тень... Иначе говоря, ездил в качестве статиста на съем-
ку». Далее этот мотив разветвляется. Одна линия — побочная — вопло-
щается в «готовых предметах» — иллюзорных зрелищах: кино, панораме.
Герой видит на киноэкране блестящий театральный зал, представляю-
щий собой на самом деле (во время съемок) грязный холодный сарай;
далее Ганин «с пронзительным содроганьем стыда узнал себя самого», —
и «вся жизнь ему представилась той же съемкой». И потом «Ганину
казалось, что чужой город, проходивший перед ним, только движущийся
снимок». Мотив этот заостряется до предела в описании севастополь-
ской Панорамы, «где настоящие старинные орудия, мешки, нарочито
торского: его исчезновенье от Ильиной в романе («точно провалился») и его
попустительство и даже помощь в отъезде Арильд в Повести (сопровождающиеся
ощущением: «Какое счастье!»). Последний эпизод предвосхищает отказ Юрия
Живаго от Лары. Ср. в стихах о «страсти к разрывам», а также мотив «пробелов
в судьбе», перекликающийся с цветаевским «прокрасться». Отметим попутно,
что хотя во многих отношениях расчетливый «сноб и атлет» В. Набоков и «вдох-
новенно захлебывающийся» Б. Пастернак являются антиподами, первый мно-
гим обязан второму. Если совпадения в теме отказа имеют типологический
характер, то в других случаях можно смело говорить о влиянии или заимствова-
нии. Разительный пример: полное совпадение эпизода в пастернаковской Пове-
сти, где герой, увлеченный работой над проектом драмы, забыл об условленной
прогулке с Анной и не увидел ее, стоящую в дверях его комнаты, — и соответ-
ствующего эпизода из Дара. Описательные и «философствующие» фрагменты
Дара и Других берегов несут несомненный отпечаток усвоения ранней прозы и
стихов Пастернака (с их «стереоскопичностью», отмеченной Набоковым в позд-
ней эпиграмме), а отдельные фрагменты стихов Набокова (см. особенно «Поэ-
ты» и «Слава») являются открытыми заимствованиями из стихов Пастернака.
Все это особенно интересно на фоне «антипастернаковских» стихов и прозы
Набокова последних лет (послесловие к Лолите; эпиграмма; пародия с нарочи-
то искаженной — как бы полученной в результате двойного перевода — стро-
кой «Какое сделал я дурное дело», снабженной вводящим в заблуждение автор-
ским комментарием, — притом пародия именно на «Нобелевскую премию»).
282
О прозе
рассыпанные осколки и настоящий, как бы цирковой, песок ... перехо-
дили в мягкую, сизую ... картину, ... дразнившую глаз своей неулови-
мой границей* (курсив здесь и далее мой. — Ю. Л.). Здесь — скры-
тое автометаописание: реальность незаметно переходит в иллюзию,
дразня зрителя (читателя), но и сама реальность нереальна («как бы
цирковая»). Заметим попутно, что и сама Машенька появляется в Т1
только на фотографии.
Главная же линия «теней» проходит через все существование Та-
нина в Т,: его жилище — «унылый дом, где жило семь русских поте-
рянных теней»; за обедом «он не подумал о том, что эти люди, тени его
изгнаннического сна, будут говорить о настоящей его жизни — о Ма-
шеньке»; в автобусе «Подтягин показался ему тоже тенью, случайной и
ненужной»; запах карбида из гаража «помог Ганину вспомнить еще
живее тот русский, дождливый август, тот поток счастья, который тени
его берлинской жизни все утро так назойливо прерывали». И, наконец,
подчеркнуто декларативная вершина: «Тень его жила в пансионе госпо-
жи Дорн, — он же сам был в России, переживал воспоминанье свое, как
действительность. Временем для него был ход его воспоминанья»4; и
далее: «Это было не просто воспоминанье, а жизнь, гораздо действитель-
нее, ... чем жизнь его берлинской тени». Итак, окружающая реальная
жизнь — сон, лишь обрамляющий истинную реальность воспоминаний.
И вот, на последних страницах романа наступает двойное (если не
тройное) пробуждение, и все предыдущее оказывается «сном во сне».
Замечательно, что этот поворот подготавливается снова с помощью «те-
ней»: ранним утром Ганин выходит встречать Машеньку, и «из-за того,
что тени ложились в другую [непривычную] сторону, создавались стран-
ные сочетания... Все казалось не так поставленным, непрочным, пере-
вернутым как в зеркале. И так же, как солнце постепенно поднималось
выше, и тени расходились по своим обычным местам, — точно так же,
при этом трезвом свете, та жизнь воспоминаний, которой жил Ганин,
становилась тем, чем она вправду была — далеким прошлым». Пока
это только пробуждение от сна воспоминаний, ставящее реальное и не-
реальное на место, диктуемое здравым смыслом. Но тут же следует и
второе пробуждение — от «страдальческого застоя» берлинской жизни:
«И то, что он все замечал с какой-то свежей любовью, — и тележки, что
катили на базар, ... и разноцветные рекламы ..., — это и было тайным
поворотом, пробужденьем его». Новое впечатление — рабочие кладут
черепицу — завершает процесс: «Ганин ... чувствовал с беспощадной
ясностью, что роман его с Машенькой кончился навсегда. Он длился
всего четыре дня... Но теперь он до конца исчерпал свое воспоминанье,
Л То есть декларируется, что для героя Т, заменяется на Т0. И далее с науч-
ной скрупулезностью объясняется, как длинный промежуток времени Т0 — ро-
мана с Машенькой — может быть наложен на четыре дня Т,.
Вл. Набоков
283
...и образ Машеньки остался вместе с умирающим поэтом там, в доме
теней, который сам уже стал воспоминаньем.
И, кроме этого образа, другой Машеньки нет и быть не может».
Сказано с декларативной ясностью и прямотой — и все остается
зыбким и сомнительным. Ясно только, что встреча прошлого и настоя-
щего, «мечты» и «реальности» — то, чему был посвящен и к чему вел
весь роман, — неосуществима6. Но что же реально и что иллюзорно?
«Реальный» роман с Машенькой оказывается (в свете «здравого смыс-
ла»!) иллюзией, «на самом деле» романом с нею были только четыре
дня воспоминаний, и «реальна» не живая женщина, которая через час
сойдет с поезда, а ее образ в уже исчерпанных воспоминаниях. «Трез-
вые» и «беспощадно ясные» декларации «пробудившегося» героя ока-
зываются самой сильной апологией реальности именно воспоминания6.
Тема реальности / нереальности повисает в виде типично набоковских
качелей, совершающих в сознании читателя свои колебания от одной
«реальности» к другой.
* * *
Посмотрим теперь, как основные темы проходят в более частных
линиях и эпизодах романа.
Своего рода изотопию образует мотив имени главного персона-
жа и связанный с ним мотив паспорта. У героя два паспорта —
настоящий, русский, и подложный, польский, — причем живет он по
подложному («как-то забавно и удобно с этим паспортом»). Соответ-
ственно, фамилия его — Ганин — не настоящая, хотя имя — Лев —
* Мотив встречи мечты и реальности — и, одновременно, мотив встречи с
любимой женщиной, данные в финале отрицательно, как «невстречи», возникают
еще раньше, в середине романа, и там, в виде некоего «антипредвестия», реализуют-
ся положительно: «В этой комнате, где в шестнадцать лет выздоравливал Ганин,
и зародилось то счастье, тот женский образ, который, спустя месяц, он встретил
наяву это было просто юношеское предчувствие, но Галину теперь каза-
лось, что никогда такого рода предчувствие не оправдывалось так совершенно
... Он как будто бы уже знал ее смех, нежную смуглоту и большой бант, когда
студент-санитар ... рассказывал ему о барышне „милой и замечательной" ... Он
... сотворил ее единственный образ задолго до того, как действительно ее увидел,
потому теперь ... ему и казалось, что та встреча, которая мерещилась ему, и та
встреча, которая наяву произошла, сливаются, переходят одна в другую незаметно,
оттого, что она, живая, была только плавным продленьем образа, предвещавше-
го ее». (Ср. с описанием Панорамы.) Таким образом на трехчастную фабуль-
ную схему, намеченную выше, накладывается другая: Машенька «предвообра-
женная» — реальная — вспоминаемая.
6 На эту двусмысленность накладывается еще и то, что читатель не обязан
верить Ганину. Ведь еще раньше, в «той» жизни, он однажды «разлюбил ее как
будто навсегда», а в другой раз, после последней, случайной встречи в поезде, он
ясно понял, что «никогда не разлюбит ее». Оба прогноза оказались ложными.
284
О прозе
настоящее (о подлинности отчества, как и о настоящей фамилии, чита-
тель не информируется). Его имя и отчество постоянно перевираются
его антагонистом и «соперником» Алферовым: с его оговорки (♦— Лев
Глево... Лев Глебович? Ну и имя у вас, батенька, язык вывихнуть мож-
но») и начинается роман; после этой ассимиляции используется метате-
за («Глеб Львович»); а в конце пьяный Алферов как бы нейтрализует
имя и отчество («Леб Лебович»). То есть имя героя и его паспорт
«нереальны» (при этом «нереальный», подложный паспорт предпочи-
тается реальному), и, вдобавок, имя «не реализуется» (перевирается). В
другом варианте мотив паспорта (и визы) проходит в линии Подтяги-
на: он, как будто, уже получил визу в начале Тр но осложнения — почти
по-кафкиански — продолжаются до конца; едва — после долгих тщет-
ных усилий — получив паспорт, он тут же теряет его, «не реализуя»
(чаемым отъездом во Францию) — тема «невольного отказа».
Любопытная игра происходит вокруг заглавной героини романа.
Уже название романа — игровое, ибо подразумевает существование со-
ответствующего персонажа в романном времени, — но именно на непо-
явлении ее в Т, и построен сюжет. Машенька существует на «метауров-
не» — в заглавии — и заполняет вложенное повествование (то есть
существует в Т0), авТ, появляется лишь в виде призрака — в упомина-
ниях и «призрачных» приготовлениях Алферова к ее приезду, в виде
старых фотографий и писем и, наконец, через «призрачную» (русский
текст латиницей) телеграмму. Роман кончается отъездом Ганина, сов-
падающим во времени с приездом Машеньки, то есть ее появлением в
Т1? которого так и не происходит.
Темами нереальности и нереализации пронизана вся линия Алфе-
рова. Он как бы и задает ее в начальной сцене романа. Лифт, везущий
будущих антагонистов, застревает. Наступает темнота. «... какой тут
пол тонкий. А под ним — черный колодец». Алферов путается в имени
и отчестве спутника. Нереализованное рукопожатие (рука Алферова
тычется в обшлаг Ганина). Алферов говорит о том, что есть «нечто сим-
волическое» в их встрече. «—В чем же ... символ? — хмуро спросил
Ганин. — Да вот, в остановке, ... в темноте этой. И в ожиданьи. Сегодня
... Подтягин ... спорил со мной о смысле нашей эмигрантской жизни,
нашего великого ожиданья». Между тем, в лифте именно те двое, что
будут далее в течение всего Т, ждать приезда Машеньки. (А в конце,
уже за занавесом, ситуация сменит знак, и ее не будет встречать никто,)
Внезапно лифт трогается — и останавливается перед пустой площад-
кой: «— Чудеса, — повторял Алферов, — поднялись, а никого и нет.
Тоже, знаете, — символ». Беспричинно поднявшийся лифт, остановив-
шийся перед пустой площадкой, так же, как ожидание, — действитель-
но, «символ» романа, — но любопытно, что заявлено это устами пошляка
и ничтожества, чьи слова читатель не склонен принимать всерьез.
Вл. Набоков
285
Алферов живет в «первоапрельской» комнате (комнаты перенуме-
рованы листами отрывного календаря)7, и в конце романа Ганин устроит
с ним нечто вроде первоапрельского розыгрыша (ср. первоапрельскую
шутку А. Я. Чернышевского в «Даре»). В течение всего романа он за-
нят приготовлениями к призрачному приезду Машеньки, и его делови-
тая активность — «пустые хлопоты» — развертывается параллельно
ходу воспоминаний Ганина, его «настоящего романа» с ней. Даже ста-
кан, который Алферов сшибает со стола, — пустой. В конце романа, на
вечеринке, он берет пустую бутылку, широко размахивается ею в рас-
пахнутое окно — и не швыряет (пародийная «нереализация»).
Отметим эпизод ложной кражи, за которой застала Ганина Клара;
потом Ганин неоднократно собирался объясниться с ней, но каждый раз
«не мог вспомнить, о чем хотел сказать», и так и не реализовал это
намерение. Но забывается и более важное: Ганин, «странно сказать, не
помнил, когда именно увидел ее [Машеньку] в первый раз»; «он не пом-
нил, когда увидел ее опять — на следующий день или через неделю». С
этим «не помнил» перекликается упорное «не понимаю* Подтягина в
разговоре с Алферовым, говорившим, между прочим, о несуществовании
России («Смыли ее, как вот знаете, если мокрой губкой мазнуть по чер-
ной доске...»).
* * *
Вернемся к реализации главных тем в основной линии романа.
Хотя, как мы видели, роман представляет собой «семантические каче-
ли», где отрицаемое тут же, хотя бы скрыто, утверждается, и наоборот, —
все же доминирующей темой является «несуществование», «ничто»,
«пустота», «отказ»; роман представляет собой апологию «ничто» (утверж-
дается ценность именно нереального и/или нереализованного) и игру в
«ничто».
«Настоящая» любовная связь (роман героя с Людмилой) скучна, не-
интересна, тягостна, даже неестественна. Отсюда — отказ Ганина от Ма-
шеньки в тот момент, когда она говорит ему; «Я твоя. Делай со мной, что
хочешь» (после этого «Ганин ... думал о том, что все кончено, Машеньку
он разлюбил»). Наоборот, когда они год спустя случайно встретились на
вагонной площадке, вели незначительный разговор и «она слезла на пер-
вой станции», то «чем дальше она отходила, тем яснее ему становилось,
что он никогда не разлюбит ее», а позже, попав с волной эмиграции в
Стамбул, «он ощутил, как далеко от него ... та Машенька, которую он
полюбил навсегда»: своеобразный вариант «любви к дальнему».
7 А на двери «туалетной кельи» пансиона «было два пунцовых нуля, лишен-
ных своих законных десятков, с которыми они составляли некогда два разных
воскресных дня».
286
О прозе
Того, что реально было, — как будто не было: «Он ... не помнил,
когда именно увидел ее в первый раз»; «Он не помнил, когда он увидел
ее опять — на следующий день или через неделю». «Ничто», нереализо-
ванное — предвосхищения, воспоминания — бесконечно важнее и цен-
нее «реального». Патетические кульминации романа наступают на-
кануне знакомства с Машенькой и после окончательного отказа
от нее, фабульно обрамляя роман героя. Первая: «И эту минуту, когда
он сидел на подоконнике ... и думал о том, что, верно, никогда, никогда
он не узнает ближе барышни с черным бантом на нежном затылке ..., —
эту минуту Ганин теперь справедливо считал самой важной и возвы-
шенной во всей его жизни»; вторая: «Ганин ... чувствовал с беспощад-
ной ясностью, что роман его с Машенькой кончился навсегда. Он длил-
ся всего четыре дня [воспоминания], — эти четыре дня были, быть может,
счастливейшей порой его жизни».
В этой апологии «ничто», мечты, воспоминания — в соотнесении с
пустотой и бессвязностью «реального» — можно видеть выражение
специфически эмигрантского сознания. Но саму эту апологию надо при-
нимать cum grano salis8, как любое заявление — авторское или персонаж-
ное — в любой книге Набокова. Жизненный материал у него служит
лишь сырьем для эстетической игры и конструирования; и как Лоли-
та — не роман о мотельной Америке, а Защита Лужина — не роман о
трагедии шахматиста, так и Машенька — не роман о русском Берлине,
диалектике любви или превосходстве мечты над реальностью, — а ро-
ман о победе художника над хаосом косной жизненной материи («Од-
нажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда» — кон-
цовка Других берегов).
8 Апология эта, заметим, вступает в противоречие с яркой вещностью и ощу-
тимостью описываемого в романе. Противоречие это, впрочем, не ново: ср. хотя
бы Петербургские повести или Мертвые души, где духовно-душевная пустота
(как материал) одета яркой вещественной плотью (пустота, одетая в пустоту, —
скорее современное явление: ср. хотя бы Что-то случилось Дж. Хеллера). От-
метим попутно другое «противоречие»: между стилистикой романа, очевид-
ным образом ориентированной на прозу XIX века (через Бунина), и его конст-
рукцией и «идейным» наполнением, всецело принадлежащими ХХ-ому. Между
прочим, Г. П. Федотов («Ессе Homo», Путь 53 [Париж, 1937]), на наш взгляд
односторонне, видел основную примету XX века в романах Сирина (имеются в
виду, видимо, прежде всего Машенька и Подвиг) в «разрыве ... логических свя-
зей между вещами», в «отсутствии устойчивых характеров» и, главное, в том, что
в них «человек ... в своих поступках ... не руководствуется ничем. От него
можно ждать всего», в «полном отсутствии мотивации». Односторонность здесь
та же, что в известной оценке Достоевского Михайловским, — в ограничении
психологическим подходом, в том, что за психологией критик не видит онтоло-
гии («бытийной» у Достоевского, «творческой» у Набокова).
Вл. Набоков
287
* * *
В заключение отметим — в дополнение к уже упоминавшимся —
некоторые мотивы и конструктивные принципы, которыми этот первый
и незрелый роман Набокова предвосхищает его последующую прозу.
Это, прежде всего, рамочная конструкция (ср. Дар, Pale Fire); смешение
реальности и воспоминаний, плавные переходы из Т, в Т0 и обратно (ср.
особенно Дар, где прием «наплыва» активно эксплуатируется; в Ма-
шеньке он используется еще робко, с «прокладками»); скрытая игра на
автобиографизме (на которой — через отрицаемые совпадения и утверж-
даемые расхождения — почти всецело будет построен последний роман
Набокова Look at the Harlequins; в Машеньке этой игры, строго говоря, еще
нет; она возникает при рассмотрении этого романа в контексте Других
берегов, а также других романов Сирина; отметим все же, что герой
здесь занимается чем угодно, но только не писательством). Особенно
насыщен предвестиями будущего финал романа: кроме «внезапного
поворота» и парадоксального разрешения темы мечты и реальности,
отметим здесь мотив непрочности мироздания («Все казалось не так
поставленным, непрочным, перевернутым как в зеркале») — ср. финал
Приглашения на казнь, и мотив обратно падающих теней — отдаленное
предвосхищение idee fixe (невозможность мысленного поворота в про-
странстве) героя Арлекинов.
1982
О «ДАРЕ»*
Многим поражает Дар уже с первых страниц даже и искушенного
читателя: свободой и изощренностью в использовании категорий лица
и времени; обилием и разнообразием вложенных текстов, в большин-
стве принадлежащих перу главного героя; необычайной образной яр-
костью, доходящей до trompe-1'oeil. Задача этих заметок — хотя бы час-
тично описать и проанализировать эти явления и попытаться дать их
целостную и по возможности непротиворечивую интерпретацию.
/
Начнем с рассмотрения форм повествования — с точки зрения,
учитывающей грамматические, стилистические и нарративные («точка
зрения» и «голос») параметры. Формы эти в романе столь многообраз-
ны, что можно выделить своего рода минимальные пары — фрагменты,
* Опубликовано в: Russian Literature, IX, 1981.
288
О прозе
отличающиеся значением одного параметра, который тем самым выде-
ляется в качестве дифференциального признака. (Впрочем, задача вы-
явления всевозможных минимальных пар, т. е. полного набора диффе-
ренциальных признаков, и каталогизации форм повествования здесь не
ставится.)
<1> Когда же Федор Константинович9 пересаживался в Александру
Яковлевну Чернышевскую, то попадал в душу, где не все было
ему чуждо <...> Сорокапятилетняя, некрасивая, сонная женщи-
на, потеряв два года тому назад единственного сына, вдруг про-
снулась: траур окрылил ее, и слезы омолодили...
(44)10
<2> Тогда впервые я [Ф. К.] и увидел ее [А. Я. Ч.], и был немало
озадачен...
(44)
Эти фрагменты (из одного абзаца) противопоставлены только по
грамматическому лицу: 3-е — 1-е, — что имплицирует и другое разли-
чие: в <2> имеется повествователь (далее: П.), совпадающий с Ф. К.,
героем романа; в <1> П. как личность отсутствует и его функции берет
на себя имплицитный автор11 (далее: А.).
<3> В стук выколачиваемых ковров иногда вмешивалась шарманка ...
(69)
Абзацу, содержащему <3>, предшествует перволичный текст типа
<2>, за ним следует третьеличный типа <1>; здесь же лицо вообще не
выражено, нейтрализовано, т. е. фр. <3> противопоставлен <1> и <2>
как О-личный (безличный). Такие отрывки в Даре — не просто «безме-
стоименные» куски, личный статус которых выявляется из контекста;
лицо здесь именно нулевое, неопределенное; они осуществляют функ-
цию буферов между 1- и 3-личными фрагментами — там, где писателю
надо смягчить, сделать естественной мену лиц.
9 Далее везде: Ф. К.
10 Здесь и далее в скобках после цитат приводится страница по изданию:
В. Набоков, Дар (Анн Арбор, 1976). Другие книги Набокова цитируются по
изданиям: Подвиг (Ann Arbor, 1970) (Под.); Защита Лужина (Paris, s. а.) (Луж.);
Отчаяние (Ann Arbor, 1978) (Отч.); Приглашение на казнь (Paris, s. а.) (ПнК);
Другие Берега (Ann Arbor, 1978) (ДБ).
11 Термины «повествователь» и «(имплицитный) автор» (эксплицитный автор
в романе — за исключением, может быть, последнего абзаца — отсутствует), а
также «писатель» здесь и далее употребляются в смысле К. Атаровой и Г. Лесс-
киса (Семантика и структура повествования от первого лица в художественной
прозе — Изв. АН СССР, сер. литературы и языка, т. 36, № 4, 1976; Семантика и
структура повествования от третьего лица в художественной прозе — Там же,
т. 39, №1,1980).
Вл. Набоков
289
<4> Боже мой, как я ненавижу все это, лавки, вещи за стеклом, тупое
лицо товара и в особенности церемониал сделки ...
(И)
<4> противопоставлено <2> по грамматическому времени. П. здесь
как бы переносится из неопределенного будущего по отношению к
«основному времени» романа (далее: То) — как в <2> — в само То. С
другой стороны, <4> находится в окружении третьеличного повествова-
ния в прошедшем времени и, стало быть, противопоставлено своему
контексту и по времени, и по лицу. Такие врезки, частые в романе, осо-
бенно остро ставят проблему соотношения П. и А., требуя какой-либо
непротиворечивой интерпретации. Простейшая (но, как увидим, недо-
статочная): фрагменты типа <4> — вкрапления в авторское третьелич-
ное повествование внутреннего монолога персонажа. Существенно, что
при этом не используются никакие выделяющие средства: нет ни ка-
вычек, ни комментариев типа «он подумал...», ни выделения абзацем
(иногда, впрочем, такие вкрапления заключаются в скобки). При появле-
нии таких включений происходит следующее: безликий А. из неопре-
деленного будущего переносится в То и персонифицируется в качестве
Ф. К. (= П. = «я»)-
<5> Я с ней познакомился в июне 1916 года. Ей было тогда года
двадцать три <...> Во всей ее повадке было что-то милое до
слез ...
(168)
<5> противопоставлено <2> по признаку «физического» времени:
время воспоминаний — То. Соответственно меняется (предположитель-
но) позиция П.: в <2> он — в неопределенном будущем, в <5>, скорее
всего (см. дальнейший текст — фр. <11>), в То.
<6> Мой отец родился в 1860 году. Любовь к бабочкам ему привил
немец-гувернер <...> Между 1885-ым годом и 1918-ым он обо-
шел пространство невероятное, производя съемки пути <...> на
протяжении многих тысяч верст ...
(116—117)
Здесь — переход в «историческое время». Кроме того, <5>, как
следует из контекста, представляет собой, скорее всего, устный рассказ,
тогда как <6> — фрагмент письменных заготовок,к книге Ф. К. об
отце.
<7> ... я вижу горы: хребет Тянь-Шань <...> Как играло солнце! От
сухости воздуха была поразительно резка разница между све-
том и тенью ...
К)-2H.SK (133)
290
О прозе
Это — о путешествиях отца, так что здесь, как и в <6>, — истори-
ческое время; но, в отличие от <6>, мы из реального исторического про-
странства здесь переносимся в пространство воображения (не воспоми-
нания: Ф. К. в экспедициях отца не участвовал). Иная и позиция
наблюдателя (далее: Н.), т. е. «точка зрения»: в <6> это бесконечно
удаленная точка, позиция Н. нейтрализована и сам он безличен; в <7>
Н. переносится в место действия и персонифицируется в лице Ф. К.
<8> Он [Ф. К.] перепрыгнул лужу, где два навозных жука <...> цеп-
лялись за соломинку <...> Он шел к еще невидимому дому <...>
мимо скамьи, на которой <...> сиживали родители накануне оче-
редного отбытия отца в путешествие <...> снег падал прямо и
тихо, мог падать так три дня, пять месяцев, девять лет, — и вот
уже впереди <...> наметилось желтое пятно, которое вдруг по-
пав в фокус <...> превратилось в вагон трамвая.
(90—92)
<8> — кроме конца — относится, как <5>, к времени воспомина-
ний, разнясь лицом (3-е вместо 1-го), а также позицией Н.: <8> отно-
сится к <5>, как <7> к <6>. Далее, <8> — воображаемый уход в прош-
лое, происходящий в То; в конце фрагмента приемом «наплыва» мы в
То возвращаемся. Таким образом, пространственно-временной статус тут
двойствен: мы находимся во времени воспоминаний и «реальном» про-
странстве, и одновременно в основном времени То, — но в воображае-
мом пространстве. Парадоксальным образом этот в высшей степени
«субъективный» фрагмент идет в 3-м лице.
<9> Опытным взглядом он искал в ней [улице] того, что грозило бы
стать ежедневной зацепкой, ежедневной пыткой для чувств <...>;
все могло быть этой мелочью: цвет дома, например, сразу отзы-
вающийся во рту неприятным овсяным вкусом, а то и халвой ...
(Ю)
<9> противопоставлен, например, <3> по признаку субъективное/
объективное: в <3> излагаются объективные обстоятельства, могущие
быть известными каждому, <9> же говорит о субъективных (и очень
интимно-изысканных) ощущениях, свойственных именно этому персо-
нажу (Ф. К.) и могущих быть известными только ему. Иначе: в <3>
позиция Н. точно не фиксирована (он — вблизи события, и только), в
<9> Н. помещен во внутренний мир персонажа.
<10> ... остановился мебельный фургон, очень длинный и очень жел-
тый, запряженный желтым же трактором с гипертрофией зад-
них колес и более чем откровенной анатомией. <...> по всему
его боку шло название <...> фирмы синими аршинными лите-
рами, каждая из которых была слева оттенена черной краской:
Вл. Набоков
291
недобросовестная попытка пролезть в следующее по классу из-
мерение.
(9)
Здесь — как в <9> и в противоположность <3> — подчеркнутая
субъективность, но если в <9> это субъективность ощущений, то в
<10> — субъективность осмысления и выражения, придающая фраг-
менту ярко выраженную стилистическую маркированность. Заметим,
что <10> — О-личный текст, входящий в 1-ый абзац романа, и читатель
еще не знает, кто является носителем этого субъективного стиля, А. или
П. (= персонаж).
<11> Она была не умна, мало образованна, банальна, т. е. полной твоей
противоположностью... нет, нет, я вовсе не хочу сказать, что я ее
любил больше тебя ...
(169)
Это — непосредственное продолжение фр. <5>. Нейтральный по
коммуникативному статусу текст типа <5> неожиданно и без каких-
либо выделений переходит здесь в высказывание, обращенное к конк-
ретному адресату внутри романного пространства (ретроспективно та-
ким обращением оказывается и <5>).
<12> Случалось ли тебе, читатель, испытывать тонкую грусть расста-
вания с нелюбимой обителью? <...> Ровно два года я прожил
здесь ...
(163)
<12> противопоставлено <11> как обращение, выводящее за рам-
ки романного пространства. Другие черты, выделяющие <12> в контек-
сте романа: а) подчеркнуто письменный характер, б) подчеркнутая сти-
лизованность под давно умершую традицию. Парадоксальность <12> в
том, что по форме это — традиционное обращение А. к читателю, специ-
фическое для третьеличной формы повествования с эксплицированным
автором, не являющимся персонажем, — либо же обращение П. в перво-
личном повествовании в форме письменного сообщения, как у того же
Набокова в Отчаянии; но в Даре нет ни эксплицитного автора, ни — в
явном виде — пишущего текст романа персонажа. Парадоксальность
этого обращения, исходящего от Ф. К., усугубляется его третьеличным
окружением12.
<13> И в разговоре татой ночи сама душа нетататот... безу безумие
безочит, тому тамузыка татот...
(66)
^ 12 Здесь, как и в аналогичном фрагменте «Дай руку, дорогой читатель, и
войдем со мной в лес...» (370), можно увидеть намек на то, что «глубинный
повествователь» романа как целого — Ф. К.
ю*
292
О прозе
<13> находится в третьеличном контексте и, очевидно, подобно
<4>, является врезкой внутреннего монолога персонажа. Но здесь, в от-
личие от <4>, внутренняя речь — в данном случае в процессе сочине-
ния стихов — передается в «^отредактированном» виде; маркирую-
щим признаком является здесь крайняя субъективность формы. Другой,
очевидный маркирующий признак — стихотворная форма. Отметим,
наконец, что <13> и <12> находятся на крайних полюсах шкалы «внут-
ренняя речь — письменная речь».
<14> Под липовым цветением мигает фонарь. Темно, душисто, тихо.
Тень прохожего по тумбе пробегает, как соболь пробегает через
пень ...
(198)
<14> противопоставлено <13> а) своей «готовостью» (уже сочи-
ненные стихи) и б) своим неопределенным коммуникативным стату-
сом (в <13> — автокоммуникация).
<15> ... Сначала освещались только ноги, так ставимые тесно, что
казалось, она идет по тонкому канату <...> Посвящено Георгию
Чулкову.
(199)
<15> противопоставлено <14> по признакам а) отсутствие/нали-
чие рифмы, б) эксплицированно стилизованное/«свое». Коммуникатив-
ный статус остается неопределенным, Фр. <14> и его продолжение <15>
идут в третьеличном окружении. Формально мы можем приписать эти
стихи А., но интуиция и содержание заставляют считать их принадле-
жащими Ф. К. Между тем законченность формы (и стилизованность в
<15>) мешают считать их внутренним монологом — учитывая, что Дар
построен на «реалистических» мотивировках.
<16> Перед нами небольшая книжка, озаглавленная «Стихи», <...>
содержащая около пятидесяти двенадцатистиший <...> При на-
божном их сочинении автор <...> стремился ...
(15)
Это — фрагмент внутреннего монолога Ф. К., подобно <4>. Но, в
отличие от <4>, в этой самой личной и субъективной форме парадок-
сальным образом воспроизводится (точнее, воображается) чужой и к
тому же письменный текст. Здесь сочетается подчеркнуто письменное
третьеличное повествование (персонажем — точнее, объектом которого
является Ф. К., а А. — некто, воображенный тем же Ф. К.) типа «настоя-
щих» рецензий начала 5-ой главы, — и перволичный текст, в котором
Ф. К. выполняет функции П. Эта двуслойность усугубляется перебив-
ками типа: «В целом ряде подкупающих искренностью... нет, вздор,
Вл. Набоков
293
кого подкупаешь?...», — т. е. выходами в чистый (и подчеркнуто * уст-
ный») внутренний монолог, а также перебоями типа <17> — <18>.
<17> Зато запертые на ключ три залы, где находились его [отца] кол-
лекции, его музей <...> но об этом в стихах <...> нет ничего:
особым чутьем молодой автор предвидел, что когда-нибудь ему
придется говорить совсем иначе <...> мужественными словами
о своем знаменитом отце ...
(21)
Здесь сохраняется письменный характер и чужой голос, — но этот
фрагмент не может быть куском (даже воображаемой) рецензии; Ф. К.
^.продолжает говорить чужим голосом, но уже за себя, хотя и глядя на
себя со стороны (почти акробатическая повествовательная позиция).
<18> Сборник открывался стихотворением «Пропавший мяч», — и
начинал накрапывать дождик. Тяжелый облачный вечер, один
из тех, которые так к лицу нашим северным елям, сгустился
вокруг дома. Аллея на ночь возвратилась из парка ...
(16)
Здесь иное отклонение от <16>: инерция письменной речи сохра-
няется, но чужой голос сменяется своим, а рецензия переходит в воспо-
минание. Но, в отличие от прямого воспоминания типа <5>, здесь лицо
неопределенное, точнее, контаминированное: 0-личный фрагмент во внут-
реннем монологе «я» за другого (снова парадоксальная повествователь-
ная ситуация).
Как <17> и <18> суть сбои внутреннего монолога «воображающе-
го» чужой текст, так фрагмент
<19> «... Я, конечно, не должен был их покупать». — «Вы правы,
жмут нестерпимо....»
(83)
представляющий собой кусок воображенного (как выясняется дальше)
диалога с Кончеевым (1-ая реплика — Ф. К., только что купившего
башмаки, 2-ая — Кончеева), дает сбой, выдающий, что обе реплики при-
надлежат Ф. К.
<20> Но самым интересным из присутствующих был <...> юноша
<...> чем-то действительно напоминавший Ф. К. <...> Тень двух
томов <...> изображала обшлаг <...>, а тень тома третьего <...>
могла сойти за галстук. <...> с судорожным усилием Алек-
сандр Яковлевич снова отрывал взгляд от него <...> Яша был
совершенно настоящий и живой, и только чувство самосохранения
мешало вглядеться в его черты.
(40—43)
294
О прозе
Формально здесь 3-личное повествование типа <1>. Фактически
же это снова-случай «я за другого», — но этот «другой» уже не П., как в
<16>, а Н. Существенно, что позиция Н. в романе всегда совпадает с
позицией Ф. К., так что это перемещение маркировано — а далее и
эксплицитно выражено: «А может быть, — подумал Ф. К., — может
быть, это все не так, и он <...> вовсе сейчас не представляет себе мертво-
го сына, а действительно занят разговором...» (43). (Вслед за этим идет
текст <1>.)
Фр. <20>, таким образом, двупланов, — но не в смысле «голоса»,
как <16>, а в смысле «фокуса», точки зрения (вместо двуголосия —
бифокальность): совмещены два Н. разного уровня — Ф. К., «наблюдаю-
щий» Александра Яковлевича, и последний, «наблюдающий» покойно-
го сына.
<21> ... Если в небесное царство входят нищие духом, представляю
себе, как там весело. Достаточно я их перевидал на земле <...>
У меня высокая температура четвертый день <...> Странно, мне
раньше казалось, что Яша всегда около меня <...>, а теперь, ког-
да я может быть умираю, эта вера в призраки мне кажется чем-
то земным <...>, а вовсе не открытием небесной Америки...
(347)
Это фрагмент внутреннего монолога Александра Яковлевича (как
обычно, никак не выделенного). Ему предшествует сообщение о смерти
А. Я., а за ним следует: «После этого он уже почти не говорил <...> На
другой день он умер...». В этот монолог умирающего странным обра-
зом вкраплены цитаты, и притом даже с указанием страниц цитируе-
мой книги. В отличие от <20>, нет никаких указаний на то, что этот
монолог воображен Ф. К., — это единственное место романа, где
уф. К. отбираются функции Н. (и поэтому естественно интерпретиро-
вать и этот фрагмент как воображенный).
Особенно интересно — плавно и постепенно — «переселение в друго-
го» происходит в длинном перволичном фрагменте (с. 116—142) 2-ой
главы. Начинается он куском <6>, где господствует объективный под-
ход, а Н. нейтрализован. Далее из исторического времени мы перехо-
дим во время воспоминаний, Н. совпадает с Ф. К., «голос» делается
субъективным: «Как описать блаженство наших прогулок с отцом...»
(124). Потом начинается мысленное следование за отцом в его путеше-
ствиях («воображенные воспоминания»): «Я вижу <...>, как <...> он
[путь] вьется между холмами...» (132) и т. д. Далее происходят следую-
щие метаморфозы: а) «Проведя все лето в горах, <...> наш караван
направился на восток...» (136), «... мы пересекли <...> хребет» (138) —
«бесплотный посол» (выражение из Других берегов) выслан, и Ф. К. как
бы становится спутником своего отца — пока что не персонифициро-
Вл. Набоков
295
ванным; б) «Подымаясь <...> по Желтой реке <...> я с ним ловил
кавалера Эльвеза» (139) — происходит персонификация; в) «... броди-
ли бритоголовые ламы, распространяя слух, что ловлю [местоимение
опущено!] детей, дабы из глаз их варить зелье для утробы моего кодака»
(139), «В тот же день, помнится [NB], был убит белый тибетский мед-
ведь» (139) — личность «я» становится неопределенной, двоится; нако-
нец, г) «Исследовав тибетские нагорья, я пошел на Лоб-Нор» (141) —
«я» вселяется в отца и говорит от его имени.
* * *
Подводя итоги этого неполного обзора, мы можем выделить следую-
щие дифференциальные признаки, определяющие форму повествования:
1. Грамматическое лицо (1-ое — 3-е — 0-ое).
2. Наличие П. (есть — нет — неопределенно).
3. Грамматическое время (настоящее — прошедшее).
4. Временная позиция П. (То — неопределенное будущее по отно-
шению к То).
5. Временная позиция Н. (То — время воспоминаний — историческое
время).
в. Локализация Н. (внутри события — внутри персонажа — беско-
нечно удаленная точка).
7. Объективность-субъективность в плане восприятия (иначе: об-
щее — интимное, опосредованное — спонтанное).
8. Объективность-субъективность в плане осмысления и/или вы-
ражения (иначе: common sense и «обобщенный» стиль — эксцентрич-
ность и стилевая маркированность).
9. Коммуникативный статус (отсутствие/наличие адресата внут-
ри/вне пространства романа).
10. Ориентация на письменную речь — на внутреннюю речь (с пере-
ходными ступенями).
11. Стилизованность под определенную традицию — ее отсутствие.
12. Проза — стих.
13. Рифмованный — белый стих.
14. Основной — вложенный текст (разного типа).
15. «Я за себя» — «я за другого» (в перволичном тексте; также с
переходными ступенями).
16. Основной текст — метатекст (см. ниже).
Этот (не исчерпывающий) список включает признаки, относящие-
ся к различным уровням: формально-грамматические, стилистические,
жанровые, нарративные (связанные со «способом» — 2, 4, б, в, «манерой» —
7, 8, «структурой» — 14, 16, 16 — повествования). Некоторые из призна-
296
О прозе
ков жестко связаны друг с другом (1 и 2, 3 и 4), но в основном они могут
достаточно свободно сочетаться, что и обусловливает многообразие и
раскованность стилистики романа (примеры таких сочетаний см. выше).
Отметим, в частности, что как 1-ое, так и 3-е лицо могут сочетаться и с То,
и с временем воспоминаний; с различными «фокализациями» (в част-
ности, 3-е лицо — с позицией внутри персонажа); с субъективной и объек-
тивной манерой выражения. Этим достигается своего рода семантиче-
ское приравнивание перволичной и третьеличной формы, играющее
фундаментальную роль в структуре романа (см. ниже).
Еще более существенна свобода монтажа различных форм пове-
ствования, т. е. кусков с разными наборами дифференциальных призна-
ков. В принципе любая форма повествования может в любом месте
смениться любой другой. Именно эта свобода переходов, их графиче-
ская невыделенность и семантическая немотивированность, представляет
собой, пожалуй, наиболее бросающуюся в глаза черту романа. Выше
приведено достаточно много примеров такого монтажа (переходы от 3-го
к 1-му лицу, от прошедшего к настоящему времени, от времени воспо-
минаний к То, от нейтрального коммуникативного статуса к обращению
и т. д.). Переходы происходят часто внутри абзаца или даже внутри
предложения (см. начало фр. <18>). Могут меняться значения лишь
одного признака, но часто происходят и более резкие смены («Это был
разговор с тысячью собеседников, из которых лишь один настоящий, и
этого настоящего надо было ловить и не упускать из слуха. Как мне
трудно, и как хорошо... И в разговоре татой ночи сама душа нетата-
тот...» — 66); «... пятый <...> — и воображению Ф. К. представился
этот пятый <...> одинокий, неприятный, близорукий человек, с какой-то
неправильностью во взаимном положении лопаток. Но я все прощу,
если это ты» — 38).
II
Обратимся теперь к метатекстам в романе, т. е. к таким кускам
текста, в которых упоминается или обсуждается тот или иной фрагмент
текста самого романа, — именно как текста, как литературной структу-
ры (подача событий, композиция, стиль, самый факт написания и т. д.).
В романе много «квазиметатекстов», комментирующих не основ-
ное повествование, а вложенные тексты. Таковы рецензии различных
критиков (начало б гл.) на книгу Ф. К. о Чернышевском (4 гл.) и
воображаемая рецензия на стихи Ф. К. в гл. 1. В обоих случаях «рецен-
зии» являются метатекстами по отношению к «текстам Ф. К.», и одно-
временно именно они принадлежат основному тексту романа, относясь
к определенной пространственно-временной ситуации в То.
В крупном масштабе сходная операция осуществляется в гл. 2 по
отношению к создаваемой Ф. К. «книге об отце». Нарративный статус
Вл. Набоков
297
этой «книги» (с. 116—157) зыбок и переменчив: перволичный текст
сменяется третьеличным, в текст вторгаются вложенные тексты — пись-
ма — не всегда «закавыченные», Н. перемещается из исторического
времени во время воспоминаний, время П. также меняется — от не-
определенного будущего к То, «реальное» пространство сменяется про-
странством воображения, — а, главное, этот текст прослоен метатекста-
ми и во многом моделирует структуру всего романа13.
«Книгу» как таковую составляют «энциклопедические справки»
типа фр. <6>, «субъективные» тексты, относящиеся ко времени воспо-
минаний, «воображаемые воспоминания» о путешествиях отца, — и за
каждым из этих разнородных фрагментов следует комментарий: «Та-
кова общая схема жизни моего отца, выписанная из энциклопедии. Она
еще не поет, но живой голос я в ней уже слышу...» (117); «Да, я знаю, что
так не следует писать <...>, но мое перо еще не привыкло следовать
очертаниям его образа...» (124); «Все это волшебно держалось, полное
красок <...>; затем, как дым от дуновения, оно подалось куда-то и рас-
плылось, — и опять Ф. К. увидел <...> тюльпаны обоев, рыхлый хол-
мик окурков в пепельнице <...> Исписанные листы на столе вздрогнули
<...> он <...>, уже ощущая пустоту между согнутыми пальцами, повер-
нулся <...> к рассыпанным черновикам, к еще теплому перу <...> сра-
зу попал опять в тот мир...» (142), — подтверждающий, что предшествую-
щий фрагмент написан (или «выписан») Ф. К., представляет собой
набросок к «книге». При этом, если статус 3-го комментария ясен, — он
входит в основной текст, время и пространство объемлющего романа, —
то относительно первых двух неясно, представляют ли они прямое про-
должение предыдущего текста, т. е. входят в «книгу», или же находятся
вне ее, в основном тексте романа.
Вслед за завершающим фрагментом «книги» (последние сведе-
ния об отце и догадки об обстоятельствах его смерти) читаем: «Так или
иначе, но все материалы <...> у меня теперь собраны. Из тьмы чернови-
ков, <...> выписок, <...> заметок <...> — из всего этого мне теперь
нужно сделать стройную, ясную книгу. Временами я чувствую, что где-
то она уже написана мной, что вот она скрывается тут, в чернильных
дебрях...» (156), — намек на то, что предыдущее уже и есть готовая
«книга». Но намек этот немедленно снимается: «Внешним толчком к
прекращению работы послужил для Ф. К. переезд на другую квартиру»
(157), — и далее: «Не знаю, перечту ли когда наброски и выписки, уже
сунутые под белье в чемодан...» (163).
Что же все это значит и зачем это делается? Почему писатель не
ввел «книгу об отце» в роман на тех же правах, что «книгу о Чернышев-
13 Таким образом, внутри романа создается его уменьшенная модель (черты
«изоморфизма» можно было бы проследить подробнее), что проливает некото-
рый свет на нарративный статус романа в целом.
298
О прозе
ском»? Каковы функции этой прослоенности текста об отце метатекста-
ми? Здесь можно высказать несколько предположений.
1. Образ отца — важная составная (и притом «формообразующая»)
часть биографии (жизни и духовного склада) Ф. К. (в отличие от «обра-
за Чернышевского»), мысли и воспоминания о нем — составная часть
его текущей (описанной в романе) жизни. Соответственно и повествова-
ние об отце благодаря метатекстам оказывается как бы растворенным
в основном тексте романа, а не выделенным из него, как книга о Чер-
нышевском.
2. Дар — своего рода производственный роман14, роман о труде и
жизни писателя. Роман как целое — о том, как он сам, этот роман, создает-
ся, — в неслиянности и нераздельности жизни и творчества. Дар Ф. К. —
не только в его книгах, но и в каждом моменте его переживания жиз-
ни16. Способ подачи повествования об отце создает характерную для
Набокова контаминацию, объединение двух различных линий: мы одно-
временно читаем об отце Ф. К. и оказываемся в «творческой лаборато-
рии» героя. Жизнь — в данном случае жизнь отца, воссоздаваемая твор-
ческим усилием героя, — и сам процесс творчества как изживания и
реализации «дара» предстают перед нами в единстве.
3. Метатексты мотивируют многообразие форм повествования (как
отражений форм самой жизни), оправдывая уравнение в правах непосред-
ственной реальности и воспоминания, действительно бывшего и вообра-
женного, исторического и непосредственно переживаемого времени.
4. Метатекст актуализирует проблему ситуации создания
данного текста (разумеется, не писателем, а имплицитным ав-
тором), в норме нерелевантную, — и, соответственно, вопрос о статусе
этого текста. В повествовании об отце мы имеем дело с двухступенча-
той структурой: по отношению к «книге об отце» роль имплицитного
автора (и эксплицитного повествователя) играет Ф. К., но «книга», вме-
сте с метатекстами к ней, вложена в роман, обладающий своим импли-
цитным автором. Метатексты вновь и вновь в явном виде говорят о
том, что окружающие их страницы — черновые наброски («... выписан-
ная из энциклопедии», «тьма черновиков» и т. д.), которые пишет Ф. К.
в То, причем некоторые из них создаются как бы на наших глазах в
конкретной пространственно-временной ситуации («исписанные листы
<...> вздрогнули», «еще теплое перо» и т. д.); явно говорится о «пре-
14 Например, эпизод с костюмированным балом, забытым и пропущенным
увлекшимся работой (над книгой о Чернышевском) Ф. К. (с. 232), мог бы mutatis
mutandis войти в любой советский производственный роман (конец эпизода: «Он
так никогда и не узнал, в каком Зина ездила наряде; но книга была дописана»).
15 Отсюда и образный строй романа, о чем ниже. Конечно, в телеологиче-
ском плане и выходя за пределы текста, скорее следовало бы обратить это вы-
сказывание, выводя образный строй романа из особенностей мировосприятия
В. Набокова, а личность героя объяснить как мотивировку этого образного строя.
Вл. Набоков
299
кращении работы»; Ф. К. сомневается в том, перечтет ли он когда-либо
свои наброски. Но эти «наброски», как отмечалось выше, как бы лежат
в основном тексте романа, — чему способствует отсутствие текстовых
выделений (кавычек, например16), — а, главное, мы-то читаем вполне
законченный текст об отце (и на эту «уже написанность» намекает мета-
текст на с. 156) и, таким образом, оказываемся перед текстом, в который
инкорпорирован метатекст, ставящий под сомнение его — текста —
полноценное существование. Таким образом, в отношении к статусу
«книги об отце» и ситуации создания этого текста мы оказываемся в
состоянии дразнящей неопределенности (еще один аспект изоморфизма
с романом в целом).
Метатекстов, относящихся к основному тексту романа, немного, но
они, располагаясь в самом начале и самом конце, создают опоясываю-
щее роман кольцо17 и играют фундаментальную роль в становлении
статуса романа в целом, бросая на весь роман тот же двусмысленный
свет, что метатексты к «книге об отце» на это вложенное повествование.
После первого абзаца романа, О-личного с 1-личными врезками,
подчеркнуто книжно-письменного и вычурного (см. фр. <10>), следует:
«„Вот так бы по старинке начать когда-нибудь толстую штуку", — по-
думалось мельком с беспечной иронией — совершенно, впрочем, излиш-
нею, потому что кто-то внутри него, за него, помимо него, все это уже
принял, записал и припрятал». Между тем, «толстая штука» уже нача-
лась, и притом именно «так», — и метатекст побуждает переинтерпре-
тировать первый абзац как внутренний монолог Ф. К., на ходу, на ули-
це, про себя сочиняющего18 начало читаемого нами романа. Но такая
интерпретация ставит вопрос о статусе самого этого метатекста и
дальнейшего текста романа: не являются ли и они, грубо говоря, сочине-
нием Ф. К. Во всяком случае, сочинение этого самого романа становит-
ся фабульной темой романа19.
16 За одним, своей уникальностью подтверждающим и подчеркивающим
правило, исключением: «Мой отец, — писал Ф. К., вспоминая то время, — не
только многому меня научил ...» (145).
17 Ср. сонет, опоясывающий гл. 4 (причем конец сонета — в начале главы, а
начало — в конце), и метаобсуждение этого приема (с. 230). Вспомним, что и
сам Дар завершается близкой сонету онегинской строфой.
|Я Дальше — в «рецензии» на сборник стихов (с. 15 и далее) — мы получаем
подтверждение того, что Ф. К. свойственно произносить «про себя» тексты пись-
менного характера.
10 Некоторые параллели: в Фальшивомонетчиках А. Жида писатель Эдуард
сочиняет одноименный роман, однако не совпадающий текстуально с романом
Жида, хотя и близкий ему; в Утешителях М. Спарк героиня время от времени
слышит неведомые голоса, повторяющие буквально текст предыдущего абзаца
романа, — но она не пишет этот роман (а, между прочим, работает над книгой о
структуре романа XX века).
300
О прозе
Дополнительная хитрость в том, что текст (первый абзац) и уже
написан, и одновременно проектируется на «когда-нибудь», т. е. как бы
еще не существует; в то же время констатируется, что «кто-то внутри
него, за него» все это уже «записал». Но ведь действительно записал, и
притом не кто иной, как А. (не будем выходить за пределы текста и
говорить о писателе). Тем самым А. оказывается «внутри» Ф. К., т. е.
Ф. К. заявленно (хотя и косвенно) отождествляется с А.20
Другой метатекст представлен в последнем разговоре Ф. К. с Зи-
ной (с. 407—409), где Ф. К. излагает — под специфическим углом
зрения («судьба» играет роль автора «текста жизни») — историю своего
знакомства с нею как фабулу будущей книги21: «„Вот что я хотел бы
сделать, — сказал он. — Нечто похожее на работу судьбы в нашем
отношении ...",„... Разве это не линия для замечательного романа? <...>
Но обстроить, завесить, окружить чащей жизни — моей жизни, с моими
писательскими страстями, заботами". — „Да, но это получится автобио-
графия, с массовыми казнями добрых знакомых*4. — „Ну, положим, — я
это все так перетасую, перекручу, смешаю, разжую, отрыгну... таких своих
специй добавлю, что от автобиографии останется только пыль <...> И
не сейчас я это напишу, а буду еще долго готовиться, годами ..."».
Эта программа будущего — и в то же время только что прочитан-
ного нами — романа не лишена лукавства. С одной стороны, вместе с
метатекстом 2-го абзаца романа, мы получаем то кольцо, о котором
говорилось выше: роман замыкается, и притом замыкается на себя же;
он как бы лишается «внешнего» автора, все происходит в пределах твор-
чества Ф. К., на «дар» которого в конечном счете и замкнут роман. Дар
оказывается завернут сам в себя: он — и содержимое, и упаковка (и
процесс создания содержимого, и процесс упаковывания). Имплицитный
автор как бы окончательно отождествляется с Ф. К. С другой же сторо-
20 Этот метатекст — как и следующий (с. 407) — вместе с его собственно
текстовым окружением принадлежит к основному пространству-времени ро-
мана, т. е. формально не создает второго плана повествования, при том, что объек-
том его является именно предшествующий текст. Таким образом, события ро-
мана и текст об этих событиях, переживание жизни и создание текста фабульно
уравниваются. Ср. совсем другой случай уравнивания «жизни» и «текста» — в
той самой Шинели, из которой, помимо других, «вышел» и автор Дара: «Но
Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным
почерком выписанные строки, и только разве, если, неизвестно откуда взявшись,
лошадиная морда помещалась ему на плечо <...>, тогда только замечал он, что
он не на середине строки, а скорее на средине улицы». Идею своеобразного
«антиродства» героев Шинели и Дара можно было бы и развить.
21 Еще раньше (с. 392) в письме Ф. К. матери читаем: «... вот напишу клас-
сический роман, с типами, с любовью, с судьбой, с разговорами <...> и с описанием
природы», — видимая реминисценция из Онегина («... роман на старый лад
<...> Любви пленительные сны <...> Перескажу простые речи Отца иль дяди
старика, Детей условленные встречи У старых лип, у ручейка...» и т. д.).
Вл. Набоков
301
ны — ив этом-то упомянутое лукавство — этот метатекст ставит новые
вопросы. Во-первых, заявление Ф. К. о том, что «я это все так перета-
сую ...», ставит наивный, но неизбежный вопрос о том, «правдиво» ли
описана в романе Дар «реальная» жизнь Ф. К. Роман, хотя и не скрывает
своей беллетристичности (меньше всего ему свойственна «безыскусст-
венность»), написан, однако, с предельной актуализацией достоверности
описываемого22, — и вот эта достоверность ставится под сомнение и воз-
никает почти борхесовская (см. особенно Бессмертный и Другая жизнь)
перспектива бесконечного регресса, связанного с самоотрицанием (типа
парадокса лжеца). Во-вторых, описываемый Ф. К. будущий роман — не
совсем Дар. Акценты в изложении фабулы переставлены, а, главное, в
этой программе не упоминается фундаментальная для романа проблема
самоотнесенности, делающая Дар, при всей его «реалистичности», от-
нюдь не «классическим» романом.
И, наконец, последний метатекст, — единственный «настоящий»,
выводящий за пределы романного пространства, — последний абзац
романа: «Прощай же, книга! <...> С колен поднимется Евгений, — но
удаляется поэт <...> судьба сама еще звенит, — и для ума внимательно-
го нет границы — там, где поставил точку я: продленный призрак бы-
тия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, — и не кончает-
ся строка» (411).
Сколько-нибудь полный анализ этой онегинской строфы выходит
за рамки статьи, но все же отметим, что здесь затронуты проблемы, важ-
ные для романа и творчества Набокова в целом: отношения писателя
(или А.?) и текста («Прощай же, книга!...»); шире — писателя (А.?),
читателя и текста («... для ума внимательного нет границы там, где
поставил точку я...»); писателя и персонажа (Евгений — поэт), — при-
чем утверждается автономное бытие персонажа в будущем (по отноше-
нию к времени «книги» или к времени ее создания?), даже более реаль-
ное, чем бытие писателя (который «удаляется»)23.
22 Эта достоверность поддерживается и всем образным строем романа, и
введением вложенных тексте в, сочиненных героем, в особенности «докумен-
тальных» (книги о Чернышевском и об отце): если уж герой сочиняет «про то,
что было», и его сочинения реально существуют, то уж сам-то он тем более
реален. Элемент мистификации в книге о Чернышевском (критик Странно-
любекий; заметим, что реально существовал пародист Н. Н. Страннолюб-
ский — см.: Русская стихотворная пародия. Ленинград, I960, с. 784; трудно
сказать, известно ли это было Набокову) только подчеркивает «реальность» ее
автора.
23 Не менее важен и вопрос об отношении писателя к традиции. Строфа
представляет собой как бы посвящение романа Пушкину — особенно если сопо-
ставить ее с многочисленными упоминаниями Пушкина в романе, с цитатами из
Пушкина (обычно перевранными тем или иным персонажем), с появлением
фальшивого Пушкина в «мемуарах Сухощокова». Но «Пушкин в Даре* — осо-
бая тема. Ограничимся еще двумя замечаниями. 1) Поэт оставляет Евгения «в
302
О прозе
Но нас интересует прежде всего вопрос об « авторстве» этой стро-
фы. Здесь впервые появляется авторское «я», выведенное из простран-
ства романа, голос впервые эксплицированного А. Но все другие вхож-
дения «я» в романе принадлежат Ф. К.24, так же как все стихотворные
тексты, в том числе записанные, как последний абзац, «в строчку»; да и
о книге, точнее, «романе», упоминает прежде именно Ф. К. Поэтому, воз-
можно, мы вправе и здесь отождествить «я» с Ф. К., не вводя отличного
от него А. То или иное решение этой альтернативы важно для интер-
претации романа в целом. Если А. отделен от Ф. К., то роман остается
кольцевым, замкнутым построением, как об этом говорилось выше.
Появление А. в конце напоминает появление фокусника, раскланиваю-
щегося с публикой после демонстрации своего искусства, в течение ко-
торой сам он находился за кулисами. Роман становится актом чистого
и виртуозного искусства. Размыкание его в жизнь, жизнь героя за рам-
ками романа («там, где поставил точку я») оказывается фактом психо-
логии читателя.
Если же считать, что А. и здесь тождественен Ф. К., то мы получаем,
как представляется, более богатую (и, может быть, более соответствую-
щую набоковской эстетике25) интерпретацию. Факт искусства (творче-
ство А.) оказывается тождественным факту жизни (Ф. К.). Роман —
одновременно и законченный текст, лежащий перед нами, и акт станов-
ления этого текста в процессе творчества, и акт непосредственного пере-
живания. Размыкание в жизнь происходит уже не как чисто психоло-
гический феномен: роман «реально» размыкается — в беспредельность
живого будущего со всей его непредсказуемостью и бесконечностью
возможностей.
минуту, злую для него», Набоков же своего героя — в минуту, хотя и счастливую,
но — без ключа к тому дому, где он должен обрести свое счастье (отсутствие
ключа — сквозной мотив романа, не сознательно ли введенный в пику «венской
делегации»?). 2) Последняя строфа Дара насыщена реминисценциями из кон-
цовки Онегина (начиная с «Прощай же, книга!» — ср. «Прости ж... И ты, живой
и постоянный, Хоть малый труд»), включая и «контрреминисценции»: Пушкин
«вдруг умел расстаться» с Онегиным (скорее романом, чем персонажем) — па-
фос разрыва с прошлым; у Набокова «слух не может сразу расстаться с музыкой,
рассказу дать замереть» — пафос «вечного продолжения» («и не кончается стро-
ка») и неотменяемости прошлого («... однажды увиденное не может быть воз-
вращено в хаос никогда» — последние слова Других берегов),
24 В частности, последнему абзацу предшествует текст также в настоящем
времени и от 1-го лица (Ф. К.), притом совмещающий живое переживание на-
стоящего и ориентированность в будущее («Неужели сегодня...? <...> Когда я
иду так с тобой, медленно-медленно <...> И все это мы когда-нибудь вспомним
<...> А вот, на углу — дом» — 410).
26 Во всяком случае, эстетике Дара. В некоторых других романах — особен-
но ярко в Король, дама, валет — персонажи являются откровенными марионет-
ками в руках (так и не появляющегося на сцене) имплицитного А., не претендую-
щими на самостоятельную жизнь вне пределов текста.
Вл. Набоков
303
III
Рассмотрение личных форм романа и метатекстов естественным
образом привело нас к проблеме «авторства», точнее, к вопросу о «лично-
сти» имплицитного А. В принципе здесь возможны следующие крайние
(впрочем, не совсем взаимоисключающие) случаи: максимальное прибли-
жение А. к 1) реальному автору (писателю); 2) некоему заведомо «друго-
му» лицу (сказ); 3) персонажу и 4) полной безличности. Как уже гово-
рилось, мы склонны считать, что, применительно к Дару, наибольшей
объяснительной силой обладает гипотеза о совпадении А. с персонажем
(Ф. К.). Постараемся привести в ее пользу дополнительные аргументы.
Точка зрения в романе везде (единственное предположитель-
ное исключение — фр. <21>) совпадает с точкой зрения Ф. К. Даже
если описываются события, свидетелем которых он не был (история
Яши), они даются в его голосе (от 1-го лица) и с его оценками; другие
варианты частичной мены точки зрения связаны с мысленными пересе-
лениями Ф. К. в чужое сознание или в другое пространство-время (путе-
шествия отца). Даже внешность Ф. К., его лицо, его тело, — мы видим
лишь его глазами (когда он смотрится в зеркало — с. 177; когда он,
загорая на полянке, рассматривает себя — с. 374); даже его движения
даны лишь в той мере, в какой они воспринимаются мускульным чувст-
вом. Мы узнаем из романа только то, что он знает. Принцип единства
Н. проводится в романе с неукоснительной последовательностью. Обороты
типа «NN подумал то-то» не встречаются ни разу, если NN * Ф. К.
Далее. Стиль романа, при всей его пестроте, един, и притом, как мож-
но показать, стилистические гаммы третьеличных и перволичных кусков
совпадают20. Стилистическое единство романа обеспечивается единством
мировосприятия А., совпадающим с мировосприятием персонажа. И
такое последовательное единство не только точки зрения, но и «голоса»,
делает наиболее естественным именно отождествление А. с персонажем.
Заметим, далее, что роман, как уже отмечалось, построен исключи-
тельно на реалистических мотивировках. Сила воображения и творче-
ский дар Ф. К. (и его профессия) мотивируют и его переселения в чу-
жие сознания и в другое пространство-время, и включение в роман
написанных им текстов. Естественно распространить эту мотивировку
и на роман и целом, тем более, что Ф. К. сам заявляет о намерении
написать подобный роман; в частности, многочисленные фрагменты типа
«я за другого» (за рецензента, за Кончеева, за Александра Яковлевича, за
2,1 В частности, фонетическая игра чаще всего появляется в 1-личных фраг-
ментах, т. е. заявленно принадлежит Ф. К.: «призрак прозрачной прозы», «ла-
кированным лакомам реклам», «но счет растет, и честь не тешит», «ползало по
полу залы», «полупустые склянки мутных микстур», «банальный бес бульвар-
ных блаженств»; но совершенно аналогичные вещи мы видим и в 3-личных:
♦ мускулы музы», «том томных стихотворений», «слеп как Мильтон, глух как
Бетховен и глуп как бетон», «пеньками запинок, жмыхами хмыканья».
304
О прозе
отца) объясняют третьеличные места романа через смотрение на себя со
стороны, т. е. с точки зрения другого.
В связи с этим «смотрением со стороны» интересно обратить внима-
ние на смену имен героя. Почти всегда он — Федор Константинович.
Но в контекстах, связанных с матерью или отцом, он Федор, а в описании
поэтического вечера мы читаем: «Последним выступил Годунов-Чердын-
цев» (а несколькими строками ниже, но в контексте, связанном с матерью,
он снова Федор, а еще через несколько строк: *Ф. К. с тяжелым отвра-
щением думал о стихах, по сей день им написанных...»). Такое после-
довательное употребление различных имен мотивировано не точкой
зрения матери, отца или публики на вечере — такие точки зрения в
романе просто не представлены — но самовосприятием (и
самоназыванием) героя «со стороны», с точки зрения «я за другого».
Также имплицитным авторством Ф. К. можно объяснить два случая
«ошибок памяти» в третьеличных кусках романа. С. 174: «Кое-что <...>
из этих пятидесяти восьмистиший было вспомнить совестно». Речь идет о
книге «Стихи», состоящей из 12-стиший, и А., отличный от Ф. К., знал бы
это, а Ф. К. мог и забыть (прошло два года с выхода книги). Аналогично на
с. 396 появляется (в изложении сна героя) Egda Stoboj, вместо правильного
Klara. Альтернативным объяснением могла бы служить игра А. с читате-
лем (заметит — не заметит), но это противоречит принятой здесь гипотезе
о построении романа исключительно на реалистических мотивировках.
«Авторство» Ф. К. поддерживается и тем, что ему (в явном виде)
переданы два фрагмента (фр. <12> и сн. 12), стилизованные под тради-
ционное обращение А. к читателю, а также (менее явно) опять-таки
стилизованное начало романа.
Наконец, если мы выйдем за пределы текста романа — но не за
пределы набоковского художественного текста в целом, — сближению
Ф. К. с А. — через сближение с читателем — содействует и близость
Дара и автобиографических Других берегов — что не делает, заметим,
Дар автобиографическим (см. ниже о Даре как конверсии автобиогра-
фии). Мы говорим здесь не столько о переданных Ф. К. эпизодах и
деталях биографии Набокова27, сколько о сходстве некоторых повество-
вательных приемов. Отметим, в частности,
а) введение фрагментов воспоминаний с помощью глагола «вижу»
(в Даре — в воображенных воспоминаниях об отце, с. 132—134;
в ДБ многократно);
б) неподготовленное введение 2-го лица («...ив 1929-ом году мыс
тобой поехали ловить бабочек в Пиренеях» [ДБ 241], ср. фр. <11>);
в) внезапные немотивированные переходы к другому плану пове-
ствования (в Даре многократно; ДБ 43—44, — см. сн. 45);
27 Упомянем, кроме всегдашних бабочек, случай «детского ясновидения»
(ДБ 30—31; Дар 29—30), «докторскую поньку» (ДБ 103; Дар 90), няню из-под
Вл. Набоков
305
г) переходы из одного пространства-времени в другое через «двой-
ную экспозицию» {Дар 90—92, — см. фр. <8>; ДБ 128);
д) переходы из времени воспоминаний во время актуального созда-
ния текста (Дар 142; ДБ 31: «... и вот сейчас, написав это...», и
мн. др.);
е) неподготовленное введение стилизации или пародии (Дар 199 —
на Блока; ДБ 244 — на Бунина).
При этом «автором» или «субъектом» всех этих приемов в Даре
является Ф. К.
Здесь стоит остановиться подробнее на понятии (имплицитного) ав-
тора — чтобы оправдать возможность его отождествления с персонажем.
По Атаровой и Лесскису (см. сн. 11), А. — это образ писателя в
произведении, каким он возникает в сознании читателя на основании
прочитанного текста. Это — несколько субъективистское — определе-
ние предполагает возможность различных А. для различных читате-
лей. Видимо, трудно отрицать, что для достаточно широкого класса чи-
тателей А. будет совпадать с Ф. К. (в силу перечисленных выше
особенностей романа). Именно к такой «наивной» точке зрения мы и
присоединяемся28.
По определению автора этой статьи29, А. — это все то в тексте, в
чем проявляется авторская интенция и активность, или, иначе, А. — это
отношение реального автора и текста. С этой точки зрения труднее ис-
толковать отождествление А. с персонажем; но можно говорить о том,
что в Даре реальный автор (писатель) передал свои функции персо-
нажу — своему коллеге и alter ego; более того — подарил ему свои
способности, свои особенности, свой дар (в этом смысле можно, между
прочим, прочесть заглавие романа, ср. сн. 33), сознательно самоустра-
нившись30.
Проблема автора в его соотнесенности с героем наиболее подробно
и глубоко рассмотрена еще в начале 20-х годов М. Бахтиным в работе
Суйды (ДБ 31; Дар 111) — со ссылкой в обоих случаях на Арину Родионовну;
ср. также садовую калитку в Даре: «... о как скрипела ее мокрая от росы
калитка!» (174) и бельевую корзину в ДБ: «как вспомнился ее скрип!» (74).
28 Искушенный читатель, ранее построивший для себя модель Набокова как
писателя, подключая в процессе чтения романа свои знания о других его произве-
дениях (включая ДБ), точнее, рассматривая Дар как часть единого набоковского
текста, может стать и на иную точку зрения, отождествляя А. с Набоковым-писа-
телем, даже и независимо от привлечения биографического материала. Но такая
точка зрения во всяком случае требует выхода за пределы текста романа. Отме-
тим по этому поводу возможность введения «авторов» различных уровней.
29 Ю. Левин. Заметки о поэзии О. Мандельштама тридцатых годов, II —
Slavica Hierosolymitana, v. IV, 1979.
30 Конечно, этот акт передачи и самоустранения сам предполагает наличие
А. более глубинного уровня.
306
О прозе
«Автор и герой в эстетической деятельности»31. По Бахтину, А. — это
«совокупность творческих принципов», «единство трансгредиентных
моментов видения», «носитель единства завершенного целого» произве-
дения; его отношение к герою и его миру — отношение «напряженной
вненаходимости», поэтому «совпадение героя и автора есть contradictio in
adjecto»32. Герой — «носитель единства жизни», автор — «носитель един-
ства формы», а нравственно-практическая («жизненная») и эстетиче-
ская точки зрения у Бахтина принципиально разведены.
Однако, даже если принять это (в целом убедительное) построение,
можно поставить вопрос, не могут ли существовать в нем «особые точ-
ки», в которых вненаходимость и внутринаходимость, «жизнь» и «фор-
ма», практическое и эстетическое объединялись бы. Как нам кажется,
такой «особой точкой» может быть случай, когда герой — писатель (это,
конечно, условие только необходимое, но не достаточное), носитель жиз-
ненной и — одновременно — творческой, формообразующей активности,
имеющий — благодаря, скажем, силе воображения — «избыток видения
и знания» (свойственный, по Бахтину, автору по отношению к каждому
герою) даже по отношению к самому себе (ср. «переселения» Ф. К.),
могущий стать «другим по отношению к себе самому», взглянуть на
себя глазами «другого» и быть носителем «завершающего сознания». В
Даре сам герой является — потенциально и актуально — «совокупностью
творческих принципов», определяющих структуру романа в целом83,34.
31 М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества. М., 1979.
32 Правда, Бахтин делает и оговорки: в (авто) биографии герой может «стре-
миться к совпадению с автором — носителем формы», здесь «нет принципиальной
противопоставленности» автора и героя (хотя все же «их двое*), автор и герой
«принадлежат одному ценностному миру». Отметим, что Дар, с нашей точки
зрения, является своего рода конверсией автобиографии: грубо говоря, в автобио-
графии (писательской) писатель, функционируя как писатель, становится (своим)
героем; в Даре же герой, функционируя как писатель, становится («своим»)
писателем.
33 Приведем в дополнение две цитаты из работы Бахтина, могущих, как нам
кажется, служить интерпретации заглавия романа: «Изнутри самого героя <...>
это завершающее его целое принципиально не может быть дано, <...> оно нисхо-
дит на него — как дар — из <...> творческого сознания автора»; «Эстетическое
осмысление и устроение внешнего тела и его мира есть дар [курсив Бахтина]
другого сознания — автора-созерцателя герою...».
34 Можно предполагать, что Набоков, боясь открытого автобиографизма, дол-
го преодолевал искушение сделать героем романа писателя, наделенного соб-
ственными творческими чертами, — сознательно отталкиваясь от такого героя.
В Машеньке, при всем ее «полуавтобиографизме» (о котором Набоков говорит
в ДБ), герой — лицо без определенных занятий; герой Защиты Лужина даже и
говорить связно не умеет; «неписательство» героя Подвига, который «кроме
писем к матери, ничего не писал», подчеркнуто его общением с писательской
средой; в Отчаянии герой-повествователь, коммерсант — также подчеркнуто
♦ не писатель», при этом — не исключен момент автопародии — маниакально
уверенный в своей творческой мощи (начало романа: «Если бы я не был совер-
Вл. Набоков
307
* * *
С проблемой «авторства» связана — но должна рассматриваться
самостоятельно — проблема соотношения перволичнои и третьеличнои
форм (I ф. и III ф.) повествования в романе. Отвлечемся при этом для
простоты от вложенных текстов и от фрагментов типа «я за другого».
Текст романа представится тогда как чередование I ф. и III ф., причем
стыки иногда резки, а иногда «переложены» неопределенной, нулевой
формой, смягчающей переход. Количественно преобладает — но не ре-
шительно — III ф. Можно было бы констатировать, что роман написан в
двух чередующихся формах, — но хотелось бы все же за этим чередова-
нием увидеть закономерность и, может быть, обнаружить, что одна из
форм является в каком-то смысле доминирующей35.
Различается ли в Даре семантическое наполнение I ф. и III ф.?
Можно было бы сказать — статистически это верно — что III ф. исполь-
зуется для передачи внешних событий, видимого мира, а I ф. — для
передачи внутреннего мира Ф. К., — но количество исключений столь
велико, что они обесценивают правило. В частности, воспоминания
Ф. К. обычно переданы в I ф., но могут идти и в III ф. (с. 90); в III ф.
передан сон Ф. К. (с. 395—398); переходы III ф. -* I ф. -* III ф. могут
происходить без малейшего изменения семантики (с. 44, 62—63, 68, 152,
173 и др.).
Фрагменты I ф. довольно четко делятся на «короткие» и «длин-
ные». Короткие — от нескольких слов до нескольких строк — иногда
даны в скобках: «Тут же перед домом (в котором я сам буду жить),
явно выйдя навстречу своей мебели (а у меня в чемодане больше черно-
виков, чем белья) стояли две особы...» (9), но чаще никак не выделены:
«Взглянув в оконце [рентгеноскопа] вниз, он увидел <...> свои собствен-
ные <...> аккуратно-раздельно лежавшие суставчики. Вот этим я ступ-
лю на брег с парома Харона. Обув и левый башмак, он прогулялся взад
и вперед по ковру...» (74). Если бы I ф. ограничивалась подобными
фрагментами, то роман можно было бы рассматривать как написанный
в III ф. — с незакавыченными вставками внутреннего монолога (ср. сн.
35). Но «длинные» куски I ф. (с. 44—58, 167—173, 370—374 и др.)
меняют картину, тем более, что они — в отличие от обычно подчеркнуто
интроспективных коротких — семантически, как правило, не отличают-
ся от окружающего текста III ф. Вопрос о доминирующей, основной
форме остается открытым.
шенно уверен в своей писательской силе, в чудной своей способности выражать
с предельным изяществом и живостью — так, примерно, я полагал начать свою
повесть»).
35 Например, в Герцоге С. Беллоу используется аналогичное чередование, и
при этом явно доминантной является III ф.: все фрагменты I ф. могут быть ин-
терпретированы как «незакавыченные» внутренние монологи (или письма) героя.
308
О прозе
Подойдем к нему с точки зрения семантических особенностей I ф.
и III ф., рассмотренных в цитированных работах Атаровой и Лесскиса.
Согласно этим авторам, две основные особенности I ф. — это актуа-
лизация достоверности излагаемых событий и субъективность взгляда
на мир. И то, и другое ярко выражено в Даре. При этом очевидная
♦ сделанность» романа в данном случае не противоречит ♦достовернос-
ти» — в силу слитости А. и героя — профессионального литератора (см.
выше): именно Ф. К. и естественно было бы написать такой роман
(Атарова и Лесскис замечают, между прочим, что в произведениях I ф.
повествователь обычно не является писателем-профессионалом). Далее,
в Даре резко выражены и такие особенности I ф., как строгая ограни-
ченность личным опытом повествователя и естественность изображе-
ния его внутреннего мира — при ограничениях в изображении внут-
реннего мира других и внешнего мира (с оговоркой о «переселениях»
Ф. K.iG), а также моноцентризм.
Соответственно, в Даре не представлены такие характерные при-
знаки III ф., как актуализация семантики вымысла и объективность
изложения. Ближе всего подходит Дар к описанной Атаровой и Лес-
скисом «переходной» (от III ф. к I ф.) форме, где полностью отсутствует
персонифицированный автор и события последовательно изображают-
ся с физической и оценочной позиции центрального персонажа, как в
Портрете художника в юности. Этот роман Джойса сближается с Да-
ром и в том, что его герой — писатель (по крайней мере, будущий), и,
тем самым, учитывая особенности семантического строя романа, может
отождествляться с А. (правда, с временным разрывом, отсутствующим в
Даре). Но при этом Джойс последовательно выдерживает форму 3-го
лица, и перволичный П. вообще в романе не появляется; тем самым
форма романа остается третьеличной37.
Учитывая все это, мы склонны считать доминантной в Даре перво-
личную форму; иначе: на поверхностном повествовательном уровне
роман дает чередование I ф. и III ф. с количественным преобладанием
последней; но глубинная повествовательная структура — формируемая
не только формально-грамматическими средствами, но и особенностями
семантики — перволичная; Ф. К. является не только автором («писате-
лем») вложенных текстов и повествователем в перволичных фрагмен-
тах — он же может рассматриваться как «глубинный повествователь»
ш Говоря о «нарушениях „грамматики" I ф.», Атарова и Лесскис приводят в
качестве примера изложение предсмертных мыслей Бергота у Пруста; совер-
шенно аналогичный эпизод — предсмертные мысли Александра Яковлевича —
есть и в Даре у и эпизод этот — см. выше — также выделяется в романе, но
резкого нарушения «грамматики» нет благодаря способности Ф. К. к «пересе-
лениям».
37 Что лишний раз показывает различие между вопросом о форме (I ф. или
III ф.) и вопросом об «авторстве» (отождествлен ли А. с персонажем).
Вл. Набоков
309
всего романа, включая куски III ф. (где «поверхностный» П. отсутствует).
Как нам кажется, именно такая точка зрения дает наиболее цельный и
последовательный читательский подход к роману. ^
В то же время наличие кусков как I ф., так и III ф. остается реаль-
ностью для читателя и обусловливает возможность двух «дополнитель-
ных» (в смысле Н. Бора) точек зрения на повествование, при которых
одни и те же факты получают противоположные характеристики. С
«третьеличной» точки зрения повествователь в романе отсутствует, а
куски I ф. стилистически маркированы и должны рассматриваться (по
возможности) как врезки внутреннего монолога. С «перволичной» же
точки зрения Ф. К. — повествователь; именно куски I ф. являются
основным текстом, а куски III ф. маркированы, представляя собой* ре-
зультат «остраненного» смотрения на себя со стороны38.
Каковы функции этой мены лиц и проистекающей отсюда воз-
можности «дополнительных» подходов к повествованию? Мысленный
эксперимент по переписыванию романа только в I ф. или только в III ф.
показывает, что в обоих случаях роман непоправимо уплощается. Мена
лиц (и связанная с ней мена времен, т. е. временные перемещения А.
или П.), сохраняя ту же «картину», делает ее стереоскопической — бла-
годаря разнообразию точек зрения и их постоянной смене. Читатель то
разделяет «внутреннюю» точку зрения Ф. К., то смотрит на него со
стороны (хотя бы и его же глазами); А. (П.) то совпадает с Н., то отделен
от него. Мена лиц и времен дает возможность исключительно свободно-
го обращения с временем и пространством, в частности, совмещения
времени актуального и времени воспоминаний. При этом различные
точки зрения (и различные времена) оказываются равноправными, что
способствует созданию той неиерархической модели мира, о которой
будет идти речь ниже. Отметим, наконец, что эти мены обычно немоти-
вированы в тексте и при этом происходят как нечто само собой разумею-
щееся, — а это, наряду с другими приемами (см. ниже), является своего
рода знаком доверия к читателю и как бы подразумевает его интимную
включенность в мир романа.
IV
Перейдем к рассмотрению некоторых особенностей образного строя
Дара (с привлечением материала из других русских романов Набоко-
38 Между прочим, эта возможная дополнительность подходов позволяет двояко
смотреть и на семантически и/или стилистически маркированные фрагменты
(«комплексы» и т. д. — см. ниже), густо насыщающие роман: с «третьеличной»
точки зрения они представляют собой результат сознательного художественно-
го усилия пишущего автора, сознательно использующего необычные приемы; с
«перволичной» же точки зрения они являются результатом непосредственного,
спонтанного восприятия реальности — в том «комплексном» поэтическом ключе,
который свойствен Ф. К. — человеку.
310
О прозе
ва). Речь будет идти об устройстве некоторых «образов», или, лучше,
«словесных картинок», — словесных изображений предметов и ситуа-
ций, внешних и внутренних.
1. «Комплексы»
Так, за неимением лучшего термина, мы будем называть «картин-
ки» того типа, который наиболее очевидно представлен текстом:
(1) ... уголок <...> рукописного объявленьица — о расплыве сине-
ватой собаки.
(Ц)
Описываемый предмет — висящее на стволе дерева объявление — имеет
свой «план содержания», смысл [А] (скажем, «о пропаже рыжеватой
собаки») и «план выражения», внешний вид [В] (расплывшиеся синева-
тые чернила). Обычный способ изображения этого предмета состоял бы
в последовательном изложении В — А; Набоков же дает контамина-
цию двух фраз: синтаксическая форма текста А заполняется (отчасти)
лексикой из В; в результате возникает единый «смыслозрительный»
комплекс ([АВ] или ([А/В]), необычайно ярко и синтетично воспроизво-
дящий непосредственное («первое») впечатление от предмета. Отметим
при этом, что смысловой диффузии составляющих здесь не происходит,
составляющие легко вычленяются. Образование этого комплекса мож-
но описать также как компрессию (без потери информации) двух фраз
в одну, или как своеобразный эллипсис.
(2) ... Ф. К. уже заглядывал во вторую, качавшуюся за несколько
саженей, строфу...
(64)
(Ф. К. сочиняет стихи, идя по ночной улице под качающимися на ветру
фонарями.) Здесь контамйнированы описание внутреннего состояния А
(творческий процесс) и внешней обстановки В; при этом устанавливается
своего рода изоморфизм А и В (следующая строфа — следующий фо-
нарь; темп ходьбы [и расстояние между фонарями] — темп сочинения;
колебания фонаря — ритм стихотворения).
(3) ... холмы моей печали, обрывы воображения ...
(155)
(Догадки Ф. К. об обстоятельствах гибели отца.) Здесь обыграна форма
традиционной генитивной метафоры («Но не дразни гиену подозренья.
Мышей тоски!..»), — на это, как и (2), не метафора (самое большее, по-
путная пародия на нее), здесь нет сравнения, уподобления, «просвечива-
ния», — но снова контаминация двух рядов: внутреннего эмоциональ-
Вл. Набоков
311
ного состояния и зрительного воображения (пейзажей, связанных с пу-
тешествиями отца). Самое важное отличие от метафоры здесь — это
четкое наличие двух рядов, одинаково «реальных», и отсутствие диффу-
зии, выделимость обоих89.
Приведем для сравнения текст:
(4) Туман какой-то грусти обволок Зину <...> и этому как-то спо-
собствовал бледный дым ее папиросы.
(406)
где уже нет контаминации (два ряда, внутренний и внешний, даны
последовательно, по схеме А—В), в А — «настоящая» (хотя и стертая)
метафора, — но со своеобразной «реальной» мотивировкой в В («дым
папиросы» способствует «туману грусти»). Здесь можно видеть разло-
жение (и обнажение) приема контаминации типа (1) — (3).
Наиболее характерны для Набокова комплексы, компонентами
которых являются элементы внешнего и внутреннего опыта и/или
элементы зрительные и смысловые40, т. е. комплексы, обеспечиваю-
щие одновременную передачу нескольких существенно разнород-
ных сообщений. Приведем пример аналогичной передачи одно-
родных сообщений, где — на грани каламбура — объединено
восприятие двух одновременных движений, «локального» (велосипе-
дист встает на педалях) и «глобального» (подъем в гору): «... звон-
ко посвистывая и поднимаясь (в гору) на педалях своего <...> вело-
сипеда» (368)41.
Более простой и традиционный случай — синэстетические
комплексы, где симультанная передача разнородных сообщений как
бы физиологически мотивирована42.
30 Ср. близкое: «... пеньками запинок, жмыхами хмыканья, осыпью мелких
слов» (385). Но это все же метафора, хотя и мотивированная — реально (пеньки
и осыпи — из окружающего лесного пейзажа) и фонетически.
40 Еще примеры: «... снежок на торцах акмеизма» (46; о стихах Яши); «... Как
мне, однако, не хочется умирать! Душа зарылась в подушку. Ох, не хочется!
Холодно будет вылезать из теплого тела. Не хочется, погодите, дайте еще подре-
мать» (ПнК 39) — контаминация физического ощущения утренней зябкости и
страха смерти, осуществляемая тем же путем лексических замен, что в (1); как
и в (2) здесь — через архисему «нежелания» — устанавливается изоморфизм
двух рядов.
41 Еще пример контаминирования однородного (звука и тишины), компрес-
сии двух впечатлений в одно: «... прислушивался к монологу в соседней столо-
вой, к голосу жены, уговаривающей тишину выпить какао» (Луж. 40).
42 Ср. в ДБ: «... я наделен в редкой мере так называемой audition союгёе —
цветным слухом <...> цветное ощущение [от букв] создается <...> осязатель-
ным, губным, чуть ли не вкусовым путем <...> Исповедь синэстета назовут
312
О прозе
Зрительно-вкусовая синэстезия: «... цвет дома, <...> сразу отзываю-
щийся во рту неприятным овсяным вкусом, а то и халвой» (10)43.
Слухо-зрительная: «... прилагательных амфибрахического образ-
ца (то есть тех, которые зрительно можно себе представить в виде дивана
с тремя подушками, — со впадиной в средней) ...» (170)44; «— Можно? —
растянутым в ширину голосом спросил директор» (ПнК 49); «... в гром-
ком от полдневного солнца дворе» (ПнК 207).
Другие примеры (из особенно «синэстетичного» ПнК): «розовые
поцелуи со вкусом лесной земляники» (40) — тактильно-зрительно-
вкусовая; «боль расставания будет красная, громкая» (190), «давила на
хребет, колола в ладони, в колени кромешная тьма, полная осыпчивого
треска» (159) — тактильно-зрительно-слуховая; «... с трудом дыша
шероховатым воздухом» (163), «Нафталинные шарики источали груст-
ный, шероховатый запах» (Луж. 204). Как показывает последний при-
мер, в синэстетический комплекс могут включаться и внутренние чув-
ства; возможен и обратный случай, когда именно внутреннее чувство
вызывает представление ощущения: «Благоуханье овевало шахматную
доску» (Луж. 63); «... шуршащий рост этой скуки, точно квартира мед-
ленно зарастала лопухами» (Дар 208).
Поэтика «просачиваний и смешений» (см. сн. 42) открыто декла-
рирована в Даре у в размышлениях Ф. К. о себе — человеке, который
«тратит юность на <...> скверное преподавание чужих языков, — когда
у него есть свой, из которого он может сделать все, что угодно <...> Вот
бы и преподавал то таинственнейшее и изысканнейшее, что он <...> мог
преподавать: например — многопланность мышления: смотришь на
человека и видишь его так хрустально ясно, словно сам только что
выдул его, а вместе с тем, нисколько ясности не мешая, замечаешь <...>
как похожа тень телефонной трубки на огромного, слегка помятого му-
равья и (все это одновременно) загибается третья мысль — воспомина-
ние о каком-нибудь солнечном вечере на русском полустанке...» (183—
184; курсив мой. — Ю. Л.). Описанные здесь многоплановые комплексы
чрезвычайно характерны для Набокова, например: «... он в один миг
мысленно пробегал всю книгу, так что в мгновенном тумане ее безумно
претенциозной те, кто защищен от таких просачиваний и смешений чувств бо-
лее плотными перегородками, чем защищен я» (26—27; курсив мой — Ю. Л.);
ср. далее, например, о голубике, «как-то через зрение вяжущей рот матовостью
своих дремных ягод» (127).
43 Ср. также обратный ход: «... рыжий вкус шницеля в ресторане»
(Отч. 17).
44 Здесь, может быть, и тактильный момент. Отметим характерное для Набо-
кова зрительно-тактильное, вообще «вещное» образное представление слова, стиха,
текста; ср., например: «Но оставить параграф в таком виде <...> с заколочен-
ным окном и отвалившимися ступенями ...» (232) и мн. др.
Вл. Набоков
313
ускоренной музыки не различить было читательского смысла мелькав-
ших стихов, — знакомые слова проносились, крутясь в стремительной
пене (кипение сменявшей на мощный бег, если привязаться к ней взгля-
дом, как делывали мы когда-то, смотря на нее с дрожавшего моста водяной
мельницы, пока мост не обращался в корабельную корму: прощай!), — и
эта пена, и мелькание, и отдельно пробегавшая строка, дико блаженно
кричавшая издали, звавшая, вероятно, домой, все это, вместе со сливоч-
ной белизной обложки, сливалось в ощущение счастья...* (12—13).
Приведем еще пример наложения без смешения планов, наоборот,
с резким эмоциональным и стилистическим контрастом: «Книгу он
издал за свой счет (продал случайно оставшийся от прежнего богатства
плоский золотой портсигар с нацарапанной датой далекой летней ночи, —
о как скрипела ее мокрая от росы калитка!) в количестве пятисот эк-
земпляров* (174).
Совершенно особый вид многопланового комплекса, когда проис-
ходит плавное наложение двух или более пространственно-временных
ситуаций (прием, явно заимствованный из кинематографа: смена кад-
ров через двойную экспозицию), уже описывался — см. фр. <8> п. I.
Заметим, что этот достаточно экстравагантный (для литературы) прием
не только мотивирован строго реалистически («наплыв» воспоминаний
и возврат к реальности), но и дает — под пером Набокова — необыкно-
венно ощутимое и психологически точное описание каждому знакомо-
го феномена. Прием этот использовался Набоковым неоднократно, в
частности, в ДБ, где автор из болот за Оредежью, гоняясь за бабочками,
попадает на луга около Longs Peak в Колорадо (с. 128); в Отчаянии (29—
30, с открытой метатекстовой мотивировкой: «Я что-то спутал») и с осо-
бенной — уже искусственной — четкостью в Защите Лужина, где мо-
тивировкой служит замутненное сознание героя: «... [А] Лужин снимался
для паспорта, и фотограф [Д] брал его за подбородок, поворачивал ему
чуть-чуть лицо, [В] просил открыть рот пошире и сверлил ему зуб с
напряженным жужжанием. Жужжание прекращалось, дантист [Д] ис-
кал на стеклянной полочке что-то и, найдя, [С] ставил штемпель на
паспорте ... [Д] „Пожалуйста, — говорил он, подавая бумагу, [В] где были
нарисованы зубы в два ряда ..."» (253—254). Здесь Фрагменты А, В и С
относятся, соответственно, к фотографическому заведению, зубному ка-
бинету, паспортному отделу, а фрагменты Д имеют двойную отнесен-
ность (двойная экспозиция).
Отметим, наконец, периферийный случай, когда комплексный об-
раз создается чисто орудийными — языковыми — средствами, а именно,
повторением слова, иконически изображающим повторение действия
или объекта: «... шофер <...>, страшно напрягаясь, дернул, дернул и
завел машину» (149); «Дождь внезапно усилился и понесся через ас-
314
О прозе
фальт, по всей плоскости которого запрыгали свечки, свечки, свечки»
(390) (ср.: «тихо проходили мимо сосны, сосны, сосны» [Отч. 155]).
2. Эллипсисы
Для Дара особенно характерны межфразовые эллипсисы —
пропуски узуально требуемых кусков повествования, в результате чего
возникает резкий стык двух повествовательных звеньев и читательское
ощущение неожиданности и не(до)мотивированности второго эвена.
Прагматика этого приема состоит в том, что у читателя предполагаются
узуально не предполагаемые знания о ситуации (в частности, о внутрен-
нем мире персонажа), т. е. имеет место презумпция включенности чи-
тателя в пространство романа (в частности, в сознание персонажа). Психо-
логический коррелят такого эллипсиса — выпадение определенных
звеньев цепи событий или поведения, особенно «клишированного», из
светлого поля сознания или же просто резкий переход мысли от одного
предмета к другому.
Можно различать (а) внутрипространственные, (б) межпростран-
ственные и (в) межплановые эллипсисы. В случае (а) происходит про-
странственный перескок без посредствующего звена, либо сопровождаю-
щийся временным пропуском («Хозяйка пришла звать его к телефону,
и он последовал за ней в столовую. „Во-первых, — сказал Александр
Яковлевич ...", — 14), либо без него («... оба ясно услышали сухой хлопок
выстрела, а в комнате у Яши еще несколько часов держалась, как ни в
чем не бывало, жизнь ...», — 57); иногда пропуск может быть понят
двояко: «... старик <...> объявил мне, что <...> моего отца нет больше
в живых. Мать ждала меня внизу, на улице» (153). Все это — типичные
киноприемы: в первом случае показ начала и конца движения с про-
пуском промежуточных звеньев, во втором — параллельный монтаж.
В случае (б) происходит перескок из одного повествовательного
пространства-времени в другое: «Сборник открывался стихотворением
„Пропавший мяч", — и начинал накрапывать дождик. Тяжелый облач-
ный вечер ...» (16); «Между тем, воздух стихов потеплел, и мы собираемся
назад в деревню» (30). Переход здесь психологически мотивирован (на-
плыв воспоминаний), а во втором примере он особенно плавен благода-
ря подготавливающей метафоре; тем не менее, узуально требуемое объяс-
нение перехода (типа, скажем, «и он вспомнил ...») отсутствует,.и эффект
достаточно резок. Кинематографичность приема и здесь очевидна.
В случае (в) происходит неожиданный переход в другой план пове-
ствования (например, от размышлений персонажа к чистому описанию):
«... вот определения, кажущиеся нам достаточно верными для характе-
ристики творчества молодого автора. Так, запершись на ключ и достав
свою книгу, он упал с нею на диван ...» (15); «В ее [Зининой] отзывчи-
вости была необычайная грация <...> служившая ему регулятором, если
Ел. Набоков
315
не руководством. А иногда, когда набиралось хотя бы трое посетителей,
за пианино в углу садилась старая таперша <...> и играла <...> бар-
каролу» (231); «... была песочная яма для детей, а мы этот жирный
песок трогаем только тогда, когда хороним знакомых» (182)46. Здесь,
как и в случае (а), выделение абзацем или введение пояснения сделало
бы текст гладким, но Набоков предпочитает абзацу запятую, а поясне-
ний не вводит. Семантика приема — сближение пространств, планов и
лиц: все переплавляется в творческом сознании автора-персонажа; праг-
матика — включенность и соприсутствие читателя.
Другой характерный (не только для Дара) прием — эллипсис темы:
предмет речи либо не называется, либо упоминается — впервые (или
после большого перерыва) — как уже хорошо известный (как бы сразу
с определенным артиклем). Прагматика здесь — та же презумпция
подключенности читателя к сознанию повествователя (или к ситуации).
Так, неоднократно встречается эллипсис представления персонажа
читателю: «Я с ней познакомился в июне 1916 года» (Дар 168; никакой
«ее» раньше не было)46; «Марфинька говаривала ...» (ПнК 27; жена
героя нам еще не была представлена); «Но, как говаривал мой бедный
левша, философия — выдумка богачей» (Отч. 5; сам персонаж появляет-
ся на с. 9, а что он левша, выясняется лишь на с. 16)47. Близок сюда
случай: «Такая [бабочка] взмывает из-под семенящих копыт пример-
ной докторской поньки, когда доктор...» (Дар 90), — как будто в памяти
читателя хранится образ этого доктора; между тем, лет 15 спустя тот же
доктор с понькой появляется в ДБ (103), и выясняется, что этот образ с
детства хранится в памяти писателя.
Примеры «предметного» эллипсиса, где особенно ярко проявляет-
ся специфическая для Набокова «ремность» (тема — подразумевается):
«Когда же Ф. К. вышел на улицу, его обдало (хорошо, что надел) влаж-
45 Ср. в ДБ: «По отцовской линии мы состоим в <...> родстве или свойстве
с Аксаковыми, Шишковыми, Пущиными, Данзасами. Думаю, что было уже поч-
ти темно, когда по скрипучему снегу внесли раненого в геккернскую карету.
Среди моих предков много служилых людей...» (43).
1в Ср. неожиданное появление 2-го лица в Даре (фр. (11) п. 1) и в ДБ: «...и
в 1929-ом году мы с тобой поехали ловить бабочек в Пиренеях» (единственное,
что готовит это обращение, — посвящение книги жене).
47 В Отчаянии эллипсис имени персонажа (Феликса), идеей о сходстве с
которым (и планами использования этого сходства) одержим герой-повество-
ватель, многократно используется именно для выражения этой одержимости:
«... таким же рыжеватым волосом, как у него ...» (29; о «нем» шла речь 9-ю
страницами раньше) и т. д. Со странностями героя связаны и другие подобные
приемы в этом романе. Так, на с. 17 появляется непонятный «олакрез», и толь-
ко на с. 23 — мотивировка: «Вот, не люблю этого слова [«зеркало»]. С тех пор,
как я перестал бриться, оного не употребляю» (неясно, чего «оного» — слова или
предмета; появляется также дополнительный «эллипсис представления»: поче-
му «перестал бриться»?).
316
О прозе
ным холодком» (Дар 36; здесь хорошо видна связь эллиптичности с
«личной» структурой романа: текст в скобках можно — но не обяза-
тельно — интерпретировать как фрагмент внутренней речи, введенный
в описание); «Цинциннат воспользовался этим, чтобы достать из-под
койки — и с тонким бисерным звуком, под конец с запинками —»
(ПнК 50; эллипсис здесь как бы мотивирован эвфемистическими сооб-
ражениями; но именно «как бы», иначе автор не ввел бы «натуралисти-
ческие» запинки); «Цинциннат задал ей два обычных вопроса. Она
ужимчиво себя назвала и ответила, что двенадцать» (ПнК 56).
Характерны — в особенности для ПнК — своеобразные «синтак-
сические эллипсисы»: «опускаются» обычные синтаксические средства,
создающие связный текст, воспроизводится структура внутренней речи
(диффузия авторской речи и внутренней речи персонажа): «Тюремщик
Родион долго отпирал дверь <...> камеры, — не тот ключ, — всегдаш-
няя возня» (25); «Родион на носках вошел, забрал со стола черный ката-
лог, вышел, погасло» (75) и т. д.; ср. в Даре: «Расстреляли ли его в
дамской комнате какой-нибудь глухой станции (разбитое зеркало, изо-
дранный плюш)...» (155). В ПнК мы встречаемся и с прямым воспроиз-
ведением внутренней речи (в частности, письменно реализуемой); «... и
все-таки я сравнительно. Ведь этот финал я предчувствовал этот фи-
нал» (26) и т. д. Ср.: «Цинциннат сказал: — Любезность. Вы. Очень.
(Это еще надо расставить)».
Обратим также внимание на некоторые модификации сравнений,
использующие эллипсис.
В одном из типов такой модификации в обычной форме сравнения
(«А как В») опускается сравнительная связка, в результате чего получает-
ся «А есть В»: «небо было простоквашей» (Дар 14); «Дорога <...> ухо-
дила под ворота: змея в расселину» (ПнК 25). В других случаях опус-
кается еще и левая часть сравнения (А): «... выбоину, до краев налитую
густым кофе со сливками» (Дар 89); «Мебель была в саванах» (Дар
301); «... закружилась на месте, раскинув множество рук» (ПнК 149).
Встречаются и более сложные случаи: «... дом <...> плыл навстречу
<...>, идя на всех маркизах» (Дар 98) — пропуск связки + замещение
фразеологически необходимого В (паруси) на А; «... массивы домов (тем-
ные крестословицы, в которых не все еще решил желтый свет) ...» (Дар
198) — пропуск связки -I- введение в В лексико-семантических элемен-
тов А + олицетворение; «Лаборант Родион пустил Родрига Ивановича к
наставленному окуляру» (ПнК 67) — пропуск связки в двух случаях +
опущение А (= глазок камеры) во втором.
Такие тропы — сравнения, трансформированные в различного вида
метафоры — вполне обычны в поэзии с ее презумпцией условности сло-
весного выражения и метафоричности; в прозаическом же контексте, с
его презумпцией «реалистичности» и прямоты словесного выражения,
Вл. Набоков
317
они приобретают другой статус — скорее, «реальной» метаморфозы, чем
«условной» метафоры. Это относится в особенности к ПнК, где такие
тропы служат для передачи нестабильности или ирреальности мира, в
котором каждый предмет или персонаж готов в любой момент стать
другим. В Даре же этот прием — как и рассмотренные выше — скорее
выполняет функцию воссоздания непосредственного и субъективного
видения-переживания героя.
3. «Сциентизмы»
Одарив Ф. К. своим художественным талантом, Набоков не забыл
передать ему и нечто от научного склада своего ума48: в поток впечатле-
ний-описаний вводится «научный элемент» — либо как часть самого
впечатления, либо как попутное и потому совершенно естественное, спон-
танно возникающее осмысление, не отделенное от восприятия и создаю-
щее вместе с ним своеобразный «комплекс». «Научное» осмысление
при этом часто сочетается с таким мифопоэтическим приемом, как
олицетворение.
Привлекаются элементы самых разнообразных наук:
математики: «... литерами, каждая из коих <...> была слева оттенена
черной краской: недобросовестная попытка пролезть в следующее по
классу измерение» (9); ср. использование логико-математической фра-
зеологии в ПнК: «Его лицо <...> было условно оживлено двумя, и толь-
ко двумя, выкаченными глазами» (28);
механики: «раздражительное притворство кариатиды, приживалки, —
а не подпоры, — которую и меньшее бремя обратило бы в штукатурный
прах» (10); «камышовой ширмой (растяжимость которой обратно про-
порциональна ее устойчивости)» <17);
биологии: «... с гипертрофией задних колес и более чем откровенной
анатомией» (9); и даже несуществовавшей тогда
бионики: «идея скорости уже дала наклон его [автомобиля] рулю (меня
поймут приморские деревья)» (31); и т. д.
Неоднократно мы встречаем также по-научному скрупулезно точ-
ные описания, подчеркнуто каузальные: «... параллелепипед белого
ослепительного неба, зеркальный шкап, по которому <...> прошло <...>
отражение ветвей, скользя и качаясь не по-древесному, а с человече-
ским колебанием, обусловленным природой тех, кто нес это небо, эти
лн Интересно, что в ДБ Набоков использует одно и то же выражение для
описания особенностей своего восприятия и для выражения отношения к нау-
ке: «... сущий рай осязательных и зрительных откровений» (14); «... мне посча-
стливилось окунуться в сущий рай научных исследований» (52).
318
О прозе
ветви...» (12), — где также «научность» сочетается с «мифопоэтич-
ностью».
Приведенные примеры относятся к сфере science. He менее харак-
терно и привлечение образов и терминологии из сферы humanities, осо-
бенно науки о литературе (другая сторона научных занятий Набокова)
и лингвистики: «..* она [улица] шла <...>, начинаясь почтамтом и кон-
чаясь церковью, как эпистолярный роман» (10); «снежок на торцах ак-
меизма» (46); «перспектива умывания и бритья казалась столь же близ-
кой и невозможной, как перспектива у мастеров раннего средневековья»
(177); «мнимое подобие творительного падежа придавало ему [имени
хозяйки] звук сентиментального заверения: ее звали Clara Stoboy» (13);
«так как <...> лопухи да солнце <...> успели устроиться внутри белых
недоконченных стен, они отдавали задумчивостью развалин, вроде сло-
ва „некогда**, которое служит и будущему, и былому» (369) (ср. в ПнК:
«... это ведь не должно бы, не должно бы было быть, было бы быть, —
только на коре русского языка могло вырасти это грибное губье сосла-
гательного» — 189).
Стоит по этому поводу отметить введение в Дар чисто литературо-
ведческого, в особенности стиховедческого, материала, поданного на вы-
сокопрофессиональном уровне, но со своеобразным смешением науч-
ной терминологии и метафорики (роль слов разных метрических типов;
двуметрические «муаровые» строки вроде «таинственной и неземной»;
ритмические схемы А. Белого; «пляшущий горбун» — четырехстоп-
ный ямб «с наростом лишнего слога посредине строки»; проблемы риф-
мовки и т. д. — см. с. 169—172), — идущее от Онегина (например,
проблема стиля и жанров в гл. 4, XXX—XXXIII) и особенно от обсуж-
дения размеров, строфики, рифмы, цезуры в начале Домика в Коломне.
Введение этой проблематики связано с «производственным» характе-
ром Дара, где ведущая тема — «писательские <...> заботы» (409) ге-
роя, но отвечает и внутренним тенденциям развития Набокова (ср. The
Real Life of Sebastian Knight и, особенно, Pale Fire, всецело построенный как
комментарий к тексту поэмы), и общим тенденциям определенной вет-
ви литературы XX века, все более ориентированной на проблемы соб-
ственно литературные: ср. также различные явления, как Фальшиво-
монетчики А. Жида (возможно, повлиявшие на структуру Дара), как
некоторые рассказы X. Л. Борхеса (особенно «Пьер Менар, автор „Дон
Кихота**» и «Рассмотрение трудов Герберта Куэйна»), рецензии С. Лема
на несуществующие книги, Пушкинский дом А. Битова (явно связан-
ный с влиянием Набокова) и т. д.49
49 «Внутрилитературное литературоведение» может заниматься:
а) общими проблемами (Дар, Фальшивомонетчики);
б) реальными текстами (Пушкинский дом);
в) фиктивными текстами (Борхес, Лем, Набоков в The Real Life of Sebastian Knight);
г) текстами, созданными самим писателем и включенными в данное произ-
ведение (Дар, Pale Fire).
Вл. Набоков
319
4. Олицетворение
В Даре жизнь предстает как спектакль, хеппенинг, пантомима, ра-
зыгрываемая людьми, вещами, мыслями, голосами60. Невещественное
овеществляется, неживое оживляется, бездуховное одушевляется, все
движется, — и все это подается преимущественно в визуально-пласти-
ческом, зрительно-двигательном коде; в частности, объекты, по природе
своей незримые или неподвижные, обретают видимость, пластичность,
подвижность. Вот характерный пример: «На Танненбергской эти три
[лавки] были разобщены, находясь на разных углах, но может быть рое-
ние ритма тут еще не настало, и в будущем, повинуясь контрапункту,
они постепенно (по мере прогорания или переезда владельцев) начнут
сходиться: зеленная с оглядкой51 перейдет улицу, чтобы стать через семь,
а там через три, от аптекарской — вроде того, как в рекламном фильме
находят свои места смешанные буквы...» и т. д. (11).
Аналогичное видение мира наблюдается и в других русских рома-
нах Набокова. Но если в Даре этот код используется в полном объеме
(Ф. К. полностью передан «дар» автора), то в других романах мы встре-
чаем так или иначе суженный его вариант. Так, в Защите Лужина
особую роль играет шахматный код, в терминах которого воспринимает
мир герой; в Отчаянии сужение происходит за счет ограниченности и
мономании повествователя, в Приглашении на казнь код очень развит,
но в несколько болезненную сторону, что обусловлено особым складом
героя, отличающим его от окружающих, и иллюзорностью, постепен-
ным старением и разрушением окружающего мира.
Олицетворение (и родственный прием — овеществление) естествен-
но, играет центральную роль при передаче такого видения мира. Оли-
цетворяться и одушевляться может все: мебельный фургон, нарисован-
ные на нем буквы, ветер, липы, тени ветвей, кариатида, чемодан, фасад.
дома, полоски на шкуре кота, радуга, комната, велосипед и т. д. до беско-
нечности, — все может стать полноправным участником спектакля.
Часто предметам приписывается предикат осмысленного, целеустрем-
ленного движения: «... лопухи да солнце <...> успели устроиться внут-
ри...» (369), «... сосны, высланные <...> вперед груневальдским бором
(или, напротив: отставшие от полка?)» (368), «... тигровые полоски, не
поспевшие за отскочившим котом...» (15) — реминисценция из пере-
водившейся Набоковым Алисы в стране чудес — и т. д. В других слу-
чаях приписываются предикаты ментального или эмоционального со-
стояния или действия; буквы делают «недобросовестную попытку»,
кариатида притворяется, запах «готов завопить», свет «решает кресто-
словицы» и т. д. Овеществляется и одушевляется, как видим, и бесте-
50 В этом Набоков — прямой наследник автора Мертвых душ.
51 Обратим внимание на этот крупный план детализированного движения-
жеста, введенный в мизансцену, разработанную в общем плане.
320
О прозе
лесное, — особенно связанное со словом, речью, литературой: «Пустыню
письменного стола придется возделывать долго, прежде чем взойдут на
ней первые строки» (14), «лирика конца прошлого века, жадно ждущая
переложения на музыку» (167), «„октябрь" занимал три места в стихо-
творной строке, заплатив лишь за два» (47) и т. д. (ср. в ПнК: «... растяну-
тым в ширину голосом» (49), или в Луж,: «лаком и золотой вязью
блещущие воззрения» (233)). Особую пластическую выразительность,
делающую их не просто средством речевой характеристики, но сообщаю-
щую и самостоятельную жизнь, получают различные речевые отклоне-
ния и вообще характерные особенности речи персонажей (тоже гоголев-
ская черта): грамматические и стилистические ошибки (например, у
Буша), перевранные стихотворные цитаты («в зените славы и добра» и
др.), плоские остроты и каламбуры («не откладывая долгов в ящик»,
«как Христос за пазухой» и мн. др. в речи Щеголева), публицистические
клише и т. д. (целая вакханалия такого рода явлений — в рецензии
Линева, с. 337—338).
К описанным приемам относится то, что выше было сказано о
трансформациях сравнений. Прием, обычный и привычный в поэзии (а
также орнаментальной и/или экспрессионистской прозе), здесь работает
совершенно по-иному: снова скорее метаморфоза, чем метафора. Про-
исходит действительное уравнивание в правах и в способности быть
«действующим лицом» бестелесного с телесным и неживого с живым.
Одушевляющие предикаты приписываются объектам впрямую, как нечто
само собой разумеющееся, без оговорок, без использования сравнений.
Эта прямота и некомментированность означает наличие «презумпции
всеодушевленности», причем А. предполагает и у читателя тот же спо-
соб восприятия мира, что у него (== Ф. К.).
V
Мир Дара предстает перед нами как зрелище, — но зрелище
в восприятии одного-единственного лица — Автора-героя. Можно
подходить к этому миру с двух точек зрения: а) «феноменологической»:
мир именно таков, каким он представлен в романе, т. е. каким его
видит Ф. К.; б) «психологической»: мир — это мир common sense'a, a
далее он трансформируется творческим восприятием-воображением-
осмыслением Ф. К. Эта «дополнительность» не случайна и коррелирует
с меной лиц в романе: первый подход с перволичной, второй — с третье-
личной формой. На эту альтернативу накладывается добавочная, типа
противопоставления God's truth — hocus-pocus ([пси ологическая] реаль-
ность — литературный прием). Возникновение в читательском созна-
нии таких достаточно наивных с точки зрения современного литерату-
роведения альтернатив связано с необыкновенной чувственно-образной
яркостью романа, с сочетанием в нем спонтанности, естественности, as-
Вл. Набоков
321
a-matter-of-coursc'-HOCTH — и очевидной литературной сделанности, наро-
читости, иногда почти барочной вычурности. Общим знаменателем всего
этого, носителем конечной гармонии и единства завершенного целого,
является сама личность Ф. К. (которая, конечно, сама в свою очередь
создана этим романом — уже как текстом писателя В. В. Набокова). С
точки зрения структуры и строя романа наиболее существенными чер-
тами этой личности являются комплексность и неиерархичность вос-
приятия внешнего и внутреннего мира. Мир предстает перед нами в
потоке восприятия-воображения-воспоминания-осмысления, но эту
многоголосную партитуру исполняет дирижер, умеющий выделить каж-
дый голос так, что он слышен отдельно — хотя и на фоне других голосов
(в противоположность смешивающему голоса потоку сознания джой-
совского типа). Этот поток с необыкновенной яркостью воспроизводит
знакомый каждому психологический процесс комплексного восприя-
тия внешней и внутренней действительности (ср.: «Здоровый человек
обыкновенно мыслит, ощущает и вспоминает одновременно о бесчис-
ленном количестве предметов ...» — Л. Толстой). Достигается это, в
частности, с помощью описанных выше «комплексов» и других прие-
мов компрессии нескольких сообщений, иногда совершенно разнород-
ных и содержащих элементы как внешнего, так и внутреннего опыта, в
одно, в результате чего читатель принимает одновременно несколько
сообщений по одному каналу. Возникающая при этом «картина» сте-
реоскопична, что достигается, в частности, меной лиц и, следовательно,
точек зрения (своего рода бинокулярный эффект). И этот объемный
мир не только приглашает, но и активно вовлекает читателя в себя, — о
приемах этого вовлечения, в частности, разного рода эллипсисах, создаю-
щих то пространство, в котором читатель может поместиться, тот воз-
дух, которым он может дышать, говорилось выше; другой путь этого
вовлечения лежит через синтетическую, комплексную передачу потока
восприятия-сознания — в манере, в прозе не принятой и делающей се-
мантику романа повышенно доверительной, интимной в отношении к
читателю; сюда же относится и воспроизведение не только в микро-
фрагментах, но и в целостной структуре романа некоторых черт внут-
ренней речи — таких, как фрагментарность (те же эллипсисы), сверну-
тость (компрессия), ремность — вовлекающее читателя во внутренний
мир героя.
Неиерархичность мира романа проявляется в уравнивании в пра-
вах всех «действующих лиц» — предметов и персонажей, в презумпции
всеодушевленности, в постоянных метаморфозах, в свободных перехо-
дах в пространстве и fAo времени62 и между различными планами по-
52 В Даре — как, конечно, во многих других романах XX века, не говоря уже
0 современном кино, — преодолевается кардинальное различие между простран-
ством и временем, заключающееся в возможности свободной подвижности в
пространстве vs. отсутствие свободной подвижности во времени.
1 I - 2H5H
322
О прозе
вествования, в менах лиц и точек зрения («переселения» героя в дру-
гих). Разные элементы внутреннего и внешнего опыта не организованы
иерархически. Переживание настоящего, воспоминание, воображение (в
том числе ♦симпатическое») предстают в этом мире как равноценные
явления63; и в ту же категорию попадает и словесное оформление всего
предыдущего, могущее идти симультанно с ходом «реальности» и
включающееся на равных правах в эту реальность (ср. роль метатек-
стов). Это последнее обстоятельство и является решающим в конечном
оформлении структуры романа как «переживаемого» и «пишущегося»
в одно и то же время.
* * *
Дар — образец синтетической прозы, и этим противопоставлен
основной традиции русского (и западноевропейского) романа XIX века.
В аналитической прозе «психологическое единство расчленяется, раз-
носится по разным причинным рядам, складывается в новую структу-
ру»54. Возникает линейная последовательность А — В — С — D — ...,
звенья которой связаны временными, причинно-следственными и дру-
гими отношениями (А, затем В; В, поэтому С; С похоже на D и т. д.),
обычно реализованными в авторских (или повествовательских) коммен-
тариях, разъяснениях и т. д. Отношение А. (П.) к персонажу — отноше-
ние аналитического наблюдения и разъяснения (может быть, импли-
цитного, как, например, у Чехова); то же остается в силе даже в ситуациях
внутренней или несобственно-прямой речи, только П. здесь полностью
или частично склеен с персонажем. Тенденция Дара иная: нерасчле-
ненная контаминированная подача элементов внешнего и внутреннего
опыта (грубо говоря, вместо «аналитического» текста: «Он увидел А,
понял, что оно похоже на В, и почувствовал С», — Набоков дает нерас-
члененное [ABC] или [А/В/С]), отсутствие связок и комментариев в ли-
нейной цепи, неотделенность А. от персонажа.
1977
53 Прежде всего — именно в ценностном плане. Заметим, что в Машень-
ке имеет место скорее обратная иерархия: только воспоминание истинно реаль-
но, и оно бесконечно ценнее переживаемого настоящего. Аналогичная «обрат-
ная перспектива» появляется и 30 лет спустя в Других берегах: «Ощущение
предельной беззаботности, благоденствие густого летнего тепла затопляет па-
мять и образует такую сверкающую действительность, что по сравнению с нею
паркерово перо в моей руке, и самая рука <...> кажутся мне довольно аляпова-
тым обманом» (66). Но в целом аксиология Других берегов (заложенная еще в
Даре) — это аксиология «запечатленности». Именно так следует понимать и
концовку вышеприведенной цитаты: «Все так, как должно быть, ничто никогда
не изменится, никто никогда не умрет» (66), — и последнюю фразу Других бере-
гов: «... однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда» (266).
54 Л. Гинзбург. О психологической прозе. Ленинград, 1971, с. 393 (о Прусте).
Вл. Набоков
323
БИСПАЦИАЛЬНОСТЬ КАК ИНВАРИАНТ
ПОЭТИЧЕСКОГО МИРА В. НАБОКОВА*
0. Введение
0.1. Каждый человек живет одновременно в своем реальном ок-
ружении, — и «в себе самом», т. е. в своем внутреннем мире, — или,
используя удобную здесь терминологию К. Поппера, в Мире 1 и в Мире
2. У художника Мир 2 особенно ярок и «реален», а, главное, имеет тен-
денцию гипостазироваться в мир произведения, будь то картина, роман
или кинофильм. Это произведение, с одной стороны, — с точки зрения
своего внутреннего содержания, — принадлежит (в терминах Поппера)
к Миру 3 (или, в другой терминологии, конституирует свой собственный
«возможный мир»); с другой стороны, в качестве физического объекта
оно возвращается в Мир 1 и воздействует на него. У художника специ-
фического склада, склонного к рефлексии над собственным творчеством
и/или игре, само соотношение между этими мирами — миром реально-
сти и миром воображения, или возможным миром произведения и реаль-
ным миром (т. е. между Миром 1 и Миром 2 или между Миром 3 и
Миром 1) — может стать темой (или метатемой) художественного твор-
чества. Именно с этим явлением мы встречаемся у В. Набокова.
0.2. В другой работе («Зеркало как потенциальный семиотический
объект») я пытался развить идею «дедуктивной», или «потентивной»,
семиотики, согласно которой в «физических» (в широком смысле сло-
ва) свойствах вещей заложены потенции их символизации или семио-
тизации, превращения их из утилитарных или «жизненных» объектов
в объекты семиотические. Таким «жизненным объектом» может стать,
в частности, сама биография художника, его судьба.
Рассмотренная с этой точки зрения, судьба Набокова, его жизнен-
ная ситуация, во всяком случае, в 20—30-е гг., может быть охарактери-
зована следующим образом. В основе лежит оппозиция Родина (Р, Рос-
сия, Patria) / Чужбина (Б, Европа, Exsilium), причем само Р раздвоено на
Р1 — собственно родина, Россия прошлого, — и Р2 — советская Россия, —
имеющие, однако, непустое пересечение, в которое входит, во всяком
случае, «пейзажная» Россия. Р1 наделена высокой ценностью, которая
частично переходит и на Р2. Е — ценностно нейтрально, если не отрица-
тельно65. «Я» вынужденно покинул Р1 — в момент ее разрушения и
превращения в Р2 — и оказался в Е. Возвращение в Р1 физически
невозможно — лишь в воспоминании, ибо Р1 находится в прошлом.
При этом с Р1 связано «совершеннейшее, счастливейшее детство» и
* Опубликовано в: Russian Literature, XXVIII, 1990.
55 Я не упоминаю здесь о сдвигах в этой модели, происходивших после пере-
селения в США в 1940 г., — см. п. 1.10.
II»
324
О прозе
«счастливая юность», и ностальгия в собственном смысле слова смеши-
вается с ностальгией по прошлому. Возвращение в Р2 физически воз-
можно, но нереально по социально-политическим причинам. Таким
образом Е, местопребывание Я, отделено от Р двоякой границей: вре-
менной и социально-политико-географической. (Бросается в глаза бли-
зость этой ситуации к схеме волшебной сказки: «свое» и «чужое» про-
странство, вынужденное пребывание героя в «чужом» мире, тема границы
двух миров и опасности ее перехода и т. д.) Далее, Я целиком укоренен
в Р(1) и чужд Е; однако эта чуждость не абсолютна, ибо Я получил
европейское воспитание и с детства был окружен реалиями — от англий-
ских и французских гувернанток и европейской литературы до тубочек
английской зубной пасты.
Эта схема, даже если отвлечься от тысяч жизненных деталей, кото-
рыми она могла бы быть дополнена, может рассматриваться как «жиз-
ненный объект», чреватый возможностями семиотизации и преобразо-
вания в объект искусства или, по крайней мере, в источник литературных
мотивов и образов. И действительно, практически все произведения
Набокова, от стихов до литературоведческих работ, не говоря о романах,
пронизаны мотивами и образами, возникшими из обрисованного комп-
лекса. Здесь я только упомяну, в качестве примера, выводимый из этой
схемы мотив пересечения границы Е/Р и возвращения в Р, — тем более
настойчивый, чем невозможнее его реализация в жизни. И мы видим,
как в стихах и прозе Набокова воплощаются все новые вариации этого
мотива: от лыжного прыжка до поездки инкогнито с фальшивым пас-
портом.
При семиотизации «физического» объекта, как показано в выше-
упомянутой статье, часто используются нарушения тех или иных
«аксиом объекта». Это можно проследить и в творчестве Набокова. На-
пример, в Реальной жизни Себастьяна На и та нарушена «аксиома»
укорененности Я в Р, а весь роман Глянь на арлекинов построен на игре
с нарушением реальных обстоятельств жизни Набокова.
Отмечу, наконец, что метатема воображения, играющая огромную
роль у Набокова, также может быть «выведена» из приведенной схемы, —
ибо воображение, в конечном счете, является единственным «реаль-
ным» средством проникновения в желанное Р1. Через эту метатему с
биографической схемой связываются едва ли не все глубинные темы
Набокова — темы памяти, запечатления, творчества, искусства и даже
«потусторонности», прорыва в «иное».
0.3. Таким образом, изначально заложенное противопоставление
Re/Im, то есть мира реального и мира воображения, у Набокова было
подкреплено и усилено заложенным в его судьбе противопоставлением
Е/Р, находящимся в очевидной корреляции с первым. А возможность
для художника создать «вещественную модель» своего Im, воплотить
Вл. Набоков
325
его в виде идеального (в Мире 3) и одновременно реального (в Мире 1)
объекта — произведения искусства — могло вызвать, в качестве ком-
пенсации за лишение Р, настоятельные попытки воссоздать погибший,
перешедший из царства Re в царство Im, мир в виде его «реальнейшей»
модели в Мире 3.
0.4. Так или иначе, но «двумирность», или «двупространственность»,
биспациальность стала инвариантом поэтического мира (ПМ) Набоко-
ва, — и именно рассмотрению этого инварианта в его различных реали-
зациях посвящена эта работа. Она естественным образом разбивается
на три части.
В 1-ой части рассматриваются тексты, в основе которых лежит
биспациальность типа Е/Р. Особое внимание при этом уделяется инва-
риантной теме пересечения границы двух пространств. Во 2-ой части
рассмотрены тексты, базирующиеся на оппозиции Re/Im. Замечу, что
хотя Е/Р-тексты и Re/Im-тексты в творческой биографии Набокова че-
редуются, но все же в основном первые предшествуют вторым, и дело
обстоит так, как если бы Набоков, начав с активной эксплуатации моде-
ли Е/Р, продиктованной его жизненными обстоятельствами, постепенно
осознавал структурообразующую ценность биспациальности как таковой
и, соответственно, переходил к более фундаментальной модели Re/Im.
Характерно, что эта модель, в отличие от Е/Р, широко используется в
рассказах Набокова, которые всегда служили для него испытательным
полигоном для отработки новых художественных средств.
Наконец, в 3-ей части изучаются тексты, построенные на соотноше-
нии возможного мира текста и реального мира, на прорыве границ Ми-
ров 3 и 1.
Иначе: в первом классе текстов биспациальность имеет, прежде
всего, «географический» характер, и оба пространства принадлежат, по
крайней мере в принципе, реальному миру; во втором мы имеем дело с
двумя принципиально различными пространствами, но и здесь оба они
упакованы в рамки замкнутого и самодовлеющего текста; третий же
класс имеет дело с размыканием мира текста в реальный, внетекстовый
мир.
0.5. В чем же состоит художественная функция этой по-разному
воплощающейся биспациальности? На одном уровне объяснения мож-
но было бы сказать, что Набокову как бы скучно и неинтересно нахо-
диться устойчиво и постоянно в одном и том же пространстве («Мир
снова томит меня своей пестрой пустотой»): благодаря особенностям
своей личности и судьбы он рано осознал ценность мира воображения,
но понял и то, что просто поселиться в этом мире, — значит только
сменить местожительство и снова оказаться в замкнутом пространстве.
Так или иначе, человек оказывается замкнутым в одной камере —
326
О прозе
♦ реальной» или ♦воображаемой». А нужно иметь возможность * менять
обстановку», переходить из одной комнаты в другую, а еще лучше — из
замкнутого пространства комнаты — в объемлющий ее широкий мир.
Можно сказать и иначе: игровая природа искусства вообще и на-
боковского в особенности требует наличия по крайней мере двух парт-
неров — с самим собой, в одиночку, играть неинтересно; отсюда и проис-
текает то обстоятельство, что в произведении должны взаимодействовать
по крайней мере две разнородные реальности — два пространства, два
времени.
На более философском уровне объяснения можно было бы связать
эту биспациальность и связанные с нею прорывы из одного мира в дру-
гой с одним из основных лейтмотивов философской мысли новейшего
времени: идеей об ущербности любой «закрытости», «замкнутости», «са-
модостаточности». В русской традиции эта идея наиболее ярко выра-
жена у Вл. Соловьева, от Критики отвлеченных начал до Смысла люб-
ви. На западе она прослеживается на таких противоположных полюсах
философствования, как, с одной стороны, у М. Бубера, а с другой — у того
же К. Поппера, в концепции которого подчеркнуты открытость друг
другу Миров 1 и 3 и их взаимовлияние, происходящее через посредство
Мира 2.
С более формально-семиотической точки зрения можно было бы
сказать, что биспациальность сама по себе на порядок обогащает текст
семантически; можно провести аналогии с идеей Ю. М. Лотмана о необ-
ходимости как минимум двуязычия для функционирования культуры
или с бахтинской концепцией романа вообще и полифонического в осо-
бенности. У Набокова вступают в диалогические отношения не отдель-
ные человеческие сознания, а целые миры, и события одного уровня
реальности перекодируются в другой уровень (см., например, рамку ро-
мана Bend Sinister). Другое дело, что в ПМ Набокова диалог обычно тер-
пит неудачу, миры оказываются несовместимыми, и при попытке кон-
такта наступает катастрофа.
Наконец, биспациальность как таковая является выражением оп-
ределенного мировосприятия и, соответственно, несет в себе потенцию
некоторого суперсюжетного сообщения, иными словами, сама биспациаль-
ная структура является генератором смысла, не заложенного в текст
эксплицитно.
1. Тексты, реализующие биспациалъную структуру Е/Р
1.1. Стихи
Я начинаю с такой периферийной для Набокова области, как лирика, и
по хронологическим соображениям (именно в стихах первоначально
сформировалась изучаемая структура), и потому что именно в этом
«откровенном» по самой своей природе жанре художественные реше-
Вл. Набоков
327
ния, по-видимому, наиболее близки к своим биографическим истокам.
Из всего корпуса опубликованных русских стихов Набокова, естествен-
но, берутся лишь те тексты, где реализована структура Е/Р.
1.1.1. Характеристика Б
Пространство Е — чужбина — является центром в реальном (географи-
ческом) плане, но в ценностном плане оно выступает как периферия.
Оно подается как не представляющая интереса наличная данность, без-
личное, аморфное, слабо дифференцированное вместилище авторского
Я. Если какие-то локусы Е и выделяются, то те и только те, которые
служат отправным пунктом (трамплином — в «Лыжном прыжке»
буквально) для перенесения в Р. Это может быть комната — ночной
столик с будильником, кровать как место снов о Р («[...] в Россию по-
плывет кровать»), или тот или иной пейзаж, напоминающий о Р: гор-
ный лес («Вершина»), дом — незнакомый, но напомнивший родной («Как
объясню?»), мост через реку («Река»), сирень в ночном саду («Сирень»),
ночной шум моря («Тихий шум») и т. д. А поскольку реальное перене-
сение в Р невозможно, в качестве его субститута выступают бесцельные
и как бы безынерционные перемещения Я по пространству Е в качестве
естественной формы существования Я, — ибо нет такой точки в Е, где Я
могло бы благополучно успокоиться. Отсюда — выделение таких локу-
сов, как вагоны, вокзалы, гостиницы.
В лексическом отношении само Е характеризуется как чужбина,
изгнанье; самые разнообразные реалии (весна, апрель, город, край, глаза,
люди и т. д.) наделяются атрибутом чужой. Само Я охарактеризовано
как странник, скиталец, паломник, проезжий праздный, изгнанник, бро-
дяга, бездомный и т. д.
Некоторый ценностный сдвиг возникает в нескольких относитель-
но поздних стихотворениях, где Е — в противовес Р2 — получает такие
атрибуты, как благополучие, безопасность («Расстрел», 1927) или даже
характеризуется как дом («К кн. С. М. Качурину», 1947). Наконец, в
«Паломнике» (1927) сами скитания по Е, с их обычными железнодо-
рожными атрибутами, воспринимаются как счастье, — но в сложном
зеркальном смысловом контексте (см. ниже).
1.1.2. Характеристика Р
В отличие от Е, пространство Р существует и в неразделенном и вневре-
менном виде, и по отдельности — как Р1 (в прошлом) или как Р2 (в
настоящем).
Р (и Р1) образует ценностный центр ПМ стихов Набокова, то место,
куда стремится Я, цель его желаний. В самом Р(1) выделяется, в свою
очередь, его центр, сакральное место — дом, усадьба, парк, выделена и
дорога, туда ведущая; наконец, имеется пейзажное окружение (изредка
Петербург, обычно — русская деревенская природа).
328
О прозе
Составные части Р детализированы. В ранних стихах эта детали-
зация суммарно-условна («Голуби. Двор постоялый. / Ржавая выве-
ска: Русь»); позже наполнение пространства становится все более кон-
кретным, вплоть до появления топонимов (в первый раз — в 1926 г.,
Оредежь, ср. «С серого севера» 1967 года, где есть и на Лугу шоссе, и
Батово, и Рождествено, и та же Оредежь)56.
Пространство Р(1) — это типичное пространство идиллии (см. ниже
п. 1.2.); в нем либо ничего не происходит (Я просто созерцает окружаю-
щее), либо развертываются эпизоды детской или юношеской любви, либо,
наконец, Я едет по дороге, ведущей к дому.
Наиболее частые элементы пейзажа: лес, березы, ветки, поля, луга,
нивы; закаты, тучи, дожди (особенно косые); дорога, тропа, тропинка,
мост, стрекозы, скамья и, конечно, дом и усадьба. С дорогой связаны
рытвины, ухабы, канавы. Обращает на себя внимание обилие влаги в
пейзаже: многократно возникает река (часто с купальней), также боло-
та; погода чаще всего дождливая, сырая: на дороге слякоть, дорога,
полянка, ветки — сырые, скамья — мокрая; в петербургском пейзаже
доминирует Нева. Преобладающие цвета — «есенинские»: синий, голу-
бой, зеленый.
Эмоциональная окраска пребывания Я в Р(1) — блаженство, лико-
вание, трепет влюбленности (определяющий текст — «Как я люблю
тебя»). Ключевые лексемы: счастье, слезы, благодать, блаженство, бла-
гословенный, милый; Р многократно характеризуется как райь1.
Все вышесказанное относится либо к недифференцированному
пространству Р, либо к пространству воспоминаний Р1. Что касается
современной ипостаси Р — Р2, то это пространство возникает в стихах
редко и, как правило, получает не столько конкретно-поэтическую, сколь-
ко абстрактно-публицистическую характеристику («прах, нагота, кры-
синый шурк», «музы пьяной скуластый и осипший стих», «искажена,
искромсана», «косноязычный сон ее гнетет», «[...] со всею мерзостью,
56 Конкретные топонимы (не общеизвестные) в лирике вообще достаточно
необычны (в качестве исключения, подтверждающего правило, вспомним «Сест-
ру мою — жизнь»), здесь их обилие сообщает стихотворению особую интим-
ность, и они звучат как заклинание. В других местах сакральный характер
топонимов вызывает, напротив, их табуирование («невероятной станции названье»
в «Билете»; «в шестидесяти девяти / верстах от города» в «К кн. С. М. Качури-
ну» — подразумевается станция Сиверская).
67 Не случайно единичные в стихах Набокова появления мистического мотива
прорыва в «иное», в «вечное» связываются с темой России. Наиболее явно — в
«Как я люблю тебя», где именно в «вечернем воздухе» родины есть «лазейки
для души, просветы / в тончайшей ткани мировой»: «Замри под веткою рас-
цветшей, / вдохни... / [...] и в вечное / пройди украдкою насквозь». Противо-
положное решение — в «Славе», где именно отказ от «читателя», «славы», «от-
звука» — т. е. фактически от России — пробуждает «самое тайное» и позволяет
увидеть «как в зеркале, мир и себя, / и другое, другое, другое».
Вл. Набоков
329
жестокостью и скукой немого рабства...», 4о новом, о широкоплечем
провинциале и рабе»); однажды возникает «картинка», напоминающая
то ли цветную рекламу, то ли мультфильм («Над краснощекими раба-
ми / лазурь, как лаковая вся, / с накачанными облаками, / едва заметны-
ми толчками / передвигающаяся ...»). Особняком'стоят несколько
стихотворений, где появляется глубоко прочувствованный «современ-
ный» пейзаж или интерьер («Для странствия ночного...», «К кн. С. М.
Качурину» и особенно «Слава»: «[...] есть Россия, / есть тропа вся в
лиловой кленовой крови, / есть порог, где слоятся тузы золотые ...», и
далее: *[...] в осеннюю ночь [...] / в захолустий русском, при лампе, в
пальто, /среди гильз папиросных, каких-то опилок и других озаренных
неясностей ...»). Наконец, надо отметить, что Р2 характеризуется и как
«опасное» пространство (см. ниже).
1.1.3. Перемещение Я из Е в Р
Положение Я в мире, разделенном на Е и Р, сложно и неустойчиво. Сама
ценностная структура этого мира как бы выталкивает Я из Е в Р. Но,
как отмечено выше (п. О.2.), Р является физически (Р1) и социально
(Р2) недоступным; а на это накладывается еще и то обстоятельство, что
Е — пространство, хотя и чуждое и «профанное», но благополучное и
безопасное, тогда как Р2, сохраняя черты сакральности как одна из ипо-
стасей Р, является «опасным» и во многих отношениях еще более чуж-
дым, чем Е, пространством.
Все это в совокупности обусловливает необходимость поиска тех
или иных «мифологических» путей перехода из Е в Р. Пути эти оказы-
ваются достаточно многообразными.
а. Через воспоминание и/или воображение, т. е. чисто ментальный
переход. Это может быть воспоминание о детской любви («Я думаю о
ней, о девочке, о дальней / и вижу белую кувшинку на реке...»), или
просто сохраненная в памяти картина прошлого («Родине»: «Позволь
мне помнить холодок щемящий / зеленоватых ландышей...»; «Прелест-
ная пора»: «[...] некогда осенний ясный день / я сохранил и нынче им
любуюсь»). Воспоминание может быть стимулировано внешним толч-
ком: картинами Добужинского («Utpicturapoesis» с модальностью «хоро-
шо бы / туда перешагнуть, пролезть, там постоять...») или присланны-
ми с родины фотографиями («С серого севера / вот пришли эти снимки»).
Порой для перенесения в Р достаточно просто закрыть глаза («Глаза
прикрою — и мгновенно, / весь легкий, звонкий весь, стою / опять в
гостинной незабвенной, / в усадьбе, у себя, в раю»). А в «Билете», паро-
дирующем гумилевского «Рабочего», автор воображает себе весь «тех-
нологический цикл», который проходит бумажная масса, чтобы стать
его билетом на родину.
б. Через сон или опьянение: *[...] во сне / я со станции в именье /
еду...» («Сны»); «Мне снились полевые дали...» («Велосипедист»); *По-
330
О прозе
курю, и лягу, и засну, / и твою почувствую весну: / угол дома, памят-
ный дубок...» («К родине»); «[...] Господь открыл свой тайный сонник /
и выбрал мне сладчайший сон. / [...] Мой сон был синею дорогой /
через тенистое село...» («Сон»; здесь — неразличение реальности и сна:
«И я [...] / не знал, что истина, что сон: / та ночь на роковой чужбине, /
[...] или ромашка в теплом сене / у самых губ моих [...]»); «[.-•] только
лягу, / в Россию поплывет кровать; / и вот ведут меня к оврагу, / ведут
к оврагу убивать» («Расстрел»).
Особый случай — позднее стихотворение «Сон»: это сон о боли
отчуждения от родины и неузнавания ее («Р, О, С, — нет, я букв не
различаю»). И совсем особняком стоит «Паломник» (1927): Я в опья-
нении видит себя вернувшимся в «усадьбу отчую» и в «халате старом»
живущим в ней до старости. Но ночью, во время бессонницы, он, старик,
вспоминает счастливого молодого человека, тоскует по чужбине и тог-
дашним (т. е. нынешним) странствиям и по себе — молодому и грезя-
щему о родине. Структура зеркала в зеркале, еще более сложная, чем в
лермонтовском «Сне», позволяет здесь трижды пересечь границу меж-
ду Е и Р (Е ^ Р - Е - Р).
в. Экстраординарный путь: прыжок. В «Лыжном прыжке» это
прыжок с трамплина («не семьдесят четыре метра, / а миль, пожалуй,
девятьсот»), заканчивающийся гибелью: «Увижу инистый Исакий, /
огни мохнатые на льду, / и вольно прозвенев во мраке, / как жаворо-
нок, упаду». В другом стихотворении («Для странствия ночного...») это
прыжок в окно, оборачивающийся прыжком «на русский берег речки
пограничной» «беспаспортной тени» Я.
г. Путь через творчество. Этот мотив, впервые возникший в Даре,
реализуется в двух поздних стихотворениях: бегло и полемично — в
пародии на «Нобелевскую премию» Пастернака (*[...] тень русской вет-
ки будет колебаться / на мраморе моей руки»), и развернуто — в «Сла-
ве»: «но воздушным мостом мое слово изогнуто / через мир, и чредой
спицевидных теней / без конца по нему прохожу я инкогнито / в
полыхающий сумрак отчизны моей»; впрочем, здесь к этому тезису есть
и антитезис: «Нет, никто никогда на просторе великом / ни одной не
помянет страницы твоей / [...] никогда не мелькнет мое имя — иль
разве /[...] в специальном труде, в примечанье к названью / эмигрант-
ского кладбища...».
д. Проектирование. Этот прием, особенно характерный для прозы
Набокова (см. прежде всего Дар), впервые разрабатывается в стихах и
состоит в том, что какой-либо фрагмент реального окружения Я (в Е)
воспринимается как проекция соответствующего фрагмента Р. Психо-
логически это, конечно, частный случай стимулированного воспомина-
ния (воображения). Как и в случае пп. а. и б., перенесение Я из Е в Р
происходит как бы без пересечения границы.
Вл. Набоков
331
Так, в «Вершине» Я поднимается на гору в Шварцвальде — и «Как
не узнать той хвои плотной / и как с ума мне не сойти / хотя б от
ягоды болотной, / заголубевшей на пути», и чем выше, «тем ясней /
приметы [...] равнины северной моей»: перемещение по Б становится
возвращением в Р. «В поезде»: «[...] вечер неродной / рдел над равни-
ною нерусской», но вот «я раму опустил: / пахнуло сыростью, сиренью. /
Была передо мной вся молодость моя: / плетень, рябина подле клена, /
чернеющий навес и мокрая скамья, / и станционная икона. / И это
длилось миг [..]♦• В «Как объясню»: «перед домом, / мне, вольному
бродяге, незнакомым, / [...] стою я» и тут же «все мелочи мгновенно
узнаю: / в сплошном окне косую кисею, / столбы крыльца [...]». В
«Родине»: «как тень твоя, чужой апрель мне сладок [...]». То же в «Реке»,
«Сирени», «Тихом шуме» и т. д.
е. В ряде стихотворений описано «просто возвращение», безо вся-
ких вспомогательных приемов — но в различных модальностях, чаще
всего — как чаемое будущее («Завтра я в путь соберусь...»; «Родине»:
«Твой будет взлет неизъяснимо ярок, / а наша встреча — творчески
тиха»; «Песня»: «Верь, вернутся на родину все...»), или же в модально-
сти вопроса («Кто меня повезет / по ухабам домой...») или в условной
модальности («Если ветер судьбы [...] / дохнув, забросит меня / в тот
город желанный и жуткий...». Особый случай — «К кн. С. М. Качури-
ну», где реалистическое описание поездки в СССР с подложным паспор-
том предвосхищает аналогичный эпизод Арлекинов.
ж. Наконец, «проблема возвращения» может решаться и принци-
пиально иным способом — путем перестройки всей топологии про-
странства в его взаимоотношении с Я. Наиболее простой и радикаль-
ный путь — «Р во мне»: «Ты — в сердце, Россия [...], ты в ропоте крови»
(еще в крымском стихотворении 1918 г.), «у каждого в сердце...» («Река»),
«Кость в груди нащупываю я: / родина, вот эта кость — твоя / [...] Так
все тело — только образ твой...» («К родине») — ср. поздний отголосок:
«О, нет, то не ребра / [...] это русские струны / в старой лире болят»
(«Neuralgia intcrcostalis»). Близко сюда решение стихотворения «К Рос-
сии» (1928 г.), где вся Россия как бы умещается у Я на ладони68. Другой
вариант («Родина»), топологически противоположный: как Земля своей
атмосферой, Я всегда окружено Россией59.
г,н В одноименном стихотворении 1939 г., перекликающемся с цветаевской
«Тоской по родине», Р выступает в качестве преследователя Я, от которого Я
любой ценой хочет отделаться («Отвяжись, я тебя умоляю! / [...] не смотри на
меня, пожалей, /[...] не нащупывай жизни моей!»).
•>н Любопытно, что при всей словесно-литературной ориентированности На-
бокова, мотив воплощения России в языке или в чем-то вроде пушкинских
«восьми томиков», как у Ходасевича, — у Набокова отсутствует.
332
О прозе
1.1.4. Я в Р2
Сложные взаимоотношения Р2 с Р1 (временная отдаленность при про-
странственном тождестве) и с Е (пространственная отделенность при
временном тождестве), то обстоятельство, что Я причастен именно к Р1
и к Е (в Р2 он одновременно «человек из прошлого» и «иностранец»), и
специфика самого пространства Р2 влекут за собой особый статус Я в
Р2, коль скоро он там оказывается. Выясняется, что Я несовместим с
этим миром, и это обычно влечет за собой гибель: так и в «Лыжном
прыжке» (где возвращение уподобляется распятию и вознесению: «ив
дивной пустоте — распни», «под трубы ангельских высот», — и закан-
чивается смертельным падением), и в «Расстреле», и в «Ульдаборге»; во
всех трех стихотворениях — мотив добровольного возвращения ценой
смерти. Но даже если возвращение и не чревато гибелью, пребывание в
Р2 оказывается опасным, и Я все время грозит опознание: «Уйдем, уй-
дем, пока не поздно, / [...] пока еще ты не опознан», «Ужель нельзя там
притулиться, / и нет там темного угла...», «моя беспаспортная тень»,
«[...] метит часовой», «[...] от перебоев / в подложном паспорте не сплю»,
«Но как я сяду в поезд дачный / в таком пальто, в таких очках / (и, в
сущности, совсем прозрачный, / с романом Сирина в руках)?» Несмот-
ря на это, возвращению сопутствует ощущение счастья (с взволнованно-
стью, доходящей до экстаза, в «Как я люблю тебя»), даже перед расстре-
лом или плахой; более того, Я чувствует себя как «один живой на всю
страну большую, / один счастливый гражданин», и в Зоорландии, где
«смех и музыка изгнаны», «дико слушают звук невозможный: / я вер-
нулся, и это. мой смех...».
Лишь однажды (в «Славе») проигрывается другой вариант возвра-
щения и укоренения в Р2 — отчасти по образцу А. Н. Толстого: «И
виденье: на родине. Мастер. Надменность. / Непреклонность. Но тро-
нуть не смеют. Порой / перевод иль отрывок. Поклонники... / [...]
Дача в Алуште. Герой», — но именно это «виденье», прерываясь смехом
(«И тогда я смеюсь»), приводит к видимому освобождению от гнета но-
стальгии.
1.1.5. Соотношение лирики и романов «русского цикла»
В романах «русского цикла», в который я включаю Машеньку, Под-
виг, Дар, Пнина и, частично, Глянь на арлекинов90, в основном сохраняется
60 То есть те романы, где героем является русский эмигрант, для которого Р
являет собой высшую ценность (поэтому я не включаю в цикл Защиту Лужина
и Отчаянье), Интересно отметить, между прочим, постепенную институциона-
лизацию этого героя в Б: Ганин — человек без определенных занятий, перебиваю-
щийся случайными заработками и живущий по фальшивому паспорту; Мар-
тын — студент в Кембридже; Годунов-Чердынцев, хотя и не очень устойчиво,
институционализирован как литератор; Пнин — профессор и гражданин США;
Вадим Вадимович — всемирно знаменитый двуязычный писатель.
Вл. Набоков
333
та же структура мира (Е/Р, Р = Р1 & Р2), которая сформировалась в
лирике, — различия вызваны особенностями жанров лирики и романа с
их соответствующими предписаниями, разрешениями и запретами.
Мир лирики почти так же свободен, как мир сновидения, вообра-
жение автора ничем не сковано, реализация метафоры — обычный
прием. Отсюда возможность такого преодоления расколотости мира на
Б и Р, как лыжный прыжок, или превращения Я в призрак, тень. Прош-
лое и настоящее не обязательно четко разделены, — поэтому можно
забыть о разнице между Р1 и Р2 и т. д. Автор лирического стихотворе-
ния не обязан — хотя имеет право — описывать конкретную обстанов-
ку; в результате лирически релевантный мир Р заполнен антуражем и
описан в подробностях, а мир Б, с его отсутствием ценностного наполне-
ния, почти пуст.
Роман, с другой стороны, — точнее, роман с реалистическими моти-
вировками, — накладывает целый комплекс требований. Так, обстанов-
ка действия должна быть описана, — и возникает подробное описание
мира Б; фабула не может существовать без периферийных персонажей
в их взаимодействии с главным (коррелятом Я в лирике); необходимы —
хотя бы скрытые — психологические мотивировки поступков; невоз-
можны «чудеса»; модальность событий должна быть достаточно опре-
деленной. В частности, перемещения из Б в Р должны быть либо «реаль-
ными» — и тогда требуются психологическая и «вещная» мотивировки
(ср. подготовку к переходу границы в Подвиге), либо воображаемыми, —
но тогда физическое Я персонажа остается в Б и должно там как-то
функционировать.
С другой стороны, если в лирике воображение и творчество как бы
составляют, или могут составлять, самую плоть целого (то есть акт вооб-
ражения и его плод — само стихотворение — как бы сливаются), то в
романе плоды воображения и творчества персонажа могут материализо-
ваться внутри основного текста в виде текстов, вложенных в основной, —
в результате чего возникает разноуровневая структура и иерархия соот-
ветствующих пространств (в лирике же различные пространства, вооб-
ще говоря, относятся к одному уровню).
1.2. Машенька (1926 г.)
Оппозиция Е/Р в этом романе четко соотносится с оппозицией Re/Im,
которая является здесь центральной и формообразующей, как показано
в другой работе («Заметки о Машеньке В. В. Набокова»: Russian Literature,
XVIII, 1985; см. перепечатку этой работы в настоящем издании, с. 279—
287). При этом именно реальный мир (= Б) характеризуется неполнотой
реальности — он эксплицитно представлен как мир теней, полумарио-
неток; в нем все призрачно и лишено ценности, если не отталкивающе, —
даже любовь. События этого мира протекают в «реальном» времени:
действие романа занимает 4 с небольшим суток, от вторника до утра
334
О прозе
субботы в апреле 1925 (?) года. Географически Е замкнут интерьером
пансиона и берлинскими улицами. Эмоционально это берлинское про-
странство, особенно пансион — его центр, — подано (глазами героя) с
несколько отстраненным отвращением. Однако существует, хотя и за
пределами событий романа, широкая периферия этого мира, которая,
оставаясь чужой, все же что-то обещает и чем-то привлекает. То есть,
если Е и обладает какой-либо положительной ценностью (в глазах ге-
роя), то это его потенциальная разомкнутость и возможность свободного
перемещения по нему (для Подтягина же Е ценностно неоднороден, в нем
есть и * проклятые» — Берлин, — и привлекающие — Париж — локусы,
причем путь в последние может быть трудным: почти кафкианская
история с паспортом). В конце романа это размыкание и происходит:
герой — бесцельно и немотивированно — уезжает *в никуда».
Мир воображения героя (= Р1), напротив, характеризуется исклю-
чительной полнотой реальности — и пейзаж, и предметы, и люди в нем.
Это мир идиллический, его основное содержание составляет любовь —
от предощущения встречи до, казалось бы, охлаждения и разлуки61. В
соотнесении с «реальным» временем, время этого мира течет с исключи-
тельной интенсивностью: за 4 дня в Е проходит несколько лет в Р1.
Географически это усадьба (ценностный центр) и Петербург (Крым об-
разует как бы буферное между Р и Е пространство).
Толчком, перебросившим героя из Е в Р1, были фотографии Ма-
шеньки, сыгравшие роль «окна», прорыва в тусклой ткани Е. После
этого герой систематически и надолго «соскальзывает» в Р с помощью
ei PI стихов, Машеньки, а также Дара, и конечно, Других берегов един и
четко подчиняется законам идиллического хронотопа, сформулированным
М. М. Бахтиным в работе Формы времени и хронотопа в романе, как типологи-
ческое обобщение на материале от александрийской поэзии до Гете, Жан-Поля
и Гончарова. Будет уместно привести несколько цитат.
«[...] органическая прикрепленность, приращенность жизни .и ее событий к
месту — [...] к родным полям, реке и лесу, к родному дому. Идиллическая
жизнь [...] неотделима от этого конкретного [...] уголка, где жили отцы и деды,
будут жить дети и внуки». Последнее условие в мире Набокова, конечно, не
выполнено. «Пространственно мирок этот ограничен и довлеет себе, не связан
существенно с [...] остальным миром [...]. Строго говоря, идиллия не знает
быта. Все то, что является бытом по отношению к существенным биографиче-
ским и историческим событиям, здесь как раз и является самым существен-
ным в жизни [...] сочетание человеческой жизни с жизнью природы, единство
их ритма [...]» (у Набокова это единство подчеркнуто занятиями биологией, как
бы замещающими связывающий с природой земледельческий труд). В произве-
дениях, разрабатывающих тему разрушения идиллии «на первый план выдви-
гается глубокая человечность [...] идиллического человека и [...] отношений
между людьми [...], цельность идиллической жизни, [...] идиллические вещи,
[...] неразрывно связанные с [...] идиллическим бытом [...]. Этому обреченному
на гибель мирку противопоставляется большой, но абстрактный мир, где люди
разобщены, эгоистически замкнуты и корыстно практичны [...]», словом, возни-
кает оппозиция типа нашей Р1/Е.
Вл. Набоков
335
то спонтанной, то сознательно вызванной работы воображения. «Он всегда
вспоминал Россию, когда видел быстрые облака, но теперь он вспомнил
бы ее и без облаков...»; «Он был богом, воссоздающим погибший мир...»,
и т. д. Иногда катализатором служит какое-либо внешнее впечатление,
например, запах карбида, напомнивший ночные велосипедные поездки с
карбидным фонарем. Двойное существование героя эксплицировано:
Тень его жила в пансионе г-жи Дорн, — он же сам был в России,
переживал воспоминанье свое как действительность. Временем
для него был ход его воспоминанья [...]. Казалось, что эта прош-
лая, доведенная до совершенства, жизнь проходит ровным узо-
ром через берлинские будни [...]. Это было не просто воспоми-
нанье, а жизнь, гораздо действительнее [...], чем жизнь его
берлинской тени.
Призрачность Б облегчает герою соскальзывание в Р.
Таким образом, Р1 находится только в сознании героя, — но обла-
дает при этом статусом реальности более высоким, чем окружающая
реальность Е. Отношение «Р во мне» в результате оказывается симмет-
ричным и означает то же, что «Я в Р».
Как видно, способы перенесения Я в Р1 здесь те же, что в стихах —
см. п. 1.1.3.: воображение, «проектирование», изменение топологии про-
странства.
Основа сюжета романа в том, что реальное время и время воспоми-
нания, идущие каждое своим ходом, должны встретиться в субботнее
утро, в момент приезда Машеньки; эта встреча означала бы соединение
миров Б и Р1 (синекдохическим воплощением которого является Ма-
шенька); но тут срабатывает та самая несовместимость этих миров, о
которой говорилось выше, и встреча эта не происходит: вместо чаемого
воссоединения Б с Р происходит всего лишь размыкание Б — отъезд
героя.
Не только главные герои Машеньки являются представителями и
носителями Р1 в романе, но и два второстепенных, воплощающих, соот-
ветственно, периферийные черты Р1, именно, Алферов — специфиче-
скую русскую пошлость («posh-lust»), Подтягин — некую смешную старо-
модность, милую безвкусицу, разжиженное до сентиментальности
лирическое начало, — а также неловкость, непрактичность, неприспо-
собленность к жизни (ср. набоковскую характеристику чеховских ин-
теллигентов в Лекциях о русской литературе). Быть может, существен-
но, что оба они связаны с Машенькой (первый — ее муж, второй — автор
нравившихся ей стихов), которая, однако, как полноценное воплощение
Р1, выдерживает это «опасное соседство», не оскверняясь даже браком с
Алферовым.
Р в романе представлено исключительно как PI; P2 (за исключе-
нием крымских эпизодов) не появляется вообще; отмечу, однако, предвос-
336
О прозе
хищающую Подвиг деталь: в начале своего пребывания в Е герой соби-
рался физически проникнуть в Р2, чтобы «поднять восстание», т. е. по-
пытаться осуществить преобразование Р2 в Р1; но, как все в этом рома-
не, и это намерение осталось нереализованным.
1.3. Подвиг (1932 г.)
Биспациальность в Подвиге также сводится к оппозиции Е/Р, но про-
странственная структура романа значительно сложнее, чем в Машень-
ке. Важную роль играют пространственные лейтмотивы: 1) лесная
тропинка (первоначально — на картинке, висящей в комнате Мартына-
ребенка) как символ пути; в соединении с мотивом переселения в про-
странство картины, то есть перехода границы двух пространств, и сама
тропинка становится символом перехода границы, в частности, между
известным и неизвестным, со всеми сопряженными с этим актом опас-
ностями; 2) вагон экспресса с его аксессуарами — также символ пути,
но на этот раз, скорее, в пределах одного пространства (Е), и — рой огней,
видимый из окна, как что-то влекущее, как символ манящей радости
жизни — и одновременно стремления к «запредельному», как нечто
недоступное — и все же оказавшееся доступным.
Оппозиция Re/Im, в Машеньке склеенная с оппозицией Е/Р и во-
площавшаяся преимущественно в инвариантном мотиве «нереализа-
ции», в Подвиге получает совершенно иной оборот. С одной стороны,
место воображения здесь занимает планирование и подготовка реально-
го действия; с другой стороны, доминирует мотив «реализации». В ро-
мане говорится о «свойстве мечты незаметно оседать и переходить в
действительность» как характерной черте жизни героя. И действитель-
но, детские грезы Мартына — о переселении в картинку, о далеких ост-
ровах, об изгнанничестве, его детская зачарованность вокзалами, поезда-
ми, вагонами, — все это так или иначе реализуется на протяжении романа.
Отмеченные лейтмотивы, вместе с мотивом реализации мечты, опреде-
ляют всю фабульную — и специальную — структуру романа.
Мир Е в Подвиге резко отличается от того, что в Машеньке: он
многообразен, открыт (Англия, Германия, Франция, Швейцария), полно-
весно реален и многокрасочен. При этом постоянные пространствен-
ные перемещения героя по Е являются как бы подготовкой к решающе-
му событию — переходу в Р2. Существенно, что Мартын, в отличие от
Ганина (и подобно самому Набокову)62, не вполне чужд Е: космополити-
ческое или англизированное воспитание и детские путешествия сдела-
ли этот мир для героя отчасти своим.
62 Отмеченная самим Набоковым «полуавтобиографичность» Машеньки от-
носится практически только к прошлому, к российской юности героя; в Подвиге
же «полуавтобиографичность» распространяется и на жизнь в эмиграции, и на
воспоминания детства. Только писательского дара Набоков и на этот раз под-
черкнуто не дает своему герою.
Вл. Набоков
337
Р как некая сверхценность лишь постепенно формируется в душе
Мартына и, соответственно, в мире романа. Не сразу выявляется его
«несомненное русское нутро», то есть способность быть носителем Р, и
осознание изгнанничества.
В сознании героя Р то двоится на Р1 и Р2, то объединяется. С
одной стороны, для него оскорбителен взгляд профессора Муна на Рос-
сию (Р1) как нечто завершенное, музейную ценность, то есть Р1 и Р2
выступают для него как нечто единое. То же отношение косвенно про-
является в его отстранении от реальной организованной борьбы. С дру-
гой стороны, Р2 воплощается для него в виде кошмарно-гротескной Зо-
орландии; в его жизни проникают жестокие отголоски реальной Р2
(судьба Ирины).
И вот, у героя зарождается и постепенно вызревает мечта о «тай-
ной, беззаконной экспедиции», символом которой служит лесная тро-
пинка на детской картинке. Существенно, что тяга героя в Р — не практи-
ческая, а поэтическая: он хочет проникнуть туда «вольным странником».
Не случайно терпит неудачу его контакт с Грузиновым — «идейным
борцом» и представителем реальной связи между Е и Р, неоднократно
благополучно переходившим границу с «практическими» целями. Не
случайно, далее, сам переход Мартына через границу не показан в рома-
не. Подвиг Мартына — своеобразный творческий акт, реализация меч-
ты в действии, эквивалентная художественному воссозданию Р, которое
ему (в отличие от героя Дара и самого Набокова) недоступно.
С другой стороны, это акт, равносильный самоубийству: при реаль-
ном переходе границы происходит исчезновение, аннигиляция героя. Е
и Р снова оказываются несовместимыми, а граница между ними — не-
переход имой. Последняя фраза романа: «Темная тропа вилась между
стволов, живописно и таинственно».
Пространство Подвига интенсивно мифологизировано: все Е обра-
зует периферию, в которой происходит становление и «тренировка» ге-
роя для будущего подвига (включая «инициацию» — работу батраком
в южной Франции); все ценностные нити ведут в сакральный центр,
физический путь в который — предельно опасен и чреват смертью.
1.4. Дар (1937—1938 г.)
Главное отличие этого романа от предыдущих в том, что его герой —
носитель дара у то есть способен творить из жизненного сырья свой мир,
и притом не чисто субъективный, как у Ганина, но объективированный, —
и поэтому для него ненужным оказывается тот «подвиг бесполезный»,
на который обрекает себя Мартын.
Именно творчество оказывается у Федора Константиновича (Ф. К.)
эквивалентом «пересечения границы», «ухода» в Р, причем эквивален-
том жизненным и плодотворным. Соответственно, «возвращение в Рос-
сию» может принимать у Ф. К. различные формы, от чисто ментальной
338
О прозе
и мечтательной («Может быть, когда-нибудь, на заграничных подошвах
[...], чувствуя себя привидением, [...] я еще выйду с той станции [...]»),
через мистически-визионерскую («Когда-нибудь, оторвавшись от писа-
ния, я посмотрю в окно и увижу русскую осень»), — до неизбежного
возвращения в своем творчестве («Мне-то, конечно, легче, чем другому,
жить вне России, потому что я наверняка знаю, что вернусь, [...] потому
что [...] через сто, через двести лет, — я буду жить там в своих книгах, или
хотя бы в подстрочном примечании исследователя»; ср. стих. «Слава»).
Мир Е здесь почти так же призрачен (и пространственно ограни-
чен), как в Машеньке: на улицах мелькают, как едва заметное наважде-
ние, «бледные тени бесчисленных инородцев»; но и русские берлинцы,
за единичными исключениями, призрачны и гротескны, как и их писа-
тельские собрания или литературные вечера у Чернышевских. Однако
пейзаж и антураж этого берлинского мира обрисован, в отличие от пер-
вого романа, не без теплоты и симпатии, особенно в той мере, в какой те
или иные места оказываются связаны с любовью Ф. К. и Зины: тут
прозаическое пространство поэтизируется, размыкается, приобретает
черты всемирное™ («У тех ворот — кривая тень Багдада, а та звезда
над Пулковым лисит [...], вода в огнях, Венеция сквозит, — а улица
кончается в Китае [...]»). С другой стороны, в отличие от Машеньки (и
предвосхищая Пнина) здесь возникает мотив обживания и освоения
ближнего пространства — комнаты: «Пустыню письменного стола при-
дется возделывать долго [...] и долго надобно будет сыпать пепел под
кресло и в его пахи, чтобы сделалось оно пригодным для путешествия».
В отличие от Ганина, герой не прикован к одному микролокусу: он
меняет на протяжении романа три квартиры, и хотя каждая — «нелю-
бимая обитель», но постепенно осваивается, а последняя еще и одухотво-
рена присутствием Зины, и недаром повествовательная часть романа
кончается долгим перемещением Ф. К. и Зины по Берлину (мотивиро-
ванным отсутствием денег на трамвай) и завершается фразой: «А вот,
на углу — дом».
Мир Р1, как он возникает в воспоминании и воображении Ф. К.,
очень близок к тому, что был в стихах и Машеньке, — но обогащен
грандиозной фигурой отца героя и связанными с ним мотивами. Это,
прежде всего, мотив путешествий, свободного преодоления больших про-
странств, — и при этом не узко утилитарного или же бессмысленного,
как метания Мартына или отъезд Ганина, но глубоко осмысленного,
связанного с освоением земного пространства в целом и, более того,
прорывом в «иное», обретением мудрости и «легкости». Хотя геогра-
фически эти путешествия связаны с периферией, но главная их цель
или результат — обретение себя (заметим, что именно в процессе писа-
ния книги об отце, — или, что то же, мысленных путешествий с отцом, —
Ф. К. созревает как творец и носитель дара). Путешествие, вместе с
сопутствующим ему «пересечением границ» (для Ф. К. высоко значи-
Вл. Набоков
339
мы слова из Путешествия в Арзрум: «Граница имела для меня что-то
таинственное; с детских лет путешествия были моей любимой мечтой»;
пушкинская интонация становится зерном, из которого рождается по-
вествовательный строй книги Ф. К. об отце: «Пушкин входил в его
кровь. С голосом Пушкина сливался голос отца [...]»), становится для
Ф. К. моделью жизни и творчества («[...] ведь я-то сам лишь искатель
словесных приключении [...]»). Именно в этой связи (образ отца, его
путешествия и его наука) возникает — имплицитно — мотив некоей
высшей ценности, по сравнению с которой «даже разрыв / между мной
и отчизною — частность», как напишет Набоков несколько лет спустя, и
в свете которой Р, оставаясь неизменным центром притяжения, теряет
в какой-то мере значение абсолютного центра мира и абсолютной цен-
ности. Именно отец является носителем «тайны» и некоего «волшеб-
ства», тайного и невербализируемого знания, которое оказывается решаю-
щим для становления героя:
От бесед с отцом, [...] от соседства тысячи книг, полных рисунков
животных, [...] от всей этой геральдики природы и каббалисти-
ки латинских имен, жизнь приобретала такую колдовскую лег-
кость, что казалось — вот сейчас тронусь в путь. Оттуда я и
теперь занимаю крылья.
С фигурой отца связана и еще одна тема, важная для последующе-
го творчества Набокова, — тема, условно говоря, «интернационалисти-
ческая», — идущая от ощущения того, что мир и человечество представ-
ляют собой единое целое, объединенное не только географически, но и
наличием некоего высшего смысла. Она воплощена, прежде всего, в свое-
образном интернационале ученых и возникает из описания параллель-
ной работы энтомологов разных стран, из того, что бабочки отцовского
улова хранятся в берлинском музее, из собрания Линнея — в Лондоне,
а в Праге есть бабочка, которой любовалась еще Екатерина И; из эпизо-
да тайной поездки отца в разгар войны в Женеву на свидание с немец-
ким и английским коллегами; из разговоров родственников и знако-
мых о «непатриотическом поведении» отца во время войны (он «больше
занят азиатскими козявками, чем славой русского оружия»). На это
накладывается предвосхищающая Аду «интернационализация» Берли-
на (см. выше). Наконец, очень красноречивая сцена в трамвае, где от-
вращение Ф. К. к немецкому окружению («недостойное художника»,
как он признает) превращается в бешенство и ненависть, направленные
на «типичного немца» — соседа по трамваю, — и реализуется в ксено-
фобском антинемецком внутреннем монологе, где перечисляются все
возможные и невозможные грехи немцев, вплоть до «толщины задов».
Так он нанизывал пункты пристрастного обвинения [...], — покуда
тот не вынул из кармана номер Васильевской Газеты, равно-
душно кашлянув с русской интонацией.
340
О прозе
Образ отца, таким образом, играет важную роль не только в мире
романа, но и во всем ПМ Набокова в плане его диахронического развер-
тывания. Вырастая из Р1, этот образ и мотивы, с ним связанные, демон-
стрируют и ограниченность пространства Р1, и относительный характер
оппозиции Е/Р. Я имею в виду, прежде всего, мотив «стремления вдаль»,
могущего реализоваться и как Путешествие, и как Творчество, но в обо-
их случаях приводящего к созданию и/или обретению высших ценно-
стей (один из tourde force'oe Дара — глава 2, где повествование об отце и
его путешествиях совмещено с повествованием о создании самого этого
повествования, т. е. о творчестве; но и весь роман построен по тому же
принципу, о чем см. ниже), а также метатему синтеза русского и все-
мирного начал, проявляющуюся и в самом образе отца, и в связанной с
ним интернациональной теме.
И все же ценностным центром романа по-прежнему остается Р1,
усадебный идиллический мир детства, юности и любви, мир северного
русского пейзажа, с которым герой сращен органически: «Глаза у меня
сделаны из того же, что тамошняя серость, светлость, сырость». Техника
воображаемых перемещений из Е в Р1 исключительно разнообразна и
изысканна: «соскальзывания» («Сборник открывался стихотворением
„пропавший мяч", — и начинал накрапывать дождик [...]»), двойная
экспозиция, «проектирование» и т. д. — см. подробнее в моей статье
«Об особенностях повествовательной структуры...» (Russian Literature, IX,
1981; см. перепечатку этой статьи в настоящем издании, с. 2877—322)).
Характерно, что эти переносы в Р1, очень частые в начале романа, стано-
вятся далее все более редкими, почти исчезая к концу, — параллельно с
созреванием дара героя и в связи с обретением новых ценностей, в ча-
стности, с тем, что у него — в процессе работы над книгой о Чернышев-
ском — «развилась новая, менее пейзажная тоска по России», и с обре-
тением уверенности в своем конечном возвращении на родину через
творчество.
В Даре впервые возникает мотив сомнения в образе Р1, носимом в
себе: «Странно, каким восковым становится воспоминание, как подо-
зрительно хорошеет херувим по мере того, как темнеет оклад», что свя-
зано с изживанием того несколько инфантильного отношения к России,
которое мы видим в Машеньке и ранних стихах, и одновременно пред-
восхищает крайне важный для англоязычного творчества Набокова
метамотив ненадежности повествователя — о чем, как и о двусмыслен-
ном статусе романа в целом, см. ниже.
1.5. Рассказы
Прежде чем переходить к англоязычным романам, кратко коснемся
двух русских рассказов Набокова.
Тема несовместимости двух миров — в данном случае Р1 и Р2 —
с лабораторной четкостью выявлена во «Встрече» (из сб. Соглядатай).
Вл. Набоков
341
В убогой берлинской квартире встречаются два брата, эмигрант Лев и
советский специалист Серафим. Первый живет в Е и (как бы благодаря
этому) остается носителем Р1, второй всецело принадлежит Р2. И эта
встреча Р2 и Р1 & Е порождает мучительную неловкость и выявляет
полную несовместимость «эмигрантского» и «советского» миров, обора-
чиваясь «невстречей». Попытки найти общую почву в «современной
европейской культуре» (представленной «пошлейшей книжкой Леонарда
Франка») и «точной науке» (статья о Фарадее) терпят крах. Единствен-
ное, что протягивает некоторую нить между братьями, — это их совмест-
ные попытки вспомнить собачью кличку, т. е. ничтожнейшая деталь из
их общей прошлой жизни в Р1. Рассказ написан в чеховском ключе,
содержит пародию на чеховский мотив, и это еще более подчеркивает
призрачность обоих персонажей.
В «Посещении музея» (1938) ставится эксперимент на тему
«физического» перехода из Е в Р. Из фантасмагорического музея в
провинциальном французском городке герой попадает в Россию. «Увы!
Это была не Россия моей памяти, а всамделишная, сегодняшняя, зака-
занная мне, безнадежно рабская и безнадежно родная». Герой — «по-
лупризрак в легком заграничном костюме», со своим Е-микропрост-
ранством (одежда, бумаги и т. д.), оказывается в Р2 («О, как часто во
сне мне уже приходилось испытывать нечто подобное, но теперь это
была действительность [...]»). Он поспешно пытается освободиться от
своей Е-обол очки: рвет бумаги, деньги, папиросы..., «но для того, чтобы
совершенно отделаться от всех эмигрантских чешуи, необходимо было
бы собрать и уничтожить одежду, белье, обувь, все, — остаться идеально
нагим». Итак, здесь снова возникают мотивы перехода Е -* Р и несовме-
стимости этих пространств; но отстраненно-иронический стилизован-
ный (в духе Э. По) тон, в котором поданы эти мотивы, позволяет видеть
здесь своего рода автопародию на Машеньку и Подвиг.
1.6. Пнин (1957)
Хотя герой здесь не бесправный экспатриант, а гражданин США и про-
фессор (правда, всего лишь assistant), однако специальная структура ро-
мана, поскольку она связана с личностью героя, остается приблизитель-
но той же, что в рассмотренных выше романах: Америка для Пнина —
такая же чужбина (Е), а Россия (Р1) — такая же родина. Существенно
отличие в персонажной структуре: Пнин окружен «инородцами», рус-
ская среда отсутствует (кроме сцены в «Соснах»).
Е здесь — чуждое герою пространство американского университет-
ского городка. Ни о каком реальном возвращении в Р герой не может
и думать. Хотя на протяжении всего романа герой живет на одном
месте (только меняя квартиры), он остается бездомным скитальцем:
событиям романного времени предшествуют скитания по Европе, а кон-
чается книга, подобно Машеньке, отъездом «в никуда».
342
О прозе
Как и герои русских романов, Пнин живет в двойном простран-
стве: телом — в Е, душой — в PI. P1 воссоздается, прежде всего, воспо-
минаниями. Используется главным образом техника двойной экспози-
ции, когда сквозь видимую героем реальность вдруг просвечивает
аналогичная сцена из его русского прошлого: белка в парке чужого
городка отождествляется («в соответствии с двойной природой его ок-
ружения») с белкой, выжженной на ширме, стоявшей у его детской кро-
вати (ср. тропинку в Подвиге), аудитория на его лекции в Кремоне ока-
зывается заполненной его русскими знакомыми (но «краткое видение
исчезло»); электрические лампы виллы «Сосны» превращаются в дач-
ные керосиновые лампы, и Пнин «с галлюцинаторной остротой» видит
Миру Белочкину (давно погибшую в концлагере), скользнувшую с тер-
расы в сад и т. д. Все эти наплывы имеют, между прочим, медицинскую
квазимотивировку: им сопутствует нечто вроде сердечных приступов.
Иногда Р проектируется в Е чисто языковыми средствами: амери-
канские расстояния мерятся верстами (versts), Пни» берет свой «portfel»
и т. д. (здесь используется англоязычность романа).
Есть в Е и реальный русский островок — вилла «Сосны», принад-
лежащая Александру Петровичу Кукольникову, он же AJ Cook (харак-
терна эта двойственность имени). Сюда автор помещает (в прошлом)
Бунина, Алданова, Сирина (!)вз, они лежат в гамаках, закрыв от мух лицо
газетой, пьют чай, собирают грибы — совсем как в дачной России.
Но основным носителем Р в романе является сам Пнин, типич-
ный русский интеллигент (вплоть до «the Russian intelligentsia way», кото-
рым он надевает пальто), чуждый американскому окружению именно
своей утрированной (в понимании и изображении повествователя) рус-
скостью: чудовищной непрактичностью и неприспособленностью, край-
ним бескорыстием, способностью на абсолютную самоотверженность в
любви и т. д. — вплоть до комичного английского произношения. Он
сам, спонтанно и непроизвольно, является как бы прорывом Р1 в мире Е.
Но, кроме того, он и намеренно строит вокруг себя свою микро-Россию —
своей погруженностью в русские книги и журналы, своими занятиями
русской литературой и культурой64, своими захлебывающимися и непо-
нятными слушателям лекциями. Наконец, сами его бытовые привычки
и манеры «пнинизируют» («pninize») окружающее его пространство, со-
здавая физически ощутимый островок России в Е.
Между тем, в романе есть намек на возможность некоего синтеза Е
и Р, — и тем самым на ущербность героя и его «изоляционистской»
63 В противоречии с исторической правдой, — что предвосхищает такие вы-
ходки в Аде, как появление в США Л. Толстого.
64 Сама видимая неплодотворность этих занятий, посредственность Пнина
как ученого, делает эту пнинскую Р особенно специфической, ибо она оказывается,
так сказать, самодельной, — что еще более подчеркивает его чуждость Е и взаи-
монепроницаемость Е и Р.
Вл. Набоков
343
позиции. Но этот намек спрятан в повествовательной структуре романа,
на которой придется остановиться.
Формально роман написан от 1-ого лица, но фактически бблыпая
его часть (6 глав из 7) идет в 3-ем лице, ибо «я» повествователя появляет-
ся крайне редко и незначимым образом, и лишь последняя, 7-ая глава
(около 8% текста) целиком выдержана в 1-ом лице, причем «я» является
здесь не только повествователем, но и действующим лицом.
В третьеличной части романа однажды упоминается Сирин и од-
нажды — некто Владимир Владимирович с его занятиями энтомологией,
видимо, побочными. Оба эти упоминания остаются вне связи с фигурой
повествователя. Далее говорится, что заведующий английской кафед-
рой Кокерель собирается пригласить на работу «выдающегося англо-
русского писателя, который, если это окажется необходимым, сможет
читать все те курсы, которые читает Пнин». Позже Хаген сообщает Пнину,
что «английская кафедра приглашает одного из ваших самых блестя-
щих соотечественников, прекрасного лектора», добавляет, что он, кажет-
ся, старый друг Пнина, и называет его имя (но в тексте оно не сообщает-
ся). Пнин отвечает, что он никогда не согласится работать в его
подчинении. И почти немедленно начинается последняя, перволичная
глава, большую часть которой занимает ретроспективное обозрение встреч
повествователя (Пов.) с Пниным, начиная с детских лет (попутно опи-
сывается дом Пов. на Морской — очевидно, набоковский особняк) — в
Петербурге, в имении тетки, в Париже и т. д. Попутно возникает мотив
ненадежности Пов., любопытным образом заявленный героем: во вре-
мя одной из парижских встреч Пнин отрицает, что они были знакомы в
России, и заявляет, что Пов. — «ужасный выдумщик». В целом отно-
шения Пов. и Пнина в структуре романа напоминают отношения «Пуш-
кина» и Онегина («Пушкин» как персонаж Евгения Онегина подробно
обсуждается в набоковских комментариях к Онегину) — вплоть до того,
что в руках Пов. оказывается любовное письмо Пнина к Лизе (более
того, у него был роман с ней до того, как она вышла замуж за Пнина).
Далее — и только тут выясняется тождество Пов. с «выдающимся рус-
ско-английским писателем» — сообщается о принятии Пов. профес-
сорского места. Приезд Пов. совпадает с отъездом Пнина — так воз-
никает, почти как в Машеньке, мотив невстречи двух миров. Здесь эти
миры, с одной стороны, — два уровня повествования, т. е. мир героя и
мир повествователя, а, с другой стороны, упрямо замкнутый в себе само-
дельный российский мир Пнина, — и разомкнутый, «англо-русский»,
или скорее, космополитический мир Пов. «Аннигиляция» Пнина при
этой попытке контакта оказывается симптоматической и свидетельствует
о вышеупомянутой ущербности героя и его мира. Вряд ли надо добав-
лять к этому, что вся эта сторона романа сугубо амбивалентна, и что
превосходство Пов. над Пниным надо понимать cum grano salis. Так или
иначе, образ Пнина в контексте его отношений с Пов. становится еще
344
О прозе
более симпатичным и трогательным, а ловкость и удачливость Пов., в
сравнении с беспомощностью неудачливого героя, — едва ли не мораль-
но подозрительной. Роман не отвечает на вопрос, «что лучше?» — замк-
нутая в себе Р1 или широкий синтез Р с Е.
В заключение отмечу, что, поскольку Пов., почти тождественный с
реальным автором, является и действующим лицом романа, то возни-
кает вопрос об источниках его информации о Пнине66. Частичный ответ
дается тем композиционным кольцом, которым замкнут роман: в по-
следнем абзаце Кокерель собирается рассказать Пов. то, о чем повествует-
ся в 1-ой главе романа. То есть история Пнина известна Пов., в основ-
ном, из третьих рук. Вспомним к этому, что Пов. еще и, по мнению
Пнина, «ужасный выдумщик»... В результате, все, о чем рассказано в
романе, оказывается под сомнением.
1.7. Глянь на арлекинов (1974)
Этот роман лишь своей периферией относится к «русскому циклу» и
подробно будет рассматриваться ниже. Только один его эпизод — поездка
героя в СССР — имеет непосредственное отношение к данному разделу.
В этой книге, пародирующей биографию и творчество самого Набокова,
принципиально отсутствуют ностальгические мотивы, герой укоренен в
Е (хотя окружен преимущественно русскими), и оппозиция Р1/Е вообще
не возникает. Самое большее, он может вспоминать свое «любимое име-
ние Марево [...] с его аллеями фонтанов и видом на волжские степи»
или — в молодости — мечтать о том, что «к середине столетия я буду
знаменитым и свободным писателем, живущим в свободной [...] Рос-
сии, на Английской набережной Невы или в одном из моих великолеп-
ных поместий, и буду там писать прозу и стихи на бесконечно пластич-
ном языке моих предков [...]. Президент Российской Академии подходил
ко мне под звуки медленной музыки с венком на подушке. [...] Я видел
себя правящим корректуры своего романа, который должен был изме-
нить судьбу русского литературного стиля». Пародийно-иронический
характер таких пассажей очевиден, и они — лишь элементы пестрой
арлекинады этой книги, так же как «русские уголки», вроде «литера-
турного самовара у издателя „Отечества"», время от времени возникаю-
щие в романе, или русские персонажи типа графа Старова, который „по-
жевал губами", как старики имеют обыкновение делать в русских
романах», или престарелой мисс Вроде-Бородиной.
0& Вопрос в рамках набоковской поэтики не праздный. В комментариях к
Онегину Набоков рассматривает Пушкина как одного из трех главных персона-
жей романа, прослеживает перемещения Пушкина (как персонажа) и Онегина и
их встречи, и специально занимается вопросом об источниках информации
Пушкина об Онегине: «Читатель должен предположить, что теперь [осенью
1823 г.] в Одессе Онегин рассказывает Пушкину о событиях, происшедших за
протекшее время. Остальное будет сообщено Пушкину его Музой, которую мы
встречаем в 7, V и 8, 1—VII».
Вл. Набоков
345
Но мотив поездки в Россию, развивающий тему цикла стихов
♦Кн. С. М. Качурину», поданный (как и весь роман) в квазиреалистиче-
ском ключе, создает оппозицию Е/Р2, с подчеркнутым ценностным пред-
почтением Е и отталкиванием от Р2. Однако и здесь мы имеем дело с
пародией и арлекинадой (о смысле которой будет сказано ниже) в духе
авантюрно-плутовского романа.
В отличие от героев «русского цикла», Вадима Вадимовича ни-
сколько не тянет в Россию. Мотивировка его решения ехать пародирует
Лолиту: поиски увезенной туда дочери. Подготовка к поездке (получе-
ние фальшивого паспорта, отращивание викторианской бороды, контакт-
ные линзы и т. д.) — пародия на Подвиг (между прочим, после возвра-
щения оказывается, что на чемоданах стояло настоящее имя героя). К
концу пребывания в СССР выясняется, что герой «разоблачен» («Эх,
Вадим Вадимович, дорогой, и не стыдно вам обманывать нашу великую
и добросердечную страну, наше доверчивое правительство»), что «сам
Федор Михайлович» обсуждал вопрос о том, не встречать ли его «по-
американски, с репортерами, интервью, фотографами, девицами, венка-
ми», — но решено было просто его игнорировать, — пародия мотива
«возвращения ценой гибели».
Все детали советской действительности, с которыми герой сталки-
вается, вызывают его недовольное брюзжание («[...] котлете по-киевски,
которую я заказал, потребовалось 44 минуты, чтобы прибыть из Киева, —
и 2 секунды, чтобы быть отосланной обратно как не-котлете»; особенно
удручает его запах пота: «Везде, в туристских агентствах, в фойе, в залах
ожидания, в магазинах, в троллейбусах, в лифтах, на эскалаторах, в каж-
дом чертовом коридоре, везде, и особенно там, где работали женщины,
[...] на невидимых плитах варился луковый суп» и т. д. до бесконечно-
сти; вообще, доминируют мотивы запахов пота и «Красной Москвы» —
и неупотребления дезодорантов). Ничто его не привлекает и не заинте-
ресовывает. Москва — «город, который я никогда не видел и который
интересовал меня так же, как, скажем, Бирмингем». Даже в родном
городе все оказывается чуждым: «Я бродил по городу, тщетно пытаясь
извлечь какой-нибудь эмоциональный барыш из того, что родился здесь
почти три четверти века тому назад»; дом, где он родился, более не су-
ществует: «Что же еще могло пронзить мою память? Этот закат [...] на
Зимней Канавке мог быть впервые увиден и в Венеции. Что еще? Тени
решеток на граните? Честно говоря, только собаки, голуби, лошади и
очень старые [...] швейцары казались мне знакомыми. Они, и, может
быть, фасад одного дома на улице Герцена. Я мог бывать там бесконеч-
но давно на каком-нибудь детском празднике. Цветочный орнамент,
бегущий над верхними окнами...» (описывается — почти теми же сло-
вами, что в „Других берегах", — набоковский особняк, о несуществова-
нии которого только что упоминалось).
346
О прозе
Такой двусмысленно-печальной нотой кончается в творчестве На-
бокова тема возвращения в Россию.
1.8. Ада (1969)
Этот роман, конечно, не принадлежит «русскому циклу», однако харак-
тер использования в нем элементов Р1 и Е побуждает рассмотреть некото-
рые его аспекты в данном разделе. Фантастическое пространство Ады —
Антитерра — построено на причудливом смешении черт России (Р1),
Америки и Европы. Р1 и Е и в пространственном (географическом), и во
временном (историческом) аспектах контаминированы и интерферируют
между собой. В Аде доведено до конца создание космополитического
мира с сильными русскими элементами, начатое с Приглашения и Bend
Sinister у но здесь, в отличие от более ранних романов, этот мир полностью
лишен ценностно отрицательной окраски.
Космополитизация начинается с генеалогического древа, предпослан-
ного роману: «пространство родственных отношений» в роду Вана и
Ады оказывается смешанным, русско-европейско-американским: здесь
и князь Всеслав Земский с княгиней Софьей Темносиней, и начальник
Юконской крепости генерал Иван Дурманов, и ирландка Мэри О'Рэйли,
и голландец Эразм Вин и т. д. Фантастично политико-географическое
пространство Антитерры: здесь есть Америка (= США?), Эстотия, Кана-
дия; Европа входит почти целиком в Британское Содружество (в част-
ности, Франция была в 1815 г. аннексирована Англией); от Балтийско-
го и Черного морей до Тихого океана простирается недоступная для
туризма Татария.
Русские названия городов и мест соседствуют с европейско-амери-
канскими (настоящими или трансформированными) и причудливо кон-
таминированными: наряду с Калугой (шт. Нью-Чешир), Ладогой (шт.
Мэн) и Лугой (около которой — озеро Китеж) возникает Лугано и Калу-
гано; где-то в Европе находится Палермонтовия. Эти смешения господ-
ствуют во всех сферах описанной в романе жизни (так, в качестве денег
используются и рубли, и доллары) и на всех уровнях самого романа,
начиная с языкового (английский язык романа насквозь пронизан рус-
скими и французскими вкраплениями).
Ардис, главное место действия, — типичное имение набоковского
детства, со всем его очарованием, ботаническими альбомами, собиранием
грибов, русской речью и французской гувернанткой, — пересаженное в
Америку; а рядом — избы деревни Торфянка (ср. «торфяные болота за
Оредежью» из Других берегов).
Практически все персонажи космополитичны и многоязычны.
Характерна миссис Тапирова, «которая была француженкой, но говори-
ла по-английски с русским акцентом».
Этот национально-географический капустник сопровождается исто-
рическим: смешиваются не только пространства, но и времена. В 80-е
Вл. Набоков
347
годы XIX века фигурируют самолеты и кино; тогда же Ван и Ада читают
Пруста, — а в 1892 г. в ресторане слушают, вместе со старыми русскими
романсами, песню Окуджавы; тогда же Марина вспоминает, как она иг-
рала Софью в Горе от ума с Качаловым под руководством Стани-
славского в театре «Чайка* в Юконске (мэром которого, между прочим,
оказывается Косыгин — портретно обрисованный). В Ардисе в свое время
гостил М. И. Глинка, а «Левка Толстой», как его называет Демон Вин,
вспоминая его развод со своей теткой Кити, в штате Юта писал о вожде
навахо Мурате (сохранился отпечаток его — Толстого — босой ступни).
И так далее до бесконечности.
В целом мир Ады являет собой своеобразную идиллию (как и по-
добает «семейной хронике*), где сбываются все мечты, где существует
вечная любовь (Ван и Ада в старости — своего рода Филемон и Бавкида),
где все фантастически богаты, и нет войн и бедствий. При этом усадеб-
ная Р1 поставляет для этой идиллии свое мирное очарование, а Е —
богатство, неограниченные возможности, свободу передвижения... и во-
обще свободу от всех запретов. Роман представляет собой как бы гран^
диозную реализацию wishful thinking, — и одновременно столь же грандиоз-
ную пародию, в частности, на всякую литературу «исполнения желаний».
Пародийность пронизывает весь роман, начиная с 1-ой строки (где тра-
вестируется начало Анны Карениной), и отнюдь не исчерпывается весе-
лым капустником, но уходит в достаточно мрачные мифопоэтические
глубины. Достаточно вспомнить, что вся идиллия этого романа построе-
на на инцесте. Но анализ Ады выходит далеко за пределы этой работы.
Здесь же для меня существенно то, что в этом романе Набоков осуще-
ствил «положительный», хотя и фантастически-пародийный, синтез Р1
и Е, завершив тем самым линию, слегка намеченную в Даре и Пнине.
1.9. Комментарии к * Евгению Онегину* (1964)
Этот грандиозный комментарий представляет собой не только научный
труд, но и своеобразную художественную структуру — рассматривать
которую, конечно, здесь не место. Отмечу только, что «образ автора»
является ее неотъемлемой частью, и по своей разработанности выходит
далеко за рамки того, что принято в литературоведении. Сознательно
подчеркиваются авторские пристрастия, симпатии, антипатии, капризы;
сквозь всю ткань комментария проходят определенные лейтмотивы, вроде
невежества проф. Чижевского или незнания Пушкиным английского
языка. Структура этого комментария очевидным образом напоминает
о (писавшемся одновременно) Бледном огне, который можно рассмат-
ривать как очередную автопародию. В числе капризов комментатора —
включение в текст большого количества материалов, имеющих самое
косвенное отношение к пушкинскому роману, от многочисленных явно
необязательных примеров из европейских литератур и комментирован-
ного перевода оды Вольность, до отступлений мемуарно-биографиче-
348
О прозе
ского характера или относящихся к истории рода Набоковых. При этом
нигде не упоминается, что автор этого ученого комментария является
также и писателем (и своего рода «королем» среди писателей), — по-
добно тому, как Кинбот «скрывает* свое тождество с королем.
Литературоведческое пространство комментария подчеркнуто ин-
тернационально, напоминая этим пространство Ады. Пушкинский ро-
ман предстает в виде губки, впитавшей в себя несколько веков развития
европейских литератур, прежде всего французской, но также англий-
ской, итальянской и т. д.вв Старательнейшим образом отмечаются все
бесчисленные галлицизмы романа. Приводится огромное количество
не только возможных источников тех или иных образов или языковых
оборотов романа, но и типологических параллелей из европейских лите-
ратур. Но этой поликультурностью и многонациональным характером
не исчерпываются особенности пространства комментария. Через образ
автора в текст вносятся еще и элементы биспациальности типа Е/Р, где
роль Е играет Америка, а роль Р — Россия XIX — начала XX веков,
прежде всего, усадебная.
Что касается Р, то многократно заявлена причастность автора «пуш-
кинской России»: происходит прорыв рамок литературоведческого про-
странства, и мы оказываемся, вместе с автором, в России его детства и
юности. Так в комментарии к 1, III по поводу Летнего сада говорится:
«Сюда сто лет спустя меня тоже водил мой наставник»; по поводу стро-
ки «И радуги на снег наводят» (1, XXVII) отмечается, что, по личным
воспоминаниям 60-летней давности, радужные цвета возникают не на
снегу под светом двух боковых фонарей кареты, а вокруг уличных фо-
нарей, видимых сквозь замерзшие стекла; в другом месте (2, XXI) делает-
ся «научная отсылка» к «Говори, память», где читатель сможет найти
«более детальный отчет о любви русских к грибам»; при объяснении
слова чалый (4, XLIV) автор добавляет, что «может быть, я нахожусь под
влиянием воспоминаний о школе верховой езды в Петербурге». Ту же
функцию выполняют отсылки к истории своего рода: про Шишкова (8,
XIV) упоминается, что он был «[...] президент Академии Наук и двою-
родный брат моей прабабушки» и т. д. Особенно интересен обширный
комментарий к 4, XIX, где, по поводу знакомства Пушкина с Рылеевым,
упоминается Батово, «расположенное в паре миль к западу от Рожде-
ствена» (которое никакого отношения к Рылееву не имеет). Далее идет
отступление, достойное Кинбота:
вй Ср. в предисловии Набокова к его переводу Героя нашего времени о том,
что образ Печорина, вопреки утверждению Лермонтова, не столько составлен
«из пороков всего нашего поколения», сколько является продуктом несколь-
ких, в том числе нерусских, поколений, будучи «потомком многих самоанали-
тиков, начиная с Сен-Пре и Вертера» (далее упоминаются Шатобриан, Констан,
Байрон, Пушкин, Нодье, Бальзак и др.).
Вл. Набоков
349
Поместье Батово позже принадлежало моим дедушке и бабуш-
ке... Прекрасная лесная дорога ведет к нему из имения моих
родителей, Выры, отделенной вьющейся рекой Оредежью от Ба-
това [...] и от имения моего дяди Рукавишникова Рождествена
(которое было резиденцией Алексея, сына Петра Великого, в 20-х
годах 18-го века, и было унаследовано мной пб смерти моего
дяди Василия в 1916 г.). Визиты в Батово на коляске, в шараба-
не или в автомобиле были постоянными каждое лето с тех пор,
как я могу вызвать себя из трепещущей зеленой глуби, скажем
с 1902 г., до революции 1917 г., когда, конечно, все частные зем-
ли были национализированы Советами. Я помню шуточные дуэли
с моим кузеном на grandcallce [...], где, согласно семейной тради-
ции, у Рылеева была настоящая дуэль [...].
А далее автор жалуется, также совершенно в духе Бледного огня, что
ему оказалась недоступной статья В. Нечаева «Усадьба Рылеева», так
как 7-ой выпуск «Звеньев», «насколько мне известно, так и не достиг
Америки, хотя 8-ой достиг». Отметим в последнем замечании мотив
границы (здесь — между Р2 и Е) и ее пересечения. В более явном виде
тот же мотив — также с «научной» мотивировкой — в комментарии к
1, XVII, по поводу балетов, ставившихся в Петербурге в начале 19 века:
Поскольку варварский режим не дает мне возможности поехать
в Ленинград, чтобы в тамошних библиотеках изучить старые
афиши [только это Набокову и нужно в Ленинграде!], я не могу
с уверенностью утверждать что...
Другие прорывы литературоведческого пространства производятся в
обратном направлении, в Америку, и это делается исключительно через
образ автора, точнее, через подчеркивание его «американское™» — с
помощью формул типа «у нас в Америке»: например, о русских блинах
говорится, что они «очень тонкие и нежные по сравнению с нашей амери-
канской разновидностью»; или, описывая двойные рамы в русских до-
мах, автор добавляет, что «наши „storm windows" — детская игрушка по
сравнению с этой защитой». По поводу упоминания Крыма в «Путеше-
ствии Онегина» автор описывает, в частности, бахчисарайский фонтан и
добавляет: «Я был в этом месте в июле 1918 года во время лепидопто-
рической экскурсии», — здесь только слово «экскурсия» (вместо «экс-
педиция») может воспрепятствовать читателю представить себе участие
автора в экспедиции в Крым, организованной, скажем, Гарвардским уни-
верситетом.
Америка предстает здесь, таким образом*, как «моя страна», а от-
нюдь не Exsilium, — и сам образ автора — двоящийся, русско-американ-
ский. И только в одном месте содержится намек на изгнанничество: в
комментарии к 1, L («Придет ли час моей свободы... / Под небом Афри-
ки моей / Вздыхать о сумрачной России») автор отмечает особую важ-
350
О прозе
ность этой строфы (напомню, что в Других берегах есть парафраз этих
строк: «[...] в горах Америки моей вздыхать о северной России»).
Комментарий завершается переводом пушкинского Труда («Миг
вожделенный настал...»), снабженным сноской: «Пушкин датировал
это стихотворение: „Болдино, 25 сентября, 1830, 3 ч. 15 мин.". Переведе-
но ста двадцатью шестью годами позднее, в Итаке, штат Нью-Йорк».
Так в конце набоковского труда перебрасывается мост между пушкин-
ской «сумрачной Россией» и набоковской «Америкой моей».
Таким образом, и в этой книге можно усмотреть попытку синтеза
Р1 (пушкинской и набоковской времен его юности) и Е (современной
Америкой и вообще англоязычным миром, для которого переводился
Онегин и писался комментарий, и который перестал быть Exsilium'oM) —
синтеза через образ двуязычного, поликультурного и как бы двунацио-
нального автора.
1.10 Судьба модели Е/Р после 1940 года
Переезд Набокова в США в 1940 г. был его четвертым бегством (из
Петрограда в 1918 г., из Крыма в 1920 г., из Берлина в 1937 г., теперь из
Парижа); дважды это было бегство от большевиков, дважды — от наци-
стов. Бегство становится,, таким образом, лейтмотивом биографии Набо-
кова, образующим двойную трансляционную симметрию (2 раза по 2,
при этом с малыми — 2—3 года — интервалами и от одних и тех же
противников). Но на этот раз симметрия приобретает черты зеркаль-
ной: переезд в США предстает — во всяком случае, в ретроспективе —
как своего рода эквивалент возвращения на родину. Действительно, в
текстах Набокова появляется словосочетание «моя Америка» (сохраняю-
щееся и после возвращения в I960 г. в Европу), и он сам себя объявляет
(например, в Лекциях о русской литературе) американским писате-
лем (или более осторожно в предисловии к Лолите — о том, что он
«пытается быть» таковым). Наиболее же существенно, конечно, то, что
эта «патриальная» переориентация проявляется и в его художествен-
ных текстах, как можно было усмотреть выше (см. пп. 1.6—8), в особен-
ности в синтетическом усадебно-русском -I- космополитически-амери-
канском пространстве Ады, а также в любовно-детальном построении
«своей» Америки в Лолите. Конечно, Америка не заместила Р1 ни в
жизни, ни в творчестве Набокова, — но игравшая основную роль в его
текстах оппозиция Е/Р потеряла свою релевантность и текстопорождаю-
щую силу (частичное исключение — Пнин, но там эта оппозиция рас-
сматривается как бы со стороны и иронически).
В этом ощущении появления новой родины сыграла свою роль
институционализация — работа в Уэллсли, Гарвардском университете
(по энтомологии, что, может быть, особенно существенно: впервые его
главное хобби смогло стать официальной профессией), потом в Корнелль-
ском университете; перспектива — и получение — американского граж-
Вл. Набоков
351
данства (взамен нансеновского паспорта). Возможно, существенным было
и исчезновение русского эмигрантского окружения, поставившее Набо-
кова в «естественные» условия — взамен «островного» существования
в архипелаге русской эмиграции в Европе. Но основным фактором по-
служил здесь, конечно, переход на английский язык — Себастьян Найт
был начат еще во Франции. Таким образом, переезд в США был «воз-
вращением» в страну с «родным» языком (другое дело, что этот переход
на английский был, очевидно, связан с перспективой отъезда в США).
Ностальгические мотивы, игравшие такую роль в творчестве Набокова
от ранних стихов и Машеньки до Дара, стали уже невозможны под
пером англоязычного писателя — и естественным образом исчезли
или трансформировались, сохранившись в почти неизменном виде лишь
в мемуарной прозе (и отчасти в русскоязычных стихах). Пафос изгнанни-
чества сменяется пафосом построения новой родины — «Америки моей».
Другой вопрос — насколько эта попытка ему удалась: уже давно затас-
канный в критической литературе факт, что Набоков так и не обзавелся
домом — ни в США, ни в Швейцарии, — подтверждает то, что сакраль-
ное место Р1, вопреки пословице, так и осталось ничем не замещено. С
другой стороны, важная роль, которую играют во всей англоязычной
прозе Набокова «интернациональные» мотивы, показывает, что былое Е,
включившее теперь и Америку, перестало быть Exsilium'oM и, если и не
стало Patria, то, во всяком случае, обрело отчетливо положительную цен-
ностную окраску. Но это обширное пространство осталось диффузным
и слабо расчлененным, и в нем не возник какой-либо сакральный центр —
если не считать полурусский Ардис, локализованный, увы, в Антитерре
(не обретает Дома и последний герой Набокова — Вадим Вадимович: и
вилла «Айрис», и дом в Куирне оказываются неустойчивыми и при-
зрачными).
В связи с этой новой «моделью мира» стоит и мена соотношения
между автором и его героями.
Герои русских романов «русского цикла» — Ганин, Мартын, Году-
нов-Чердынцев — все поданы изнутри, каждый из этих романов развер-
тывается в кругозоре соответствующего героя (с полной последователь-
ностью — в Даре), и каждый из этих героев разыгрывает — в своем
ключе — те или иные (и так или иначе трансформированные) эпизоды,
соотносящиеся с биографией автора. В героях же ряда англоязычных
романов Набокова можно усмотреть попытку разыграть тот или иной
альтернативный вариант своей биографии.
Особенно показательны в этом отношении Найт и Пнин. В Реаль-
ной жизни Себастьяна Найта существенно совпадение метатекстового
факта перехода на другой язык и текстового — создания образа англо-
язычного русского писателя, отталкивающегося от своего русского про-
исхождения и обрубившего русские корни. Впрочем, для Найта «весь
мир — чужбина» и дома он только в своем творчестве. Прямо противо-
352
О прозе
положный вариант — в Пнине, герой которого судорожно пытается со-
хранить Р1 в себе, в своих работах, в своем непосредственном окруже-
нии. Пнин находится в отношении дополнительности к Найту, вплоть
до такого признака, как отсутствие/наличие дара. Оба героя даны извне,
к тому же Пнин — иронически, а Найт скрыт покровом тайны.
В Bend Sinister, где Набоков сводит счеты и с советской Россией, и в
особенности с нацистской Германией, в судьбе Адама Круга, не эмигри-
ровавшего после политического переворота и в результате теряющего
сына, рассудок и жизнь, можно также усмотреть проигрывание вариан-
та собственной судьбы (в чем этот роман, со всеми оговорками, паралле-
лен Доктору Живаго).
Наконец, в автопародийно-карикатурно-фантасмагорическом пла-
не проигрываются варианты автобиографии в Бледном огне и Глянь на
арлекинов — но об этом см. ниже.
2. Тексты, реализующие биспациальную структуру Re/Im
2.1. Защита Лужина (1930)
Принцип биспациальности проведен в этом романе с исключительной
последовательностью и эксплицитностыо. Лужин-ребенок (даже до «от-
крытия» им шахмат, т. е. еще не знающий «какого он духа») уже являет-
ся носителем собственного мира (Im), отгороженного от мира матери,
отца, сверстников, учителей (Re) непроницаемой преградой. Даже сло-
весная коммуникация практически отсутствует (отец «прислушивался
[...] к голосу жены, уговаривающей тишину выпить какао»). Но внача-
ле этот мир недифференцирован и почти пуст; случайный толчок выяв-
ляет, каким должно быть его заполнение: Лужин находит духовную
родину в мире шахмат, Im Лужина становится ярким и насыщенным, а
Re — окончательно призрачным и почти не существующим, даже те его
элементы, которые находятся в непосредственном контакте с миром
шахмат: гостиницы, кафе, обстановка турниров, даже противники. «Он
эту внешнюю жизнь принимал как нечто неизбежное, но совершенно
незанимательное». Даже материальная сторона шахмат нерелевантна
для него: «деревянные фигуры и черно-белая доска» оказываются «при-
вычной и ненужной оболочкой», лишь условно облекающей истинную —
духовную — реальность. Все в Re, от малого до великого, проходит мимо
него, как в туманном сновидении, даже революция и эмиграция. В част-
ности, само пространство Re вообще не воспринимается или восприни-
мается искаженно: «Он [...] отпер дверь и в недоумении остановился.
По его представлению, тут сразу должен был находиться шахматный
зал [...]. Вместо этого был пустой коридор [...]»; «[...] незаметно преодо-
лев туманное, случайное расстояние [...]» и т. д.
Лужин не только плохо ориентируется в пространственно-времен-
ной структуре Re, но порой даже не отличает реальность от сновидения
Ел. Набоков
353
(эпизод с визитом невесты в гостиницу). То немногое, что он видит в Re,
насыщено проекциями из Im, шахматного мира (ср. использование ана-
логичных приемов в «русском цикле», где роль Im играет Р1): Лужин
«думал о том, что этой липой [...] можно, ходом коня, взять вон тот
телеграфный столб»; после партии «шахматы не сразу исчезли, и даже
когда появилась светлая столовая и [...] самовар, сквозь скатерть про-
ступали смутные, ровные квадраты»; во время разговора с матерью не-
весты ему на полу мерещатся шахматные комбинации; «каменные стол-
бы [...] угрожали друг другу по диагонали». Между прочим, не случайно
ни невеста Лужина, ни ее родители не имеют в романе имен: наличие
имени повышает реальность его носителя, способствует укоренению его
в реальном; имя и отчество самого героя читатель узнает лишь в послед-
нем абзаце романа — испытывая, пожалуй, некоторый шок от того, что
герой, оказывается, наделен столь неподходящим и ненужным для него
дифференциальным признаком.
Напротив, Im, мир шахмат — в его идеальном, отрешенном от мате-
риальной оболочки виде — единственная полновесная реальность для
героя. Он расставляет позицию прерванной партии с Турати — «и сразу
вся вещественная сторона дела отпала: маленькая доска [...] стала нео-
сязаемой и невесомой, [...] все исчезло, кроме самого шахматного поло-
жения, сложного, острого, насыщенного необыкновенными возможнос-
тями...»; даже для влюбленного Лужина «все, кроме шахмат, только
очаровательный сон, в котором млеет и тает [...] образ милой, ясно-
глазой барышни [...]. Лучи его сознания, которые [...] рассеивались,
ощупывая окружавший его не совсем понятный мир, [...] теперь окреп-
ли [...]. Стройна, отчетлива и богата приключениями была подлинная
жизнь, шахматная жизнь, и с гордостью Лужин замечал, как легко ему в
этой жизни властвовать, как все в ней слушается его воли [...]».
Катастрофа — душевная болезнь, заканчивающаяся неосознанным
самоубийством, — происходит в результате вторжения Im в Re и их
полного смешения в сознании Лужина, в результате чего вся его жизнь
становится разгадыванием грандиозной — и заведомо проигрышной —
шахматной партии с действительностью, в которую он вовлечен, «с ужас-
ной силой направленной против него», и в которой «его томила невоз-
можность придумать разумную защиту, ибо цель противника была [...]
скрыта». Несовместимость Im и Re, Лужина и окружающего мира, пред-
восхищается в размышлениях невесты о несовместимости Лужина и ее
семьи: «Она [...] примеряла его так и этак к родным [...] и эти вообра-
жаемые посещения кончались чудовищной катастрофой, Лужин неук-
люжим движением плеча сшибал дом, как валкий кусок декорации
[...]» (что напоминает о финале Приглашения на казнь). Но на деле не
Лужин разрушает реальный mi p, а этот мир — Лужина.
Сравнивая Защиту Лужина с романами русского цикла, стоит за-
метить, что оппозиция Re/Im здесь замещает основную для этого цикла
12 - 2Х5К
354
О прозе
оппозицию Е/Р; это замещение сопровождается подчеркнутым снятием
оппозиции Е/Р в сознании героя, не различающего времен и пространств
(характерно его предложение невесте поехать на отдых в Крым, где
♦есть очень дешевый виноград»: для него проблемы «перехода грани-
цы», конечно, не существует; а оказавшись в доме невесты, слыша вок-
руг русскую речь и видя на столе точь-в-точь такую же сахарницу, как
в детстве, он «отметил с интересом, с удовольствием» «это возвращение в
Россию»).
2.2. Камера обскура (1932)
Оппозиция Re/Im выявлена здесь с подчеркнутой остротой, доходящей
до примитивности: роман балансирует на грани трагедии и бульварщи-
ны. Реальный мир романа (Re), как нигде больше у Набокова (кроме,
разве что, Bend Sinister), поляризован и распадается на мир добра (Анне-
лиза, Ирма, Макс) и мир зла (Горн, Магда). При этом мир добра несколь-
ко анемичен и неспособен удовлетворить жизненные требования (или
низшие инстинкты) героя, — и в своем Im он меняет ценностные знаки
на противоположные.
Композиция романа построена на последовательности трех ката-
строф, каждая из которых связана с тем или иным взаимодействием
между Re- и Im-мирами.
Вначале герой живет в Re, притом в мире добра, и вполне удовлет-
ворен своей жизнью. Первая катастрофа — любовь к Магде — настигает
его в темноте кинозала и приводит к уходу из семьи. Имплицитно воз-
никает — в качестве лейтмотива — метафора «любовь слепа», и эта
пока метафорическая слепота порождает тот воображаемый мир (Im), в
котором начинает жить Кречмар.
Вторая катастрофа обусловлена случайным вторжением в Im Креч-
мара вложенного текста — романа его знакомого Дитриха Зегелькран-
ца, в который его автор пересадил реальные ситуации и реальных лиц,
не ведая сути, стоящей за видимостью (снова мотив слепоты). И эта
романная «реальность» второго порядка оказывается той Re, которая
разрушает Im Кречмара и провоцирует автомобильную аварию, в ре-
зультате которой метафора реализуется: герой слепнет.
После этого кречмаровский Im восстанавливается, и расхождение
его с Re становится гротескно-кошмарным. При этом мир иллюзии
строится не только и не столько непроизвольными стараниями самого
Кречмара, — теперь уже вынужденно «закрывшего глаза» на Re, сколь-
ко искусственно — по сценарию Горна, получающего эстетическое на-
слаждение от того, что Im Кречмара становится во всех отношениях
перевернутым Re — вплоть до того, что в нем день объявляется ночью,
и даже обои имеют иной цвет чем в Re, — в центре же этого переверну-
того мира стоит образ Магды: «Она была лучше самой верной жены, эта
незримая Магда», «Наша любовь теперь строже и тише, и одухотворен-
Вл. Набоков
355
нее» и т. д. Эта часть романа — апофеоз оппозиции Re/Im, выявленной
здесь с максимальной эксплицитностью и прямолинейностью.
Внезапный приезд Макса очередной раз — уже окончательно —
вторжением Re разрушает этот Im. Но это вторжение оказывается ги-
бельным для героя: наступает последняя катастрофа, и Кречмар гибнет,
раздавленный открывшейся ему реальностью (выстрел Магды только
ставит композиционную точку). «Сокрытым двигателем» романа ока-
зывается тема несовместимости миров Re и Im.
Знаменателен заголовок романа: камера обскура — «готовый пред-
мет», несущий в себе семиотические потенции, реализованные в романе.
Тут и иллюзия как перевернутая реальность, и мотив темноты, т. е.
слепоты, и мотив замкнутости (камера) мира иллюзии, который может
только погибнуть от вторжения реальности.
2.3. Отчаянье (1936)
Как и в Защите Лужина, герой этого романа — мономан, но его монома-
ния имеет локальный характер: его Im отличается от Re почти един-
ственной деталью — в Im бродяга Феликс и герой похожи, как близне-
цы, тогда как в Re ничего пСдобного, видимо, нет. Но это иллюзорное
сходство становится idee fixe героя и движущей силой романа. — Впро-
чем, неадекватность Im подтверждается и другими (второстепенными
для сюжета) деталями — такими, как убежденность Германа в любви
его жены Лиды и ее верности — вопреки очевидности (главная фабуль-
ная тема Камеры обскуры, таким образом, использована и здесь, но уже
на периферии).
В Камере Im героя планируется (отчасти) извне, из Re, как художе-
ственное произведение; здесь герой, исходя из своего Im, планирует и
осуществляет — также как художественное произведение — опреде-
ленные события в Re. Нельзя не обратить внимания на то, что в обоих
случаях эта «эстетическая деятельность» с очевидными приметами «ис-
кусства для искусства», основанная на смешениях элементов миров Im
и Re, является глубоко безнравственной: наглядное опровержение доста-
точно распространенных обвинений Набокова в нравственном индиф-
ферентизме.
Как и в обоих рассмотренных выше романах, прямое столкновение
Im с Re оборачивается катастрофой.
Биспациальность романа углубляется проходящим через весь текст
лейтмотивом зеркала — инструмента, удваивающего реальность, точно
или искаженно (см. об этом в др. работе). Кроме того, используются
приемы проектирования и двойной экспозиции; например, по поводу
немецкого городка: «[...] он был построен из каких-то отбросов'моего
прошлого [...] находил в нем вещи, совершенно замечательные по жут-
кой [...] близости ко мне: приземистый [...] домишко, двойник которо-
12*
356
О прозе
го я видел на Охте, лавку старьевщика, где висели костюмы знакомых
мне покойников [...]».
Отчаянье — первый роман Набокова, написанный от 1-го лица, и
при этом именно герой, с его неадекватным реальности Im, является
повествователем. Таким образом, здесь впервые появляется ненадеж-
ный повествователь — мощное средство построения особого рода биспа-
циального повествования — «неклассического», или «открытого» (см.
ниже). Здесь эта ненадежность используется еще очень скромно, вызы-
вая у читателя лишь некоторые сомнения относительно статуса читае-
мого им текста. Прежде всего, это относится, конечно, к проблеме сход-
ства героя с Феликсом. Но и в других случаях, не относящихся к основной
линии сюжета, он то и дело проговаривается, оговаривается, поправляет
себя, — а также, что немаловажно, открыто щеголяет своим стилем, уме-
нием облечь образы в слова, так что может создаться впечатление, что
многое в предъявленных нам «мемуарах» имеет не «документальный»,
а «художественный» статус. Вот несколько примеров оговорок и автор-
ской щегольской «самокритики». О своей матери он пишет: «[...] ста-
ринного княжеского рода. [»..] в жаркие летние дни она, бывало, в сире-
невых шелках, томная, с веером в руке [...]» и тут же: «Насчет матери
я соврал. По-настоящему она была дочь мелкого мещанина, простая
грубая женщина в грязной кацавейке», а далее оказывается, что вне-
шний облик воображаемой княгини взят с шоколадной обертки той
фирмы, где герой работает. Или: «Я дважды, трижды обошел памятник,
отметив придавленную копытом змею, латинскую надпись, ботфорту с
черной звездой шпоры [т. е. в немецком городишке возник Медный
всадник]. Змеи, впрочем, никакой не было, это мне почудилось». Или,
после изложения разговора с Феликсом в гостинице: «Так ли все это
было? Верно ли следую моей памяти, или же [...] своевольно пляшет мое
перо? Что-то уж слишком литературен этот наш разговор, смахивает на
застеночные беседы в бутафорских кабаках имени Достоевского [...J67.
Нет, разговор наш был не таков, каким он изложен [...]. Не удалось мне,
или не посмел я, передать особые шумы...» (ср. аналогичную «критику
предшествующего текста» в Bend Sinister).
Особая тема — появление на периферии романа образа Р2 — совет-
ской России, как страны людей-близнецов, неотличимых друг от друга,
образа двусмысленного и пародийно-сочувственного. А обсуждение во-
67 Это место, как и ряд «нарциссических» пассажей, вроде открывающего
роман: «Если бы я не был совершенно уверен в своей писательской силе, чудной
своей способности выражать с предельным изяществом и живостью...», — пер-
вые штрихи того пародийного и сознательно дезориентирующего читателя «авто-
портрета», который будет продолжен в Лолите и Бледном огне и найдет свое
завершение в Арлекинах.
Вл. Набоков
367
проса о пересылке рукописи этих «мемуаров» в СССР пародийно же вво-
дит и здесь тему «перехода границы» и «возвращения через творчество»08.
2.4. Приглашение на казнь (1938)
Это первый из романов Набокова, изображающий вымышленную стра-
ну, т. е. именно «возможный», а не «реальный» мир (далее последуют
Bend Sinister, Бледный огонь, Ада), и первый, требующий интерпретации, —
ибо в мире романа нарушены законы «реального» физического и социаль-
ного мира.
Перечислим три или четыре основные возможные интерпретации.
А. Все описанное в романе — сон, в конце начинается пробужде-
ние. Достоинство этой интерпретации в том, что она просто и непротиво-
речиво объясняет все в романе: и русско-немецкий антураж, и сбои речи,
и раздваивающиеся персонажи, и старение и разрушение мира в конце, —
возвращая роман в русло реализма (хотя бы и «онеирического»). Недо-
статок — в ее чрезмерной простоте и малой содержательности.
Б. В романе в гротескной форме описан «реальный» мир — тот, в
котором каждый из нас живет; этот мир не имеет ценности, кошмарен,
чужд человеку, и лишь смерть (или какой-либо ее аналог) возвращает
человека на его духовную родину, в «иной» мир. Эта интерпретация до
некоторой степени совместима с 1-ой — через метафору «жизнь есть сон»
и соответствующий религиозно-философский подход (земная жизнь —
юдоль скорби, смерть — или нирвана — как освобождение и т. д.).
Вариант: преодолеть кошмарную и все же многим привлекающую
(«Тамарины сады», Марфинька) «реальность» можно лишь путем геро-
ического усилия, направленного на отказ от всех соблазнов и перестрой-
ку собственного сознания: надо отказать окружающей действительно-
сти в какой-либо ценности и значимости и осознать, что царство Божие
внутри нас, что мы сами должны сотворить для себя свой собственный
мир (или, с политическою окраской: единственный исход из тюрьмы
тоталитаризма — в себя, во внутреннюю — в полном смысле этого сло-
ва — эмиграцию).
ЛН Спустя 30 лет, в английской версии, Набоков добавил к тексту заключи-
тельный абзац-речь, произносимую Германом из окна, где он объявляет, что все
происходящее — репетиция сцены из фильма, и объясняет собравшейся под
окном толпе, что она должна делать: схватить полицейских, завести автомобиль
и расчистить ему путь к этому автомобилю. Это дополнение допускает по мень-
шей мере три интерпретации. Либо эта его речь — плод его больного воображе-
ния; либо он действительно произносит ее, пытаясь таким образом обмануть
толпу и скрыться; либо, наконец, действительно снимается фильм, и весь преды-
дущий текст представляет собой нечто вроде его сценария. Последняя интер-
претация радикально меняет статус всего романа, внезапно перенося все его
содержание в царство Im, — тогда этот последний абзац играет роль креативной
рамки (см. ниже) — как некоторые заключительные сцены у Феллини, напри-
мер, в И корабль плывет.
358
О прозе
В. Интерпретация, предложенная В. Ходасевичем в статье «О Си-
рине»: в романе описан мир художника в состоянии творчества, или
творимый художником мир.
Цинциннат не казнен и не не-казнен, потому что на протяжении
всей повести мы видим его в воображаемом мире, где никакие
реальные события невозможны. В заключительных строках двух-
мерный, намалеванный мир Цинцинната рушится [...]. Тут, ко-
нечно, представлено возвращение художника из творчества в
действительность.
Отметим, что и эта интерпретация не вполне противоречит двум пер-
вым: к А она близка, если принять мнение, что искусство творит сны; к
Б — если считать, что именно искусство творит «истинную» реальность,
будучи реальнее действительности.
Но выбор той или иной интерпретации почти не влияет на анализ
романа с точки зрения его биспациальности. Мы имеем здесь дело с
двумя пространствами, S1 и S2, причем;
51 является «чужбиной» для героя, он маркирован в нем (своей
«непрозрачностью») и должен понести за это наказание;
52 — «родина» героя; тут живут существа, «подобные ему»; но S2
достижимо только ценой смерти (или ее аналога) и/или разрушения S1.
Напрашивается аналогия со стихами и романами русского цикла
и отождествление S1 с Е, a S2 — с Р. Но в некотором смысле отождествле-
ние может быть и противоположным: духовно чужое S1 «физически»
близко герою и описано подробно и с любовью, как Р1 в стихах или
Машеньке, «страшными» же своими сторонами напоминает о Р2; ду-
ховно родное S2 не описано вообще, предстает как нечто физически
чуждое, подобно Е стихов, и переход туда напоминает эмиграцию. Эта
амбивалентность в подходе к S1 как таковому и к оппозиции S1/S2
достаточно резко отделяет Приглашение от русского цикла романов.
С другой стороны, выбор той или иной интерпретации обусловли-
вает то, какой из двух миров романа считать Re и какой Im: здесь также
роман амбивалентен.
При этом сохраняется инвариантный мотив несовместимости, не-
возможности контакта двух миров — и смерти и/или катастрофы при
переходе их границы (Ходасевич рассматривает Приглашение как оче-
редную вариацию на тему о несовместимости искусства и жизни).
Остановлюсь подробнее на некоторых особенностях мира S1.
1. В нем нарушаются физические законы: лица раздваиваются и
сливаются (Родион/Родриг), материя стареет и разрушается.
2. В нем нарушаются привычные «социальные» законы и правила
коммуникации: тюремщик, приглашающий заключенного на тур валь-
са; функции адвоката; характер обвинения; правила тюремного распо-
Ел. Набоков
359
рядка; обычаи, связанные с казнью, и мн. др., вплоть до принципа со-
ставления каталога тюремной библиотеки (по числу страниц в книге).
Это переворачивание норм отдаленно напоминает о перевернутом Im
Камеры обскуры.
3. Своеобразная экономико-социальная структура S1 до известной
степени реализует — с 40-летним опережением — экологические утопии
70-х годов (отказ от интенсивной крупной промышленности и т. д.).
4. Все персонажи романа, кроме Цинцинната — марионетки. От-
метим здесь очевидные пародии: Библиотекарь — Кириллов в Бесах,
Марфинька (с ее «складочкой») — Грушенька (с ее «изгибом»); помощ-
ники палача Родя (он же сторож Родион) и Рома (он же адвокат Роман
Виссарионович) — Родион Романович Раскольников.
5. В S1 причудливо сочетаются черты различных «миров» рома-
нов Набокова. Р1 представлено и ностальгическо-идйллическими эле-
ментами (от «сабуровских санок» до Тамариных Садов, — с которыми
связаны любовные воспоминания Цинцинната; ср. роль имени Тамара
в Других берегах и Арлекинах), и чертами русской пошлости (директор —
близкий родственник Алферова и Щеголева); Р2 — мотивами тюрьмы
и казни, недопустимости быть иным, чем все; Е — многочисленными
провинциально-немецкими чертами.
6. Особо важную роль играет в S1 русский элемент — роль, как мне
кажется, обманчивую, ибо его обилие наводит на ложную в целом мысль
о том, что в романе «обличается» советский режим. Контаминация рус-
ского с европейским предвосхищает другие «фантастические романы»
Набокова и, прежде всего, Аду (отметим попутно противоположный ха-
рактер «анахронизмов» в этих романах: в Аде самолеты летают еще в
19 веке, здесь они уже не летают). Так или иначе, вся набоковская «фан-
тастика» пронизана русским элементом. Здесь это и подчеркнуто рус-
ские имена (Родион, Марфинька, Никита Лукич и т. д. — рядом с Цин-
циннатом, Пьером, Родригом); и топонимы (Садовая и Матюхинская
улицы, река Стропь); и «красивое русское лицо» Родиона; и детские
игры — в свинью, карамору, чехарду, тычь; и куклы, которые делает
Цинциннат: Пушкин в бекеше, старичок Толстой, Добролюбов в очках
без стекол; и пародийно стилизованная квазинародная речь Родиона и
директора, и мн. др.
2.6. Рассказы
В некоторых рассказах оппозиция реального и воображаемого про-
странств является формообразующим принципом, доминантой и реа-
лизуется с четкостью лабораторного эксперимента. Классический при-
мер — «Terra incognita», построенная на технике двойной экспозиции,
использованной с предельной виртуозностью. Действие происходит в
болотных джунглях неизведанной страны, герой (он же повествователь)
болен лихорадкой, оглушен хинином, и это с самого начала мотивирует
360
О прозе
его ненадежность как повествователя: «[...] или я уже многое начал
забывать, пока мы шли [...]», «смутно мне помнилось [...]», «я плохо
помню [...]», «(все это очень приблизительно)» и т. д. Его «мучают стран-
ные галлюцинации»: «Я глядел на диковинные древесные стволы [...]
и вдруг [...] мне померещился между стволами полуоткрытый зеркаль-
ный шкап [...], но я встряхнулся [...] оказалось, что это обманчиво по-
блескивает куст акреаны»; «[...] в этом небе [...] плыли [...] белесые
штукатурные призраки, лепные дуги и розетки какими в Европе укра-
шают потолки»; на его спутнике появляется странная татуировка —
стакан с ложечкой, — сползающая с него, когда тот перемещается и т. д.
Постепенно читателю становится ясно, что ситуация — обратная: герой
лежит в комнате, а путешествие — его бред и/или воспоминание. Рас-
сказ построен, таким образом, на взаимном просвечивании двух про-
странств, Re и Im, причем по ходу чтения они постепенно меняются
ролями. Отмечу попутно, что постепенность читательского прозрения —
в идентификации героя, его окружения и т. д. — инвариант писатель-
ской техники Набокова: ср. особенно «Соглядатай» и Бледный огонь.
В толковании Ходасевича («О Сирине») этот рассказ (как и При-
глашение на казнь) представляет собой метафору творчества» причем
герой «умирает в тот миг, когда, наконец, всецело погружается в мир
воображения». Я думаю, что о смерти героя тут говорить нельзя: Набо-
ков строго придерживался нарративного постулата, сформулированного
им в Арлекинах в виде:
The I of the book
Cannot die in the book;
но в высшей степени проницательно замечание Ходасевича о том, что «оба
мира, по отношению друг к другу, для Сирина иллюзорны» (и поэтому
переход из одного в другой изображается в виде распада декораций).
К тому же кругу рассказов — метафор творчества — Ходасевич
относит «Пильграма», где герой, одержимый мечтой об экспедиции за
бабочками в Испанию, в самый момент отъезда, т. е. реализации мечты,
умирает от удара: «Да, Пильграм уехал далеко. Он вероятно посетил и
Гранаду, и Мурцию [...] — вероятно увидел, как вокруг [...] белых фона-
рей на севильском бульваре кружатся бледные ночные бабочки. [...] И
в некотором смысле совершенно неважно, что утром, войдя в лавку, Элео-
нора увидела [...] мужа [...] давно мертвого». Смерть настигает героя в
момент перехода границы Re/Im, что возвращает нас к схеме Подвига и
соответствующих стихов.
Модель «Terra incognita» предвосхищена в более ранней «Катастро-
фе». После того как героя, спешащего к невесте, сшибает трамвай, мир,
дотоле единый, раздваивается на Re и Im. В Re — «черный знакомый
забор», «фургоны», «зеленый колпак лампы» (в больнице) и, в конце,
Вл. Набоков
361
смерть; в Im — «шпалеры оранжевых роз, крылатые статуи [...], нестер-
пимо горящие лиры», счастливая встреча с невестой (зеленое платье
которой превращается в колпак лампы).
На невозможности перехода из Re в Im (предстающий перед героем
в виде реального пейзажа) построен рассказ «Облако, озеро, башня», но
здесь эта невозможность мотивирована не метафизически, а как бы со-
циально. Здесь же, в маленьком эпизоде, возникает мотив порождения
Im из Re путем «остраненного» смотрения на реальный мир как бы из
будущего: герой, «глядя на кучку детей, [...] досматривался до того, что
вся эта компания деревенских школьников являлась ему как на ста-
ром снимке, воспроизведенном теперь с белым крестиком над лицом
среднего мальчика: детство героя».
В «Лике» возникает мотив перехода из Re в Im (здесь это мир
спектакля), но лишь как desideratum:
Лик мог бы надеяться, что в один смутно прекрасный вечер он
посреди привычной игры попадает как бы на топкое место, что-
то поддается, и он навсегда потонет в оживающей стихии [...],
весь без возврата уйдет туда, женится на Анжелике [героиня
пьесы] [...], заживет в том замке, — но кроме всего очутится в
невероятно нежном мире, сизом, легком, где возможны сказоч-
ные приключения чувств, неслыханные метаморфозы мысли.
В последних словах содержится очень характерное для эстетики Набо-
кова описание мира искусства.
Вариация на тему Машеньки — тему сознательного воспроизведе-
ния прошлого и жизни в этом воображаемом мире, более реальном, чем
теперешняя реальность, — рассказ «Возвращение Чорба». После смерти
жены Чорб объезжает места, где они были недавно во время свадебного
путешествия. «Ему казалось, что если он соберет все мелочи, которые
они вместе заметили, если он воссоздает это близкое прошлое, — ее об-
раз станет бессмертным и ему заменит ее навсегда»; «Это был мучи-
тельный и сладкий искус [...]. Оставалось провести всего одну ночь в
той первой комнате их брака, а уж завтра — искус будет пройден, и
образ ее станет совершенным». (Этот мотив 40 лет спустя был спароди-
рован в Прозрачных вещах — вплоть до того, что и там герой селится в
той же комнате в отеле, где он жил с женой: «The desideratum was a moment
of contact with her essential image in exactly remembered surroundings».)
Преображение Re в Im путем выбора необычной «точки зрения» в
бесфабульном «Тяжелом дыме», где герой развивает своеобразную тех-
нику «двойного восприятия», при котором эффект двойной экспозиции
возникает не в результате бреда или погружения в прошлое, а путем
выделения и комбинирования отдельных элементов реального окруже-
ния: «[...] любая продольная черта, перекладина, тень перекладины, об-
362
О прозе
решались в морской горизонт [...]. Как только глаз научился механиз-
му этих метаморфоз, они стали происходить сами по себе [...], то в одном,
то в другом месте комнатного космоса складывалась вдруг и углубля-
лась мнимая перспектива, графический мираж [...]: полоса воды, ска-
жем, и черный мыс с маленьким силуэтом араукарии». На фоне этого
миража герой воспринимает Re, в том числе и свой телесный образ, с
отвращением. А далее «точка зрения» меняется, и он видит Re взгля-
дом из будущего (ср. выше об «Облаке»), тоже преображающим реаль-
ность, но изнутри, в нравственном отношении: «[...] мелькнуло будущее
воспоминание [...] вспоминать придется когда-нибудь с беспощадной,
непоправимой остротой, обиженные плечи отца [...], мрачного, в теплой
куртке [...]».
То же смотрение из будущего — в раннем «Путеводителе по Бер-
лину», где именно эта точка зрения объявляется основой и смыслом
творческой деятельности: «Мне думается, что в этом смысл писатель-
ского творчества: изображать обыкновенные вещи так, как они отразятся
в ласковых зеркалах будущих времен, находить в них ту благоуханную
нежность, которую почуют только наши потомки». Этой футуро-пассеи-
стической декларации предшествует описание трамвая как будущего
музейного экспоната: «Тогда все будет ценно и полновесно [...] и ко-
шель кондуктора, и реклама над окошком, и особая трамвайная тряска
[...] все будет облагорожено и оправдано стариной». Писательство ста-
новится «подглядыванием чьих-то будущих воспоминаний». Отметим,
в связи с вопросом о «переходе границы», необходимость двух мыслен-
ных перемещений во времени: из настоящего в будущее, и оттуда —
обратно в настоящее как в прошлое, — для реализации такой точки
зрения (ср. выше о стихотворении «Паломник», где эти перемещения
временных границ сопровождаются пересечением пространственных).
Если взгляд из будущего, остранняя видимое, знаково обогащает
его (грубо говоря, вещи, имеющие только «целевое назначение», получают
еще и «смысл»), то в рассказе «Ужас» описывается противоположное
явление: мир предстает в нем обеззнаковевшим, т. е. (якобы) таким,
каков он есть «на самом деле»: «[...] в этом мире смысла не было. Я
глядел на дома и они утратили для меня свой привычный смысл; все то,
о чем мы можем думать, глядя на дом [...] — все это скользнуло прочь
[...], и остался только бессмысленный облик», «[...] Я понял, как страш-
но человеческое лицо [...]», «[...] страшная нагота, страшная бессмысли-
ца [...]». Герой возвращается в «простой, естественный, привычный мир»
только под действием шока — получив телеграмму о том, что умирает
его подруга.
Отметим, наконец, рассказ «Рождество», где происходит размыка-
ние пространства Re — нечто вроде перехода Re -* Im. Герой привозит
в имение гроб сына. Мир его замкнут пределами нескольких отапливае-
мых комнат и, в еще большей мере, его скорбью; воспоминания о сыне
Вл. Набоков
363
не выводят из этой дурной замкнутости. Но в конце рассказа из, каза-
лось бы, мертвого кокона (когда-то подаренного сыну) вылезает, под влия-
нием тепла, * громадная ночная бабочка, индийский шелкопряд, что ле-
тает как птица, в сумраке, вокруг фонарей Бомбея». Последняя фраза:
♦И тогда простертые крылья [...] вздохнули в порыве нежного, восхити-
тельного, почти человеческого счастья». Размыкание физического про-
странства сопровождается размыканием внутреннего, душевного мира
героя и приносит с собой катарсис.
3. «Неклассические» тексты
3.0. В предшествующих разделах работы почти не обращалось вни-
мания на структуру повествования как такового (за исключением раз-
бора Пнина в ч. 1). Здесь же будут рассмотрены те тексты, где биспа-
циальность или близкие к ней явления создаются именно путем
использования особых повествовательных структур.
3.0.1. Статус fiction, т. е. повествования, построенного на художе-
ственном вымысле, вообще своеобразен и даже парадоксален. В каждой
«убедительной», т. е. художественно полноценной, fiction создается свой
мир, вообще говоря замкнутый и самодостаточный. В частности, он, этот
«возможный мир», может моделировать тот или иной фрагмент «реаль-
ного» мира. При этом нормой «реалистической поэтики» является под-
держивание читательской уверенности во «всамделишности» этого воз-
можного мира, в его адекватности «реальности». Заметим, что одно из
необходимых условий здесь — полное элиминирование реального авто-
ра и сведение к возможному минимуму элементов, связанных с импли-
цитным автором. Рассказы и романы Толстого, Чехова, Г. Джеймса —
эталонные достижения в этом направлении.
Парадоксальность статуса такой (даже такой!) fiction в том, что при
всех попытках автора исчезнуть и при самом искреннем желании чи-
тателя «войти» в построенный автором мир, читатель все равно сознает,
что он читает «про неправду». Выдуманный Стива Облонский может
быть бесконечно более реальным для нас, чем реально существовав-
ший граф Бейст (пример В. Набокова), — и все же он остается для нас
продуктом воображения и творческого гения Толстого: ситуация, анало-
гичная «парадоксу об актере». Гони автора в дверь — он войдет в окно.
Так вот, сама парадоксальность и двойственность статуса fiction в
мире, это неизбежное — при всех стараниях самоустраниться — при-
сутствие автора в казалось бы самодовлеющем мире произведения, мо-
жет стать темой, или, скорее, метатемой, произведения. С другой сторо-
ны, может возникнуть протест против того «рабского» подчинения идее
адекватности, на которой построена реалистическая литература даже (и
особенно) в высших ее достижениях. Может, в частности, представлять
ся, что в такой литературе слишком мало «искусства», нет «игры» и т. д.
364
О прозе
Так возникает тип повествования, который я буду называть не класси-
ческим (варианты названия: неканоническое, открытое)69, Я говорю,
конечно, не о реальном генезисе, а о его логике, т. е. подхожу с типоло-
гической, а не с генетической точки зрения.
3.0.2. Такой бунт против традиционного реалистического повество-
вания может принимать различные формы.
Простейший путь — отказ от «жизнеподобия», от моделирования
«реального» мира, построение мира заведомо фантастического (Пригла-
шение на казнь, Bend Sinister, Pale Fire, Ada). Но это путь не радикальный,
и как таковой он не выводит из классического повествования — мы
возвращаемся к таким традиционным жанрам, как сказка, утопия,
фантастика.
Более решительный путь предполагает посягновение на сам ста-
тус fiction — на такие «нормы», как самодовлеющий характер построен-
ного в произведении мира, или как внеположность автора этому миру.
Мир произведения разгерметизируется, прорываются рамки, отграничи-
вающие его от «реального» мира и/или от других «возможных миров».
Это может происходить через вторжение авторского Я: вместо «свобод-
ного романа» — свободный автор, на наших глазах творящий (и м. б.,
разрушающий) мир произведения; или через расшатывание модально-
сти повествования, например, путем нарушения презумпций правдиво-
сти и/или компетентности повествователя; или через непосредственное
вторжение «реальности» в мир повествования. Заметим, что каждый из
этих путей создает новые парадоксальные ситуации, проистекающие из
того, что все эти «вторжения» и «нарушения», поскольку мы имеем
дело с литературой, а не с хэппенингом, все же заключены в рамки того
же текста, т. е. сами являются фактами, относящимися к внутреннему
миру произведения. Так, «реальный автор», появляющийся в тексте, все
равно не тождественен настоящему «реальному автору», например, реаль-
ному человеку В. В. Набокову, и в принципе не может совпадать с ним —
(ср. эссе X. Л. Борхеса «Борхес и я»). Реальный автор, появляющийся в
произведении, является одновременно и реальным — по отношению к
«внутреннему» повествованию, — и фиктивным — по отношению к
внетекстовой реальности. Или прием, связанный с введением ненадеж-
ного повествователя: единственным источником сведений о возмож-
ном мире повествования является сам текст (или его рассказчик), — но
он (текст или рассказчик) сам в себе содержит указания на собствен-
ную неадекватность, то есть сам себя отрицает (ср. парадокс лжеца), —
в9 Этим термином пользовался В. Д. Левин (Неклассические типы пове-
ствования [...] — Slavica Hierosolymitana 5—в, 1981), но в другом смысле: для
характеристики повествования с определенной речевой структурой (В. Розанов,
А. Ремизов, А. Белый).
Вл. Набоков
365
или, еще хуже, оставляет читателя в недоумении, отрицает он себя или
нет.
3.0.3. Рассмотрим хотя бы суммарно основные факторы, способ-
ствующие усложнению характера повествования и переходу от класси-
ческого повествования к неклассическому.
Если ограничиться сферой fiction, то простейшим и логически ис-
ходным типом повествования является текст, в котором прямо и не-
двусмысленно воспроизводится некоторый возможный мир (рассказ
Чехова, новелла Бокаччио — взятая вне контекста Декамерона, волшеб-
ная или бытовая сказка и т. д.), при этом текст в третьем лице.
Первым возможным осложнением является введение 1-го лица,
ибо его появление сразу же ставит вопрос о соотношении возможного
мира повествования с реальным миром, — что связано с подчеркнуто
шифтерным характером местоимения я, чего нет у любого другого обо-
значения персонажа, зовись он Иван Иваныч или Змей Горыныч. Даже
в простейшем случае перволичного повествования, когда Я «теперь»
рассказывает о том, что было с ним «прежде», возникают усложняющие
статус повествования вопросы о том, «было ли это на самом деле», и о
том, как соотносится Я повествователя с реальным автором.
Другим осложнением может служить дефектность информации,
сообщаемой в повествовании о том возможном мире, о котором идет
речь. Эта дефектность может проявляться как неполнота информации
(в новелле или романе тайн, в детективе), или как ее двусмысленность
(в «фантастической литературе» в смысле Вл. Соловьева-Тодорова), в
результате которой читатель не может однозначно отождествить тот
возможный мир, где происходит действие, ибо текст допускает по мень-
шей мере две различные интерпретации (Приглашение на казнь). Этот
последний случай уже можно отнести к «настоящему» неклассическо-
му повествованию: статус возможного мира произведения уже неодно-
значен, расшатан. В частности, двусмысленность может быть следствием
ненадежности повествователя, из-за которой возникает вопрос «а что
же было на самом деле?».
Третьим фактором, осложняющим повествование, является рамоч-
ная структура, т. е. конструкция «текст в тексте». Даже простейшая
рамка, вводя тексты разных уровней, внешний (Ех) и внутренний (In),
ставит вопрос о соотношении текста и внетекстовой реальности — через
пропорцию Ex:In = Re:Ex, где Re — внетекстовый мир (о различных
функциях рамки см. в моей статье: Повествовательная структура как
генератор смысла — Труды по знаковым системам, XIV. Тарту, 1981;
см. настоящее издание, с. 435—454). Однако само по себе наличие рам-
ки, даже в случае многократных вложений (как в 1001 ночи, Рукописи,
найденной в Сарагосе или Мельмоте-скитальце) еще не делает пове-
ствование неклассическим (впрочем, количество может переходить в
366
О прозе
качество, и многократность вложений текста в текст может порождать
своеобразное читательское головокружение — верный психологический
признак неклассического текста), поскольку мы имеем дело с двумя
(или более) возможными мирами, находящимися в отношении строгого,
формально заданного процедурой «вложения», иерархического сопод-
чинения, и потому не могущими «противоречить» друг другу. Неклас-
сичность возникает в случае того или иного прорыва рамки (рамок)
между In и Re, Ex и Re или In и Ex (например, Дон Кихот, читающий
Дон Кихота, или персонаж, сходящий с экрана в зрительный зал), —
когда эта иерархичность нарушается.
Перечисленные факторы обычно выступают совместно. В особен-
ности существенно взаимодействие 1-го лица и рамки. Здесь не место
строить типологию неклассического повествования, но отметим все же
некоторые комбинаторные возможности, возникающие в результате та-
кого взаимодействия.
Во-первых, существует внетекстовый, реальный мир (Re) с реаль-
ным автором в нем. В него «вложен» текст с его Ех и In. Ex — обрам-
ляющий текст с его миром, который по отношению к In играет роль
«реального», Я этого текста (если он в нем имеется) может быть «соб-
ственным» или «чужим», т. е. соотноситься или нет с реальным авто-
ром (со всеми возможными градациями между этими противополож-
ными случаями). Далее, в обоих случаях это Я может быть (эксплицитно)
создателем (в том или ином смысле) In — или не быть им. В случае,
если Я — создатель In, он может претендовать на то, что созданный им
мир In-текста адекватен реальности, истинен, — или же такой претен-
зии может не быть. В свою очередь, мир In может быть по своей внут-
ренней природе «реальным», жизнеподобным — при этом Я Ех-текста
может быть или не быть его персонажем, — или же быть заведомо фик-
тивным. Если добавить к сказанному, что границы, отделяющие Re от
Ех, Ех от In и даже In от Re, могут разнообразными способами проры-
ваться, то мы увидим, что даже это примитивное исчисление повествова-
тельных возможностей, связанных с наличием Я и рамкч, раскрывает
картину чрезвычайно многообразную. О реализации некоторых из этих
возможностей в конкретных набоковских текстах будет идти речь ниже,
но уже и здесь можно заметить, что «древо жизни», т. е. литературной
реальности, оказывается куда более многообразным и непредсказуемым,
чем это можно бычо бы предвидеть, исходя из «серой теории». Уже Дар,
с его part-lime (по словам автора) перволичным повествователем, много-
численными вложенными текстами, намеком на наличие внешней рам-
ки и на создание текста романа, более или менее синхронное с описыва-
емыми в нем событиями, с намеками на художественное «искажение» в
этих описаниях и со сложным соотношением героя и романной дей-
ствительности с автором и реальной действительностью, — далеко вы-
ходит за рамки того, что можно было бы a priori «исчислить».
Вл. Набоков
367
Итак, неклассическое повествование — это повествование, которое
лишено однозначного и самодовлеющего характера обычного, ♦ прямо-
го » повествования, повествование, внутренний статус которого расшатан
и неоднозначен — за счет ли «информационных» характеристик
внутреннего мира произведения, влекущих за собой эту неоднозначность,
или за счет размыкания этого внутреннего мира во внешний, реальный
мир. Общий знаменатель такого повествования — неуверенность чита-
теля в статусе, способе существования того мира, который создается в
произведении.
3.1. Креативная рамка
И я творю из ничего
Твои моря, пустыни, горы...
И разрушаю вдруг шутя
Всю эту пышную нелепость,
Как рушит малое дитя
Из карт построенную крепость.
(В. Ходасевич, 1921)
3.1.1. «Королек» (1933) и «Набор « (1935)
«Собираются, стягиваются с разных мест вызываемые предметы.
[...] Вот [...] овальный тополек [...] уже пришел и стал, где ему
приказано — у высокой кирпичной стены, целиком выписанной
из другого города. Напротив вырастает дом, большой, мрачный и
грязный, и один за другим выдвигаются, как ящики, плохонькие
балконы. [...] И хотя все это только намечено, и еще многое
нужно дополнить и доделать, но на один из балкончиков уже
выходят живые люди — братья Густав и Антон [...].
Так в начале рассказа строятся декорации, далее на этой сцене появляют-
ся «живые люди», развертывается мрачная и жестокая трагедия, кончаю-
щаяся смертью героя, — а в конце герой, «мой бедный Романтовский»,
оказывается не поэтом и мечтателем, как мог предположить читатель — и
как, уже по выходе из In-текста, подсказывает автор, а всего лишь фаль-
шивомонетчиком, декорации падают, «распадается гармония и смысл.
Мир снова томит меня своей пестрой пустотой».
В этой рамочной конструкции внутренний текст (In) — третьелич-
ный и в нем создается законченный самодовлеющий мир. Обрамляю-
щий текст (Ех) — перволичный, и повествует о том, как авторское Я
строит (разрушает) этот мир.
Аналогичная конструкция — в рассказе «Набор», — с той разни-
цей, что творящее Я появляется лишь в конце рассказа — об одиноком
больном старике, Василии Ивановиче, который только что был на похо-
ронах, а сейчас сидит на скамейке в сквере и предается грустным вое-
368
О прозе
поминаниям. Перволичная рамка разработана здесь с исключительной
изысканностью: «Рядом, на ту же [...] скамейку сел господин с русской
газетой. Описать этого человека мне трудно, да и незачем, автопортрет
редко бывает удачен». Итак — господин, мне, автопортрет, на протя-
жении двух коротких фраз проделывается головокружительное сальто-
мортале, переворачивающее всю только что построенную конструкцию.
Господин вводит нового персонажа, мне — вводит 1-ое лицо, ранее от-
сутствовавшее, а автопортрет отождествляет «господина» с «я», т. е. Я
становится действующим лицом рассказа, — но пока как будто бы в
рамках того же повествования: мы можем ожидать, что между Я и
стариком завяжутся какие-то отношения. И они завязываются, но —
креативные: возникает Ex-текст, и возникший «автор» занимается ана-
лизом истоков и смысла предшествующего, как выясняется, мгновенно-
го видения, составившего In рассказа. Эффект сопоставления двух ми-
ров — сотворенного и творящего — здесь особенно силен благодаря
самоанализу и реалистическим метамотивировкам тех или иных фраг-
ментов воображенного мира: «Некролог профессора Д. занимал видное
место в газете, и вот, спеша как-нибудь помрачнее и потипичнее мебли-
ровать утро Василия Ивановича, я и устроил ему эту поездку на похоро-
ны» и т. д.
Что дает этим рассказам рамка? Она сохраняет все «положитель-
ное» содержание In: откровенное признание в вымысле не разрушает
эстетическое содержание повествования; мы и так знаем, что рассказ —
это fiction, и мало озабочены тем, знавал ли реальный автор кого-либо,
похожего на Романтовского или Василия Ивановича. И при этом рам-
ка придает рассказу дополнительное измерение и глубину, дополнитель-
ное содержание, превращая его в рассказ о творческой мощи и свое-
волии человеческого воображения.
Но, может быть, главное, что вносит рамка, это биспациализация
мира рассказа. Безысходная действительность, изображенная в In, теряет
свою дурную замкнутость; внутреннее пространство рассказа размыкает-
ся, становится лишь подчиненной частью более широкого мира — мира
творчества, и именно это размыкание становится носителем катарсиса.
А поскольку In эксплицитно оказывается продуктом авторского вооб-
ражения, то открывается и другая перспектива расширения мира: дан-
ный конкретный мир In, теряя право на уникальность и самодовлею-
щий характер, оказывается лишь представителем бесконечного
множества возможных миров, средоточием и генератором которых
является Я обрамляющего текста.
3.1.2. BendSinister (1947)
Основной текст романа моноспациален, третьеличен и построен — не-
смотря на то, что действие происходит в вымышленной стране — на
Вл. Набоков
369
реалистических мотивировках. Элементы ненадежности повествования
(после разговора Адама Круга с диктатором Падуком говорится: «Нет,
все это было не совсем так». Далее излагается другая версия разговора,
после чего следует: «[...] что, конечно, завершало встречу. Так? Или, мо-
жет быть, как-то иначе? Действительно ли Круг проглядывал приготов-
ленную речь? И если да, то была ли она действительно так глупа? [...]»)
можно интерпретировать как провалы памяти и неуверенность персо-
наже (Круга). «Национально-географическое» пространство романа —
контаминированное (как прежде в Приглашении), с большой долей рус-
ских и немецких элементов (так, наряду с «местными» или нейтраль-
ными именами, мы встречаем такие, как Максимов, Конкордий Фила-
дел ьфович Кол окололитейщиков и сестры Бахофен); текст насыщен
русскими, французскими и немецкими словами и фразами; «местный
язык», как позже в Бледном огне, — в основе германский, но с включе-
нием славянских элементов. К русскому циклу романов отсылает боль-
шой удельный вес темы эмиграции.
Но дважды происходит прорыв повествовательной ткани, предве-
щающий концовку романа и намекающий на наличие в нем рамочной
структуры. Вслед за приведенной выше цитатой читаем: *[...] Падук
[...] действительно вручил моему любимому персонажу таинственную
пачку аккуратно отпечатанных страниц [...]». Это легкое и «традици-
онное» вторжение авторского Я и квалификация героя как всего лишь
«персонажа» далее усугубляется более значимым прорывом, выводя-
щим из текста даже не к автору, а к читателю: когда Круг вошел в
кабинет властителя, «Падук [...] стоял с руками за спиной и спиной к
читателю», — что напоминает ремарку в пьесе и подсказывает, что мы
видим не «жизнь», а «представление»70.
Но только на последней странице становится ясно, что роман —
рамочный, а все, что мы читали — придумано «автором». Адам Круг,
70 Еще один прорыв рамок повествования происходит после того, как Круг
увидел своего зверски замученного сына. Следует фрагмент текста, повествова-
тельный статус которого, видимо, не допускает рациональной интерпретации, —
как не может быть рационально осмыслено и описано потрясение, пережитое
отцом. Повествование переходит на русский язык (латиницей, с «синхронным»
переродом на английский) — сначала в прямой речи солдата («Яблочко, куда ж
ты котишься? [...] А по жабрам, милай не хочешь?», а потом в авторской (?)
речи: «Тут почерк жизни становится крайне неразборчивым. Очевидцы,, среди
которых был и его внутренний соглядатай [...]», — вслед за чем идет англий-
ский комментарий: «(inner spy? private detective? The sensejs not at all clear)»; следует
русское продолжение: «[...] потом говорили, что его пришлось связать. Между
тем (among the themes? [Perhaps: among the subjects of his dreamlike state]) Кристалсен,
невозмутимо дымя сигарой, собрал весь штат в актовом зале and informed them [и
сообщил им] that [...]» (далее идет английский текст). (Отметим, что момент
возвращения к английскому языку смягчен «синхронным» русским перево-
дом первых трех английских слов.)
370
О прозе
сошедший с ума от всего пережитого, бросается на диктатора. В него
стреляют.
[...] за долю мгновения перед тем, как вторая, более удачливая
пуля убила его, он снова закричал: Ты, ты — и стена [около
которой стоял диктатор] исчезла, как быстро вынутый слайд, и я
потянулся и встал среди хаоса исписанных страниц, чтобы выяс-
нить причину внезапного звука [...]. Как я и думал, большая
бабочка зацепилась мохнатыми ножками за сетку [...].
Ну, вот и все. Различные детали моего относительного рая —
лампа у постели, таблетки снотворного, стакан молока — с совершен-
ной покорностью глядели мне в глаза. Я знал, что бессмертие,
которым я снабдил моего бедного героя — лишь скользкий со-
физм, игра слов. Но последний раунд его жизни был счастливым, и
ему было доказано, что смерть — это только вопрос стиля [...].
На другой стороне переулка лишь два окна еще светились [...].
Можно было также различить блеск [...] продолговатой лужи [...].
Хорошая ночь для ловли бабочек [A good night for mothing].
Так кончается роман, проделывая излюбленный Набоковым круг. Воз-
вращаясь к первой странице, читаем: «Продолговатая лужа вставлена в
грубый асфальт [...]», и далее возникает заоконный пейзаж, подобный
описанному в конце романа (тополя, голые ветви...). И теперь прихо-
дится переинтерпретировать начало романа. То, что казалось внутрен-
ним монологом героя In, оказывается (одновременно?) и авторской ре-
чью в Бх. Выясняется, что в начале книги Я наблюдает свое внероманное
окружение, постепенно преобразуя его в романное (точнее, переводя из
Бх в In), а свое Я — в «я» персонажа.
В конце же романа, как пишет автор в предисловии, «Круг возвра-
щается в лоно своего создателя».
Таким образом, в этом романе — в крупном масштабе и на социаль-
но-фантастическом материале — реализована та же структура креа-
тивной рамки, что в описанных выше рассказах.
3.1.3. Ланс (1952)
После Bend Sinister Набоков почти не использует прием креативной рам-
ки. Исключения — английская версия Отчаянья, с ее двусмысленной
«кинематографической» рамкой, и этот рассказ, где рамочная структура
размыта до крайности, — однако и в нем различим Ех, в котором Я
пишет — или, скорее, воображает — In, и попутно рассуждает о самых
разнообразных вещах, прежде всего — о литературе, в частности — с
пренебрежением — о научной фантастике. В воображении Я создается —
с эксплицированными затруднениями (так, он «не видит» миссис Боук,
мать героя) — In, как раз «научно-фантастический» мир неопределен-
ного будущего (это «может быть 2145 A. D., а может быть А. А.» — год
антихриста? до антихриста?...), где переслаиваются современный (авто-
Вл. Набоков
371
ру) домашний быт, экскурсы в детство героя (альпинистские эпизоды),
полет в космос и возвращение оттуда, — и параллели из средневековья
(полное имя героя — Ланселот, и его отец — медиевист). Неклассич-
ность повествования — в «неготовое™» In, создаваемого на ходу и кое-
как, в эксплицитном отталкивании от канонов научной фантастики, —
но само это отталкивание пародийно. Мир In незамкнут и зависит от
произвола Я.
На это накладывается еще и то, что герои — потомки Я, и тем
самым, поскольку фамилия героя Воке, Я может быть полуотождеств-
лен с реальным автором (Лансу, между прочим, придана привычка «од-
ного из его предков», предположительно, самого Набокова, — медленно
сжимать и разжимать руки), что добавляет еще одну «неклассическую»
черту — прорыв рамок рассказа во вне-текстовый мир (см. ниже).
3.1.4. Дар
Этот роман, описанный выше с точки зрения оппозиции Е/Р, обладает
исключительно сложной и интересной повествовательной структурой —
см. мою статью «Об особенностях повествовательной структуры [...] ро-
мана В. Набокова Дар*, Russian Literature IX (1981; настоящее издание,
с. 287—322), где рассматриваются и вопросы, интересующие меня в этом
разделе. Там, в частности, показано, что креативная рамка Дара как бы
вписана в основной текст романа, и «роман как целое — о том, как он
сам, этот роман, создается». Не пересказывая статью, приведу еще не-
сколько цитат. «Способ подачи повествования об отце создает харак-
терную для Набокова контаминацию: мы одновременно читаем об отце
Ф. К. и оказываемся в „творческой лаборатории" героя». Некоторые
фрагменты книги «создаются как бы на наших глазах в конкретной
пространственно-временной ситуации („исписанные листы [...] вздрог-
нули"71, „еще теплое перо" и т. д.)». Уже первый абзац можно проин-
терпретировать «как внутренний монолог Ф. К., на ходу [...] про себя
сочиняющего начало читаемого нами романа». «Роман замыкается [...]
на себя же; он как бы лишается „внешнего" автора, все происходит в
пределах творчества Ф. К., на „дар" которого в конечном счете и замк-
нут роман. „Дар" оказывается завернут сам в себя: он — и содержимое,
и упаковка (и процесс создания содержимого, и процесс упаковывания)».
«Роман — одновременно и законченный текст, лежащий перед нами, и
акт становления этого текста в процессе творчества, и акт непосред-
ственного переживания». Существенное отличие Дара от рассмотрен-
ных выше текстов с креативными рамками лишь в том, что эксплицит-
ное авторское Я, отличное от Я героя, в романе отсутствует, т. е. персонаж
(перво-третьеличный) In-текста слит с Я Ex-текста (как и сам Ех-текст
инкорпорирован в 1п-текст).
71 Ср. концовку Bend Sinister.
372
О прозе
3.1.5. Итак, в самых суммарных чертах смысл креативной рамки и ее
роль в построении неклассического повествования состоит в следующем:
1) In-текст приобретает двоякий статус: сохраняя свой «серьез-
ный» смысл, он приобретает и «игровой».
2) Возможный мир, построенный в In, отчасти теряет свой самодов-
леющий характер72, оказываясь лишь одним из многих (бесчисленных)
возможных миров.
3) В повествование вводится тема (или метатема) творчества. Именно
на нее — т. е. на Ex-текст — переносится функция катарсиса73.
4) Креативная рамка доводит до логического конца — и перевора-
чивает — принцип биспациальности Re/Im. To, что р обычном пове-
ствовании подается как Re, — здесь эксплицируется как Im, а в роли
единственного Re выступает авторское воображение.
3.2. Ненадежность повествователя
3.2.1. «Памяти Л. И. Шигаева» (1934) — «реалистический» рассказ,
написанный в 1-ом лице: Я вспоминает прошлое. В одном месте в
повествование вторгается «Примечание: это только один из возможных
вариантов прощания с нею; я не мало их перебрал. [...] Я давно запамя-
товал, как было на самом деле». Эта фраза сразу разрушает наметившую-
ся «классическую» повествовательную структуру. Рассказ оказывается
рамочным; Я расслаивается на «повествующее» (в Ex-тексте) и «пове-
ствуемое» (в In-тексте); Я как повествователь оказывается ненадеж-
ным; мир текста в результате перестает быть самодовлеющим — он мог
бы быть и другим, — и размыкается в царство возможных миров. Про-
исходит приблизительно то же, что в случае креативной рамки: разни-
ца по существу лишь в мотивировке: вместо откровенного «творю» —
лукавое «запамятовал».
Введение ненадежного или так или иначе неадекватного повество-
вателя — часто используемый Набоковым прием. Неадекватность эта
мотивируется по-разному: забывчивостью, фантазированием (случай,
пограничный с креативной рамкой), болезненным состоянием, теми или
иными психическими дефектами. Сама эта метатема может оставаться
72 Хотя читатель fiction, конечно, отдает себе отчет в том, что строящийся в
тексте мир — лишь один из бесчисленного множества возможных миров, к тому
же не совпадающий с «реальным» миром, однако в норме, предполагаемой са-
мим жанром, погружение в этот мир сопровождается иллюзией того, что имен-
но этот мир довлеет себе, и более того является единственно реальным.
73 По-видимому, введение креативной рамки (как, может быть, и другие приемы
создания неклассического повествования) свидетельствует о своего рода неудов-
летворенности писателя «реальным» миром: его противоречия безвыходны, «спа-
сение» не может быть в нем достигнуто, и ищется даже не столько в мире
воображения и творчества, сколько в самой творческой и имагинативной спо-
собности человека.
Вл. Набоков
373
периферийной (Дар, Отчаянье), одной из основных (Пнин, Арлекины),
или служить доминантой повествования (Бледный огонь).
Так, в Даре появляется мотив забывчивости героя-полуповествова-
теля: хозяйка квартиры, где он жил, через два года из Клары становит-
ся Эгдой, а двенадцатистишия первой книги героя — восьмистишиями;
существенно, что эти «ошибки памяти» не отмечаются автором и слу-
жат своего рода ловушками для читателя. Далее, сам герой высказывает
сомнения относительно надежности своих русских воспоминаний:
«Странно, каким восковым становится воспоминание, как подозритель-
но хорошеет херувим по мере того, как темнеет оклад». Но главный
источник ненадежности повествователя Дара — в его творческом вооб-
ражении. Он сам заявляет про свой будущий роман — а это и есть тот
роман, который мы читаем: «[...] я все это [автобиографический мате-
риал] так перетасую, перекручу, смешаю, разжую, отрыгну [...] таких
своих специй добавлю, что от автобиографии останется только пыль...».
Но это относится уже к сфере действия креативной рамки.
Близкая ситуация — в Пнине, где, в частности, герой высказывает
сомнение в надежности повествователя, называя его «страшным вы-
думщиком». Это, в сочетании с сомнительностью информации (расска-
зы Кокереля), использованной повествователем, ставит под вопрос аутен-
тичность всего внутреннего, т. е. основного повествования (первые шесть
глав из семи).
Ненадежность повествователя Отчаянья мотивирована его моно-
манией (а также самовлюбленностью и крайней самоуверенностью). О
роли этой метатемы в романе см. выше. Еще более открыто психиатри-
ческая мотивировка ненадежности повествователя (наряду с «креатив-
ной», как в Даре) заявлена в Арлекинах («Dementia — одна из героинь
моего рассказа») — но об этом романе будет идти речь ниже. Замечу
попутно, что и такой рассказ, как «Terra incognita», может быть рассмот-
рен с этой точки зрения (ненадежность, мотивированная болезнью).
В сложнейшей структуре Ады немаловажную роль играет то обстоя-
тельство, что эту «семейную хронику» пишет в высшей степени «нена-
дежный» Ван, описывая притом события 60—80-летней давности. Для
читателя остается неясным, чего более в его писательстве — стремления
ли воссоздать то, что было, или создать этот ушедший мир заново, в
«желательном» виде. При этом текст насыщен метатекстовыми эле-
ментами, говорящими о процессе его создания и его дальнейшей судьбе, —
в виде собственных замечаний повествователя, синхронных тексту или
же как бы вписанных позже, в виде маргиналий Ады (где говорится и
об ошибках памяти мемуариста) и примечаний издателя, часто неумест-
ных и неадекватных (ср. Бледный огонь), и даже в виде сопровождаю-
щих диктовку поправок («Хотя Люсетта никогда прежде не умирала
[died] — нет, не ныряла [dived], Вайолет [имя машинистки] — с такой
высоты, ...» и др.).
374
О прозе
3.2.2. Неадекватность повествователя играет едва ли не централь-
ную роль в Бледном огне, на анализе которого не только с точки зрения
темы этого раздела — я остановлюсь здесь подробнее.
Специальная структура романа может быть описана следующей
схемой:
6
3
4
5
2
1
Здесь 1 — пространство (и время) написания Предисловия и Коммента-
риев; 2 — «литературоведческое» пространство; 3 — пространство Нью-
Уая; 4 — Европа и Америка; 5 — Зембля; 6 — пространство поэмы.
В схеме существенно, что 1, 3, 4, 5 обрамляют 2; 2 обрамляет 6; 3
обрамляет 4; парадоксальным образом, 1 обрамляет 4, но одновременно
1 обрамляет 2, 3, 4, 5, 6 (отношения «включения» — в теоретико-множе-
ственном смысле — и «обрамления» разнокачественны, чего не видно
на схеме).
Формально внутренним текстом в романе служит поэма Шэйда, а
Предисловие и Комментарии (и Указатель имен) служат рамкой. Фак-
тически это, конечно, не так, но, тем не менее, рамку «основного пове-
ствования» (о Зембле и ее короле) образует именно пространство 2. Од-
нако эта рамка состоит почти сплошь из «прорывов». Немногое,
относящееся собственно к литературоведению, сводится к нескольким
релевантным комментариям и истории текста и публикации поэмы —
да и здесь все сомнительно ввиду ненадежности «комментатора».
Прорывы из 2 в 1, начинающиеся со второй страницы Предисло-
вия («Прямо напротив моей нынешней квартиры находится очень
шумный увеселительный парк», *[...] и будь она проклята, эта музыка»
и т. д. — врываются в «научный» текст) и время от времени возвращаю-
щиеся на всем протяжении книги, конституируют самую внешнюю рамку
(скорее, ободок) — пространство, в котором пишется сам текст. Появляясь
в «академическом» контексте, эти пассажи сразу придают тексту дву-
смысленность и ставят под сомнение статус всей вещи, — ибо заставляют
Вл. Набоков
375
задуматься, в здравом ли уме находится сам комментатор (= повество-
ватель), — поскольку он нарушает элементарные правила построения
научного текста (еще в Предисловии описывается дом, где жил Кинбот
в период своего знакомства с Шэйдом, разбросаны намеки на гомосексуа-
лизм автора и т. д.).
Практически весь Комментарий представляет собой ткань, состоящую
только из дыр — прорывов в 3, 4, 5, — которые в совокупности образуют
основное пространство повествования — арену жизни двух главных
персонажей, Кинбота и короля Карла, которые постепенно сливаются,
становясь одним лицом, а также двух побочных, Шэйда и Градуса.
Конструктивным принципом книги служит именно полная не-
адекватность комментария комментируемому, признаваемая и самим
комментатором: время от времени он дезавуирует свои же прежние
утверждения и интерполяции, а в одном месте в порядке антиавтомета-
описания, заявляет: «У меня нет [...] желания [...] раздувать незатейли-
вый apparatuscriticus в чудовищное подобие романа», — каковым и являет-
ся эта книга. В качестве мелких штрихов на это накладываются
образчики некомпетентности комментатора (по поводу «виргинских бе-
лянок» он задает вопрос, не феи ли это; даже справившись в энциклопе-
дии, не может понять, что такое лемниската и т. д.). Наконец, по всей
книге разбросаны намеки на умственное расстройство автора, — вклю-
чая автометаописание всего романа в последнем абзаце: «Я могу [...]
смастерить [...] мелодраму с тремя действующими лицами: безумцем,
решившим убить воображаемого короля, другим безумцем, который
воображает себя этим королем, и знаменитым старым поэтом, который
случайно попадает на линию огня и погибает при столкновении двух
фикций...». Безумная самозацикленность комментатора достигает апо-
гея в Указателе имен, где под именем «Кинбот» мы встречаем и такие
пункты: «[...] его надежда, что читателя порадовало примечание 149;
[...] просьба к читателю посмотреть более позднее примечание, 169; [...]
его бревенчатая хижина в Сидарне и маленький рыболов с медового
цвета кожей, голый, если не считать пары рваных джинсов с одной зака-
танной штаниной, часто угощаемый нугой и орехами, но потом возоб-
новились школьные занятия или изменилась погода...».
Проблема тождества Я, и без того расшатанного постепенно выяв-
ляющимся тождеством Кинбота и короля, еще более затемняется наме-
ками на тождественность убийцы Градуса тому же Я (начиная с того,
что только Градус — наряду с Я и королем — подается в романе «из-
нутри», и кончая совпадением дат рождения).
Географическое пространство романа, сочетающее вполне реальную
Европу и Америку с фантастической Земблей, обогащено (и затемнено)
чудовищными «интернационализмами», предвосхищающими Аду, вро-
де персонажа по имени Starover Blue, он же старовер Синявин, женатого
на Стелле Лазурчик, американизированной кашубке, или: «Его фами-
376
О прозе
лия Изумрудов звучала по-русски, но на самом деле значила «из умру-
дов» (эскимосское племя)» — замечательный пример самоотрицающего
описания, — и т. д.
Наконец, на всю эту взвихренную и неустойчивую внутреннюю
структуру, в основе которой лежит неадекватность повествователя, на-
кладываются еще и прорывы вовне — в литературное пространство все-
го корпуса сочинений Набокова и, более того, в мир личности автора.
Так, главой русского отделения в местном университете является Пнин
(портретно изображенный), упоминается Лолита — ураган 1968 года
(год первой публикации Лолиты в США), в «черновиках» поэмы появ-
ляется слово «нимфетка» и т. д. Но еще интереснее сближения между
Кинботом и реальным автором книги. Прежде всего, весь роман является
грандиозной автопародией на комментарий к Евгению Онегину. Паро-
дируется и то обстоятельство, что комментарий во много раз превышает
по объему комментируемый текст, и далекие отходы комментатора (На-
бокова) от текста, в том числе автобиографические; пародируют манеру
Набокова-комментатора и злобные выпады Кинбота против коллег, и
замечания типа «это самое прелестное двустишие во всей песни».
Набоков дарит Кинботу и ряд тонких литературных наблюдений, и свое
издевательское отношение к фрейдизму, и свою страсть к словесным
играм и каламбурам. А в последнем абзаце романа, в виде завершаю-
щего прорыва всех рамок, дается и намек на автопортрет: «[...] Я буду
продолжать существовать. Я могу принять другие обличья. [...] Я могу
еще объявиться в другом университете в виде старого, счастливого, здоро-
вого гетеросексуального русского писателя в изгнании, без славы, без буду-
щего, без читателей, без чего бы то ни было, кроме своего искусства [...]».
3.2.3. Последняя цитата уже переводит нас в другую сферу не-
классического повествования. Но прежде чем переходить к ней, оста-
новлюсь на рассказе «Что как-то раз в Алеппо...» (1943), где статус
мира расшатывается, прежде всего, не через фантазирующего или нена-
дежного повествователя, а через фантазирующего или лгущего персонажа.
Рассказ имеет рамочную структуру. In — рассказ о жизни Я с
женой в (недавнем) прошлом и о ее исчезновении; в Ех Я излагает
события настоящего времени. Мир In расшатан изнутри благодаря тому,
что жена — фантазерка или лгунья (как она сама о себе говорит; ср.
«Он ужасный выдумщик» о повествователе в Пнине), причем фантазии
ее многоступенчаты. Как предвестие основных событий появляется эпи-
зод, где она плачет о собаке, которую они оставили в Париже (при бег-
стве от немцев). Муж возражает, что у них никогда не было собаки. «„Я
знаю, но я стараюсь вообразить, что мы действительно купили того сет-
тера. И подумай, он бы сейчас визжал за запертой дверью". Никогда
никакого разговора о покупке сеттера у нас не было». (В дальнейшем
выясняется, что она рассказывала знакомым, что ее муж собственными
Вл. Набоков
377
руками удавил ее собаку, покидая Париж.) Как это часто бывает у На-
бокова, здесь эпизод моделирует вещь в целом. Мир In становится мно-
говариантным и неопределенным. В Ех рассказчик сомневается в са-
мом существовании жены.
Но вложение в этом рассказе — двукратное. Весь он имеет форму
письма к В., русскому писателю-эмигранту, выехавшему из Франции в
Америку накануне вторжения немцев. Сама эпистолярная форма и об-
ращения к В. образуют вторую, внешнюю рамку — ободок, неуловимо
сливающийся с внетекстовым миром и существенно влияющий на ста-
тус повествования в целом. В этой внешней рамке автор письма выра-
жает желание, чтобы В. сделал из In рассказ, и даже косвенно советует,
чтобы в заглавии фигурировало «Алеппо». И мы читаем рассказ В.
(Набокова), заголовком которого служит цитата из Отелло, на которую
и намекал автор письма (намек на Отелло появляется еще в начале, где
отношения Я с женой сравниваются с отношениями Пушкина с Натали,
а Дантес назван «белокурым Кассио»). Это обстоятельство, с одной сто-
роны, бросает тень сомнения на «аутентичность» текста (так ли было
«на самом деле»?, «действительно» ли это — письмо, или же это —
рассказ В. и т. д.), а, с другой, вызывает импликации (предусмотренные
в Ех), связанные с дальнейшей судьбой автора письма — то ли в рамках
Ех, то ли во внетекстовом мире.
Таким образом, в этом рассказе а) расшатан и мультиплицирован
мир In — он предстает как целый пучок возможных миров; б) разорва-
ны границы между текстом (Ех) и внетекстовой реальностью — в ре-
зультате и статус мира Ех оказывается расшатанным, неустойчивым,
неясным.
3.3. Выход во внетекстовую действительность (реальный мир как
рамка повествования)
3.3.1. «Василий Шишков» — обычный рассказ от 1-го лица, при-
чем повествователь может быть (а может и не быть) соотнесен с реаль-
ным автором. В нем говорится о появлении — в поле зрения Я и на
литературном горизонте — молодого талантливого поэта и его последую-
щем исчезновении. Герой рассказа, между прочим, устраивает розыг-
рыш, подсовывая повествователю при знакомстве графоманские стихи,
чтобы проверить его объективность и «безжалостность». Необычность
статуса рассказа вскрывается только при его соотнесении с внетексто-
выми обстоятельствами.
За год до написания рассказа было опубликовано стихотворение
«Поэты», подписанное «Вас. Шишков», вызвавшее одобрительный от-
зыв Г. Адамовича. В рассказе цитируется фрагмент этого стихотворе-
ния и говорится о том, что оно было замечено любителями поэзии.
378
О прозе
С точки зрения читателя, которому это обстоятельство известно,
рассказ приобретает документальные черты, становится очерком о мало-
известном, но талантливом поэте.
Третий уровень чтения возникает, если читателю рассказа извест-
но (например, из авторского примечания в издании стихов Набокова),
что подпись «Вас. Шишков» под стихотворением — псевдоним, автор
«Поэтов» — Набоков-Сирин, а цель публикации стихотворения под не-
знакомым псевдонимом — разыграть Г. Адамовича, пристрастно отно-
сившегося к стихам и прозе Сирина. Рассказ снова переходит в разряд
fiction, но особого рода: «небыль» играет с «былью» и переслаивается с
ней. В частности, эпизод розыгрыша, устраиваемого героем повествова-
телю, становится метаописанием самого рассказа в его жизненном кон-
тексте (в жизни роль разыгрывающего играет В. Набоков, разыгрывае-
мого — Г. Адамович и вообще «читающая публика»).
Таким образом, этот рассказ, не имеющий (текстовой) рамки, пре-
терпевает «ряд волшебных изменений» в зависимости от того, в какую
«рамку» реального мира он попадает. В зависимости от соотнесения с
той или иной внетекстовой реальностью его облик троится: обычный
рассказ/очерк/practical joke. При этом взаимодействие рассказа с внеш-
ним миром — принципиально иное, чем в повествовании «с ключом»:
от этого взаимодействия меняется весь статус рассказа.
3.3.2. Размыкание текста во внетекстовую реальность может
быть, — если мы остаемся в рамках литературы, не сбивающейся на
хэппенинг, — осуществлено путем введения в пространство текста эле-
ментов этой реальности. Но каких? Использование «реальных» мест дей-
ствия и антуража дает некоторый «прорыв», но очень слабый, оставляя
нас в рамках традиционных жанров. Приблизительно то же можно ска-
зать о введении в текст исторических персонажей или «добрых знако-
мых»: мы остаемся в рамках исторической fiction или fiction «с ключом»
(характер все же происходящих при этом «прорывов» — например, когда
фиктивные герои становятся участниками конкретных исторических
событий, — заслуживает отдельного рассмотрения). Лишь два лица свя-
заны с текстом интимно — это автор и читатель. Но читатель множе-
ственен, и уже поэтому не может быть введен в пространство текста в
своей конкретности («любезный читатель» старого романа абстрактен и
не входит в пространство текста, оставаясь в рамке). Остается автор.
Именно вторжение в пространство текста автора — и притом не абст-
рактного, как в романе XVIII века, или в случае креативной рамки, или
даже в Герое нашего времени, — а во плоти, с его личными чертами и
биографией, — является, по-видимому, самым эффективным приемом
создания неклассического повествования, — если оно затрагивает саму
структуру повествования, а не осуществляется только в отступлениях
от основной линии, т. е. в рамке (как в Онегине, где, впрочем, есть наме-
Вл. Набоков
379
ки и на «структурное» вторжение: «С ним подружился я в то время...»
и т. д., — но все же Пушкин как персонаж и одновременно как реаль-
ная личность не играет роли в действии романа). Такое вторжение самым
решительным образом раскрывает повествование в область реальной
жизни и радикально трансформирует его статус: мы имеем дело не с
преобразованием фрагмента реального мира в возможный мир данного
текста (как, например, в Театральном романе), а с неким онтологиче-
ским парадоксом: сосуществование и переслаивание возможного и реаль-
ного миров. При этом для адекватного восприятия текста читатель дол-
жен обладать информацией о реальном авторе — предпочтительно из
мемуарной или биографической литературы (если оставить в стороне
случай личного знакомства), на худой конец — из предисловия или
комментариев, авторских или редакторских. (В какой мере авторский
комментарий входит в структуру текста — особый вопрос.)
3.3.3. Выше было рассмотрено достаточно много примеров прорыва
рамок повествования в реальный мир путем введения в повествование
реального автора. В частности, такой прорыв возникает в случае креа-
тивной рамки, и при том в тем большей степени, чем конкретнее образ
«креатора» и обстоятельства «креации»: в минимальной степени — в
«Корольке», в большей — в «Наборе», в наибольшей — в Bend Sinister и
«Лансе». Близок к отмеченным случай «Алеппо». Во всех этих текстах
автор появляется лишь в Ех и не участвует в действии основного пове-
ствования — лишь в «оформлении» его. Случай Бледного огня особый:
реальный автор там появляется лишь через элементы сходства с полу-
безумным героем или в воображении этого героя — как одна из воз-
можных ипостасей его будущего. В Пнине автор является и активно
действующим лицом: в предыстории романа он способствует женитьбе
Пнина на Лизе, в настоящем времени романа является частичным ви-
новником увольнения героя (подробнее см. в разделе 1). Наконец, «Ва-
силий Шишков» демонстрирует новый поворот того же приема: собы-
тие реальной литературной жизни получает в рассказе фиктивное
истолкование — путем гипостазирования псевдонима реального авто-
ра. Здесь впервые намечен принцип, по которому будет полностью пост-
роен последний роман Набокова: конститутивной основой вещи является
наложение искажающей «небыли» на реальную «быль» и игровое вза-
имодействие между реальным фоном и его fictional негативом.
3.3.4. Но прежде чем переходить к подробному анализу Арлекинов,
кратко остановлюсь на первом английском романе Набокова — Реаль-
ная жизнь Себастьяна Найта (1941), — во многом предвосхищающем
последний роман, хотя в Найте и нет прорыва рамок в реальный мир.
Найт — роман-quest со специфически «квестовой» рамочной струк-
турой: Ех — ищущий и его поиск, In — «искомое». Парадоксальность
380
О прозе
романа в том, что в процессе поиска искомое ускользает и даже если
проясняется в каких-то отношениях, то затемняется в других; в конце
романа потерпевший неудачу ищущий компенсирует себя самоотожде-
ствлением с искомым.
Мотив «не то!» пронизывает весь роман. Характерны два автомета-
описательных момента. В одной из своих книг Найт описывает свое
посещение места, где умерла его мать (Рокебрюн); впоследствии выяс-
няется, что это был «не тот» Рокебрюн. Этот третьестепенный эпизод,
относящийся к In, оказывается предвестием основного события романа.
В конце книги, приложив безумные усилия, повествователь попадает в
больницу, где умирает Найт, и проводит несколько минут около спяще-
го больного; наутро выясняется, что Найт умер до его приезда, и что он
провел эти самые значительные минуты своей жизни (приведшие его к
самоотождествлению с Найтом) возле чужого человека. Здесь, между
прочим, в самом ярком виде дана инвариантная набоковская тема не-
встречи двух миров: сходство с финалами Машеньки и Пнина рази-
тельно. Но одновременно невстреча оборачивается самой полной — хотя
и фиктивной — встречей, даже слиянием — через вышеупомянутое
самоотождествление.
Подобного рода «ошибки», соединенные с темой ненадежного или
обманывающего информанта (прежде всего, мадам Лесерф), создают ат-
мосферу глобальной неуверенности в повествуемом, что эксплицитно
формулирует и сам повествователь: написанное «оформлено говоря-
щим [т. е. информантом], переоформлено слушателем, скрыто от обоих
тем покойником, о котором говорится» (крайняя скрытность Найта
многократно подчеркивается).
Но сказанное относится к метатемам и приемам, рассмотренным в
предшествующих частях работы. Здесь же меня интересует прежде все-
го то в романе, что предвосхищает темы и технику Арлекинов. Прежде
всего, в центре внутреннего повествования, как и в Арлекинах, две темы:
книги Найта, его писательская деятельность, — и его романы с женщи-
нами (все в конечном счете неудачные). Но главное — это то обстоя-
тельство, что в Найте воплощены многие черты Набокова и его биогра-
фии, причем элементы «позитива» сочетаются с элементами «негатива».
Тут надо оговорить, что художественный смысл такого наложения, по
крайней мере, в эпоху написания романа — иной, чем в Арлекинах, ибо
тогда еще не были написаны набоковские мемуары, и читатель те
немногие читатели, которые могли читать и Найта, и русские книги
Набокова (Сирина), — мог констатировать лишь сходства и различия
между биографиями Найта и героев русских романов Набокова (а так-
же, может быть, родство между книгами Найта и книгами Сирина).
Перечислим некоторые моменты сходства Найта и Набокова:
1) оба родились в 1899 году, эмигрировали, учились в Кембридже, в
Тринити-колледже;
Вл. Набоков
381
2) у обоих — страсть к атрибутам комфортабельного путешествия:
♦ к спальным вагонам, экспрессам, кожаным шторам [...]»;
3) писательская кухня Найта, видимо, близка к набоковской;
4) русский язык Найта лучше и естественнее его английского —
ср. многократные — более поздние — сопоставления Набоковым его
русского и английского писательского языка;
5) книги Найта отчасти напоминают набоковские (в том числе
будущие); в частности, во втором романе Найта прослеживается работа
судьбы по соединению героев, тщательная подготовка встречи, неудач-
ные ходы и т. д. вплоть до конечной удачи: ср. эту тему в Даре;
6) аполитичность Найта, его полное равнодушие к «современным
вопросам», неучастие в писательских и прочих объединениях, движениях
и т. д.;
7) описание юношеской любви Найта повторяет аналогичные эпи-
зоды в книгах Набокова (включая будущие Другие берега), — вплоть до
таких деталей пейзажа, как поворот реки и темные ели на красном
глинистом берегу (пейзаж Рождествена);
8) описание посещения повествователем их с Себастьяном быв-
шей французской гувернантки до деталей похоже на соответствующее
описание в Других берегах.
Но с этими (и другими) элементами совпадения реальности и fiction
(где последняя выступает в роли «позитива») соседствуют элементы «не-
гатива»: Найт по матери английского происхождения; семейная жизнь
его родителей резко отличается от того, что было в семье Набоковых;
Себастьян в Кембридже (и далее) резко рвет свои русские корни: берет
фамилию матери, переходит на английский язык; при этом, хотя он — в
студенческие годы — стремится быть более англичанином, чем сами
англичане, однако его устный английский — это язык иностранца, вплоть
до неправильных ударений; он подчеркнуто неспортивен и т. д.
Подчеркну в заключение, что Найт представляет собой самоцен-
ное и законченное целое, независимое — как Машенька, Дар или Под-
виг, также использующие автобиографический материал, хотя и не так
последовательно и не так отстраненно, — от знания читателем биогра-
фического фона.
3.3.5. И вот, через треть столетия после этого скромного опыта
использования собственной искаженной биографии, пишется роман Глянь
на арлекинов (1974), всецело построенный на игре между действитель-
ностью и вымыслом.
В отвлечении от соотношения между возможным миром романа и
реальностью Арлекины представляют собой прямое, безрамочное пове-
ствование в 1-ом лице. После фантасмагорий Приглашения на казнь.
Bend Sinister, Бледного огня, Ады Набоков возвращается здесь в реальное
382
О прозе
географическое пространство. Повествование имеет форму мемуаров и
построено исключительно на реалистических мотивировках. Однако
статус его расшатан сильнейшим образом выраженной ненадежностью
повествователя (П.), которая проигрывается здесь на разных уровнях и
в разных ключах, — и это при том, что форма мемуаров предполагает
компетентность и, вообще говоря, правдивость пишущего,
Что касается компетентности, то она подрывается с первой же фразы
романа: «Я познакомился с первой из моих трех или четырех последо-
вательных жен [...]». Чуть позже П. прямо говорит о сбоях своей памяти:
«Первые дни на вилле «Айрис» смешались в моей памяти, и я не уверен,
что Айрис и Айвор не отсутствовали до середины недели [...]», — ср.
аналогичные сбои памяти у Ганина, вспоминающего обстоятельства зна-
комства с Машенькой. Наконец, вступает и все усиливается тема ду-
шевной болезни П. — от заявления «Dementia — одна из героинь моего
рассказа» до сомнений в своем имени и тщетных попыток — в конце
книги — вспомнить свою фамилию. В целом ряде сцен П. воспринимает
действительность заведомо деформированно и неадекватно и т. д.
Еще хуже дело обстоит с правдивостью. Достаточно сказать, что в
нескольких местах романа возникают элементы креативной рамки, и
П. сам бросает тень сомнения на истинность собственного рассказа или
даже просто дезавуирует его. Уже на первых страницах рассказывается
о баронессе Бредовой, урожденной Толстой, двоюродной бабке П., кото-
рая и говорила ему: «„Глянь на арлекинов!4' — „Какие арлекины? Где?44
[спрашивает П.] — „О, везде. Вокруг тебя. Деревья — арлекины, слова —
арлекины... Давай! Играй! Изобретай мир! Изобретай реальность!44» — и
далее: «Я так и делал: [...] Я изобрел свою двоюродную бабку в честь
моих первых грез...» (борхесовско-эшеровский эффект: две руки, дер-
жащие карандаши, каждая из которых рисует другую). Что же должен
думать читатель этих «мемуаров», когда далее П. знакомится со своей
дальней родственницей, племянницей этой откровенно вымышленной
баронессы?
П. открыто заявляет о своем предпочтении «поэзии» — «правде»:
«[...] при написании этой окольной [oblique] автобиографии — окольной,
поскольку она имеет дело главным образом не с заземленной реаль-
ностью [pedestrian history], но с романтическими и литературными мира-
жами [...]»; или, еще более решительно: «Реальность была бы только
фальсифицирована, если бы я начал теперь рассказывать о том, что ты
знаешь, что я знаю, чего больше никто не знает, о чем никогда, никогда
не разнюхает a matter-of-fact, father-of-muck, mucking biograffitist».
К этому можно добавить, что временами П. противоречит сам себе:
так, дважды упоминается о том, что отец П. умер до его рождения, но в
другом месте П. говорит, что он редко видел своих родителей, так как
они то и дело разводились, сходились и снова расходились.
Вл. Набоков
383
Наконец, роман насыщен (квази)автометаописательными эпизода-
ми (квази- или нет — решить невозможно), усугубляющими двусмыс-
ленность и ненадежность повествования.
Так, на первой же странице приятель героя высказывает предполо-
жение, что гоголевский Ревизор — это кошмар, привидевшийся город-
ничему, и производит название пьесы от фр. reve.
В романе, который сочиняет Айрис, первая жена П., появляется
реальное письмо любовно-шантажного содержания, полученное ею от
человека, который позже стал ее убийцей.
Ту же автометаописательную роль играют многочисленные конта-
минации литературных фактов, от смешения в романах П. тем и эпизо-
дов из романов самого Набокова до Чернолюбова и Доброшевского в
устах Ани Благово, второй жены П., или упоминания о том, как «где-то
в Абиссинии пьяный Рембо читал удивленному русскому путешествен-
нику стихотворение „Пьяный трамвай"» (далее следует французский
перевод гумилевских строк «В красной рубашке...», намекающих, кста-
ти, и на тему Приглашения на казнь, и на имя героини Машеньки).
Упомяну в заключение, что сквозной лейтмотив романа — стран-
ная «болезнь» героя, состоящая в том, что он не может мысленно, в вообра-
жении, воспроизвести поворот на 180° в пространстве с соответствующей
меной ролей правого и левого, — в конце романа из ментального статуса
переходит в физический: на прогулке П. не может совершить такой
поворот, чтобы вернуться домой, — это оказывается так же трудно, как
повернуть весь земной шар. Такое превращение Im -» Re служит «мета-
автометаописанием» — притом с обратным знаком — всего романа.
И тут мы переходим к главной, конституирующей черте романа —
совершенно особому типу соотношения между миром романа и реаль-
ностью, точнее, между Я повествователя-мемуариста и личностью и био-
графией реального автора. Здесь выявляется, что роман имеет скрытую
рамку, но рамку особого рода — ею служит внетекстовая реальность, и
только в соотнесении с ней роман может быть адекватно воспринят.
Более, чем какое бы то ни было другое литературное произведение, этот
роман предполагает расслоение аудитории — по крайней мере на четы-
ре класса: 1) профаны, 2) читавшие Другие берега (или Speak, Memory) и
другие книги Набокова, 3) специалисты по Набокову, 4) родные и близ-
кие автора.
Арлекины — фантастическое и грандиозное завершение цикла ро-
манов Набокова, так или иначе имеющих дело с его биографией, вклю-
чающего Машеньку, Подвиг, Дар, Себастьяна Найта и Пнина; эти
квазимемуары являются травестийным коррелятом Других берегов и
единственной в своем роде автопародией — пародией на собственную
жизнь и собственные книги. Само заглавие романа намекает на карна-
вал, и вся книга пронизана карнавальной стихией — но эта сторона ее
лежит вне рамок настоящей работы.
384
О прозе
С другой стороны, весь роман может быть непротиворечиво интер-
претирован как реальные мемуары, написанные реальным В. В. Набо-
ковым, но впавшим на старости лет в умственное расстройство, амне-
зию и т. д. То обстоятельство, что читатель знает (или может знать), что
ничего подобного с Набоковым не было, лишь добавляет новые элемен-
ты к и без того чрезмерно богатому и противоречивому онтологическо-
му статусу этой вещи.
Биографическая рамка точнее может быть описана как фон, а весь
роман — как грандиозный puzzle, на этот фон накладываемый, — puzzle,
некоторые элементы которого точно совпадают с элементами фона, дру-
гие представляют собой как бы их точные негативы, третьи расплывча-
ты, полупрозрачны, двоятся и троятся... Основным принципом построе-
ния романа является, таким образом, двойная экспозиция, — но такая,
где накладываются друг на друга не два различных возможных мира, не
романное воображаемое и романная же реальность (как в ранних рома-
нах, начиная с Машеньки, и особенно в Terra incognita), а возможный мир
романа в целом — на реальный мир.
Роман как целое представляет собой великолепный апофеоз фан-
тазии над реальностью, поэзии над правдой, творческого принципа над
matter-of-fact* ностью, — ив этом смысле достойно завершает творческий
путь великого писателя. Последний смысл и высшая серьезность этого
романа — именно в его крайней несерьезности, игровом и карнаваль-
ном характере. При этом, как хороший рассказчик смешных историй,
Набоков ведет повествование с серьезным лицом, лишь изредка — как
в эпизоде с баронессой Бредовой — позволяя себе открытую улыбку.
Я постараюсь теперь достаточно подробно описать если не технику
выкладывания того puzzle'a, который представляет собой роман, то по
крайней мере те элементы, из которых он складывается.
1. Элементы, воспроизводящие соответствующие фрагменты фона,
т. е. попросту точно (или почти точно) воспроизводящие биографию
Набокова.
П. — эмигрант из России, в детстве у него были английские гувер-
нантки, и вообще он получил энглизированное воспитание, в отрочестве
читал параллельно русскую и английскую литературу (Отелло и Оне-
гина, Тютчева и Теннисона, Браунинга и Блока), в результате революции
потерял большое состояние, покинул Россию в 1919 году, кончил Кемб-
риджский университет (Тринити-колледж), пишет русские романы.
Первый начат в 1925 году. Между 25-м и 33-м годами написал и опуб-
ликовал четыре (Набоков — 5) романа; последний его русский роман (у
Набокова — Дар) — 400-страничный, длиннее всех предыдущих. Он
печатался в эмигрантском журнале до мая 1939 г., но в виде книги
появился лишь в 1950 г. (1952), в нью-йоркском издательстве им. Тур-
Вл. Набоков
генева (Чехова). Подробно описанная техника писания, переписывания
и правки, видимо, достаточно точно воспроизводит набоковскую. В 1939
году (Набоков — в 40-м) уезжает в США. Преподает там в университе-
те. Там перехбдит как писатель на английский язык (Набоков начал
Найта еще в Европе). Рассуждения П. о трудностях мены языка, о
двуязычных писателях и т. д. почти точно совпадают с набоковскими (в
Других берегах и т. д.). Первые его английские книги продавались пло-
хо, но потом наступил неожиданный материальный успех, решивший
раз и навсегда его денежные проблемы; принесший этот успех роман
экранизируется, поступают требования от японских, греческих, турец-
ких издателей, выходят пиратские издания — но успех полускандаль-
ный, и против П. выдвигается судебное обвинение в непристойности.
Позже идут разговоры о выдвижении П. на Нобелевскую премию, — но
он так и не получает ее. Своей последней (единственной) жене он пере-
посвящает (посвящает) все свои русские романы и их английские вер-
сии. Его мемуары (которые мы читаем) — «каталог корней и начал [...]
многих образов моих русских и английских книг* (как Другие берега).
И так далее, вплоть до точно описанной конфигурации морщин на лбу
(заглавная ламбда между бровями и три горизонтальных морщины).
Словом, мы безошибочно имеем дело с Набоковым, если бы не
2. Элементы, негативно воспроизводящие соответствующие фраг-
менты фона. У П. если не несчастливое, то, во всяком случае, неустроен-
ное и неблагообразное детство, родители его (в одной из версий) то схо-
дятся, то расходятся, и П. живет у родственников, отец — игрок, повеса,
плохо образован, реакционер. Описан ранний, отроческий разврат П. и
то, как он делил со своим воспитателем некую актрису. «Педопсихолог
нашел бы в моем детстве сюжет для диссертации об источниках эроти-
ческих пассажей в книгах пожилого романиста». Эмигрировал П., не-
легально перейдя границу и убив при этом красноармейца. Он был
женат четыре раза, и три его первые жены — каждая по-своему —
совершенно чужды его писательству: Айрис никак не может выучить
русский язык; Аннета (на которой П. женится а 1а Достоевский) печатает
на машинке все его романы, но все забывает и путает, а литературные
вкусы влекут ее к Голсуорси (по-русски), Достоевскому (по-француз-
ски) и историческим антибольшевистским и антисемитским романам
генерала Пудова-Узуровского; третьей жене, Луизе, на его книги просто
наплевать. П. совершенно неспортивен, страдает психической болезнью,
ничего не понимает в бабочках (пустоголовая Аннета говорит ему: «Как
бывшая воспитательница детского сада я могу сказать тебе, что это —
обыкновенная крапивница»). Он посещает СССР с подложным паспор-
том, разыскивая свою дочь. И так далее, вплоть до того, что он не может
заснуть при малейшем намеке на свет (из Других берегов мы знаем о
ровно противоположном свойстве Набокова в детстве).
IЛ - 2HSH
386
О прозе
Но эти два типа элементов — * позитивы» и * негативы » — лишь
задают диапазон, пределы варьирования. В основном же роман построен
на тонких колебаниях и смешениях элементов тождественных, проти-
воположных и так или иначе сходных, на «реализации» в жизни П.
некоторых мотивов романов Набокова и т. д. Приемы здесь настолько
разнообразны и так перемешаны, что «атомарный» их анализ затрудни-
телен и, может быть, был бы неадекватен, — и поэтому я остановлюсь
лишь на некоторых «комплексах».
3. Имя героя
П. — русский дворянин, обладатель титула (видимо, княжеского). Зовут
его Вадим Вадимович, и это не вызывает сомнений до последних стра-
ниц книги, где П., в состоянии полуамнезии, пытается вспомнить свою
фамилию, и при этом в его сознании всплывает «ужасная деталь»: в
беглой русской речи возникают стяжения вроде «Палпалыч», «и трудно
произносимое „Владимир Владимирович" становится похожим на „Ва-
дим Вадимыч"».
Фамилия П. нигде не названа, и вопрос о ней возникает лишь под
конец. П. помнит, что она, кажется, начинается с Н и «похожа на имя
или псевдоним пресловутого [notorious] (Ноторов? — Нет) болгарского,
или вавилонского [подразумевается Nabucco; отмечу, что еще в Аде упо-
минается «профессор Набонидис из Вавилонского колледжа, шт. Не-
браска», открывший редкую бабочку Nymphalis danaus Nab.], или, может
быть, бетельгейзского писателя [...], что-то вроде Небесный или Набед-
рин или Наблидзе. [...] Почему Айвор называл меня „МакНаб"?»
В опубликованном медицинском отчете о его болезни бестолко-
вый доктор Муди (NB) назвал его «м-р Набоков», но его симптомы спу-
тал с симптомами некоего В. С. Публикует же он свои русские книги
под псевдонимом В. Ирисин (мотивированным именем его первой
жены) — почти точная анаграмма Сирина, — а позже переходит на
собственную фамилию, но без титула.
Таким образом, в этом «комплексе» все устроено по принципу игры
в «горячо-холодно», на балансировании на самом краешке «истины»
(заметим, что ближе всего П. подходит к ней, вспоминая некоего совер-
шенно немыслимого «вавилонского писателя»), на близких фонетиче-
ских сходствах — и мотивировано амнезией. Эпизод с вспоминанием
имени почти эксплицитно подсказывает интерпретацию романа как
мемуаров впавшего в старческий маразм реального Набокова.
4. Книги П.
Показателен уже перечень названий «других книг повествователя», пред-
посланный мемуарам и задающий тон всей книге. Некоторые из этих
названий (в сочетании с датами) очевидным образом и однозначно от-
сылают к книгам Набокова: Тамара — Машенька, Camera Lucida (Slaughter
Вл. Набоков
387
in the Sun) — Камера обскура (Laughter in the Dark), The Red Top Hat — При-
глашение на казнь, See under Real — The Real Life of Sebastian Knight, Dr. Olga
Repnin — Pnin,Ardis— Ada; в этих случаях и изложение их содержания в
тексте подтверждает эту соотнесенность (лишь See under Real частично
соотносится также и с Pale Fire). Названия других соотносятся с назва-
ниями (и/или содержанием) сразу двух романов Набокова: Pawn Takes
Queen напоминает о Защите Лужина, но одновременно и о Король, дама,
валет. The Dare — это фонетически Дар, а семантически — Подвиг (при-
мер одновременной передачи двух сообщений на одном носителе — пу-
тем использования двух разных языковых уровней). Краткие резюме
книг П., даваемые в 4мемуарах», представляют собой серию автопаро-
дий, в которых тождество или сходство с * оригиналом» соседствуют с
негативной обращенностью, а мотивы разных книг Набокова причудли-
во перемешаны, — так что каждое такое резюме становится моделью
самих Арлекинов, построенной на литературном материале, — еще один
вариант автометаописания в этой книге.
Рассмотрим для примера The Dare. В русском оригинале роман
назывался Подарок отчизне — еще один намек (кроме фонетического)
на название Дара и одновременно на стихотворение его героя («Благо-
дарю тебя, отчизна...»). Содержание романа близко к Дару, но все время
соскальзывает то к Подвигу, то в негатив: ♦ностальгический отчет о
русском детстве (более счастливом [...], чем мое)», «После этого следует
юность в Англии (похожая на мои кембриджские годы)» — это уже из
Подвига. Прерывая изложение, я хочу обратить внимание на то, что в
резюме романа П. вторгаются (в скобках) его комментарии, аналогич-
ные тем, которые ожидаются от читателя Арлекинов; в результате воз-
никает крайне двусмысленная матрешечная структура: Набоков пи-
шет роман в форме мемуаров своего сомнительного двойника; этот
двойник пишет (также сомнительные и раздваивающиеся) двойники
романов Набокова; при изложении этих романов-двойников двойник-
П. сопровождает их комментариями из «своей собственной» жизни, вы-
водящими нас из этой двойной fiction обратно в жизнь самого Набокова
(но также сомнительным образом) и одновременно подсказывающими
читателю, как следует читать данный роман (и вообще романы) Набоко-
ва. В этом кратком изложении The Dare мы имеем дело одновременно с
жизнью Набокова, П., Виктора — фиктивного героя The Dare, Годунова-
Чердынцева и Мартына, т. е. по крайней мере с пятью наложенными
друг на друга пространствами: реальной действительности, основного
романного пространства Арлекинов и вложенного в него пространства
The Dare, и внеположными данной книге пространствами Дара и Подви-
га. Налагаются друг на друга пространства совершенно различной при-
роды и различного уровня.
Далее Виктор участвует в литературных интригах (негатив Дара)
и пишет краткую биографию Достоевского, «чьи политические взгляды
13*
388
О прозе
мой автор находит отвратительными, и чьи романы он осуждает как
абсурдные — с их чернобородыми убийцами, представляющими собой
просто-напросто негативы [NB] привычного образа Иисуса Христа, и
плаксивыми шлюхами. [...]» Эта биография вставлена в роман; «следую-
щая глава описывает ярость и недоумение эмигрантских обозревате-
лей...», а на последних страницах, подзадоренный своей возлюбленной,
Виктор совершает бессмысленный и опасный подвиг, перейдя на совет-
скую территорию, — но благополучно возвращается обратно.
Сюжетная основа Дара, таким образом, в целом воспроизведена
достаточно точно, но финал взят из Подвига и пародийно препарирован,
а Чернышевский превращен в свой негатив — Достоевского, причем
герою приписано набоковское отношение к последнему: снова переслаи-
вание различных миров, причем на самом глубоком уровне вложения
нас возвращают в реальный мир.
5. Реставраторы
То же возвращение к внетекстовой реальности осуществляется в рома-
не и иным — весьма нетривиальным — способом: путем введения
персонажей-реставраторов. Я имею в виду следующую неоднократно
повторяющуюся в романе конструкцию. Мы имеем дело с некоторой
ситуацией (связанной с П.) в романном пространстве, являющейся не-
гативом или по крайней мере сильно искаженной вариацией соответ-
ствующей ситуации реального пространства (связанной с Набоковым).
Некоторый персонаж «по ошибке» реставрирует искаженную картину,
восстанавливая действительное (для внетекстовой реальности) положе-
ние вещей. П. (как правило, с подчеркнутым негодованием) опровергает
его, возвращая в пространство романа.
Главный реставратор в романе — издатель Оксман. «Для меня
большая честь», говорит он, «приветствовать в этом историческом доме
автора „Камеры обскуры" [...]». Реакция П.: «[...] идиот, мой роман
называется „Camera Lucida"». Дальше — больше. Оксман говорит: «Вся
„Княжна Мери" продана, то есть я имею в виду „Машеньку", черт побе-
ри, „Тамару". Я подразумеваю Вашу „Тамару", не Лермонтова или Рубин-
штейна. Простите меня. Среди стольких чертовых шедевров нетрудно
запутаться». Кроме (сразу же отвергаемой самим говорящим) рестав-
рации, мы имеем здесь дело с целым клубком взаимопроникновений и
наложений различных пространств. Появление Княжны Мери, кроме
дополнительной мотивировки «оговорок» Оксмана его рассеянностью,
напоминает о том, что Набоков перевел Героя нашего времени (и между
прочим, в сопроводительной статье уделил особое внимание сложной
композиционной структуре лермонтовского романа, особенно в свете
соотношения романной и реальной действительности). Далее, если Лер-
монтов написал не только Демона, но и Тамару (не ту, что в Демоне), то
Рубинштейн — только Демона, — что напоминает о персонаже Ады и
Вл. Набоков
389
отзывается на следующей же странице романа, где рассказывается об
отце П., которого в свете называли Демоном, и которого П. сделал персо-
нажем своего романа Ардис. Напомню также, что в качестве названия
первого романа П. взято вымышленное имя первой возлюбленной На-
бокова из его реальных мемуаров.
Далее Оксман рассказывает П. о своих двух встречах с его «знаме-
нитым отцом» — членом первой Думы, в частности, на митинге во вре-
мя 1-ой революции, когда тот говорил после Керенского, и « контраст
между нашим пылким другом [Керенским] и вашим отцом, с его анг-
лийским sangfroid и отсутствием жестикуляции...». П. прерывает его
«Мой отец умер за шесть месяцев до моего рождения», на что Оксман
замечает «Опять оскандалился»: снова та же смена реставрации и ее
дезавуирования.
Сцена с Оксманом вызывает — впервые на протяжении романа —
у П. ужасающее его сомнение в тождестве с самим собой и ощущение
«внезапной связи с иным миром», — точнее, с множеством возможных
миров, каждый из которых может претендовать на ту же реальность, что
и тот «реальный мир», который описан в романе (снова автомета-
описание). И далее П. говорит: «[...] Не должен ли я [...] перекроить
всю мою жизнь? Не следовало ли бы мне бросить мое искусство, выбрать
другой жизненный путь, серьезно заняться шахматами, или стать, ска-
жем, лепидоптеристом, или потратить десяток лет [...] на русский пере-
вод „Потерянного рая" [...]?». Здесь сам П. выступает в качестве «рес-
тавратора», хотя и в условно-вопросительной модальности (с заменой
Онегина на Мильтона и соответствующим обращением языков). Отме-
чу, что этот пассаж очень близок к финалу Бледного огня.
Особого внимания заслуживают ужас и ярость, с которыми П. встре-
чает эти вторжения «иной реальности» (ср. ярость Германа из Отчаянья,
когда он узнает* что его сходство с Феликсом даже не было замечено
следствием и корреспондентами): еще одно проявление набоковской
инвариантной темы невозможности встречи двух миров.
Другой реставратор — Олег Игоревич Орлов, сотрудник советских
разведывательных органов. Перед его появлением двойной метаморфо-
зе подвергается Лолита: вместо изложения соответствующего романа
П. (Королевство у моря) приводится безграмотная аннотация с облож-
ки пиратского тайванского издания книги. Героиню Королевства зовут
Виргиния, и сюжет, по сравнению с оригиналом, сильно изменен (в част-
ности, снабжен happy end*ом). Орлов упрекает П. в том, что тот, большой
русский писатель, «вместо того, чтобы писать для над, ваших соотече-
ственников», предал их, состряпавши для своих хозяев «этот грязный
романчик о крошке Лоле или Лотте, которую какой-то австрийский
еврей или исправившийся педераст насилует, убив ее мать — нет, про-
стите, — женившись сначала на матери, перед тем как убить ее [...]». И
опять следует: «Вы ошибаетесь... Вы говорите о какой-то совсем дру-
390
О прозе
гой книге ». Снова та же схема, и те же реалистически мотивирующие
оговорки и неуверенность «реставратора».
Наконец, в той же роли однажды выступает бестолковая и рассеян-
ная Аннета, рассказывающая приятельнице, что в The Dare включены
биографии Чернолюбова и Доброшевского. На это Следует реплика П.,
тем более замечательная, что она одновременно и исправляет ее спуне-
ризм, и отрицает ту истину (относительно реального мира), которую
высказала Аннета, несмотря на свою ошибку, и воспроизводит первона-
чальную реакцию Годунова-Чердынцева на предложение написать био-
графию Чернышевского: «[...] только сумасшедший мог бы выбрать пару
третьеразрядных публицистов, чтобы писать о них, спунеризировав впри-
дачу их имена!».
6. Вторжение ^литературы* (Набокова) в ьжизнъ* (П.)
Точнее, речь идет о том, что в романное пространство Арлекинов (т. е.
«жизнь» в романе) введены мотивы и персонажи, заимствованные из
книг Набокова. (Вопрос о том, «заимствованы» ли они в свою очередь из
«жизни» Набокова, остается открытым.) То есть в пространстве романа
разыгрываются и травестируются события не только реального мира —
жизни Набокова — но и пространства романов Набокова, и при этом
реальный мир и миры романов Набокова выступают на правах равно-
правных «источников»: еще один уровень смешения «были» и «небыли».
Положение осложняется еще и тем, что в ряде случаев говорится о том,
что эти описываемые в романе люди или события П. использовал позже
в своих книгах.
Такое двойное отражение претерпевает Эмма из Приглашения на
казнь. В Арлекинах она становится безымянной внучкой Степановых, а
потом перекочевывает обратно в литературу, ставши «изящной малень-
кой двусмысленной утешительницей приговоренного» в «Красном ци-
линдре». Между прочим, по поводу этой девочки упоминается, что П.
задавал ей «обычные вопросы, с которыми обращаются к ребенку», —
ср. в Приглашении: «Цинциннат задал ей [Эмме] два обычных вопроса.
Она ужимчиво себя назвала и ответила, что двенадцать».
То же происходит с Демоном ван Вином из Ады: он превращается
в отца П. «Мой отец был игрок и повеса. Его прозвище в свете было
Демон. Врубель написал его портрет, с бледными, как у вампира щека-
ми, сверкающими глазами и черной шевелюрой», — и далее: «Остатки с
[врубелевской] палитры я [...] использовал для отца пылких сиблингов
в „Ардисе" (1970), лучшем из моих английских романов».
Лейтмотив Подвига — тропинка, теряющаяся в лесу (по которой
Мартын предположительно проникает в Россию), — становится здесь
«сказочной тропкой», тоже лесной, по которой П. также пересекает гра-
ницу, только в обратном направлении, эмигрируя из советской России.
Вл. Набоков л
391
Но наиболее интересны заимствования из Лолиты, давшие мате-
риал для одного из главных сюжетных узлов романа.
После ухода второй жены П. полгода колесит по Америке, от моте-
ля к мотелю, аккуратно записывая зачем-то их названия (включая Lolila
Lodge и Lone Poplars) — как бы предчувствуя свои «будущие путеше-
ствия с обожаемой дочерью». (Еще раньше он записывается у портье
♦ глупейшим» именем Думберт Думберт, Думбертон.) А когда после
смерти Аннеты дочь возвращается к нему, происходящее становится
«выпрямленной» и «платонизированной» версией Лолиты. Ограничусь
несколькими цитатами: «Три года [...] дочь была полностью моей»;
«[...] два лета мы скитались по западным штатам»; «Она зевнула — и
уснула на моей постели, чего я обычно не терпел» «Я был лихорадочно
счастлив, не видя ничего неправильного или опасного [...] в моих отно-
шениях с дочерью. Кроме немногих ляпсусов — несколько горячих
капель избыточной нежности, вздох, замаскированный кашлем [...] —
мои отношения с ней оставались совершенно невинными» и т. д. «Ис-
чезновение» Изабеллы происходит совершенно иначе, чем в Лолите, но
существенно, что поиски дочери занимают в Арлекинах важное место,
приводя П., в частности, к нелегальной поездке в СССР (своеобразная
контаминация Лолиты и Подвига), о которой уже была речь в ч. 1. К
счастью, это последнее прижизненное возвращение Набокова в Россию —
воображаемое, пародийное и беззаконное — оказалось не последним:
через десять лет после смерти он, вопреки советскому законодательству,
получил двойное гражданство.
1987
ОТ СИНТАКСИСА К СМЫСЛУ И ДАЛЕЕ
('«КОТЛОВАН» А. ПЛАТОНОВА)*
Эта статья возникла как результат изумления перед повестью
А. Платонова «Котлован» — поразительным единством ее «формы»
(языка и стиля) и «содержания», единством, необычным для прозы и,
как представляется, достижимым только в поэзии — в ее вершинных
проявлениях. Единство это столь велико, что, кажется, потянешь за лю-
бую ниточку (начать ли с эпитетов, или с каких-либо синтаксических
особенностей, или, напротив, с какого-либо мотива или семантического
поля) — и вытянешь все. Я попробую в качестве такой исходной ниточ-
ки взять валентные связи слова.
1. ВАЛЕНТНОСТИ СЛОВА
Ненормативное использование валентностей слова в повести «Кот-
лован» бросается в глаза. Здесь можно различать: грамматическую не-
правильность, когда используются валентные связи, не отвечающие язы-
ковой норме (некуда жить) и семантическую неправильность, когда
управляемое слово принадлежит семантическому классу, невозможно-
му в данной роли (пошел в этот город жить). В отдельный класс мож-
но выделить избыточное, тавтологическое заполнение валентной связи
(забывал помнить). Поскольку меня здесь интересует не собственно
грамматический аспект, а скорее смысловой, интенциональный и т. д., я
не буду в дальнейшем ни строго разграничивать эти типы валентных
отклонений, ни вводить дальнейшие уточнения: суть для меня не в клас-
сификации способов нарушения Платоновым грамматических, семан-
тических, вообще коммуникативных норм1, а в выяснении функций
этих нарушений. И если некоторые аномалии я буду располагать по
тем или иным грамматическим схемам, то это будет делаться только
из соображений удобства.
1.1. Примеры схемы N—N .
(1) В день тридцатилетия личной жизни ... (50)2;
(2) вместо покоя жизни ... (56);
* Опубликовано в: Семиотика и информатика, вып. 30. М., 1990.
1 Чисто языковые аспекты платоновских аномалий, с точки зрения ритори-
ки и теории речевых актов, тщательно и изысканно рассмотрены в работе [1].
Расширение валентностей слова как одна из главных особенностей языка Пла-
тонова впервые отмечено в [2]. „
2 Ссылки на текст «Котлована» даются по журнальной публикации — Но-
вый мир, 1987, № 6. В скобках указаны страницы.
От синтаксиса к смыслу и далее...
393
(3) работали с усердием жизни (119);
(4) заиграли марш движения (54);
(5) удалился в залу представления (118).
Примеры эти показывают, как сложно провести границу между
синтаксическими, семантическими и стилистическими аномалиями.
Усердие отчаянья, марш энтузиастов, покой смерти — нормативные
сочетания, но трудно сказать, только ли по семантическим причинам
аномальны примеры (2) — (4). Ясно, что пример (5) синтаксически пра-
вилен (ср. зала заседаний), но является ли очевидная его аномальность
семантической или чисто стилистической, т. е. нарушены ли в ней за-
коны языка или лишь стилистические конвенции? Я не знаю.
Бросается в глаза семантическая избыточность всех Ng (информа-
ционное содержание фразы не меняется от их удаления), а также их
принадлежность к абстрактной лексике (кроме (5)): эти тавтологии не
добавляют никакого «живого штриха» или «колоритной детали». Но
при этом сама избыточность этих оборотов создает такой шокирующий
эффект, что перед ним отступают (в восприятии) на третий план вопро-
сы синтаксической правильности.
Что же эти обороты дают и зачем нужны?
Прежде всего, обращает на себя внимание их поэтическая функ-
ция — в строго якобсоновском смысле направленности на сообщение.
Речь становится затрудненной, негладкой, неинтеллигентной, нелитера-
турной и даже не очень грамотной, но при этом видно стремление изъяс-
няться убедительно, «фундаментально»: мол, не о мелочах говорится, а о
важном, и потому не просто, а торжественно. И сразу же имплицируется
другая функция этих оборотов, возникающая из вопроса: кто же это так
говорит? Хотя речь идет о направленности на адресата, трудно назвать
эту функцию экспрессивной, ибо она направлена здесь не на выражение
авторских переживаний, а скорее на саму личность имплицитного авто-
ра, на его identity и, может быть, на его отношение к слову.
Но вопросом об образе автора, или имплицитном авторе «Котлова-
на», я здесь заниматься не буду — об этом много и правильно писалось
[3—6]. Достаточно отметить, что автор как бы сам не замечает ненорма-
тивности своей речи и убежден в том, что так и только так можно и
должно говорить. При этом из сопоставления авторской и прямой речи
явствует, что в языковом отношении он практически не отличается от
своих персонажей (по крайней мере тех, что даются изнутри, со знанием
их внутреннего мира и внутренней речи); он как бы растворен во мно-
жестве своих персонажей, в их речевой стихии, — а как таковой загадо-
чен [4; 7—9].
Но коль скоро мы верим ему, его серьезности и искренности, и
признаем его право выражаться по-своему, мы возвращаемся к вопросу
о смысловой функции этой странной речи.
394
О прозе
Чем отличается просто покой от покоя жизни, усердие — от усер-
дия жизни? По-видимому, речь идет не о мимолетном, сиюминутном
(покой сейчас, усердие сейчас), а о вечном или, по крайней мере, долго-
временном, фундаментальном, распространяющемся на всю жизнь;
вообще — то, о чем говорится, приобретает статус вопроса жиз-
ни (и смерти). Простые слова и понятия, выражающие человеческие
состояния, приобретают весомость и фундаментальность, экзистенциаль-
ный и/или метафизический статус; с поверхностного, видимого слоя (вот
люди стоят и работают) автор уводит нас вглубь, к метафизическим
основам бытия [5, 10]. За явленным бытием просвечивает «вещество
существования ».
Тот же эффект в (1): вместо констатации поверхностного, малозна-
чащего факта — человеку стукнуло 30 — вся прожитая жизнь; не слу-
чайный момент, а долгий период, заполненный жизнью.
В (4) тавтологическая добавка, напоминающая о функции марша,
также способствует «фундаментализации» случайного явления: музы-
кальная пьеса, исполняемая оркестром, связывается через Движение с
Жизнью.
Что касается (5), то можно было бы предположить, что здесь ис-
пользование того же приема имеет чисто «речевой» характер — в связи
с речевыми сферами Жачева и Пашкина; однако чистая, не нагружен-
ная смыслом орнаментальность, как мне представляется, чужда стилю
Платонова, а сатирический контекст побуждает поставить вопрос о ре-
чевых средствах платоновской сатиры, для ответа на которыиГу нас пока
не достает материала.
1.2. Примеры схемы ГЛАГОЛ — ОБСТОЯТЕЛЬСТВО МЕСТА:
(6) ... вот и думаешь в голову (65);
(7) выдумать смысл жизни в голове (59);
(8) Я буду помнить ... тебя в своей голове (76);
(9) ответил ...из своего высохшего рта (56);
(10) узнал желанье жить в эту разгороженную даль (117);
(11) некуда жить ... (65).
Все эти примеры, видимо, синтаксически неправильны, поскольку
реализуют несуществующие в системе языка валентности «думать,
жить — куда» (ср. анекдотический «одессизм» слушай сюда), «выду-
мать, помнить — где» и т. д. Отметим, что здесь представлена и прямая
речь персонажа — (6), (8), (11) — и авторская речь, — подтверждение
единства языковой ткани повести и того статуса имплицитного автора,
о котором упоминалось выше. Далее, в (6) — (9) обстоятельства избы-
точны. Каков же смысл этих аномалий и этой избыточности? В отличие
от (1) — (4), избыточные элементы здесь не абстрактны, а, наоборот, кон-
кретизируют глагольное действие.
От синтаксиса к смыслу и далее...
395
Чем же отличается выдумать смысл жизни и выдумать ... в голо-
ве, помнить и помнить в своей голове? Мыслительные и речевые про-
цессы получают какбьгтгзлишнтокгтопологическую координату. Функ-
ция ее, по-видимому, состоит в том, чтобы выразить укорененность
духовных процессов в теле, в физиологии, т. е. опять-таки в Жизни
(понимаемой прежде всего как телесная, или, скорее, телесно-душевная),
сообщив им ту же фундаментальность, немймолетность, не-
случайность, какую сообщала случайным физическим действиям аран-
жировка с помощью абстрактных слов в п. 1.1. Помнить в своей голове
(vs. просто помнить) — это так же основательно и надежно, как, скажем,
сохранить в сундуке (vs. просто сохранить). (В том же направлении
работают такие обороты, как глядел (смотрел) глазами (88, 90).) Таким
образом, приемы, казалось бы, противоположные, работают в одном на-
правлении. (О размывании границ между духом и материей см. [5].)
Примеры (10) — (11) обогащают смысловой комплекс слов жизнь,
жить: жизнь приобретает «векторные» черты, определенную направ-
ленность, т. е. осмысленность, цель (которая может и не достигаться).
Жизнь — это жизнь куда-то, и поиски этого «куда» — основной пафос
«Котлована» и его героев. (О семантике «жизни» у Платонова см. [11].)
1.3. Дальнейшие примеры (избыточность):
(12) Вощев отворил дверь ... в пространство (117).
В выражении отворить дверь (куда) валентность может не запол-
няться или заполняться конкретным обстоятельством (на улицу). Пла-
тонов заполняет ее абстрактным пространством. Бытовое движение в
конкретном окружении вдруг выводит в широкий мир, во вселенную:
подчеркивается одновременно ^включенность человека в мировую жизнь
(метафизическая укорененность человека в мире), и его экзистенциаль-
ная «брошенность» в мир, одиночество, сиротство. Это почти модельный
пример выхода — в пределах краткой фразы — из эмпирической реаль-
ности в высшую.
Аналогичный характер имеют обстоятельства места в
(13) [Мужик после удара Жачева] молча стоял на земле (74);
(14) ...его [Вощева] основное чувство жизни стремилось к чему-
то надлежащему на свете (90)
(в последнем примере выход в_ «большой мир» совершается не из физи-
ческой конкретности, а из субъективного, внутреннего мира).
Рассмотрим несколько примеров чистых тавтологий:
(15) он забывал помнить про самого себя (86);
(16) Елисей не имел аппетита к питанию, и потому ху-
дел в каждые истекшие сутки (88);
396
О прозе
(17) [Жачев] простонал звук (54);
(18) все гуще падал холодный снег (98).
Почему не просто забывал (про) самого себя? Тут, видимо, мы имеем
дело прежде всего с разрушением языкового клише (забывать себя):
вместо гладкой и незаметной фразы — заноза, на которую нельзя не
обратить внимания; пустая фраза обретает ощутимость и пронзитель-
ность, и притом благодаря чисто языковым средствам (не новое виде-
ние, а новое говорение). Но работают здесь и рассмотренные выше меха-
низмы: через продолжены ость, двучлен н ость (забывал помнить) сам
акт становится весомым, активным, продолженным, и мы снова идем с
эмпирической поверхности вглубь человека, к его основным способно-
стям (здесь — памяти).
В (16) аналогично: бытовое нет аппетита расширяется, охваты-
вая основы человеческого существования (питание — одна из таких
основ). И далее: слово истекшие делает ощутимым течение времени —
также одной из экзистенциальных основ; просто худел каждый день
оставляло бы на чисто эмпирическом уровне. Так одна маленькая фра-
за дважды демонстрирует движение от эмпирии к экзистенции.
В (17), как и в (15), грамматическая аномалия актуализирует вы-
сказывание: ср. простонал что-то, фраза до некоторой степени автоме-
таописательна: языковая затрудненность ее изоморфна мучительности
описываемого.
Наконец, абсолютно правильная фраза (18) избыточным прилага-
тельным подчеркивает связь внешнего с внутренним, «пейзажа» с «фи-
зиологией». Дополнительные, избыточные — или неправильные — син-
таксические «стрелки» могут работать, таким образом, в различных
направлениях, способствуя движению читательского восприятия от яв-
ления (конкретного) к сущности («абстрактному»), от ментального к
физическому (как корню первого), от внешнего к внутреннему. Ср.:
(19) его тело отощало внутри одежды (73),
где избыточное обстоятельство обеспечивает движение от (более) абст-
рактного к (более) конкретному — вообще говоря, для Платонова неха-
рактерное. Неправильность оборота, как в (15) и др., актуализирует фра-
зу, и невыразительное «отощало» приобретает зримость и ощутимость
(типичный пример платоновского остранения). Так или иначе, все рас-
смотренные примеры ненормативного заполнения валентностей связа-
ны с преодолением граней между различными сферами или аспектами
Мира и Жизни.
Приведем еще несколько примеров:
(20) Они стояли там [у барака] свое время (68);
(21) Вощев... пошел в этот город жить (54);
(22) — Ты зачем здесь ходишь и существуешь? (56).
\
От синтаксиса к смыслу и далее...
397
В (20) — выход из эмпирии в экзистенцию: не просто двое стоят,
скажем, на крыльце, а каждый из них стоит свое время. Мы ощущаем
течение индивидуального времени (duree). Случаи (21) — (22) (в (22)
нарушается «сочинительная валентность»; ходить не «сочиняется» с
существовать) связаны со спецификой семантики слов жшль и суще-
ствоватьу Платонова. Если исходить из узуальных значений, то избы-
точность здесь абсолютная. Читательское сознание, исходя из презумп-
ции невозможности в речи такой избыточности, конструирует некоторые
дополнительные значения, в анализ которых я вдаваться не буду [11].
Но сверх этого здесь снова происходит подъем на экзистенциальный
уровень. Пошел в этот город — плоский эмпирический факт и незна-
чительный элемент фабулы; пошел ... жить связано с человеческим
существованием в целом и фундаментально, как памятник. То же и в
(22), может быть, с социальным оттенком: ставится под сомненье право
человека на существование. Избыточность порой доходит у Платонова
до чудовищных размеров, но даже и тогда воспринимается как нечто
органическое и, может быть, даже не ощущается как избыточность. Ср.:
(23) чтобы не думать дальше, мужик ложился вниз и как мож-
но скорее плакал льющимися неотложными слезами (80)
(плакал — слезами, слезами — льющимися, как можно скорее — неот-
ложными).
1.4. Дальнейшие примеры (нестандартного семантического запол-
нения):
(24) полевой свет тишины и вяжущий запах с[е]на приблизи-
лись сюда из общего пространства (55);
(25) Бедные и средние странники пошли в свой путь и скры-
лись вдалеке, в постороннем пространстве
(92);
(26) Жар жизни еще выходил из них [зарезанных коров] в воз-
дух, в общее зимнее пространство (92);
(27) Музыка уносилась ветром в природу через приов-
ражную пустошь (51);
(28) Прушевский осмотрел пустой район близлежащей при-
роды (72);
(29) Из дальней природы пришел... ветер и пошевелил ли-
ству на местном дереве (122).
В этих примерах речь идет о месте, где развертывается дей-
ствие и куда (откуда) оно направлено. Вместо конкретных (пейзажных
или интерьерных) указаний используется абстрактная лексика, мак-
симально обобщенная и «широкая» — пространство, природа, а также
(в других фрагментах) земля, мир, место, окрестность, масштаб, пого-
да. Эти примеры примыкают к (12) — (14) и несут ту же смысловую
398
О прозе
функцию — выход из узкого частного существования в большой мир, во
Вселенную. Человек живет не в комнате, доме, городе — а в Мире, в
Пространстве, в Природе, на Земле. Причем этот статус человеческого
(да и всеобщего: то же относится и к музыке, дереву, ветру, листу) суще-
ствования не заявляется Платоновым эксплицитно, но доводится до
читателя суггестивным путем, через необычное словоупотребление.
Присмотримся внимательнее к эпитетам «пространства»: общее,
постороннее. Общее, видимо, означает «принадлежащее всем», посто-
роннее — »чуждое». Пространство, таким образом, амбивалентно; оно
объединяет все живущее, но одновременно может быть неуютным, чу-
жим, холодным3. Жизненная теплота забитых коров уходит от них как
бы во всеобщее владение, но они ее лишаются, и она фактически стано-
вится ничьей, пропадая в зимнем холоде (26), и так же рассеиваются в
постороннем пространстве странники (25). Характерен ход примера
(26): жар жизни уходит в воздух, в общее зимнее пространство. В воз-
дух — это в рамках узуса, но Платонов не удовлетворяется этим, прибе-
гая к специфическому «расширению»: малый деревенский топос
распахивается вширь, в общую жизнь всего мира. Аналогичный ход в
(27): музыка через вполне конкретную приовражную пустошь уносит-
ся «в природу», становясь достоянием всего мира. В (28) инженер ос-
матривает какой-то конкретный участок будущего строительства, но он
вписан в контекст всей «природы». Связь малого и большого мира хо-
рошо видна й (29): ветер приходит издйль ней природы, чтобы по-
шевелить листву на местном дереве, которое тем самым также
включается в глобальный контекст*
Рассмотрим группу примеров, где речь идет о пространстве, окру-
жающем данное существо. Лист, подобранный Вощевым, валялся среди
всего мира (53); дерево растет среди светлой погоды, (51); Вощев окру-
жен всеобщим терпеливым существованьем (53) или сидит в жилище,
окруженный темнотой усталых вечеров А11)\ воробей собирается уме-
реть в темноте осени (95) и т. д. Т. е.уюкус, в котором пребывает
данный человек, животное, растение, — это не просто данное конкретное
место, а или весь мир, или нечто обобщенно-природное Так же и Настя,
попав в барак, обходит не его жалкое помещение, а новое место своей
жизни (78).^Каждый локус оказывается именно «местом жизни», на-
полненным «всеобщим существованием».\
* * *
Взяв одну из бросающихся в глаза особенностей языка Платонова
и попытавшись осмыслить ее функции, мы сразу же получили много
3 Ср. философскую концепцию пространства у Вл. Соловьева: оно несет в
себе роковое разъединение, но одновременно является предпосылкой единства.
От синтаксиса к смыслу и далее.,.
399
материала, говорящего о мире Платонова в целом. Естественно продол-
жить этот поиск, перейдя на уровень выше.
2. «ВАЛЕНТНОСТЬ» ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Явление, аналогичное расширению круга валентностей слова, мож-
но увидеть и на более высоком уровне: предложение, законченное по
смыслу и не требующее восполнения ни в синтаксическом, ни в семан-
тическом плане, снабжается, тем не менее, придаточным или каким-
либо его эквивалентом — очень часто избыточным, если и не с точки
зрения семантики, то в смысле норм литературного повествования.
С формальной стороны такое необязательное распространение пред-
ложения создает (или призвано создавать) впечатление основательно-
сти, фундаментальности, торжественности — и одновременно чрезмерной
эксплицитности, доходящей до занудства, — может быть, характерных
для определенного («просветительского») стиля простонародной не
вполне грамотной речи, связанной с тяжелодумием и основательностью;
это <£тиль речи философа из народа, доторый во всем самостоятельно
доходит или хочет дойти до самой сути, раскрывая при этом слушате-
лю вещи и без того как будто бы очевидные и даже тривиальные. Вооб-
ще-то и так очевидно, что предметы быта украшаются, чтобы радовать
глаз тех, кто пользуется ими, но повествователь «Котлована» все же
отметит, что
(1) розовый цветок был изображен на облике механизма [ча-
сов], чтобы утешать всякого, кто видит время (56).
Однако это необязательное придаточное является носителем важного
дополнительного смысла. Видит время + «смотрит на часы», время не-
сет здесь груз исторических или историософских коннотаций, не вся-
кий видит время в этом смысле: ср. манделынтамовское: В ком
сердце есть, тот должен слышать, время, / Как твой корабль ко дну
идет. И я предполагаю, что платоновское видит время имеет сходную
смысловую нагрузку, что подтверждается и словом утешать. Конечно,
возможна и более экзистенциальная и одновременно бытовая коннота-
ция: видит быстротечность времени и потому нуждается в утешении.
Скорее всего, отмеченные коннотации здесь совмещаются. И весь этот
скрытый философский комплекс появляется по такому ничтожному
поводу, как «розовый цветок» на циферблате «сельских часов».
2.1. Придаточные цели и их эквиваленты.
Необязательные придаточные цели особенно характерны для Пла-
тонова — они демонстрируют пантелеологичность его мира: все, каж-
дая мелочь, каждое действие имеет место или происходит «чтобы», имеет
400
О прозе
цель и потому значимо в общей структуре мироздания [8]. При этом
наиболее часты случаи типа: « физическое», чтобы «ментальное*, и «ча-
стное», чтобы «общее» (часто совмещенные). Рассмотрим примеры.
(2) Вощев ... вышел наружу, чтобы на воздухе лучше понять
свое будущее (51);
(3) Чиклин ... вышел наружу, чтобы пожить одному среди
скучной ночи (70);
(4) [Вощев] лег ..., чтобы уснуть и расстаться с собою (51);
(5) Чиклин ... взяв бревно ..., понес его к Оргдвору: пусть
идет больше пользы в общий котел, чтоб не было так
печально вокруг (96);
(6) Чиклин ..., заметив пропадающий на дороге армяк, под-
нял его и снес в сени ближней избы: пусть хранится
для трудового блага (126);
(7) Милиция охраняла ... безмолвие рабочих жилищ, чтобы
сон был глубок и питателен для утреннего труда (66);
(8) Наступала пора питаться для дневного труда (56);
(9) Вскоре вся артель ... уснула, как жила: в дневных рубаш-
ках и верхних штанах, чтобы не трудиться над рассте
гиванием пуговиц и хранить силы для производства (77);
(10) Товарищ Пашкин бдительно снабдил жилище землеко-
пов радиорупором, чтобы во время отдыха каждый мог
приобретать смысл классовой жизни из трубы (77);
(11) Чиклин ... сделал мужику удар в лицо, чтоб он начал жить
сознательно (89).
Описание физических действий персонажа является нормой реа-
листической прозы. Оно может иметь фабульный характер, или быть
характеризующим, или чисто орнаментальным. Объяснения же этих
действий (сделал то-то, чтобы... или ...потому что...) даются доста-
точно редко и лишь в случае необходимости. Вышел (, чтобы) поку-
рить, — это в норме, — чтобы читатель не подумал, что по нужде и/или
чтобы показать, что персонаж взволнован, или ему стало скучно и т. д.
Но платоновский персонаж выходит из дому, чтобы лучше понять свое
будущее или пожить одному, и эти объяснения диктуются не «нищен-
ской логической необходимостью» (О. Мандельштам), а все тем же стрем-
лением автора укоренить своих персонажей и их действия в экзистен-
циальных или метафизических глубинах. В мире Платонова всякое
действие фундаментально важно: вышел ли человек из барака, ложится
ли он спать, несет ли бревно или подбирает армяк...
Обратим внимание на характерную двухступенчатость целей в (4),
(7), (9) и особенно (5): лег — для сна, сон — чтобы расстаться с собой;
тишина — для сна, сон — для труда; легли в одежде — чтобы сэконо-
мить силы, силы — для производства; бревно — для пользы, польза —
От синтаксиса к смыслу и далее...
401
чтобы не было так печально. Здесь особенно хорошо видна та пантелео-
логичность, о которой говорилось выше.
В приведенных примерах, легко видны специфические повторяю-
щиеся целевые мотивы. Цели могут быть экзистенциальными: преодо-
ление тоски и страха, утешение — (1)—(5); или могут быть связаны с
общей пользой и, прежде всего, с трудом, производством — (5)—(9). И
тут можно заметить переход от философии к трагической сатире. Если
в (5) речь идет об «общей пользе», служащей в конечном счете экзис-
тенциальной цели, то уже в (6) — только о «трудовом благе», а в (7)—(9)
именно труд выступает как конечная цель, которой должны служить и
сон, и еда, и все детали жизни, вплоть до необходимости экономить силы
на расстегивании пуговиц, чтобы сохранить их для производстваv Чело-
век ..„ перестает быть самоценным субъектом и становится средством
производства'1. Тон автора не меняется, о расстегивании пуговиц гово-
рится так же серьезно, как о проблемах человеческого существования,
но сама мелочность этой экономии подсказывает сатирическое прочте-
ние. И этот элемент сатиры становится совершенно отчетливым в (10),
где утилизуется уже не бревно или брошенный армяк, а отдых: вместо
того, чтобы по-вощевски или хотя бы по-чиклински использовать это
время для размышлений или воспоминаний, для осмысления устройст-
ва мира и своего места в нем, землекопы должны «приобретать смысл
классовой жизни из трубы». Такое же совмещение — экзистенциально-
го и сатирического — в (11): цель обретения «смысла» и «сознательно-
сти» достигается мордобоем; здесь можно увидеть квинтэссенцию сталин-
ской модели «должных» взаимоотношений рабочего класса с
крестьянством.
Таким образом, естественные, необходимые цели, связанные с су-
ществованием человека в мире, сменяются или заведомо не «конечны-
ми» (как труд), или искусственными, выдуманными (ну какой «смысл»
можно обрести «из трубы»?). Однако все же остается возможность, что
и эти цели как-то согласуются с естественными, что «трудовое благо»
также экзистенциально и космически необходимо, что «смысл классо-
вой жизни» согласуется или даже совпадает со «смыслом жизни» про-
сто. Здесь, быть может, одна из тех узловых точек, где проявляется амби-
валентность отношения Платонова к революции и послереволюционной
действительности.
2.2. Придаточные причины и их эквиваленты.
Приведем примеры:
' Ср.: «... сбереженье здоровья каждым членом коллектива, чтобы сокра-
тить число невыходов на работу», — из обязательств строителей канала Моск-
ва—Волга (цит. по: Новый мир, 1989, № 10, с. 120).
402
О прозе
(12) Настя сошла с рук Чиклина и тоже топталась около ...
мужиков, потому что ей хотелось (106);
(13) Настя смело может застынуть в таком чужом мире,
потому что земля состоит не для зябнущего детства
(107);
(14) Прушевский идти не захотел, сказал, что он всю здеш-
нюю юность должен сначала доучить, иначе она может в
будущем погибнуть, а ему ее жалко (117);
(15) Сельские часы висели на деревянной стене и терпеливо
шли силой тяжести мертвого груза (56).
Прежде всего, отметим здесь избыточность мотивировок и, соответ-
ственно, нарушение повествовательных (или, общее, коммуникативных)
норм. Так, в (12) нарушаются такие постулаты: объясняется лишь то,
что нуждается в объяснении; причина указывается, только если она
нетривиальна. Действительно, «потому что хочется» может быть объяс-
нением лишь в случае, когда совершается какое-либо необычное, экстра-
вагантное действие. Он ударил идущую мимо старушку, потому что
ему хотелось — допустимо, он почесался, потому что ему хотелось
(чесаться) — вряд ли. То же в (15). Здесь, прежде всего, избыточно само
указание на то, что часы шли (ибо это естественное состояние часов);
далее, объяснять, почему часы идут, не нужно (скорее, нуждалось бы в
объяснении, почему они стоят). В (14) избыточна (тривиальна) мотиви-
ровка «а ему ее жалко».
Как и с придаточными цели, и здесь характерна многоступенча-
тость мотивировок: см. (14) (три ступени). И так же, как в п. 2.1, харак-
терен путь от частного к общему. Здесь, в причинных конструкциях,
этот общеплатоновский закон построения семантических комплексов
проявляется как объяснение частного случая через общий закон. Это
хорошо видно в (13): Настя может погибнуть, поскольку Земля не при-
способлена для «зябнущего детства», т. е. таков общеземной физиче-
ский или биологический закон. В (15) ход часов (с гирями) прямо воз-
водится к закону всемирного тяготения. Такое сведение частного к
общему совершенно противопоказано художественной прозе и специ-
фично для научной речи. Но именно оно крайне характерно для стиля
Платонова и связано с особенностями имплицитного автора его прозы.
2.3. Предварительные итоги наблюдений над функциями анома-
лий «Котлована»:
— Соотнося прозу «Котлована» с нормами литературного языка и
литературного изложения, мы видим систематическое нарушение и тех,
и других: на языковую «неграмотность» накладывается «неграмотность»
литературная, «незнание» конвенций прозаического повествования.
От синтаксиса к смыслу и далее...
403
— Грамматические, семантические, стилистические и «микронар-
ративные» аномалии обусловливают направленность (имплицитного
читателя) на сообщение, заставляя вглядываться и вдумываться в каж-
дую деталь текста, подходить к нему как к поэтическому, реализующе-
му в каждом сегменте весь спектр потенциальных значений, и искать
эти значения.
— Имплицитный автор растворен в мире персонажей и тем са-
мым в повышенной степени включен в мир произведения.
— Строй речи имплицитного автора таков, что сообщает высказы-
ванию убедительность и торжественность. Любой пустяк становится
фундаментально важен, любое событие — памятником самому себе.
— Происходит расширение, распахивание малого — в большое, част-
ного — в общее, переход с поверхности вглубь или вширь (в Мир). Пере-
акцентируя строку Мандельштама: «место человека — во вселенной*.
— Более того, постоянно происходит выход из мимолетного, сию-
минутного, эмпирического в вечное, фундаментальное. Эмпирическое
приобретает метафизический и/или экзистенциальный статус, оказывает-
ся прямым выражением структуры Мира или Человеческого Суще-
ствования6.
Отметим и несколько более конкретных черт мира «Котлована»,
раскрывающихся именно в упомянутых «ненормативных добавках»:
— Время воспринимается обостренно-субъективно, как бергсонов-
ская «длительность», — и одновременно как приобщенное к вечности,
как ее часть.
— В мире все связано со всем, и все имеет свою цель: пантелеоло-
гизм.
— Человеческая жизнь рассматривается как вектор в простран-
стве и во времени и также должна иметь определенную цель.
— Духовные и душевные процессы укоренены в теле, в физиоло-
гии. Материя и дух неотделимы.
Теперь можно сформулировать некий глобальный инвариант пла-
тоновского текста: всякий конкретный элемент стремится к расшире-
нию, установлению возможно более широкого круга связей с другими
элементами — в частности и в особенности с элементами более «отвле-
ченного» плана, — а в пределе к конституированию себя в качестве
6 Это трансцендирование осуществляется преимущественно путем расшире-
ния спектра валентностей слова или предложения: там, где по принятым нор-
мам языка и стиля словосочетание или фраза должны завершаться — они. про-
должаются, и именно в этих сверхнормативных добавках осуществляется переход
с поверхности эмпирической действительности в сверхэмпирическое бытие. (На
концентрацию абстрактных и «высоких» слов в концах фраз и на функцию
этого приема обратила внимание еще Е. Толстая [12]; между прочим, первые
семь предложений «Котлована» устроены именно по этому принципу.)
404
О прозе
неотъемлемой, необходимой и при этом уникальной части универсума
как целого.
На чисто грамматическом уровне этот инвариант реализуется, в
частности, путем расширения круга валентностей слова и аграмматич-
ного заполнения валентных связей. На стилистическом уровне — в
избыточном заполнении валентных связей, в специфическом сочета-
нии конкретной и абстрактной лексики и т. д. На уровне повествова-
ния — в характерной «разъясняющей» повествовательной манере, час-
то игнорирующей некоторые основные коммуникативные постулаты и
повествовательные нормы.
Попутно можно выдвинуть предположение, что интуитивно ощу-
щаемые цельность и единство платоновской поэтики как раз и обуслов-
лены тем, что она построена на едином принципе-инварианте, реализую-
щемся на всех уровнях (об изоморфизме различных уровней платоновского
текста см. [11]).
Вернемся к языковому строю повести — на этот раз с точки зрения
авторского отношения к языку вообще. Мне представляется, что ано-
мальность авторской речи (как в языковом, так и в литературном отно-
шении) обусловлена, среди прочего, следующими факторами:
'\ /" недоверием к «официальному» (нормированному) языку (вклю-
чая всю русскую литературную традицию) как приблизительному, не-
точному, ложному;
у отказом от «официальной» позиции Писателя в пользу позиции
простого, «естественного» человека, — своего рода Адама, впервые назы-
вающего вещи и явления; отказ от языковых и литературных норм
выступает как протест против принятых мировоззренческих установок —
будь то позитивистский гуманизм XIX века или формирующийся ста-
линизм. В «Котловане» Платонов ищет — но не находит — мировоззре-
ние, адекватное происходящему в стране и в человеческой душе.
3. ОТ ЧАСТНОГО К ОБЩЕМУ
3.1. Расширим теперь круг материала, уже не привязывая себя к
тем или иным языковым конструкциям, чтобы подтвердить сделан-
ные наблюдения и, быть может, увидеть что-то ранее ненаблюденное.
Здесь я буду рассматривать фрагменты текста, подтверждающие ту тен-
денцию «расширения» и «обобщения», о которой говорилось выше.
(1) [Настя] была горячая, влажная, кости ее жалобно высту-
пали изнутри; насколько окружающий мир должен быть
нежен и тих, чтобы она была жива! (114);
(2) Бескорыстно светили звезды над снежной чистотою зем
ли и широко раздавались удары молотобойца, точно мед-
От синтаксиса к смыслу и далее...
405
ведь застыдился спать под этими ожидающими звезда-
ми и отвечал им, чем мог (109);
(3) Луна выявилась ...на небе, которое было так пустынно,
что допускало вечную свободу, и так жутко, что для сво-
боды нужна была дружба (106);
(4) - . только слышалось, как по-старинному брехала собака
на чужой деревне, точно она существовала в постоянной
вечности (100);
(5) [Вощев] осмотрелся вокруг — всюду над пространством
стоял пар живого дыханья, создавая сонную, душную не-
зримость; устало длилось терпенье на свете, точно все
живущее находилось где-то посередине времени и своего
движения: начало его всеми забыто и конец неизвестен,
осталось лишь направление (84).
Во всех этих примерах мы видим, что индивида окружает не столько
его ближайшая среда, сколько Космос (близкие аналогии можно найти
разве что у Тютчева). Связь между малым и большим может быть
различной. От больной, истощенной девочки — к устройству мира (1):
на него накладывается как бы нравственный долг — быть «нежным и
тихим» для того, чтобы человек мог в нем жить. Или в обратном на-
правлении: Космос оказывает нравственное воздействие на индивида,
чего-то требует от него. В (2) едва ли не переформулировка афоризма
Канта о звездном небе и нравственном законе (характерно сниженная
тем, что субъектом нравственного закона оказывается медведь), причем,
в отличие от формулировки Канта, они сближены и связаны друг с дру-
гом: звезды сами бескорыстны и ожидают от субъекта выполнения
его долга, вызывая у него стыд (ср. у Мандельштама: До чего ж эти
звезды изветливы: / Все им нужно глядеть — для чего? / В осужденье
судьи и свидетеля ...). А в (3) развертывается целая космогония, точнее,
антропо- или социогония: Космос как бы сворачивается, порождая че-
ловека; пустынность Космоса «допускает» — или порождает — свободу,
носителем которой может быть только Человек, а жуть Космоса (тут
вспоминается тот же Тютчев и еще Паскаль) требует человеческого теп-
ла и тем самым порождает социум.
Другой аспект Космоса — время (и вечность). В (4) по-старинному
означает, скорее всего, просто-напросто то, что собака лаяла так же, как
когда-то, в докатастрофические, мирные времена (будь то до 1914, до
1917 или до 1929 г.). Однако в контексте повести исторический план
отступает перед экзистенциальным, и фраза воспринимается скорее как
прямое описание «брошенности в мир». А в (5) мы видим, как локаль-
ная ситуация — человек стоит в поле — постепенно разбухает (что
мотивировано дымкой, «паром живого дыханья», создающим «незри-
мость») до «пространства», включая в себя «все живущее», и из физи-
ческого мы выходим в экзистенциальное пространство, где длится тер-
406
О прозе
пенье, и далее (И я выхожу из пространства... — О. Мандельштам) из
Пространства во Время, безначальное и бесконечное, сведенное к одному
направлению. Но это Время соотнесено с человеком: начало и конец у
времени не отсутствуют — начало «всем11-забыто»^а_конец «неизвес-
тен»; сама же физическая неподвижность ситуации говорит о том, что
«направление», которое одно лишь из времени ощущается, следует по-
нимать как бергсоновское duree, что подтверждается и словами «устало
длилось*.
Мои ссылки на Бергсона, Паскаля, стихи Тютчева и Мандельштама
не случайны. Речь идет о типологических схождениях как содержа-
тельного, так и «жанрового» характера, о том, в частности, что проза
Платонова во многом связана как со стихотворной речью, так и с науч-
но-философским функциональным стилем.
3.2. Но физический Космос, пространство-время — только одно из
«обобщенных пространств», в которые Платонов выходит из локально-
го, частного, эмпирического существования. Есть и другие такие про-
странства — не сводимые к физическому.
(6) Один Вощев стоял ... наблюдая даль; он по-прежнему не
знал, есть ли что особенное в общем существовании, ему
никто не мог прочесть ... всемирного устава, события же
на поверхности земли его не прельщали (83);
(7) Вощев... рассмотрел ее [Настю] всю ...; это слабое тело,
покинутое без родства среди людей, почувствует когда-
нибудь согревающий поток смысла жизни, и ум ее уви-
дит время, подобное первому исконному дню (81).
В этих и подобных примерах мы видим выход — или попытку
выхода — в «царство целей». «События на поверхности земли» бедны,
бессодержательны, безнадежны, если они не освещены Смыслом; но он
не дан эмпирически — к нему надо прорываться* угадывать его, — и, как
правило, попытки его постижения тщетны, и никто не может прочесть
«всемирного устава». Когда-нибудь, может быть, согревающий поток
смысла жизни прольется на землю, и наступит золотой век — подобие
первого исконного дня; но сейчас человек лишен силы пробиваться в
дверь будущего, — более того, выражается сомнение в том, что там дей-
ствительно что-нибудь есть (111). Так или иначе, настоящее являет
картину общей всемирной невзрачности (68), отсутствия надежды и
тоски тщетности (58). Это в очередной раз подводит нас к вопросу об
экзистенциализме Платонова, к чему я обращусь ниже. Здесь же доста-
точно отметить, что Платонов от частного, локального, эмпирического
переходит в «даль жизни», к «смыслу жизни», «всемирному уставу»,
«общей грусти жизни» — т. е. предельно обобщенному, глобальному,
умозрительному. Другое «обобщенное пространство» — социальное.
От синтаксиса к смыслу и далее...
(8) Чиклин и Вощев встретили активиста — он шел в избу-
читальню по делам культурной революции.
После того он обязан был еще обойти всех средних едино-
личников ..., чтобы убедить их в неразумности огорожен-
ного дворового капитализма (94);
(9) Особенно долго активист рассматривал подписи на бу-
магах: эти буквы выводила горячая рука округа, а рука
есть часть целого тела, живущего в довольстве славы на
глазах преданных, убежденных масс. Даже слезы показы-
вались на глазах активиста, когда он любовался чет-
костью подписей и изображениями земных шаров на
штемпелях; ведь весь земной шар ... скоро достанется в
четкие, железные руки, — неужели он останется без влия-
ния на всемирное тело земли? И со скупостью обеспечен-
ного счастья активист гладил свою истощенную нагруз-
ками грудь (87).
Снова переход от мелкого и частного к глобальному: культурной
революции, земному шару. Но этот переход, — уже не в космическую
или метафизическую сферы (как выше), а в социальную, — сопровождает-
ся сменой тональности: вместо патетической — сатирическая. Социаль-
ное оказывается пародией космического, метафизического или эк-
зистенциального. Особенно красноречив фрагмент (9), обнажающий
прием «расширения». В речевой или ментальной сфере активиста вос-
производится в утрированном виде — ив социальном коде — типично
платоновский ход: от подписей на бумаге — к «руке округа», от нее —
к целому социальному «телу»; статус этого «тела» по-платоновски экс-
плицируется, но с очевидным сатирическим оттенком (в довольстве
славы на глазах преданных, убежденных масс); далее прием расшире-
ния повторяется в еще более утрированном, уже по самой своей струк-
туре пародийном виде: от земных шаров на штемпелях к реальному
земному шару, который, того и гляди, окажется в четких, железных ру-
ках и, стало быть, станет одним глобальным котлованом, колхозом, а то
и плотом, уплывающим во всемирный океан. Сатирический тон под-
черкивается и возвратом к «малому» — истощенной нагрузками груди,
столь контрастирующей со «всемирным телом земли», — в концовке
фрагмента. Ср. еще более обнаженный сатирический ход:
(10) он ... строил необходимое будущее, готовя для себя в нем
вечность, а потому он сейчас запустел, опух от забот и
оброс редкими волосами (86),
где заботы о будущем и вечности влекут за собой (специфически плато-
новское «научное» потому) физическое озверение в настоящем: образ
исключительной емкости, резюмирующий отношение Платонова к со-
циальному пафосу 20-х годов.
408
О прозе
3.3. Восхождение от частного к общему, подведение эмпирическо-
го факта под общий закон — характерный элемент «научного стиля»
как составной части поэтики Платонова. Этот научный стиль связан с
образом имплицитного автора — народного философа-самоучки, читав-
шего ученые книги и стремящегося быть по-ученому убедительным.
Научный стиль проявляется у Платонова, как минимум, двояко:
содержательно — в научных или наукоподобных объяснениях тех или
иных явлений; формально — в самой структуре фразы с нагромождением
поясняющих придаточных или их эквивалентов. В обоих случаях (ко-
торые часто пересекаются) происходит резкое нарушение повествова-
тельных канонов художественной прозы (о чем уже говорилось): вводят-
ся избыточные (по отношению к норме) мотивировки; психологические
(или вообще фабульные) мотивировки заменяются «естественно-науч-
ными» или метафизическими. В примере
(11) Он [Козлов] работал ..., спуская остатки своей теплой
силы в камень, которой он рассекал, — камень нагревался,
а Козлов постепенно холодел (61)
описывается простейший термодинамический процесс перераспределе-
ния тепла между телами разной температуры. Ср. аналогичный ход,
напоминающий о ломоносовской формулировке закона сохранения ве-
щества, с той разницей, что речь идет о балансе вещественного и мен-
тального:
(12) Не убывают ли люди в чувстве своей жизни, когда прибы-
вают постройки? ... Дом человек построит, а сам рас-
строится (55).
Вспомним и ранее приведенный фрагмент: часы... терпеливо шли си-
лой тяжести мертвого груза, где ход часов мотивируется законом тяго-
тения и используется термин сила тяжести; но сама эта мотивировка
дается, скорее, в поэтической форме, с использованием олицетворения.
Еще более характерны не «чисто научные», а наукоподобные объяс-
нения и описания:
(13) Есть никто не хотел, но надо было спрятать плоть род-
ной убоины в свое тело и сберечь ее там от обобществ-
ления (99).
Наряду с «ненаучным» есть здесь дается как бы научное определение
этого акта: спрятать... в свое тело. (Здесь, между прочим, опять «науч-
ное» смыкается с «поэтическим»: «научное» определение оказывается
одновременно поэтическим перифразом; одновременно этот перифраз
работает и в другом направлении: из эмпирического акта — процесса
еды — языковыми средствами создается акт экзистенциальный.) На
От синтаксиса к смыслу и далее...
409
это накладывается мотивирующая целевая конструкция, в которой смы-
кается физиология и социология: спрятать в свое тело — это един-
ственное средство сберечь нечто от обобществления.
(14) Забор ... наклонился, и давние гвозди торчали из него, ос-
вобождаемые из тесноты древесины силой-времени ... Чик-
лин... погладил забвенные всеми тесины отвыкшей от
счастья рукой (75) —
совершенно избыточное объяснение того, почему из забора торчат дав-
ние гвозди; от торчащих гвоздей мы переходим к силе времени как
закону природы; это напоминает замедленную съемку крупным пла-
ном в научно-популярных фильмах. Следующая же фраза еще шире
распахивает перспективу: забвенные всеми говорит о связи предметно-
го и человеческого и о необходимости человека для предметного Мира;
отвыкшей от счастья рукой — выход в пространство человеческого
существования. Этот крошечный фрагмент увязывает, таким образом, в
единый узел малый эмпирический факт и общий закон, предметный
мир, человечество и экзистенцию отдельного человека, понятия времени,
забвения и счастья... И такая концентрация смысла достигается путем
органичного сплава двух поэтик — «научной» и «лирической»; меньше
всего здесь именно от повествовательной прозы, в канонах которой было
бы, самое большее: «Забор наклонился от старости, и из него торчали
гвозди. Чиклин с нежностью погладил старые тесины».
Уже по этим немногим фрагментам видно, что элементы научного
стиля в прозе «Котлована» тесно сплетены с элементами стиля поэти-
ческого, или, точнее, лирического. Рассмотрим эти последние более вни-
мательно.
4. ЭЛЕМЕНТЫ ЛИРИЧЕСКОГО СТИЛЯ
Обосновать предположение, что «Котлован», по крайней мере «в
малом», локально, строится не столько по законам повествовательной
прозы, сколько по законам лирики, затруднительно, и прежде всего по-
тому, что я не знаю достаточно полно и эксплицитно сформулированно-
го «свода законов», описывающих структуру лирического текста в от-
влечении от особенностей поэтики того или иного автора или
направления (то же, впрочем, относится и к законам повествовательной
прозы). Поэтому я вынужден ограничиться отдельными, и притом сла-
бо подтвержденными тезисами.
I. Установка в первую очередь на сообщение (и только через него —
на референт) выражена очень ярко и обусловлена дезавтоматизацией,
актуализацией формы сообщения; на это работает все то, что есть нео-
410
О прозе
бычного, неловкого, нестандартного в языке Платонова. Его фраза или
оборот прежде всего привлекают внимание сами по себе, и только по-
том заинтригованный читатель начинает продираться к «содержанию»
сквозь жесткую и угловатую кору «формы». Средч. бесчисленных фак-
торов, способствующих этой актуализации, упомяну, наряду с подробно
рассмотренным расширением и расшатыванием спектра валентных
связей, использование такой существенно поэтической структуры, как
перифраз: спрятать в свое тело (99) вместо съесть, давно живу-
щие на свете люди (106) вместо старые или пожилые, усадьба, в кото-
рой приучали бессемейных детей к труду и пользе (51) вместо детский
дом, В перифразах Платонова существенно следующее: поэтичность со-
четается с «научностью»: они часто звучат как научные определения из
учебника или толкового словаря; происходит не просто актуализация
стершегося значения, но и выявление глубинного, экзистенциального
смысла.
П. Вообще в прозе «Котлована» широко используются тропы и
фигуры, более свойственные поэтической речи. Это отдельная тема, и я
ограничусь несколькими случайными примерами: вечная память о
забытом человеке (119), рыл, не в силах устать (119) — оксюмороны;
муха... полетела..., как жаворонок под солнцем (107) — сравнение;
терпеливые плетни (86), вопрошающее небо, с тайным стыдом заво-
рачивались его листья (51) — метафоры-олицетворения; на лице его
получилась морщинистая мысль жалости (74) — метафора с перено-
сом эпитета.
III. Характерной чертой поэтической речи является, по Тынянову,
ее сукцессивность (vs. симультанность прозаической). Как представляет-
ся, в порождении смысла платоновской фразы существен характер ее
развертывания, а не только результирующий «интеграл», в котором
нивелирован временной момент. Здесь, впрочем, опять «поэтическое»
сопрягается с «научным»: в научном выводе существен порядок следо-
вания посылок или аргументов. Приведем пример. Для наглядности
сплошной текст представлен в виде верлибра:
Снежный ветер утих; неясная луна
выявилась на дальнем небе,
опороженном от вихрей и туч,
на небе,
которое было так пустынно,
что допускало вечную свободу,
и так жуткб,
что для свободы нужна была дружба (106).
От синтаксиса к смыслу и далее...
411
IV. Лирический принцип мотивировок (также сопрягающийся с
научным) образует как бы противовес психологическому и/или фабуль-
ному (и/или орнаментальному) принципу традиционной повествователь-
ной прозы. См. примеры (2), (3), (4), (13) из раздела 2 и многие другие.
Вот еще характерный пример:
Сафронов не мог ответить, потому что сердце его лежало в
разрушенной груди и не имело чувства (87).
Читатель знает, что Сафронов мертв, и обоснование того, почему он не
может ответить, нарушает все повествовательные каноны — такое воз-
можно только в лирике; но это лирическое «объяснение» опять-таки
имеет квазинаучную форму.
V. Существуют определенные рамки того, о чем вообще можно (и о
чем нельзя) говорить в повествовательной прозе. В своем нарушении
прозаических канонов Платонов говорит не только не так, как
принято, но и не то, что принято. В частности, в прозаи-
ческой норме выходы из эмпирической фабульной реальности доста-
точно строго ограничены. Так, выходы в метафизику или этику возмож-
ны либо в размышлениях или разговорах персонажей, либо в откровенно
авторских отступлениях, не смешивающихся с основным повествованием
(см. романы Достоевского, с одной стороны, и «Войну и мир» — с дру-
гой). В лирике же «все разрешено»: фабульное, психологическое, мета-
физическое могут объединяться до неразличимости. То же происходит
и в прозе Платонова. Примеры в большом количестве см. выше, passim;
сюда, в частности, относится многое из того, что характеризовалось как
избыточность и/или нарушение коммуникативных постулатов. Приве-
ду еще только один:
... смирно курился дым из отдаленных полевых жилищ, где
безвестный усталый человек сидел у котелка, ожидая ужина,
решив терпеть свою жизнь до конца (65).
Появление этого воистину «безвестного» человека, никакого отношения
к фабуле повести не имеющего, и еще вдобавок с вторжением в тайное
тайных его внутренней жизни — абсолютно немыслимо в «нормаль-
ной» прозе и совершенно естественно в лирике, как и немотивирован-
ный переход от ужина к экзистенциальным глубинам.
VI. Прозе Платонова присуще свойство, аналогичное «тесноте стихо-
вого ряда»: семантическое взаимодействие слов в ней сильнее, чем в
традиционной прозе и близко к тому, что Тынянов обосновал в качестве
основного закона стиховой семантики. Это было тщательно проанали-
зировано в [11]. Там же отмечена тенденция к реализации в прозе Пла-
412
О прозе
тонова всех потенциальных значений слова — явление, также специфи-
ческое для стиха.
VII. Пожалуй, наиболее обобщенным признаком платоновской
прозы, сближающим ее с лирикой, является суггестивность: она дей-
ствует не столько своим информационным содержанием (и не прямо
через это содержание), сколько способом высказывания, через язык, стиль,
даже синтаксис, что парадоксальным образом сочетается с тенденцией
к дискурсивной убедительности и даже «научной» доказательности.
5. ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ ПЛАТОНОВА
(материалы к теме)
Как ни странно, этого словосочетания я не встречал ни в одной
работе, посвященной Платонову6. Между тем, близость мироощущения,
выраженного в наиболее «сокровенных» его вещах, к экзистенциалист-
скому бросается, как мне кажется, в глаза.
Смысл, смысл жизни — принадлежат к самым частым словам и
словосочетаниям повести. И весь «Котлован» — сплошные родовые муки,
попытка родить, найти, обрести этот смысл. Над этим бьются персонажи и
через них повествователь (и автор). Но попытки эти тщетны, и время от
времени показывающийся плод оказывается недоношенным ублюдком
(типа счастье произойдет от материализма (52) или ... смысл жизни
из трубы (77)). Всю повесть пронизывает тщетная попытка трансцен-
дирования за рамки невыносимой эмпирической реальности — попыт-
ка, в результате которой обретается лишь Ничто (на языковом уровне
это трансцендирование рассмотрено в разделах 1, 2). Безысходность, тоска
по иному типу существования, попытки прорваться к нему (даже
через самоубийство, как в «Происхождении мастера») или хотя бы по-
нять его — постоянная и, может быть, главная тема всех вершинных
произведений Платонова.
Экзистенциалистское мироощущение вообще, видимо, рождается в
моменты тех исторических катастроф, которые подрывают самые осно-
вы установившегося человеческого существования и не указывают ни-
какого выхода, или в предощущении таких катастроф. Февраль и даже
Октябрь в России такими катастрофами не были (или не казались) —
там был (или казалось, что был) свой внутренний смысл. Но возврат в
1928—30 гг. к идеям и практике военного коммунизма в его сталин-
ском варианте был именно такой катастрофой, по крайней мере, в гла-
зах наиболее чутких свидетелей. Платонов оказался самым чутким,
6 За исключением [10], где, в частности, отмечены такие экзистенциалы Пла-
тонова, как сиротство, скука, тоска и др., а их использование Платоновым
соотнесено с анализом тоски и тревоги у Сартра.
От синтаксиса к смыслу и далее...
413
проницательным —- и пессимистическим: смерть девочки в конце « Кот-
лована» — это смерть последней утопии, последней надежды, за которой
разверзается лишь бездна пустоты.
Чтобы мои утверждения не казались голословными, приведу конс-
пективную сводку некоторых основных положений экзистенциалист-
ской философии [13]:
1. Бытие мыслится как непосредственная и нерасчлененная целост-
ность субъекта и объекта; подлинное бытие — это переживание субъек-
том своего бытия-в-мире.
2. Бытие (экзистенция) интенционально, открыто, направлено на
другое или на ничто.
3. Модусы человеческого существования: забота, страх, решимость,
совесть и т. д. — связаны с конечностью экзистенции и суть разные
способы соприкосновения с ничто, движения к нему или бегства от него.
4. Экзистенциальное время качественно, конечно и неповторимо.
5. Будущее (и связанные с ним экзистенциалы: надежда, ожида-
ние, проект и т. д.) играет определяющую роль в человеческой экзис-
тенции.
6. Человеческое существование заброшено в мир (в определенную
ситуацию).
7. Экзистенция стремится трансцендироваться — в Бога или в
Ничто.
8. Все в мире терпит крушение — в силу конечности экзистенции, —
и потому человек должен научиться жить и любить с постоянным со-
знанием хрупкости и обреченности всего.
Все эти положения представляются краткими обобщениями отдель-
ных мотивов и тем «Котлована» (см. хотя бы приведенные в статье
цитаты), и потому вряд ли нуждаются в иллюстрации. Вместо этого я
приведу перечень наиболее важных и чаще всего встречающихся в «Кот-
ловане» экзистенциальных категорий.
Смысл, истина, смысл жизни и близкие к ним выражения {сущ-
ность, значение жизни, план жизни, истина жизни, истина существо-
вания, всемирная истина, смысл существования и др.) принадлежат к
самым частым словам повести. Слово жизнь — как правило, в экзистен-
циальном контексте — встречается 112 раз, существование (вать) —
35, смысл — 21, истина (ный) — 25, словосочетание смысл/истина
жизни/существования — 18. Наиболее часты негативные контексты
типа: сущности они не чувствуют, слабость тела без истины, не имел
смысла жизни, спал, не чувствуя истины, без истины тело слабеет, не
увидел значения жизни и ослаб, мир, спрятавший ... истину всего су-
ществования, мне без истины стыдно жить, по-прежнему не постигая
жизнь, не мог заснуть без покоя истины внутри своей жизни, жизни,
истраченной без сознательного смысла, живших ... без истины и т. д.
414
О прозе
Это именно те категории, призванные заменить «умершего Бога», к кото-
рым пытается трансцендировать экзистенция.
Коррелятом и почти синонимом «смысла жизни» служит счастье
или всемирное счастье (вместе со словом радость более 70 употребле-
ний): точный смысл жизни и всемирное счастье должны томиться в
груди ... пролетарского класса, они ... владели смыслом жизни, что
равносильно вечному счастью. Его, как и смысл жизни, надо выдумать
(я мог бы выдумать что-то вроде счастья). Но увы, счастье ... далекое
дело, счастье недостижимо, и о нем лишь шелестят деревья. Точным
рецептом счастья владеет лишь начальство: счастье произойдет от
материализма, счастье наступит исторически (слова Пашкина), ак-
тивист старался организовать счастье (как это получилось и чем кон-
чилось для самого активиста, мы видим из повести). Не случайно про-
скальзывают (в несобственно-прямой речи Прушевского) слова о башне,
куда войдут на вечное, счастливое поселение трудящиеся всей
земли. В реальности, самое большее, можно чувствовать частич-
ное счастье, жалобное счастье или домашнее счастье —
жалкую посюстороннюю замену трансцендентному счастью — смыслу
и истине жизни7.
Вернемся от сатирических проекций экзистенциальных категорий
к их основному смыслу. Центральная роль категорий «смысл жизни»
обусловливает большое значение в смысловой структуре повести мен-
тальных категорий и соответствующих лексем: понять (постигнуть),
знать (сознавать, сознание), думать (выдумать, задуматься, вдумать-
ся, размышлять, мыслить), ум (разум) и др. Частота их в «Котловане»
исключительна для художественной прозы и напоминает скорее об учеб-
нике по когнитивной психологии. Остановимся на характере употреб-
ления этой лексики.
Глаголы понять и знать (и их синонимы и производные). Здесь
бросаются в глаза два обстоятельства: 1) прямые дополнения при'них
оче^ь часто #меют обобщенный характер; это устройство природы (ве-
щества), жизнь, окружающая жизнь, сила знания, точное устройство
всего мира, весь мир, истина, серьезность жизни, важность своего буду-
щего, косность природы, наконец, всё (или ничего), т. е. они подводят или
прямо относятся к «смыслу жизни»; 2) в большинстве случаев — ив
особенности именно при обобщенных дополнениях — эти глаголы
употребляются с отрицанием; по-прежнему не постигая жизнь, не знал,
куда его влечет, не зная точного устройства всего мира, всё живет и
7 Синонимом такого — или еще более сниженного — счастья служит слово
радость; характерны контексты: профуполномоченный занят организацией
подсобных радостей для рабочих; Козлов (выбившийся в начальство) имел по-
полневшее от радости лицо; он же от сытости почувствовал радость, Паш-
кин научно хранил свое тело — не только для личной радости существования,
но и для ближних рабочих масс.
От синтаксиса к смыслу и далее...
415
терпит ..., ничего не сознавая, истину она [душа] перестала знать, но
откуда природа и движенье? Он этого не знал, не знает, для чего ему
жить, а мы бродим ... и не знаем ничего, с обыкновенным недоумением
об окружающей жизни, в недоумении своей дальнейшей жизни и т. д.;
сюда же относится сомнение: сомнение в своей жизни, ... в правильно-
сти жизни, начинал сомневаться в счастье будущего и т. д. Т. е. попытки
постичь существенное в мире и жизни почти неизменно терпят крах.
Орудие познания — ум (разум), соответствующий процесс — ду-
мать (и его синонимы и производные). Здесь обращает на себя внима-
ние следующее:
а) снова — направленность на общее: я думал о плане общей жиз-
ни, я мог бы выдумать что-нибудь вроде счастья, выдумать смысл жиз-
ни в голове, выдумать вещество долгой жизни и т. д.;
б) с другой стороны — «сеченовское» представление о мысли как
субституте действия: некуда жить, вот и думаешь в голову, вообще,
умственный и физический труд взаимосвязаны: не жалеть тела на
работу ума;
в) потерпевший неудачу- в поисках истины мира ум замыкается
на себя: будешь ... думать сам себя, думать мысли и т. д.;
г) ум неразрывно сращен с ощущением и чувством: ощущающий
ум, чувство ума, мученье ума, тоскливый ум, горюющий ум, ум ее пе-
чально думал и т. д.;
д) ум как источник муки, от которого желательно избавиться, за-
быть его: он хотел ... забыть свой ум, спи, может ум забудешь, отчего
я всегда ум чувствую и никак его не забуду?
е) тщетность ума: жить без надежды в смутном вожделении
тщетного ума.
Так или иначе, но все пути трансцендирования, хотя бы ментально-
го, оказываются тупиковыми; человек терпит крушение и обретает лишь
Ничто.
Это крушение и определяет все основные экзистенциалы «Кот-
лована»:
тщета (с производными — 7 раз): тщетная душа, тщетно
было вокруг, тоска тщетности, тщетность дружбы, тщетная попыт-
ка жизни добиться своей цели... — как выражение невозможности транс-
цендирования;
сиротство (с производными — 11 раз): с чувством сирот-
ства, член общего сиротства, вечное сиротство.,.; сюда же относится
безвестность (но, -ный) — 9 раз, безответный, покинутый, отвергну-
416
О прозе
тый, потерянный, безродный, безымянный, бесприютный — 2 раза, не-
приютный, обездоленный — 2 раза, утраченный, чуждый, одиночество
и т. д.: безответное существование, бесприютные массы, неприютная
вода, тело, покинутое без родства среди людей, чуждо на свете, жад-
ность обездоленности... — т. е. ощущение заброшенности в мир;
забвение (забыть, заб венный, беспамятство) — около 35 раз:
я сам себя забуду, жить забытым, забывал помнить про самого себя,
жила как в беспамятстве, забвенная трава, забвенное убежище, я уж
всё позабыл, позабыть людей, не помня времени и места, истина ...
забыться не может, буду ничего не помнить, в терпеливом забве-
нии... — экзистенциал, выражающий метафизическую разъединенность
элементов мира: даже то, что, вопреки времени, может быть объединено
если не физически, то в сознании, — разъединяется забвением; забывается
не только мать или лицо любимой женщины, не только тайна жизни,
но даже собственное я; характерны глобальные контексты: всеми
забыто, всё позабыл, ничего не помнить;
истощение (с производными — 4 раза); сюда же усталость
(с производными 9 раз), утомиться (с производными 8 раз), истомить-
ся (5), измождение (3), изнемогать (2), умориться (2), немощный, исчах-
ший, скудный (2), оскудение: истощение природы, истомленное мыслью
тело, душевное оскудение, устало длилось терпенье на свете, усталые
люди, утомленная мысль, уставшая музыка... — как результат удела
человеческого и тщетных попыток трансцендирования;
слабость, слабый, слабнуть, слабо, ослабеть, ослабить, слабо-
сильность — более 35 раз: общая грусть слабой жизни, томление сла-
бой души, слабость тела без истины, без истины тело слабнет, не
увидел значения жизни и ослаб, ослабел телом без идеологии; это об-
щая характеристика человеческой жизни, относящаяся и к телесной, и
к душевной, и к духовной сферам; особо подчеркивается ее связь с не-
возможностью обрести истину и смысл жизни — связь эта двусторон-
няя и образует порочный круг: слабый человек не может обрести исти-
ну, а без истины человек слаб;
терпение (с производными — 37 раз): терпение тела {ребен-
ка, любопытства), терпят и живут, всё терпит на свете, терпеливое
существование (глаза, руки, плетни, ветхость, забвение), терпеливо шли
часы, стать терпеливым к жизни, терпеть жизнь до конца..: — как
неизбежный компонент существования, коррелятивный надежде
(см. ниже) и заменяющий ее (вместо надежды ему оставалось лишь
терпенье);
томление (с производными — 18 раз): томился оркестр, то-
мимый тоской, томились любовью к чему-то дальнему, томительность
От синтаксиса к смыслу и далее...
417
жизни, томление по социализму, томление слабой души, томительные
звуки...;
мучение: привычное мучение, мучиться сердцем, мучительная
сила звезд...
скука (с производными — 35 раз): скучно собаке, скучно билось
его сердце, поле лежит скучно, скучно в груди, скучная ночь (пустота),
печально заскучал, скучающая по истине голова, скука далеких звезд...;
тоска (с производными 33 раза), печаль (22), грусть (29),
уныние (7), скорбь (8): тоска тщетности (скопившейся страс-
ти, человека), неизвестная тоска, томимый тоской, тоска внутри все-
го света, пустая тоска в голове, замирал от тоски жизни, тоскуя о
свободе, тоскующий труд, тосковал о будущем, затоскуешь/, тоскуют
в избушках, тоскливая глина, тоскливый ум...; привыкший к печали,
печально заскучал, печально живу, печально вокруг (в груди), печальный
воск, печальность замершего света...; грусть (слабой) жизни; шепча
свою грусть, грустно существующие люди, грустно продолжала спать,
грустное тело..., уныло начинался день, людская некультурная уны-
лость, в унылом мире...
стыд (с производными — 12 раз): стыдно жить без истины...;
горе (с производными — 16 раз) — ключевое слово именно в
оценках коллективизации.
Перечисленные экзистенциалы относятся к переживанию настоя-
щего. Направленность на будущее выражена, прежде всего, экзистенциа-
лом надежды. Вот его характерные контексты: с робостью слабой
надежды, надеялся жить в будущем хотя бы маленьким остатком
сердца, в жизни не было надежды, до смертельного уничтожения наив-
ности всякой надежды, ничего не знать и жить без надежды — надеж-
да или полностью отсутствует, или минимизирована.
Приведенный (далеко не полный) материал говорит сам за себя.
Отмечу лишь одно очень важное обстоятельство. Платоновский « сти-
хийный» (или «наивный», или «народный») экзистенциализм касается
не только человеческого бытия, но и бытия предметного. Это своего
рода панэкзистенциализм. Одушевленность узуально неодушевленных
предметов, от палых листьев до звезд или паровозов, не говоря уже о
животных и птицах, — инвариант платоновского мира; но одушевляет
их Платонов именно для того, чтобы сообщить их существованию
экзистенциальную тоску, безысходность и сиротство, — ив результате
весь Космос оказывается проникнут ими. При этом человек и природа
экзистенциально связаны, и отношения между ними регулируются свое-
образным законом сохранения, — ... безучастно, как в пустоте, проли-
14 — 2K.SK
418
О прозе
валась свежая влага, и только тоска хотя бы одного человека, слушаю-
щего дождь, могла бы вознаградить это истощение природы (87).
Здесь особенно характерен экзистенциал пустоты (лексиче-
ски: пустой, пустынный, пустырь, опустошенный, пустопорожний, по-
рожний) как глобальная характеристика мира и всего в мире (с произ-
водными — более 40 раз). Прилагательное пустой (и порожний) Платонов
относит к существительным время, свет, небо, земля, воздух, осень, зима,
район природы, место, день, поле, улица, храм, изба, яма, гроб, мешок, штаны,
тело, сердце, глаза, тоска: мы все живем на пустом свете, он боялся
пустого времени, земля была ... пуста и тревожна, небо ... было так
пустынно, бесконечная порожняя зима, пустынно и чуждо на свете, я
весь пустой лежу, пролетариат живёт один в этой скучной пусто-
те... Т. е. эта характеристика применяется и к времени, и к физическо-
му пространству, и к внутреннему миру человека, причем во всех масш-
табах, от света, неба и земли до мешка или штанов (см. также [14]).
Наконец, надо упомянуть и о таких еще более глобальных в мире
Платонова экзистенциал ах, как сон и смерть. О сне см. [15]. Что
касается смерти, то слова' этого (этимологического) корня (мертвый, мерт-
вец, смертный, умереть, помереть, насмерть, смертельный, замертво,
предсмертный) встречаются в повести более 110 раз, образуя в отдель-
ных местах особенно плотные сгустки (с. 79 — 11 раз, не считая слов
той же семантики, но с другим корнем: покойный, погибнуть и т. д.).
Как пустой, прилагательные с этим корнем могут относиться к земле,
воздуху, воде, телу, траве, листу, птице и даже высоте. Смертью в «Кот-
ловане» пронизано всё (или хочешь, чтоб умерла вся наша земля?, вы
помрете на порожней земле, жить на этой смертной земле, умирал по
мелким частям на ходу жизни, я хочу умереть, предсмертная жизнь,
влечение к смерти и т. д.), все влечется к смерти или, по крайней мере,
не противится ей, покорно перед ее лицом — и люди, и животные, и
растения, и сама земля. И недаром смерть Насти — и с ней всякой
надежды на будущее — завершает повесть, а рытье могилы-саркофага
для нее как бы повторяет в малом рытье котлована, и это уподобление
позволяет увидеть и сам котлован как приуготовление не к всемирно-
му дому для будущего счастья, а к всеобщей гибели, как братскую моги-
лу для всего человечества.
* * *
Сплав таких несовместимых элементов, как народное любомудрие
(сопряженное с «малограмотностью»), «сциентизм», лиризм и «панэкзи-
стенциализм», осуществляемый прежде всего языковыми средствами —
столь же несовместимыми и включающими в свою пеструю амальгаму,
в частности, политический словарь эпохи, — и обусловливает, как мне
представляется, уникальное место Платонова в русской (и мировой)
От синтаксиса к смыслу и далее...
419
литературе. Способы же, которыми достигается органическое слияние
всех этих элементов, — неисчерпаемое поле дальнейших исследований.
Литература
1. Кобозева И. М., Лауфер Н. Й. Языковые аномалии в прозе А. Плато-
нова через призму процесса вербализации — Логический анализ языка.
Противоречивость и аномальность текста. М., 1990.
2. Шимонюк М. Рассказы А. Платонова в переводе на польский
язык — Творчество А. Платонова. Воронеж, 1970.
3. Бочаров С. Г. «Вещество существования». Выражение в прозе —
Проблемы художественной формы социалистического реализма. Т. 2. М.,
1971.
4. Чудакова М. О. Поэтика Михаила Зощенко. М., 1979.
б. Seifrid Th. Writing against matter: on the language of A. Platonov's «Kotlovan» —
SEEJ, 1987,Vol.31,№3.
6. Фурман Д. Е. Сотворение новой земли и нового неба — Во пр. фило-
софии, 1989, № 3.
7. Корчагина Б. П. О некоторых особенностях сказовой формы в рас-
сказе «Река Потудань» — Творчество А. Платонова. Воронеж, 1970.
8. Фурман Д. Сотворение новой земли и нового неба — Вопр. прозы
1920-х годов. М., 1977.
9. Rister V. Имя персонажа у Платонова — Russian Literature, 1988, Vol. 23,
№2.
10. Семенова С. Г. Сердечный мыслитель — Вопр. философии, 1989, № 3.
11. Толстая Е. О связи низших уровней текста с высшими — Slavica
Hierosolymitana, 1978, Vol. II.
12. Толстая Е. О рассказе А. Платонова «Родина электричества» —
Материалы XXII научи, студенческой конф. (поэтика, история литературы,
лингвистика). Тарту, 1967.
13. Гайденко П. П. Экзистенциализм — Философский энциклопеди-
ческий словарь. М., 1983.
14. Naiman E. The thematic mythology of A. Platonov — Russian Literature, 1987,
Vol. 21, №2.
15. Кантор К. М. Без истины стыдно жить — Вопр. философии, 1989,
№ 3.
1989
14*
ПОВЕСТВОВАНИЕ У А. МЁРДОК
(«ВРЕМЯ АНГЕЛОВ»)*
О. В описании нарратива в настоящее время доминирует «функцио-
нальный» подход, восходящий к В. Проппу. Но, даже сильно модифици-
рованный (например, в духе Греймаса или Тодорова), он не вполне адек-
ватен для описания многих типов повествования и, прежде всего, для
психологической прозы XIX — XX вв., где ♦отношения» (людей)
доминируют над «приключениями». В настоящей статье предлагается
набросок иного, альтернативного функциональному, подхода. Мы исхо-
дим из первичной роли персонажей, каждый из которых наделен опре-
деленным набором свойств. (Ср. о «персонажеориентированности» в
статье С. Т. Золяна «Описание сюжета: генеративный подход» в сб.:
Семиотика и проблемы коммуникации. Ереван, 1981.) Отношения меж-
ду этими наборами свойств создают соответствующую конфигурацию
персонажей, которая, в свою очередь, хотя бы частично имплицирует
соответствующую диспозицию — структуру взаимоотношений персона-
жей — и, далее, развертывание сюжета, которое может описываться как
последовательность трансформаций исходной диспозиции. Эти транс-
формации во многих случаях связаны с изменением структур симмет-
рии: первоначально симметричные схемы диссимметризуются, перво-
начально антисимметричные — симметризуются, или происходит
«перемена знака» антисимметрии (простейший пример: притча о бога-
че и бедном Лазаре, Лк. 16, 19)1.
Материалом анализа нам послужил роман Iris Murdoch «The Time of
the Angels» (далее: ВА). Нашей основной целью была демонстрация бо-
гатства (анти)симметрических структур романа и их «объяснительной
силы» для развертывания сюжета (описание же последнего остается за
рамками статьи); специальное внимание уделялось способам фокали-
зации, что естественно при ориентации на персонажную структуру и
специально важно для данного романа.
* Опубликовано в: Semiotics and the History of Culture. Columbus, Ohio, 1988, а так-
же в: Труды по знаковым системам, XXIV. Тарту, 1992.
1 «Социологическим» оправданием такому особому вниманию к (анти)сим-
метрическим структурам может служить та роль, которую подобные структу-
ры играют в микросоциуме. Такие «симметрические» явления, как «взаимная
привязанность» (дружба, любовь) и «взаимное отталкивание» (вражда, ненависть),
или такие «антисимметрические», как «неразделенная привязанность», лежат в
основе неформальной структуры микросоциума, будучи не менее универсальны-
ми — хотя и на другом уровне, — чем «недостача», «запрет» или «агрессивное
действие».
Повествование у Айрис Мёрдок
421
1. Фокализация в связи с композицией ро-
мана. ВА — роман «эдипова» типа: основные события произошли до
начала романного времени, и сюжет движется раскрытием — перед
теми или иными персонажами и, следовательно, читателем — того, что
произошло в прошлом. Такой тип композиции ставит некоторые фор-
мальные требования. Если автор хочет максимально активного чита-
тельского сопереживания открывающимся страшным или трагическим
обстоятельствам, он должен наиболее близких и понятных читателю
персонажей лишить знания об этих событиях. Поэтому основные пер-
сонажи должны быть разделены на два класса: I — главные участники
прошлых роковых событий, внутренний мир которых закрыт для чита-
теля; II — пзреонажи «незнающие» и узнающие, которым читатель
сопереживает и внутренний мир которых ему открыт2.
ВА построен на четком разбиении персонажей на эти два класса.
Из четырех центральных персонажей двое, носители роковой тайны —
Кэрел (К) и Элизабет (Э) — закрыты для читателя, и двое, Патти (П) и
Мюриэл (М) — открыты. Главное, что происходит в романном времени,
сводится к следующему:
1) М (и читатель) узнает (de visu), что ее отец, священник К, состоит
в связи с Э, своей племянницей и воспитанницей и единственным близ-
ким М человеком (гл. 16), и сообщает (гл. 21) об этом П, цветной слу-
жанке и давней любовнице К, в результате чего П уходит от К, и тот
кончает самоубийством (гл. 22);
2) М (и читатель) узнает от П (гл. 21), что Э — не племянница, а
дочь К (и ее родная сестра)3.
Таким образом, основные события романного времени сводятся к
получению персонажами информации, при этом «невольному» со сто-
роны получателя:
а) М — о связи К с Э (de visu)
б) П — о связи К с Э (от М) ) «насильственный» обмен информа-
в) М — о родстве К с Э (от П) J Цией
г) Ю (см. ниже) — о связи К с П (от М); отметим, что а) и в) представ-
ляют собой две кульминации сюжета.
2 Возможны, конечно, и другие решения, например, наделение главных персо-
нажей частичной и взаимно дополняющей информацией, как (отчасти) в прото-
типе — «Эдипе-царе». В этом случае открытость/закрытость персонажей нере-
левантна (какой она и является в драматической форме). Выбор того или иного
решения, впрочем, не является произвольным и связан с содержательными об-
стоятельствами: невольная, «трагическая» вина у Софокла — и «добровольная»
вина, сознательное нарушение табу в «Времени ангелов».
8 Построение, как видим, очень близкое античному, ср. особенно «Эдипа-царя»
и «Хоэфоры». Отметим, в частности, роль узнавания о родственных связях, а
также двухступенчатость узнавания: 1) о деянии (связь К с Э / убийство Эди-
пом Лайя), 2) о родстве, т. е. об отцеубийстве и инцесте (Э — дочь К / Эдип —
сын Лайя и Иокасты). Ср. также в «Поэтике» Аристотеля об «узнавании с пере-
ломом» (50а 33, 51а 29 — 36).
422
О прозе
Что касается читателя, то он разделяет степень (не)знания с откры-
тыми персонажами: его информация в каждый данный момент пред-
ставляет собой объединение тех запасов информации, которыми к этому
моменту располагают открытые персонажи.
Разбиение персонажей на открытые и закрытые и позволяет пост-
роить эффектный сюжет из этой «событийно-информационной» фабуль-
ной схемы. Всего в романе четыре открытых персонажа: М, П, брат
Кэрела Маркус (Ма) и швейцар в доме К Юджин Пешков (Ю). Каждая
из 24 глав дана с точки зрения («психологической» по Б. Успенскому)
одного из этих четырех лиц: по 7 глав отданы интеллектуалам и рацио-
налистам М и Ма, по 5 — «интуитивистам» П и Ю. Их внутренний мир
полностью (в «их» главах) открыт читателю, и если данная глава дана с
точки зрения такого-то персонажа, то мы видим и знаем все то и
только то, что видит и знает этот персонаж4. При таком типе пост-
роения более уместен термин «кругозор»: каждая глава дана в кругозо-
ре одного из открытых персонажей. Если в главе кругозора П появляется
длинная цитата из Хайдеггера, то это читает (ничего не понимая, но
ощущая смутный ужас) сама П. «Принцип кругозора» Мердок соблю-
дает строжайшим образом. В каждой главе имплицитный автор как бы
самоотождествляется с соответствующим персонажем. Третьеличная
форма романа может рассматриваться как трансформация перволич-
ной, с разными «первыми лицами» в разных главах6.
Главы делятся на «сцены» (или, скорее, «явления»), в каждой из
которых участвует либо один персонаж (обязательно открытый), либо
(чаще) два персонажа, ровно один из которых открыт в данной сцене:
т. е. число действующих лиц в каждой сцене * 2е, число открытых в
данной сцене = 1. Сцены только с закрытыми персонажами (так же, как
«безлюдные») запрещены.
i Важную роль в романе — в соотнесении с открытостью/закрытостью —
играет степень обладания информацией тем или иным персонажем: К всезнающ
(но закрыт), М и П обладают частичной и взаимно дополнительной информацией
(«обмен» — важное сюжетное звено романа), Ю и Ма — нулевой («простецы»).
Информация Э читателю неизвестна (что еще повышает степень ее закрытости
и загадочности).
а Возможной альтернативой для такого полицентрического (термин К. Атаро-
вой — Г. Лесскиса) повествования является использование сменяющегося 1-го
лица. Однако третьеличная форма обладает определенными преимуществами:
большее единство текста, возможность описывать естественным образом физиче-
ские действия персонажа и естественно вводить диалоги, неброскость; при этом
практически все функции перволичной формы оказываются выполненными.
в Этот «закон исключенного третьего» — запрет на сцены с более чем двумя
персонажами (ср. трагедии Эсхила; отметим попутно, что общее число персона-
жей ВА укладывается в схему 7 ± 2, так же как трагедии Эсхила и Софокла), не
вытекающий из требований вышеописанной структуры, является значимой осо-
бенностью ВА: если в сцене с двумя персонажами появляется третий, то он
мгновенно вытесняет одного из этих двух — мир романа таков, что три человека
в нем сосуществовать не могут.
Повествование у Айрис Мёрдок
423
Вышеописанное построение (строгое соблюдение одного кругозора
в каждой главе и смена кругозоров) фактически полностью аннулирует
«образ автора», лишает роман «метауровня», что способствует актуализа-
ции достоверности и делает мир романа автономным и самодовлеющим.
При этом автор, полностью становясь на точку зрения данного пер-
сонажа, почти не пользуется его «фразеологией». Главы, данные в кру-
гозоре цветной служанки П и философа Ма, лексико-фразеологически
почти неотличимы: автор дает некий дистиллят воспринятого и по-
мыт ленного данным персонажем. Этой «объективизации» соответствует
и точная передача диалогов. Поэтому можно сказать, что автор не сли-
вается с открытым персонажем данной сцены, но как бы находится
внутри него, вооруженный магнитофоном, воспринимающей аппарату-
рой и машинкой для чтения мыслей (и, отчасти, подсознательного), — и
переводит воспринятое и подуманное персонажем на стандартный анг-
лийский язык7,8.
* * *
Итак, в построении сюжета ВА формально-нарративные элементы
(закрытость/открытость, кругозор) играют роль, равноправную с ролью
фабулы. Именно благодаря ним возникают «тайны», и роман, в основе
своей философско-психологический, приобретает «готические» черты, —
чему способствуют, конечно, и другие, более поверхностные обстоятель-
ства: демоничность главного героя (К), мотив «преступной страсти», место
действия — замкнутое и отъединенное («замок»), окруженное как бы
пустыней и т. д.
2. Генерирование персонажной структуры.
Рассмотрим теперь персонажную структуру романа с точки зрения того,
зачем нужны те или иные персонажи, и почему они оказываются за-
крытыми или открытыми. Иными словами, постараемся, исходя из ядер-
ного конфликта, «породить» основную диспозицию романа.
Событийный центр романа формируют два персонажа, К и Э, свя-
занные двумя тайнами: их связи и их родства. Раскрытие этих тайн и
образует двойную кульминацию романа. Поэтому оба они должны быть
закрытыми. Следовательно, нужен еще хотя бы один — открытый —
7 В терминах Б. Успенского (Поэтика композиции. М., 1970): в каждой
главе используется точка зрения соответствующего персонажа — в плане оцен-
ки, пространственно-временной характеристики и, главное, психологии, — но
почти не используется точка зрения в плане фразеологии.
8 Форма, в которой написано ВА, отмечена у К. Атаровой и Г. Лесскиса
(Семантика и структура повествования от третьего лица в художественной прозе.
Изв. АН СССР, Серия литературы и языка, т. XXXIX, № 1, 1980) как частный —
полицентрический — случай подгруппы 2п. (переходная форма от III ф. без
эксплицитного автора к I ф.), с примерами из В. Вулф, Г. Белля, Г. Грина.
424
О прозе
персонаж, иначе невозможно повествование (некому «видеть» и «рас-
сказывать», некому открывать тайну и переживать это открытие). Кро-
ме того, для такой демонической фигуры, как К, инцест — это слишком
мало. Введением П автор убивает двух зайцев: появляется необходи-
мый открытый персонаж и завершается построение основного сюжет-
ного узла: к инцесту добавляется измена, притом двойная (К делает П
своей любовницей еще при жизни жены; его связь с Э — измена П, уход
которой, в свою очередь, вызывает самоубийство К): кроме того, чернота
П ярче выявляет демоничность К: он создает из нее свою «черную боги-
ню», «анти-Марию» (гл. 15).
Возникший треугольник Э — К — П достаточен для создания сю-
жетного ядра, но не для построения романа. Среди прочего, недостает
следующего: 1) наряду с П, нужен хоть один «интеллигентный», осмыс-
ляющий события открытый персонаж; 2) для достижения объективно-
сти и объемности нужно, чтобы мы видели происходящее не только
пристрастными глазами П, 3) нужно разделить раскрытие двух тайн К —
Э; 4) нужно, чтобы кто-то достаточно хорошо познакомил нас с Э — П
этого не может, 5) нужно — поскольку это роман, а не рассказ, — чтобы
основной сюжетный узел был оплетен побочными, хотя бы для задерж-
ки действия.
Для выполнения условий 1 — 4 вводится М. Она интеллигентна и
достаточно объективна; ее введение в роман обеспечивает раздельное
раскрытие тайн (см. п. 1); она — ближайший к Э человек. Введение М
создает уже достаточно богатую структуру отношений (М привязана к
Э, испытывает отвращение к П, амбивалентно относится к К), но не мо-
жет сколько-нибудь значительно обогатить фабулу: для этого нужен
еще по крайней мере один мужской персонаж.
Введение Ю разрешает эту проблему. Треугольник превращается в
четырехугольник: не только К оказывается между двумя женщинами,
но и П — между двумя мужчинами; простое и естественное взаимное
влечение П и Ю эффектно контрастирует со сложными и противоесте-
ственными отношениями К — П. Вдобавок появляется еще одно рас-
крытие тайны: М сообщает Ю о связи П с К.
Почему Ю вводится как открытый персонаж? Помимо фабульных
и идейных функций (возможность зазвучать в романе голосу добра, про-
стоты и естественности и посмотреть со стороны, сочувственно и состра-
дательно, на П; введение «русской» темы), его открытость имеет и «гео-
метрический» смысл: Ю — П образуют открытую пару в противовес
закрытой К — Э; как открытый персонаж, Ю максимально полярным
образом противопоставлен К.
Поскольку число подмножеств n-элементного множества равно 2П,
введение каждого нового персонажа может на порядок (вдвое) увели-
чить число значимых конфигураций и диспозиций персонажей. Исполь-
Повествование у Айрис Мёрдок
425
зовать это обстоятельство полностью — неразумно, ибо чрезмерно бога-
тая система связей переутяжеляет текст, и, кроме того, отсутствие неко-
торых связей может быть не менее значимо, чем их наличие (так, «та-
инственная» Э связана только с М и К). Мердок использует Ю в меру:
М (безответно) влюбляется в Ю, что превращает ее из (только) центра
фокализации и собирателя и передатчика информации в «действую-
щее» лицо (одновременно обогащаются — мотивом соперничества —
отношения М с П).
Но теперь возникает неравновесие: одно плечо коромысла — Э —
оказывается недогруженным (на П сосредоточены интересы двух муж-
чин, на Э — только одного, что делает даже мотив инцеста недостаточно
острым). С другой стороны, Э должна быть одинока и таинственна. Ав-
тор, вводя еще два мужских персонажа, Ма и Л (Лео, сын Ю), уравнове-
шивает это плечо и одновременно углубляет требуемые черты Э. Оба
тщетно — хотя и по-разному — влекомы к Э. Но, кроме того, каждый
завязывает новые сюжетные узлы и создает новые значимые и интерес-
ные конфигурации и диспозиции: появляется возможность богатого
побочного сюжетного действия, оплетающего и оттеняющего основное.
При этом Л должен быть закрытым персонажем — иначе теряют смысл
его авантюризм, лживость, его (пародийная по отношению к К) «таин-
ственность»; Ма же необходимо открыт, ибо его главные партнеры, к
которым ой влечется — К, Э, Л — все закрыты (другая функция его
открытости — возможность эксплицитного введения в роман философ-
ской тематики: мир после «смерти Бога»).
* * *
В романе типа ВА (со сменой кругозоров) существенен вопрос —
кого мы видим чьими глазами. Здесь в кругозоре П даны К, М, Ю, Ма; в
кругозоре М — К, Э, П, Л; в кругозоре Ю — П, М, Л; в кругозоре Ма — К,
Л. Обратим внимание на симметрию П и М в этом отношении: каждую
из них мы видим (и) глазами другой, — так же как П и Ю. С другой
стороны, антисимметричны пары П — Ма (она его видит, он ее — нет) и
Ю — М (характерно, что здесь любящую мы видим глазами нелюбяще-
го, но не наоборот). Выявляется определенная иерархия открытых пер-
сонажей, имеющая ценностный смысл: глазами П мы видим всех ос-
тальных трех открытых персонажей (М, Ю, Ма), глазами Ю — двух (П,
М), глазами М — одного (П), глазами Ма — никого из открытых, что
знаменует его ущербность. Чем более рационалистичен и интеллектуаль-
но изощрен персонаж, тем меньше дано ему видеть.
3. Трансляционные симметрии. Обилие симметри-
ческих структур — бросающаяся в глаза черта романа. Это относится и
к структуре текста — здесь мы имеем дело с трансляционными сим-
426
О прозе
метриями («лейтмотивами»), — и к структуре мира, стоящего за тек-
стом, — здесь преобладают зеркальные (антисимметрии персонажей.
Перечислим основные тематические лейтмотивы.
Фон романа образуют лейтмотивы тумана, холода, шума метропо-
литена, темноты. Туман упоминается в главах 1, 2,3,4, 5,6, 7,8,9,10,12,13
(ослабевает), 14 (рассеивается), 18, 20, 22 (в гл. 14 — 17, содержащих
трагическую кульминацию, его сменяет солнце). Шум метро — в гл. 1,
3, 4, 5,15,16 (многократно), 17 (многократно). Мотивы холода и темноты
неизменно сопутствуют К; темнота достигает кульминации в гл. 7 (пе-
регорает электричество, и Ма проникает в дом через угольный подвал).
Другой лейтмотив, сопутствующий К, — музыка Чайковского, при-
чем именно его наиболее популярные вещи: в гл. 1, где К впервые
появляется, и 22, где он умирает, а также в гл. 3 звучит «Лебединое
озеро», в гл. 3 и 15 — «Щелкунчик»; в гл. 10 — увертюра «1812 год»; в
гл. 13 — Патетическая симфония (здесь подчеркнут рекуррентный ха-
рактер этой музыкальной тематики: в начале главы К зовет к себе М;
тихо звучит симфония; после конца разговора «Патетическая симфо-
ния снова началась с начала»). Еще один музыкальный лейтмотив К —
напеваемая им песенка «Frere Jacques». И то и другое углубляет таин-
ственность и демоничность К (не исключена значимость общеизвестной
первертности Чайковского). Аналогичную роль играет бумажная стре-
ла, которую К бросает в П в гл. 1 и 3 и которую видит М в комнате
умирающего К. В контрасте с этими сентиментальными или игривыми
лейтмотивами К — «Бытие и время» Хайдеггера (1 и 15 гл.), книга, кото-
рую мы видим и даже читаем, парадоксальным образом, глазами П.
Навязчивая фигура трансляционной симметрии — неудачные ви-
зиты Барлоу и Ма в дом пастора (Барлоу в этой роли появляется в 1, 3,
4,8,15,18, 21, 22 гл.).
Своеобразную повторяющуюся структуру образуют начала глав.
Из 24 глав 14 начинаются именем кого-либо из персонажей; 12 начи-
наются диалогом, в том числе 5 — по схеме «Патти» — «Да»; наконец,
2 главы начинаются цитатами из читаемых персонажами книг. В схе-
му «диалог и/или имя или цитата» не укладывается лишь одна (9-ая)
глава.
Отметим, наконец, что идейный стержень романа — тема нравствен-
ности в секуляризованную эпоху — также, помимо прочего, реализуется
в виде рекуррентно возвращающейся в большинстве глав лейттемы, во-
площаясь как в разговорах и мыслях персонажей, так и в «готовых пред-
метах» — книге на эту тему, которую пишет Ма, и иконе Троицы, при-
надлежащей Ю. Трансляционная симметрия осложняется здесь
разнообразным варьированием переносимой «фигуры», соответственно
разному отношению к ней различных персонажей. Так, К воплощает
собой абсолютное отрицание как Бога, так и Добра (и даже открытое
утверждение анти-бога и анти-добра), при этом в изощренном, но ирра-
Повествование у Айрис Мёрдок
427
циональном варианте; Л повторяет его, но без апологии зла и в наив-
ной форме; Ма* отрицает Бога (но хочет, чтобы другие верили) и защи-
щает Добро, также изощренно, но рационалистически; П верит в Бога и
Добро наивно и иррационально, хочет стать «святой Патрицией» (в то
время как К хочет сделать ее своей «черной анти-Марией») и служить
страждущему человечеству; Ю близок к П, но веру в Бога утратил; М и
Э рационалистически отрицают Бога и Добро, презирают do-gooder'oe,
считают, что «всё позволено», но, по крайней мере для М, это остается
чистой теорией, и она тянется к добру (в лице Ю). Абсолютным и ирра-
циональным воплощением Бога и Добра служит в романе русская ико-
на Троицы, ангелы которой полностью антисимметричны «ангелам» К,
духам зла в мире без Бога.
4. Конфигурации и диспозиции. Переходя к «пер-
сонажным» симметриям в мире романа, мы будем различать диспози-
ции — структуры фабульных отношений между персонажами —
и конфигурации — внефабульные структуры соотношений меж-
ду персонажами, основанные на их свойствах.
Остановимся на парных конфигурациях. Будем считать, что каж-
дый персонаж обладает набором бинарных признаков (высокий/низ-
кий, добрый/злой и т. д.). Пару персонажей будем называть симмет-
ричной по данному признаку, если он принимает у обоих одно и то же
значение, и антисимметричной при противоположных значениях. Пара
персонажей образует (антисимметричную конфигурацию, если они (ан-
тисимметричны по достаточно большому числу релевантных для дан-
ного текста признаков.
Симметричные пары (например, Бобчинский и Добчинский), по-
нятным образом (один дублирует другого), достаточно редки в художе-
ственной прозе. Зато антисимметричные весьма распространены (Дон
Кихот — Санчо Панса, Нафта — Сеттембрини, Татьяна — Ольга, Мыш-
кин — Рогожин, Бим и Бом и т. д.).
Если члены конфигурации связаны определенными фабульно зна-
чимыми отношениями, то она превращается в диспозицию. Даже если
ограничиться лишь бинарной схемой отношений — «притяжение»
( *)/«отталкивание» ( ►) — возможны 5 типов отношений в преде-
лах пары: *, ►, * ►, « ►, щ 1 .
Остановимся на парных диспозициях. Вообще п персонажей до-
пускают С2п = п(п—1)/2 парных диспозиции. Можно ввести такую ха-
рактеристику повествовательного текста, как «коэффициент попарной
связанности» к = г/С2п, где г — число фабульно релевантных парных
связей. Эта характеристика груба и примитивна, но, кажется, имеет
определенный смысл, отражая насыщенность фабулы «отношениями»,
к может меняться от 2/п (при г = п—1) до 1. Верхней грани к может
428
О прозе
достигать, например, в семейном романе с небольшим числом персона-
жей, где все отношения значимы, нижней грани — в романе-путеше-
ствии, где протагонист связан с остальными персонажами, которые, в
свою очередь, разрознены9.
Диспозиция может быть изображена в виде цветного ориентиро-
ванного графа (вершины — персонажи, дуги — их отношения). Поскольку
в диспозиции желательно учитывать и свойства персонажей, постольку
на вершины этого графа должны быть навешены векторы (булевы или
более общие), описывающие соответствующие наборы свойств10.
Отношения — дуги в графе диспозиции — удобно разделить на два
класса: 1) социальные (или институционализированные, или формаль-
ные) — такие, как отношения родства или господства-подчинения, — и
2) личные (или неформальные) — такие, как притяжение (любовь, вле-
чение, ...) и отталкивание.
Диспозиции могут рассматриваться с разных «точек зрения». Наи-
более важная из них — читательская. В каждый момент чтения перед
читателем предстает определенная диспозиция (которая впоследствии
может оказаться неполной или «ложной»). Развертывание сюжета можно
рассматривать как последовательную смену читательских диспозиций
по схеме: диспозиция 1 — событие — диспозиция 2. Но могут быть
существенны и диспозиции с точки зрения тех или иных персонажей
(поскольку незнание или заблуждение персонажа является сюжетно
значимым). Наконец, может рассматриваться «истинная», или фабуль-
ная, диспозиция (с точки зрения автора).
5. Конфигурации в В А. Антисимметричные конфигура-
ции играют большую роль в структуре мира романа. Важнейшая «жен-
ская» конфигурация — П — Э, они противопоставлены практически по
всем признакам: Э — «белая», худая, болезненная, загадочная, живет в
выдуманном мире, изощренная, теоретическая имморалистка и т. д.;
П — «черная», толстая, здоровая, понятная, земная, простая, мечтает о
святости и т. д.
Все четыре мужских персонажа связаны следующей конфигура-
цией:
w k = 2/п может быть лишь в случае «разрывной» фабулы. В тексте типа
♦ Хоровода» А. Шницлера г = п и к = 2/(п — 1).
10 Следует оговорить, что даже такой усложненный граф годится лишь как
грубое приближение к описанию «персонажной» структуры текста. Так, в нем
нельзя учесть «отношения к отношению» (более адекватен аппарат так наз.
клубных систем). Далее, в число «свойств» персонажа следовало бы включить и
его «состояние» в тот или иной момент, а это состояние, вообще говоря, также
связано с отношениями между персонажами и т. д. Но даже и очерченная
выше упрощенная схема не может быть реализована в данной статье ввиду ее
громоздкости.
Повествование у Айрис Мёрдок
429
К Ма
IX!
ю -л
( — антисимметрия, — симметрия). Здесь К — Ма противопо-
ставлены как имморалист/моралист (в теории и на практике); иррацио-
налист/рационалист; «холодный» (и, в некотором смысле, одновременно
«горячий»)/«теплый»; человек крайностей/человек золотой середины; от-
рицатель Бога, почти антихрист/«amateur of Christianity». В паре К — Ю
последний воплощает простые земные здоровые начала; противопо-
ставлены даже фоновые элементы: у Ю светло и тепло, у К темно* и
холодно. Ю — Л противопоставлены, прежде всего, как носитель/ниспро-
вергатель традиционной системы нравственных ценностей (аналогично,
но с иными обертонами, противопоставление Ма — Л).
Антисимметрия дополняется симметрией. В паре К — Л послед-
ний, с его детской, легкомысленной испорченностью и бесконечными
лживыми версиями о причинах кражи иконы, выступает как своего
рода пародия на трагическую фигуру К с его «метафизической испор-
ченностью», тайной его связи с дочерью и различными версиями его
сексуальной жизни в глазах разных персонажей. Ю — Ма сопоставле-
ны как «простецы» и носители традиционных ценностей.
Кроме того, антисимметричные пары К — Ма и Л — Ю симмет-
ричны друг другу, а симметричные пары К — Л и Ма — Ю антисиммет-
ричны (в частности, по закрытости/открытости).
Конфигурацию с преобладанием антисимметрии образуют и те три
основных места, в которых происходит действие романа:
дом Кэрела
(замкнутый, темный, холодный, скудная еда,...)
комната Норы ^набережная Темзы
(замкнутая, светлая, (открытая, светлая,
теплая, вкусная еда, ...) холодная, ...)
(аналогичная ситуация — внутри дома К, где противопоставлены каби-
нет К, комната Ю и комната Э).
6. Диспозиции в В А. Авторская диспозиция по «социаль-
ным» связям для основных пяти персонажей очень симметрична:
430
О прозе
■У N*,
э м
п
ю
( ► отношение «родитель — дитя», — отношение «сиблинг»,
• • •:*- — отношение «господство — подчинение»). При этом в Э и М
симметричность и антисимметричность уравновешены; а П и Ю в высо-
кой степени симметричны по сходству их судеб и положений («марги-
нал ьность>), при том, что Ю —- русский дворянин, а П — цветная неза-
коннорожденная. Читательская же диспозиция почти до конца романа
менее симметрична, ибо Э выступает как племянница, а не дочь К. Вторая
кульминация романа и состоит в ее симметризации (относительно К).
Авторская диспозиция по отношениям притяжения-отталкивания
(и сексуальным связям):
( > притяжение
— -» отталкивание
•••*»» амбивалентное
отношение
= половая связь)
Отметим, что и здесь развертывание сюжета симметризует относитель-
но К читательскую диспозицию: первая кульминация состоит в выяв-
лении того, что у К не одна любовница, а две.
«Коэффициент попарной связанности» (ом. п. 4) к =13/21 — зна-
чение довольно высокое и отражающее насыщенность романа «отноше-
ниями». Представлены почти все возможные типы отношений, если
принять двухзначную их классификацию (притяжение/отталкивание):
взаимное притяжение — КП, ПЮ, ЭМ (в трех разных вариациях); взаим-
Повествование у Айрис Мёрдок
431
нов отталкивание — ПМ; притяжение-отталкивание — МЮ, ЭМа, КМа,
ЮЛ, отчасти КМ (распространенность в романе этого типа отношения
создает неустойчивость диспозиции), одностороннее притяжение — МаЛ,
ЛЭ. Некоторые отношения не укладываются в двухзначную схему11:
амбивалентное отношение М к Л и К. В единственной релевантной
паре, оба члена которой закрытые, КЭ, характер отношений остается не-
известным.
Рассмотрим теперь некоторые более чем двухэлементные диспо-
зиции.
A. П — К — Э12. О конфигурационной антисимметрии Э и П уже
говорилось; но К служит центром антисимметрии отношений: Э с К —
максимально близкая (дочь), П — максимально удаленная (в т. ч. расо-
во и социально); связь с П — явная, с Э — тайная; характер взаимоотно-
шений П — К подробно выявлен, в паре же Э — К он остается тайной;
связь К с Э — табуированная, с П — неявно социально санкционирован-
ная (П — «прислуга»).
Б.Ю — П — К — Э — Ма. Это расширение схемы А обогащает ее
антисимметрию: отношения Ю — П взаимные, естественные, здоровые,
явно сексуально окрашенные; отношения Ма — Э односторонние, болез-
ненные со стороны Ма и (на поверхности) асексуальны. При этом рез-
кой антисимметричности П и Э противостоит относительная симметрия
Ю и Ма («простецы» и т. д.), с элементами антисимметрии (социальное
положение и т. д.).
B. Ю — П — К. П выступает как центр антисимметрии. Ю и К
конфигурационно полярны, и так же полярны отношения П с ними:
здоровое взаимное влечение vs. болезненно-надрывный характер отно-
шений; естественность и взаимная доброта vs. неестественные и недоб-
рые отношения; отсутствие vs. наличие половой связи и т. д.
Г. К — Э — Ма. Э — центр антисимметрии, причем, как и в случа-
ях А и В, не только «персонажной», но и «отношенческой». При этом
(для читателя до 21 главы) отношения Э с К и Ма симметричны «соци-
ально» (оба — ее дядья и опекуны). Оппозиции отношений: сексуаль-
ные/не сексуальные, взаимные/односторонние, реализованные/нереали-
зованные. Антисимметричны и отношения К — Ма: болезненное
влечение Ма к К vs. холодное и оскорбительное равнодушие К к Ма.
11 Это обстоятельство, так же как качественная разнородность отношений
притяжения/отталкивания, делает, на наш взгляд, малопригодным для анализа
художественных текстов, особенно современных, использование достаточно
изысканного аппарата теории графов (см. статьи С. Martindale и М. Steriadi-Bogdan
в Poetics, v. 5, N 1,1976 и v. в, N 3/4, 1977 — анализ «сбалансированности» диспо-
зиций); не слишком перспективным представляется и теоретико-множествен-
ный подход S. Marcus'а (см. его Poetica matematica. Bucharest, 1970, а также статью
В. Brainerd & V. Neufeldt в Poetics N 10, 1974) к изучению «стратегии текста».
12 Здесь и ниже, кроме п. Л, для изображения любых связей используются
черточки.
432 ° пР°зе
Д. Ю — П | Э — К. Конфигурационная антисимметрия отношений:
естественные/неестественные (инцест); отсутствие/наличие половой
связи; открытость/закрытость пары (соответственно, проясненность/не-
проясненность характера отношений).
Е Ма служит здесь поворотным центром симмет-
■« рии 3-го порядка: ко всем трем Ма испытывает
болезненное (и неразделенное) влечение, все трое
закрыты и (по-разному) «порочны».
Ма Эта «семейная» диспозиция высоко антисиммет-
л /^ ^ч к рична, как конфигурационно (М антисимметрич-
на Э), так и в плане отношений (К — М vs. К —
Ж. Э; отношения М — Э также антисимметричны,
ибо мы знаем о привязанности М к Э и ничего
не знаем о чувствах Э). Трансформации этой
I диспозиции составляют сюжетное ядро романа:
,К вначале М и Э асимметричны (для читателя)
I \^ относительно К по семейным связям и симмет-
| \ ричны по отношениям с К, к концу семейные
^М^~ . Э отношения оказываются симметричными, зато
' выявляется резкая антисимметрия других.
Та же схема может рассматриваться как
имеющая М центром симметрии (что оправдано, в частности, тем, что М —
носитель «кругозора», и мы видим К и Э преимущественно ее глазами).
С этой точки зрения К и Э относительно симметричны («загадочность»,
имморализм), тогда как отношения М к ним антисимметричны.
I 1
3. М — Л — Э. Трансформации этой диспозиции образуют одну
из побочных линий сюжета. Вначале Л — незнакомец, и картина сим-
метрична. Потом возникает влечение Л к М, потом к «прекрасной
затворнице» Э, затем Л влюбляется в М — различные нарушения сим-
метрии. В конце Л исчезает, и начальная симметрия М — Э восстанав-
ливается в усиленном виде (поскольку они оказываются сестрами).
I 1
И. Л — М — Ю. Здесь Л и Ю антисимметричны и как отец и сын,
и по своим свойствам, и по взаимоотношениям. Резко антисимметрич-
ны отношения М с обоими: она любит отца и любима сыном.
К. Ю — Л| М — К. Симметрично-антисимметричная конфигура-
ция двух диспозиционных пар. Обе пары — родитель — дитя, в обеих —
«несогласие» (от Л мы слышим «You are my fucking father», от М — «I hate
you»). При этом в одной паре — сын, в другой — дочь; в одной открыт
отец, в другой — дочь; в одной «злодей» — сын, в другой — отец; в
одной амбивалентно отношение отца к сыну, в другой — дочери к отцу.
Л. Все персонажи здесь открыты и поэтому все взаимоотношения
детально известны (при том, что Ю и П не знают о М * Ю).
Повествование у Айрис Мёрдок
433
Л / П \ Этот треугольник интересен многообрази-
ем связующих его вершины парных от-
ношений: взаимное притяжение, взаимное
отталкивание, притяжение/отталкивание.
Из каждой вершины выходят две дуги
разных знаков; в каждую вершину также
входят две дуги, причем в Ю — две поло-
жительных, в П — по одной положитель-
ной и отрицательной, в М — две отрицательные. То есть каждый любит
одного и не любит другого, и при этом один любим обеими, другая —
одним, третья — никем.
Этот треугольник через П фабульно связан с «основным» треуголь-
ником КПЭ (см. А), образующим с данным антисимметричную конфи-
гурацию. Здесь все ясное, проявленное, земное, «человеческое, слишком
человеческое»; там всё неясно, непроявлено (кроме отношения П к К),
противоречиво, античеловечно, порочно; заметим также, что здесь поло-
вые связи отсутствуют, а в А их две.
* * *
Есть в романе и другие значимые поддиспозиции (например, треу-
гольник КПМ в соотношении с КПЗ), но и приведенного материала дос-
таточно, чтобы увидеть диспозиционное богатство романа, напоминаю-
щего шахматную партию, где в разных местах доски одновременно
возникают взаимосвязанные острые позиции и комбинации (аналогия
неполна, в частности, потому, что шахматы — игра с полной информацией,
а здесь ситуация осложняется неполнотой читательской (и персонаж-
ной) информации). Роман, заметим, не только полицентричен (в смысле
наличия нескольких «точек зрения»), но и «многоосен» (см., например,
А, В, Г, Ж).
* * *
В конце романа диспозиционная схема вырождается: персонажи,
как оркестранты в «Прощальной симфонии» Гайдна, один за другим
покидают сцену, и «заколдованное место» пустеет (как в «Единороге»
того же автора). Смерть К разрубает все конфликты, трагедия рассасы-
вается, наступает умиротворение, «все мечты сбываются»: К удовлетво-
рил свое влечение к смерти, П — стремление служить страждущим, М
обретает Э, Ма — свою былую любовь (и способность кончить книгу во
всеоружии обретенного опыта — иронический мотив). Не то, чтобы ьо-
сторжествовали ангелы Троицы, но злые ангелы Кэрела потеряли свою
силу: жизнь продолжается. Конечная диспозиция:
434
О прозе
П Л Ю М Э Ма Барлоу К (t)
* * *
В заключение следует еще раз подчеркнуть возможность различ-
ных подходов к описанию нарратива и лишь относительную адекват-
ность любого из них. Например, с точки зрения Греймаса ВА можно
описать как борьбу персонажей за «ценный объект» Э: М кажется, что
Э принадлежит ей, но оказывается, что К отнял ее; в конце М снова
обретает Э; Ма безуспешно борется с К за Э; М выступает как помощник
Л в получении Э и т. д. Но в полицентрическом романе актантные
роли не фиксированы, ценный объект не единственен, и картина (вклю-
чая распределение ролей) оказывается разной с точки зрения разных
персонажей. Так, для П объектами являются К и Ю; первого отнимает
Э, второго — иначе (через сообщение информации) — М. Для М объек-
ты Э и Ю; первую отнимает К, второго — П. Для Ма объекты — Э, К и Л;
первую отнял К, второго — смерть, третий все время ускользает. Для Ю
объекты — Пи икона; первую отнял К, вторую украл Л (кроме того, Ю
является единственным обладателем неотчуждаемых ценностей — своей
«русскости» и своих детских воспоминаний). Главным двигателем
фабулы является желание К удержать в своей собственности Э и П, и т. д.
Такого типа описание, обнажая отдельные стороны структуры романа,
одновременно бесконечно обедняет его, хотя бы ввиду качественного
различия «ценных объектов» и способов «борьбы» за них, — учет
«свойств» этих объектов оказывается необходимым.
С таким же успехом — и так же неадекватно — сюжет ВА может
быть описан с точки зрения «обмена информацией» (см. п. 1).
1981
ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНАЯ СТРУКТУРА
КАК ГЕНЕРАТОР СМЫСЛА:
ТЕКСТ В ТЕКСТЕ У X. Л. БОРХЕСА*
0. Борхес говорил, что вся фантастическая (в широком понимании)
литература построена на четырех приемах: 1) текст в тексте, 2) смеше-
ние реальности и сна, 3) путешествие во времени, 4) двойники. В этом
перечислении смешаны содержательные и чисто формальные приемы;
но это не логический недостаток, а выражение существенного для поэ-
тики Борхеса обстоятельства, которому и посвящена эта статья. Обра-
тим внимание на «общий знаменатель» названных приемов: все они
ориентированы на создание неоднопланового повествования, причем
«текст в тексте» оказывается лишь частным случаем такого повество-
вания, — но при этом таким, где отношения планов образуют формаль-
ную иерархию и где поэтому особенно эффективен такой прием, как
прорыв рамки, переход из плана в план.
1. Введем некоторые обозначения, полезные для описания струк-
тур типа «текст в тексте».
Не вдаваясь в ненужные здесь тонкости, определим текст как по-
вествование, объединенное единством повествователя, реального или
фиктивного (и обладающее определенным тематическим единством)1.
Тот факт, что лицо а является повествователем некоторого текста, обо-
значим так: а: {...} (реального автора текста будем обозначать А). Внутри
скобок, символизирующих границы данного текста, помещаем его
персонажей, обозначенных буквами, снабженными, если нужно, индек-
сами 1 (для перволичного персонажа) или 3 (для третьеличного). Если
какой-либо персонаж «внешнего» (относительно) текста (ЕТ) является
рассказчиком «внутреннего» текста (IT), то это записывается так:
{..., с: {...}, ...}; если повествователь а сам является персонажем, то
пишем: a: {alt...}. Если по ходу действия оказывается, что персонаж b
на самом деле является «другим», например, d, то запишем это так:
{....Ч.-Р-
Дальнейшие уточнения символики будут вводиться ad hoc.
* Опубликовано в: Труды по знаковым системам, XIV. Тарту, 1981.
1 Тем самым, «текстом» является и совокупность всех романов Достоевско-
го, и «Братья Карамазовы», и «Легенда о Великом Инквизиторе», и любая реп-
лика персонажа.
2 Обычная структура детективного романа типа романов А. Кристи имеет,
если отвлечься от деталей, вид: A: {a, b, cm, ..., 1}, где т — убийца (а отождествле-
ние происходит в последней главе).
436
О прозе
2. Далее будут разобраны два рассказа Борхеса — главным обра-
зом с точки зрения того, как используется в них прием рамки. Первый
из них — «Очертание сабли» (ОС). В введенных обозначениях структу-
ра рассказа такова:
A:{a,|A,bI:<b,l..cJb».
Здесь а, — «я»; Ь3 — «Англичанин из Л а Колорада», человек
со шрамом, ведущий уединенную фермерскую жизнь, у которого
а, задержанный разливом, должен был провести ночь. После ужи-
на а упоминает про шрам и Ь, оказавшийся ирландским эмиг-
рантом, рассказывает о том, как во время борьбы за независи-
мость Ирландии его предал с — Винсент Мун, человек, о котором
b заботился и оберегал от опасности (при этом с еще раньше
оказался демагогом и патологическим трусом): вернувшись
раньше времени в дом, где они скрывались, b услышал телефон-
ный разговор, в котором «рассудительный друг рассудительно
предавал» его, требуя при этом гарантий своей безопасности; Ь,
схватив со стены саблю, преследует с по дому, настигает и «остав-
ляет на его лице кровавый полумесяц». В это время врываются
английские солдаты: b схвачен, а с «взял свои иудины деньги и
удрал в Бразилию». Далее Ь3 говорит: «Вам, Борхес, посторонне-
му, я признался»; а недоумевает, ожидая конца истории; тогда b
говорит: «Неужели вы не видите, что я ношу на лице знак моего
позора? Я рассказал вам эту историю так, чтобы вы дослушали
меня до конца ... Я — Винсент Мун. Теперь презирайте меня».
Если отвлечься от финального переотождествления, то компози-
ция рассказа более чем традиционна: рамочная конструкция с внут-
ренним повествованием (этиологическим) персонажа о себе. Но пере-
отождествление ломает эту структуру и производит головокружительный
эффект: главным «событием для читателя» в рассказе оказывается
именно оно, а не предательство Муна или какой-либо другой фабульный
момент. И именно рамка, наличие ЕТ, делает возможным это переотож-
дествление. IT без ЕТ теряет всё свое значение, превращаясь в неболь-
шую, хотя и драматичную сценку о «предателе благодетеля». IT и ЕТ
неразрывно связаны и взаимодействуют друг с другом через Ь, который
является и рассказчиком, и, в некотором смысле, одновременно обоими
персонажами своего рассказа3.
•* Можно различать два основных типа «текста в тексте» — по тому, какой
текст, IT или ЕТ, является «основным». В первом случае мы имеем собственно
прием рамки (обрамленное повествование), во втором — прием типа «вставной
новеллы». Для Борхеса характерно, что часто нельзя сказать, какой из текстов
является основным, ибо каждый текст теряет свой смысл без другого.
Повествовательная структура как генератор смысла... 437
Остановимся подробнее на этой «мене лиц», образующей pointe рас-
сказа.
Вообще говоря, она представляет собой «силовой прием»4, но гру-
бость приема смягчается благодаря наличию психологических мотиви-
ровок. Одна из них приводится самим Ь3: «Я рассказал вам эту исто-
рию так, чтобы вы дослушали меня до конца» (рассказ о своем
собственном позоре был бы неминуемо прерван слушателем). Можно
думать также, что долгий рассказ такого рода был бы слишком тяжел
для самого рассказчика — и он облегчает свою задачу, рассказывая как
бы о другом, а потом в один момент (короткая боль вместо долгой пыт-
ки) все переворачивает, — ив этот момент и его рассказ, и рассказ «Борхе-
са» (а,), и рассказ Борхеса (А) оканчиваются. Эти мотивировки имеют
«внешний» по отношению к IT характер. Но имеется и «внутренняя»
психологическая мотивировка мены лиц: «Испуг этого человека (с3)
унижал меня (Ь,), как будто это я был трусом, а не Винсент Мун», —
эта фраза наводит на мысль, что если я могу испытывать стыд за друго-
го, то стыд, так сказать, трансферентен и, значит, может быть перенесен и
с меня на другого.
Постараемся теперь уточнить причины того головокружительного
и шокирующего эффекта, который вызывает в читателе эта мена лиц (т. е.
выяснить, почему от читателя требуется большое усилие воли и вообра-
жения, чтобы все расставить по местам, когда он узнает «кто есть кто»).
Одна из причин — чисто психологическая: персонажи b и с из IT
(а также Ь3 из ЕТ и с из IT) максимально разведены и противопоставле-
ны: бесстрашный скептик Ь, (и угрюмый нелюдим Ь8) — и патологи-
ческий трус, демагог и предатель с8; так что мы вынуждены отождеств-
лять полярные противоположности, замещать героя предателем и
предателя героем5.
Но главная причина имеет скорее лингвистический характер и
связана с противопоставлением 1-го и 3-го лица. Если в конце детектив-
ного романа невинное создание оказывается убийцей, а предполагаемый
убийца — воплощением добродетели, то читатель принимает это легко
и с благодарностью: мена совершается между «oHj» и «он2». Обмен же
ролями между «я» и «он» несравненно труднее — в силу, того, видимо,
что 1-ое лицо — это «лицо» par excellence, тогда как 3-е лицо (согласно
4 Недаром сам Борхес не любил этот рассказ, называя его «trick story»
(R. Burgin. Conversations with J. L. Borges. N. Y., 1969, p. 131). Заметим, что автор как
бы снимает с себя ответственность за этот «фокус», приписывая его применение
своему персонажу (Ь8), — еще одна «выгода», доставляемая рамкой.
5 Четкая прикрепленность лиц подкрепляется и тем, что внешний рассказ-
чик — не расплывчатое анонимное «я», а, как выясняется, сам Борхес (реле-
вантного для творчества Борхеса вопроса о различии между реальным авто-
ром и одноименным ему персонажем — см. эссе «Борхес и я» — мы здесь не
касаемся).
438
О прозе
Э. Бенвенисту, например) вообще «лицом» не является, и это языковое
противопоставление «лицо — не лицо» оказывается более сильным и
глубинным, более онтологическим, чем любой психологический кон-
траст0.
Итак, эффект, производимый меной лиц, связан с их четкой языко-
вой, психологической и именной прикрепленностью. Однако одновре-
менно идет работа в противоположном направлении: тождество и авто-
номность личности расшатываются, подготавливая заключительную
мену. Это расшатывание идет одновременно по нескольким каналам, с
помощью как «формальных», так и «тематических» средств. Именно в
этом направлении идет игра на именах персонажа Ь. В начале рассказа
b появляется как «он», и говорится, что «неважно, каково его настоящее
имя» (маленькая провокация уже в 3-ей строке); сообщается, что мест-
ные жители звали его «Англичанин из Ла Колорада», вскоре оказывает-
ся, что на самом деле он ирландец (т. е. скорее «анти-англичанин»:
маленькая «мена лица» на противоположное уже в начале рассказа).
Вышеупомянутая реплика Ьх («... как будто это я был трусом ...»)
уже явным образом вводит мотив неотграниченности одной личности
от другой, перерастающий далее в метафизическое отступление (также
осторожно переданное внутреннему рассказчику): «Всякий поступок
человека как бы принадлежит всем. Поэтому не так уж несправедливо,
что непослушание одной пары в саду запятнало всё человечество; по-
этому не так уж неправильно, что для спасения всех достаточно было
распять одного еврея. Может быть, Шопенгауэр был прав: я есть все
другие, любой — это все, и Шекспир, некоторым образом, тот же жалкий
Джон Винсент Мун».
Итак, в качестве одного из мотивов рассказа появляется нечто вро-
де аксиомы:
3jcP(jc) -> V хР(х),
где предметная область — люди, а Р — свойства, состояния или поступ-
ки, обладающие этической ценностью, положительной или отрицатель-
ной (страх, трусость, вина, искупительная жертва). Сама глобальность и
философская весомость этого положения — в качестве подтверждаю-
щих примеров привлечены два важнейших момента христианской докт-
рины, грехопадение и искупление, — неизбежно помещают этот мотив в
центр всего повествования.
Отступление это, будучи внефабульным в IT, вырастает, однако, из
его фабулы (через психологическую мотивировку: стыд Ь1 за с3) и как
6 Попробовав мысленно реорганизовать IT по схеме b3: {c3, d3|b}, можно убе-
диться, что pointe рассказа при этом разрушается. Таким образом, то «фор-
мальное» обстоятельство, что IT ведется от 1-го лица, оказывается весьма суще-
ственным .
Повествовательная структура как генератор смысла... 439
мотив становится фабульным и мотивирующим для рассказа в целом.
Именно, выдвигая эту «аксиому», b как бы снимает с себя тяжесть от-
ветственности за прошлое предательство и трусость (т. е. за качества и
действия с), перекладывая её на «всё человечество», и одновременно (по-
скольку личности не отграничены друг от друга) мотивирует свой об-
ман — мену лиц, т. е. основной прием рассказа в целом7.
С другой стороны, факт четкой разведенности и самотождественно-
сти персонажей и трудность (читательская) их «сведения» и перекрест-
ной замены (а также сама тема стыда: в стыде личность сильно ощущает
самоё себя) — как бы отрицают эту «аксиому» (действительно, если бы
аксиома была верна, то не было бы нужды в обманном ведении расска-
за). При этом, подчеркнем еще раз, эта аксиома остается тематическим
и структурным центром рассказа, его главной мотивирующей силой.
Тем самым в рассказе утверждается одновременно А иПА, возникает
противоречие (если угодно, «парадокс тождества личности»), которое так
и остается неразрешенным8.
Мотивно-тематическая структура рассказа выступает теперь в сле-
дующем виде. Основной темой в IT является предательство, в ЕТ —
обман (совершенный при изложении IT) и стыд (породивший этот об-
ман). Это — фабульные темы, принадлежащие поверхностному уровню
тематической иерархии9. Глубже лежит тема личности, статус которой
сложнее. Она возникает в IT, вырастая из фабульной темы стыда, но
оставаясь внефабульной (психологически мотивированное отступление).
Отсюда, «изнутри» повествования, она, в свою очередь, мотивирует мену
лиц. Эта мена лиц является одновременно а) формальным приемом
построения IT, б) воплощением темы личности в ЕТ, в) носителем куль-
минации и pointe'a ЕТ и рассказа в целом и г) организующим структур-
ным принципом всего повествования. При этом она сама получает
фабульную психологическую мотивировку в ЕТ (см. выше). Тема лично-
сти, таким образом, будучи «содержательной» темой, воплощается одно-
временно и в формальной структуре повествования, увязывая все его
элементы и темы в единый узел. Она одновременно и мотивирована,
как извне (через стыд за себя — в ЕТ), так и изнутри (через стыд за
другого — в IT), и является основной мотивирующей силой рассказа,
создавая тем самым специфически борхесовский структурный лабиринт.
7 Попутно отметим, что сопоставление Муна именно с Шекспиром отнюдь
не случайно: Шекспир служит для Борхеса, в частности, символом творчества
как способности к перевоплощению (см. эссе «Всё и ничто»), — и тем самым
это сопоставление служит добавочной мотивировкой мены лиц.
8 Отметим еще одно неразрешенное противоречие: означает ли нечеткость
границ личности (если принимается «аксиома») всеобщую ответственность —
или же всеобщую безответственность? Каждый виновен — или «нет в мире ви-
новатых»?
9 Тема обмана при этом имеет двоякий характер: будучи фабульной в ЕТ,
она определяет форму IT.
440
О прозе
Но эта тема не «решается», только ставится во всей противоречи-
вости; она существует не столько как тема, сколько как проблема. И
именно эта проблемная неразрешимость и противоречивость образует
еще более глубинную тему — «метатему» рассказа, не выраженную фа-
бульно или вообще текстово, но порождаемую самой повествовательной
структурой вещи (как отчасти и тема личности). Психологическо-праг-
матическим коррелятом её служит та «озадаченность* читателя, то
ощущение головокружения, о котором говорилось выше.
В заключение разбора подчеркнем, что все «неповерхностные» темы
рассказа возникают и существуют только благодаря многократному и
разнонаправленному прорыву границ, разделяющих IT и ЕТ. Повество-
вательная структура вещи оказывается проблемно-тематическим гене-
ратором10.
3. Перейдем к рассказу «Тема предателя и героя» (ТПГ).
i—i 1
Его структура: А:^ : Q{b3 : : В{с3, d8 : (R, Q)}}}, где «: :» — отноше-
ние «расследования», a Q, R — идентификаторы, позволяющие описы-
вать рекуррентные структуры (Q перед открывающейся скобкой иден-
тифицирует соответствующий текст; «d : Q» означает, что персонаж d
рассказывает — сочиняет, ссылается на — и т. д. текст Q).
а, придумал сюжет, детали которого ему еще не ясны и кото-
рый он далее излагает. Рассказчик b этого ненаписанного рас-
сказа — наш современник, а действие происходит лет сто назад
в какой-то угнетенной стране, «скажем (для удобства изложе-
ния), в Ирландии, скажем, в 1824 году», b (Райен) — правнук
юного героя, вождя повстанцев с (Килпатрика), убитого в театре
при неясных обстоятельствах, b расследует убийство и обнару-
живает в деталях обстоятельств последних дней жизни с стран-
ные схождения с последними днями Юлия Цезаря, а также с
«Макбетом». Далее b обнаруживает, что друг героя d (Нолан)
переводил Шекспира на гэльский и изучал швейцарские Festspiele,
где тысячи актеров разыгрывали исторические события «на на-
туре». Эти (и другие) открытия приводят b к разгадке: с вел
двойную игру и был предателем, это было раскрыто и он был
приговорен к смерти: но разоблачение и казнь популярного в
народе героя ставило под угрозу успех восстания. Тогда d разра-
ботал сценарий, в разыгрывании которого принимали участие
сотни людей (и в том числе сам с), кульминацией которого и
было убийство с в театре. По недостатку времени d вынужден
10 У любимого Борхесом Честертона есть рассказ — «Крылатый кинжал», —
предвосхищающий основной прием ОС (убийца выдает себя за собственную
жертву); один из персонажей в конце замечает: «Всё, что связано с тождеством
личности, особенно действует на нервы».
Повествовательная структура как генератор смысла...
441
был заимствовать детали «у другого драматурга, английского
врага Вильяма Шекспира». Последний абзац рассказа таков: «В
сочинении Нолана пассажи, заимствованные у Шекспира, оказа-
лись наименее драматичными; Райен подозревает, что автор ввел
их специально для того, чтобы в будущем кто-нибудь смог доко-
паться до истины. Он понимает, что и сам он играет роль в сю-
жете, сочиненном Ноланом. После долгих колебаний он решает
скрыть свое открытие. Он публикует книгу, прославляющую ге-
роя; это тоже, должно быть, было предусмотрено».
ТПГ принадлежит к широкому классу текстов, построенных на
сопоставлении двух (или более) версий одного и того же события. Част-
ные случаи здесь: а) как одно и то же представляется различным лю-
дям; б) как было и как могло бы быть; в) две различные версии предла-
гаются без мотивировок; г) что казалось (или было известно) и что
оказалось. Последний случай (включающий детективное повествова-
ние) предполагает * расследование». Такие «расследовательские» тек-
сты устроены по формуле А' — В — А, где А' — «видимость», «началь-
ные условия», А — истинное положение вещей, В — расследование. Мы
имеем здесь дело с двумя повествовательными сферами — сферой со-
бытий (А' и А) и сферой расследования (В) — и это обстоятельство (а
также соподчиненность этих сфер: А выясняется через В) сближает
такие тексты с рамочными (роль рамки играет В); при этом «расследо-
ватель» аналогичен внутреннему рассказчику, ибо он в некотором смысле
продуцирует А.
Постараемся теперь уточнить схему рассказа.
A. Хотя внешний рассказчик а1 и не назван, он легко отождествля-
ется с А, благодаря указанию на его вкусы и склонности (вплоть до того,
что ему «лень написать» этот рассказ), как и благодаря типично борхе-
совскому характеру дальнейшего повествования.
Б. Отношение *&х : ...» — не «собственно повествование», а (яко-
бы) изложение сюжета, обрастающего деталями и уточняющегося как
бы прямо на глазах читателя. Тем самым а и А окончательно сливают-
ся, происходит прорыв внешней рамки («первой скобки»): изложение
сюжета персонажем а оказывается рассказом А.
B. Рассказ начинается словами: «Под [...] влиянием Честертона
[...] и Лейбница [...] я сочинил этот сюжет ...». Тем самым возникает
как бы еще одна («нулевая») скобка: сам А = а оказывается «сочинен-
ным» своими предшественниками.
Г. Рассказ содержит два рекуррентных хода11, прорывающих рам-
ки внутреннего и промежуточного повествований и образующих, соот-
11 О рекуррентных структурах типа Q{..., a: Q}, для которых именно «текст в
тексте» дает благодарную почву, Борхес писал в эссе «Элементы магии в „Дон
Кихоте44», отмечая ту циклическую бесконечность, которую они порождают (Бор-
442
О прозе
ветственно, «малый pointe» — ♦ сочинение» Ноланом (в соавторстве с
Шекспиром) «истории Килпатрика» R, и «главный pointe» — «предсо-
чинение» Ноланом «истории о Килпатрике и Райене» Q: расследова-
тель оказывается марионеткой в руках своего же персонажа12.
Проследим теперь за развертыванием тематических линий рас-
сказа.
В качестве «сырья» использованы темы революции, героизма и
предательства (как и в ОС, и в том же ирландском антураже). Оформ-
лен этот материал в темы «история, какой она кажется» и «история, как
она есть», соотношение между которыми конституирует тему обмана,
розыгрыша. Развертывается эта тематика через серию «внезапных по-
воротов»: героическая интродукция (история, какой она кажется); зага-
дочные обстоятельства циклического характера (вводится — и далее
«отменяется» — мотив цикличности истории: Килпатрик как новое
воплощение Цезаря); еще более загадочное повторение историей лите-
ратуры («Макбет»); появление Нолана с его занятиями Шекспиром и
массовыми действами; предательство и его раскрытие; сценарий убий-
ства, сочиненный Ноланом13 и разыгранный (история, как она есть). Здесь,
кажется, все должно закончиться: мы видим, что история сочиняется и
ставится, как пьеса. Но главное приберегается под конец. Обман оказы-
вается шкатулкой с тройным дном. Плагиат у Шекспира совершен не
по недостатку времени, а с целью обмана современников (обман 2-ого
порядка) — чтобы в будущем можно было доискаться истины. Райен
понимает, что он тоже — персонаж сценария. Здесь происходит прорыв
рамок и, кажется, достигается интеллектуальная кульминация, — но
только кажется. Райен скрывает истину (снова — обман) и пишет кни-
гу, прославляющую героя14, — и это тоже (третье дно шкатулки) было
хес называет «Дон Кихота», «Рамаяну», «1001 ночь» и «Гамлета»; ср. простей-
ший текст такого типа — «У попа была собака»), и обсуждая в связи с этим
парадокс «карты в карте» (воплощение этого парадокса см. в рассказе «Алеф»:
«Я видел Землю в Алефе, и на Земле снова Алеф, и Землю в Алефе ...»). Прием
этот влечет не только прорыв рамок между разными уровнями повествования,
но и «смешение мира читателя и мира книги». Борхес задается вопросом, что же
беспокоит нас в парадоксе карты или в том, что Дон Кихот читает «Дон Кихота»,
и приводит следующее объяснение: «Эти инверсии наводят на мысль, что если
вымышленные персонажи книги могут быть её читателями ..., то мы, её читате-
ли, может быть также только воображены дсем-то».
12 Ср. «Смерть и компас», где детектив, как оказывается, ведет расследование
по сценарию, подготовленному преступником.
13 Персонаж с той же фамилией, но другим именем (может быть, сын) появ-
ляется в позднем рассказе «Конец дуэли» в качестве известного practical joker'a;
его роль состоит в том, что он «разработал до последней детали сценарий казни
пленников».
14 Попутно отметим следующий парадокс (родственный «парадоксу об акте-
ре»). Райен сочинил лживую книгу: языковой текст может быть истинным
или ложным. А сочиненный Ноланом «текст истории»? Можно ли его назвать
Повествовательная структура как генератор смысла... 443
запрограммировано; исследователь оказывается даже не персонажем, а
марионеткой (в руках собственного персонажа).
Отметим парадоксальность статуса Килпатрика. Он предатель («на
самом деле») — и герой (в легенде и истории); но при этом его статус
героя также двусмыслен: в качестве героя истории и легенды он —
фальшивый герой (на самом деле — предатель); но, разыгрывая сочи-
ненную историю, он ведет себя как истинный герой, реально принося-
щий свою жизнь и (актерские!) способности в жертву отечеству; только
став предателем, он становится и настоящим героем15.
Все, о чем сейчас говорилось, происходит в промежуточном и внут-
реннем текстах. Если теперь мы вспомним о рамке и вернемся к нача-
лу рассказа, то увидим, что все эти обманы и выдумки сами в свою
очередь выдуманы, и их выдумывание само входит в фабулу рассказа;
более того, даже иедовыдуманы, ибо это — только сюжет, и не все детали
еще ясны (об одном из эпизодов говорится, что здесь «один из пробелов
моего сюжета»).
Такая структура делает достаточно ясной глубинную тему расска-
за. Это, конечно, не что-нибудь вроде «мир — театр, люди—актеры», —
это тема «сочинения» в самом широком смысле слова, т. е. тема сози-
дания новой, не бывшей ранее «реальности», «текстов культуры» любого
типа — языковых и поведенческих, «личных» и «исторических», истин-
ных и ложных. Всё в человеческом мире оказывается результатом «твор-
чества», «сочинения», — и жизнь, история и т. п. «реальности» не отли-
чаются в этом статусе от «выдуманного», от «книг». Проследив
внимательно, мы увидим на трех страницах этого крохотного рассказа
целую энциклопедию различных типов «сочинения»:
Честертон и Лейбниц (сами изобретатели и выдумщики) вдохнов-
ляют а (= А); а выдумал сюжет рассказа о о, который он «может быть,
когда-нибудь напишет»; между тем А, под видом изложения этого сю-
жета, пишет данный рассказ: b — повествователь в ненаписанном рас-
сказе; традиция рассказывает о с то-то; Браунинг и Гюго воспевали с; b
расследует убийство с; обстоятельства гибели с повторяют историю Це-
заря; b вспоминает историософские схемы, созданные Кондорсе, Вико,
Гегелем, Шпенглером, Гезиодом; история с повторяет некоторые момен-
ты сочиненного Шекспиром «Макбета»; d переводил Шекспира и пи-
сал о швейцарских Fcstspiclc, в которых разыгрывались исторические
ложным, раз события произошли именно так, как были «сочинены»? Лгали или
не лгали «актеры», разыгрывавшие этот спектакль?
1' Было замечено (J. M. Cohen. Jorge Luis Borges. Edinburgh, 1973), что с момента
♦ входа в Дублин» (уже разыгрывается сценарий) предатель Килпатрик напоми-
нает Иисуса. Возникает еще один парадокс: Иуда становится Иисусом, они —
две стороны одной монеты. Ср. «Три толкования Иуды», где в третьем толкова-
нии Иуда — как избравший самый тяжкий и позорный жребий — и оказывает-
ся Мессией.
444
О прозе
события; d раскрыл предателя; d сочинил сценарий убийства, совершив
плагиат у Шекспира; с с сотнями актеров сыграли спектакль, причем с
обогатил текст d и импровизировал; слова и действия с уцелели в кни-
гах по истории и памяти потомства; d запрограммировал поведение не
только с, но и b; b пишет лживую книгу.
Заметим при этом, что все эти «сочинения» имеют своеобразный
характер — новые «тексты» не столько создаются заново, сколько мон-
тируются из фрагментов старых, «готовых» текстов: материал не нов,
ново его расположение. Это относится не только к «внутренним» тек-
стам рассказа, но и к тексту рассказа в целом, и тут проявляется один
из центральных моментов поэтики Борхеса, к чему мы вернемся ниже.
Стоит обратить внимание и на заглавие рассказа («Тема ...»): как
повествование здесь является «метаповествованием» (изложение сюже-
та), так заглавие — «метазаглавием» (т. е. тема «сочинения» объявлена
уже заглавием)16.
Но наиболее явно эта тема выражена в том, что рассказ как бы
сочиняется на наших глазах (даже не сам рассказ, а лишь его сюжет):
показан не результат творчества, а само творчество как деятельность,
притом в его начальной, самой живой стадии, — и сам процесс изложе-
ния рождающегося сюжета на наших глазах становится готовым рас-
сказом (при этом парадоксально утверждается, что этот рассказ «мо-
жет быть, когда-нибудь будет написан»). Мы имеем здесь дело с
творчеством во всей "его незавершенности и открытости: «Детали ...
отсутствуют; есть эпизоды ..., которые мне еще не ясны»; действие про-
исходит «в какой-то угнетенной стране», то ли в Польше, то ли в Ирлан-
дии, то ли в каком-либо южноамериканском или балканском государ-
стве, «скажем (для удобства изложения), в Ирландии...». Поскольку
далее повествование обретает плоть и кровь, и притом вполне конкрет-
но ирландские, читатель оказывается перед головокружительной перс-
пективой: автор, видимо, мог бы так же насыщенно развить свой сюжет
и на любом другом локальном материале (схема «разветвляющихся
дорожек», один из вариантов борхесовских «лабиринтов»).
Такие моменты рассказа, как упомянутая множественная перспек-
тива; как двусмысленный и парадоксальный статус Килпатрика; как
противоречие открытости, незавершенности, становления — и закончен-
ности; как «внезапные повороты» от одного хода или решения к друго-,
му; как разрыв рамок повествования, ведущий к зациклинянию (Райен
пишет о Нолане, Нолан «предсочиняет» Райе на), обладают некоторым
общим знаменателем (головокружение, парадокс, лабиринт), образую-
щим «метатему» рассказа, и в конечном счете даже глубинная тема
«сочинения» оказывается материалом, на котором разрабатывается эта
1(1 Заглавие, кроме того, двусмысленно: неясно, имеем ли мы дело с преди
катной (один персонаж) или термовой (два персонажа) конъюнкцией.
Повествовательная структура как генератор смысла... 445
метатема. И при этом, как и в ОС, глубинная тема и метатема возникают
в результате взаимодействия содержательных (поверхностно-тематиче-
ских) и формальных (связанных со способом ведения повествования)
моментов.
По этому поводу вернемся к функциям рамок в рассказе. Конст-
рукция с двойным вложением оказывается здесь абсолютно необходи-
мой для порождения неповерхностных тем и pointe'oB. В частности, глав-
ный pointe — «записанность» в реальной (= сочиненной) истории
возможности раскрытия её «сочиненности» и предначертанность пове-
дения Райена — возникает только в результате прорыва внутренней
рамки, взаимодействия внутреннего и промежуточного повествований.
Что касается внешней рамки, то введение а1 не представляется на пер-
вый взгляд необходимым; казалось бы, можно построить рассказ в фор-
ме A:{bj : : {с3, d3}} или А:{Ь3 : : {с3, d3}}. Но мысленный эксперимент
такого рода, сохраняя поверхностные темы и упомянутый pointe, непо-
правимо уплощает рассказ, ибо не дает проявиться глубинной теме (она
осталась бы лишь в форме «сочинения истории», т. е. «обмана», и не
стала бы глубинной и глобальной); именно многократность вложений,
итеративность (Нолан «сочинил» историю; Райен расследовал историю
и сочинил книгу, что было «предсочинено» Ноланом; «я» сочинил сю-
жет на эту тему, т. е. все предшествующие сочинения сами «предсочи-
нены») конституирует как глубинную тему, так и метатему17, придает
рассказу многомерность и глубину.
В заключение отметим, что в этом рассказе использованы (в соответ-
ствующих модификациях) все 4 приема, о которых упоминалось в п. О:
здесь есть и текст в тексте, и смешение «реального» и «выдуманного», и
своего рода путешествие во времени (Нолан, программируя за 100 лет
поведение Райена, как бы обладает машиной времени), и двойники (со-
вмещенные в одном лице «предателя и героя»; см. также выше о его
двояком статусе «героя»).
4. Подведем теперь некоторые итоги.
4.1. Первое, на что мы старались обратить внимание, — это неотде-
лимость «содержания», проблемно-тематической структуры, от формаль-
ных, композиционных структур, причем последние даже играют роль
генераторов глубинных пластов «содержания». Важно заметить, что ту
же роль во многих других рассказах Борхеса играют «содержательные»
парадоксальные объекты — такие, как Алеф и Заир в одноименных
рассказах, как излюбленный Борхесом лабиринт или ненаписанный «Дон
Кихот» Менара (см. подробнее в п. 7).
4.2. Второе — это трехуровневое строение плана содержания. По-
верхностный уровень образуют фабульные темы IT, темы, как правило,
и Внешняя рамка также мотивирует крайнюю сжатость повествования.
446
О прозе
сильные и эффектные, нравственного или экзистенциального характе-
ра. Но, в отличие от «традиционной» прозы (как и от некоторых позд-
них опытов «прямого повествования» у самого Борхеса), они не довлеют
себе, а служат материалом для формирования глубинной темы, имею-
щей уже скорее «метафизический» характер. В этом формировании
решающую роль играют формальные моменты — структуры типа «текст
в тексте» с прорывами рамок, рекуррентностью, нарушением тождества.
Возникающая при этом глубинная тема представляет собой какую-либо
конкретную неразрешенную (или неразрешимую) проблему, парадокс18.
И вот сама эта неразрешимость и парадоксальность, порождающая ин-
теллектуальное беспокойство и головокружение читателя, — в чистом
виде, независимо от содержательного наполнения, — образует метауро-
вень плана содержания, является метатемой или «метапроблемой», об-
щей для большинства рассказов Борхеса19. Можно попытаться хотя бы
приблизительно сформулировать эту метатему следующим образом.
Автор как бы говорит: мир не так прост, как вам кажется, и я покажу
это, «озадачив»20 вас, — а непрост он потому (в частности), что своей
вполне реальной жизнью живут не только люди и вещи, но и символы,
созданные людьми, — имена, книги, теории, ереси, догадки21,22 — и не только
живут, но и вторгаются в мир людей, переплетаясь с ним до неразличи-
мости. Человек живет в мире символических форм, не менее реальных,
чем так называемые реальные предметы, и реализуется через эти фор-
мы. Этот парадоксальный статус человеческого «двойного бытия» в реаль-
ности и символическом мире и образует метатему рассказов Борхеса23.
Идя в обратном направлении, можно сказать, что эта абстрактная
метатема воплощается в каждом отдельном рассказе в специфической
18 Одна из парадоксальных черт творчества Борхеса состоит в том, что серьез-
ная идейно-нравственная проблематика используется им в качестве материала
для интеллектуальной игры, для создания загадок и парадоксов (см. об этом
L. A. Murillo. The Cyclical Night. Cambridge (Mass.), 1968, p. 129); идет как бы «незаин-
тересованная игра» (в кантовском смысле слова) с крайне важными вещами, с
последними вопросами человеческого существования, — но только «как бы»,
ибо игра эта сама по себе имеет — см. ниже — вполне серьезный смысл.
19 Заметим вскользь, что план содержания романов Достоевского имеет сход-
ные черты.
20 В этимологическом смысле слова, т. е. «снабдив задачей».
21 Ср.: «Многие люди склонны думать [как о противоположностях] ... о
реальной жизни, которая означает зубную боль, ... путешествия и т. д., и о вооб-
ражаемой жизни и фантазии, т. е. об искусстве. Но я думаю, что это разделение
не выдерживает критики» (R. Burgin. Op. cit., p. 19) и мн. др.
22 Здесь можно увидеть близость Борхеса к (позже сформулированной) мета-
физике К. Поппера, гипостазирующей мир теорий, проблем, догадок и т. д. («мир
3») и приписывающей ему столь же реальное существование, как у мира объек-
тов («мир 1»).
23 То взаимодействие формальных и содержательных структур в рассказах
Борхеса, о котором шла речь, как бы моделирует это двойное бытие.
Повествовательная структура как генератор смысла...
447
борхесовской технике — с помощью вложенных повествований, рекур-
рентных структур и т. д. (или же с помощью «парадоксальных объек-
тов») — в виде более конкретной глубинной темы метафизического ха-
рактера, которая далее реализуется в еще более конкретной тематике,
связанной с сильными человеческими страстями и предельными ситуа-
циями24.
Таким образом, план содержания рассказов Борхеса можно пред-
ставить в виде трехуровневой структуры, состоящей из (в порядке уг-
лубления) этического (или экзистенциального), онтологического и эписте-
мологического уровней. Основными «объектами* этих уровней являются,
соответственно, человеческое существование с его страстями, бытие с
его противоречиями, познание с его парадоксами.
4.3. С наличием эпистемологического уровня связано то обстоятель-
ство, что повествование у Борхеса предполагает повышенную и, может
быть, качественно иную, чем предполагается «обычной» литературой,
«включенность» читателя25. Читатель Толстого не понуждается давать,
скажем, нравственную оценку Анне Карениной; даже читатель детектив-
ного романа не обязан «сорасследовать», он может пассивно следить за
чужим расследованием. Рассказы же Борхеса, ставя читателя перед
открытой проблемой, соприкасаются — в плане необходимости читатель-
ской вовлеченности — с «текстами» типа кроссвордов или головоломок,
вообще как бы не существующими (актуально) без «отгадывающего»26.
При этом Борхес существенно использует для своих целей технику де-
тектива (как Достоевский — для своих). Детектив тоже ставит «проб-
лему», задает загадку (хотя и разрешимую и решаемую): вопрос «кто
убил?» можно рассматривать как метатему большинства детективных
повествований; тот факт, что и у Борхеса роль метатемы играет пробле-
ма, задача, и составляет его главное заимствование у детектива27.
24 В комментариях к рассказу «Другая смерть» (J. L. Borges. The Aleph. L., 1973,
p. 177) Борхес пишет об этапах реализации глубинной темы изменяемости прош-
лого. Вначале был задуман рассказ об ученом, положившем черные и желтые
тары в разные ящики и после многих лет тяжелого труда добившемся того, что
они поменялись местами. Но это «робкое чудо» Борхеса не удовлетворило — он
желал чего-то «более драматического» и, наконец, «увидел способ сочетать ...
идею гаучо о храбрости как главной добродетели с метафизическим замыслом».
25 Отметим специальный интерес Борхеса к проблемам читательского вос-
приятия. Ср., например, следующий автокомментарий: «... первое предложение
должно быть длинным, чтобы вырвать читателя из его обычной жизни и прочно
поселить в воображаемом мире» (J. L. Borges. The Aleph. L., 1973, p. 177) и мн. др.
Заметим попутно, что уже сам по себе прием рамки — а тем более такие
эффекты, как прорыв рамок, рекуррентные структуры и т. д.— предполагает
ббльшую активность читателя, чем прямое повествование.
26 Существенно, что мы обычно имеем здесь дело с головоломкой без отгад-
ки, порождающей явления типа бесконечного регресса.
27 Борхес также широко использует полупародийное травестирование детек-
тивных структур. В частности, в ОС весь IT представляет собой вывернутое наиз-
448
О прозе
Отметим, наконец, что, «вовлекая» читателя, Борхес апеллирует не
к тем или иным конкретным его интересам или симпатиям, а к неко-
торым его «априорным» свойствам, к самой структуре человеческого
сознания (человек как существо, склонное к незаинтересованной игре и
решению проблем).
5. Теперь мы сделаем обзор некоторых типов повествовательных
структур произведений Борхеса, использующих вложенные тексты, об-
ращая главное внимание на функции рамки.
5.1. «Каталоги», или «энциклопедии»: тексты типа А:{А1 : {SJ, ...,
An : {S }>, где А' — авторы IT, S. — соответствующие «темы»; S. родствен-
ны между собой, т. е. имеют общую «архитему». Так построены книги
«Учебник фантастической зоологии» (и его расширенный вариант «Книга
воображаемых существ»), «Всеобщая история бесчестья», «Книга неба и
ада», представляющие собой монтаж пересказов текстов различных ав-
торов (иногда тексты приводятся дословно; некоторые авторы фиктив-
ны) на данную «архитему».
Так же — как монтаж цитат и/или пересказов с минимальным
авторским комментарием — построены многие эссе: «О культе книг»,
«Устрашающая сфера Паскаля» (монтаж почти синонимичных цитат),
«Кафка и его предшественники», «Аватары черепахи» (где архитемой
служит бесконечный регресс), «Зеркало загадок» (монтаж цитат из Лео-
на Блуа по поводу 1 Коринф. 13, 12). Структура их может быть описана
как A^QfA'^S,}, ..., An: {Sn}], A1 comm Q}, где «Aj comm Q» означает автор-
ский комментарий к тексту Q.
Во всех таких текстах Борхес выступает как своего рода коллек-
ционер интеллектуальных диковинок28; форма минимально обрамлен-
ного монтажа идеально подходит для этой цели.
5.2. Только фиктивностью авторов и размерами комментария от-
личаются от перечисленных эссе такие рассказы, как «Три толкования
Иуды» или «Рассмотрение трудов Герберта Куэйна»29, структура кото-
нанку «раскрытие тайны»; в ТПГ «детектив», хотя и раскрывает тайну, все же
оказывается марионеткой в руках обманщика; в рассказе «Смерть и компас»,
построенном по классическим детективным канонам, имеет место, как отмеча-
лось выше, то же самое, и вдобавок в конце преступник ловит детектива, расска-
зывает ему «как было» и убивает его.
28 Характерно введение такого рода «коллекций» в некоторые рассказы.
Так, в «Заире» демонстрируется коллекция «знаменитых литературных монет».
2fl Отметим прорывы внешней рамки в этих рассказах: в 1-ом содержится
ссылка на «книгу» Яромира Хладика, персонажа другого рассказа («Тайное
чудо»); во 2-ом говорится, что «я» (т. е. Борхес) использовал один из сюжетов
Куэйна в (реальном) рассказе «Кольцо развалин». Наличие таких (и иных: ср.
сноски 13 и 33) прорывов заставляет рассматривать всю совокупность рассказов
Борхеса как едины г текст и тем самым делает все его рассказы, в том числе
«прямые», своего рода внутренними текстами.
Повествовательная структура как генератор смысла...
449
рых ArfagiQ^S,},..., {Sn}], comm (Q, a3)}. Сами {S.} представляют собой здесь
типично борхесовские парадоксальные тексты, которые могли бы фигу-
рировать как самостоятельные рассказы или эссе. Рамка, помимо ее
необходимости для монтажа и введения комментария- к {S.}, выполняет
здесь и другие функции. Она придает этим рассказам в целом «эссеоб-
разный» вид, внушает иллюзию документальной достоверности30, отно-
сящуюся именно к рассказу в целом, а не к вложенным текстам {S.}
(ср. ниже), которые, в свою очередь, также приобретают свой «истин-
ный» статус «чьих-то сочинений», не претендуя, как было бы, появись
они как самостоятельные тексты, на статус «описания реальности». То,
что «рассказ» не выдается за «действительность», но фигурирует имен-
но как рассказ, усиливает «достоверность» целого.
Кроме того, рамка мотивирует крайнюю сжатость и схематичность
изложения в {S.} (ср. сноску 17), оправдывает компрессию романа или
трактата в миниатюру31.
5.3. Рассмотренная в 5.2 структура является гибридом приемов
монтажа и «простой рамки». Последний используется и в чистом виде,
например, в «Человеке на пороге» и «Истории Розендо Хуареца», имею-
щих традиционную структуру обрамленного повествования A:{A]f
b3:{!),,...}}. Функции рамки здесь также скромны и традиционны: при-
дать внутреннему рассказу иллюзию достоверности (ср. п. 5.2)3233.
5.4. Более характерна для Борхеса «комментирующая» рамка: А:{А, :
Q{...}, A1 comm Q}. Такова структура рассказов «Вызов», «Встрявшая»
(«La intrusa»), «Педро Сальвадорес». Во вступительном комментарии го-
ворится о бытовании (обычно — в различных версиях) такой-то исто-
рии; о том, когда какую версию «я» услышал и где использовал; далее
Aj обещает постараться изложить эту историю самым прямым обра-
30 Известны многочисленные случаи поиска читателями «книг» борхесов-
ских фиктивных авторов (а также, удивительным образом, придуманных «вол-
шебных» объектов: «Однажды ... один журналист спросил меня, действительно
ли в Буэнос-Айресе есть Алеф ...» (J. L. Borges. The Aleph. L.,. 1973, p. 169 — автор-
ский комментарий).
31 Ср.: «Заниматься на протяжении пятисот страниц развитием идеи, кото-
рую можно устно изложить за несколько минут! Гораздо лучше сделать вид, что
эта книга уже существует, и затем предложить резюме, комментарий» (J. L. Borges.
Ficciones. L., 1962).
32 Борхес считал «своим очевидным долгом рассказчика» сделать так, что-
бы рассказ воспринимался как правдивый. «Я не могу начать рассказ так: „Двое
гаучо ненавидели друг друга", — потому что никто мне не поверит. Я должен
сделать эту ненависть реальной» (Borges on writing. L., 1974, p. 47). Введение внут-
реннего рассказчика, тесно связанного с событиями IT и повествующего о них
«автору», — один из способов такого повышения реальности повествования.
33 «История Розендо» 1969 г-ДА:{А,, b3:{b , с3)}), впрочем, сложнее, ибо сама
представляет собой своего рода комментарии (точнее, пересказ со сменой пове-
ствователя, точки зрения и интерпретации событий) к рассказу «Человек с розо-
вого угла» 1933 г. (А: {ср Ьа}).
|<5 - 2K.SH
450
О прозе
зом и иногда добавляет, что, тем не менее, может поддаться искушению
что-либо подчеркнуть или добавить. Далее следует основное повество-
вание Q, за которым может идти заключительный комментарий, содер-
жащий оценку Q.
Использование рамки здесь сочетает в себе выгоды, доставляемые
введением комментария (см. п. 5.2: эссеобразность и документальность
целого) и введением внутреннего рассказчика34 (см. п. 5.3: иллюзия
достоверности IT).
5.5. С «трансформирующей» рамкой, изменяющей смысловую струк-
туру IT и формирующей глубинную тему или метатему, мы имели дело
в п.п. 2 и 3. Добавим здесь еще 3 примера.
«В поисках Аверроэса» — рассказ (Q) о том, как Аверроэс (а),
не знающий, что такое театр, тщетно пытается постичь смысл
слов «трагедия» и «комедия» в «Поэтике» Аристотеля; Q пре-
рывается тем, что автор (А) перестает видеть а и тот исчезает.
Следует комментарий А (образующий рамку и превращающий
Q в IT), сводящийся к тому, что рассказ этот (кстати, какой? — Q
или весь текст?) был задуман как рассказ о неудаче, тщете, и что
А, не могущий проникнуть в мир а, уподобился а, не могущему из
своего мира понять античность: поэтому (пишет автор) Q является
символом А пишущего Q; рассказ о неудаче а в постижении
смысла трагедии превращается в рассказ о неудаче А рассказать
о неудаче а и т. д. до бесконечности. Рамка непосредственно
влияет на статус IT. Глубинная тема рассказа (если верить авто-
комментарию) — неудача. Метатема — бесконечный регресс.
Схема рассказа приблизительно может быть записана в виде:
_£
П I I
A:{Q{a3, S}, a, comm [A~Q]^},
где S — предмет изысканий Аверроэса, «~» — отношение «не-
удача в ...».
«Бессмертный». Схема повествования:
I
A:{a3:Q{a,, ba; a, comm (Q, &{)}; c3 comm (Q|]Q); At comm Q}.
Основной текст Q — рукопись, вложенная в старую книгу; в конце
Q его автор (а), повествуя о своих последних годах, выражает со-
мнение в правдивости ряда деталей предшествующего рассказа и,
в конце концов, высказывает убеждение в своем тождестве со своим
же персонажем b (Гомером). Далее следует постскриптум, где при-
34 Функции которого выполняет здесь А, — но не как участник событий, а
скорее как фольклорист.
Повествовательная структура как генератор смысла...
451
водится комментарий, доказывающий апокрифичность Q; нако-
нец, А от своего лица отстаивает аутентичность Q.
Использованный здесь прием расшатывания статуса пове-
ствования изнутри (истина или ложь? реальное или ирреальное?),
а также расшатывания статуса персонажей доведен до логиче-
ского предела в рассказе «Другая смерть». Это повествование о
расследовании автором (А) обстоятельств гибели гаучо Педро
Дамиана (а), которые в различных версиях (героическая гибель
юного а в 1904 г. vs. трусость а в бою 1904 г. и смерть старика а
в 1946 г. vs. несуществование a vs. гибель юноши в 1904 г. и
«смерть» его призрака в 1946 г.), образующих IT, возникают в
рассказах очевидцев и домыслах друзей А в ходе расследова-
ния. Далее А предлагает собственную версию, навеянную трак-
татом схоласта Пьера Дамиани, доказывавшего, что во власти
Бога сделать бывшее небывшим. Сводится она к тому, что а в
1904 г. вел себя как трус и провел всю дальнейшую жизнь в
ощущении своего позора; но, живя в уединении, он укрепил свой
дух и только и мечтал о невозможном — о том, чтобы битва
повторилась: теперь он был бы готов к ней. И произошло чудо:
в агонии, в 1946 г., он снова пережил эту битву и погиб героем
(«И так в 1946 г. Педро Дамиан умер в битве при Масоллере,
имевшей место в 1904 г.»)36. Далее идет рассуждение о том, что
Бог не может изменить единичный факт прошлого, ибо это не-
возможно без изменения всех его бесчисленных последствий.
Но возможно «создание двух всемирных историй», и все проти-
воречия, с которыми А столкнулся в своем расследовании, легко
объясняются тем, что постепенно происходил переход от одной
из них (в которой а умер в 1946 г.) к другой (в которой а погиб
в 1904 г.). Но главное, как всегда, приберегается к концу. А по-
дозревает, что в его рассказе (который мы еще не дочитали) есть
ошибки памяти: «Я подозреваю, что Педро Дамиан (если он ког-
да-либо существовал) не звался Педро Дамиан, и что я вспоми-
наю его под этим именем, чтобы когда-нибудь поверить, что вся
эта история была мне внушена тезисом Пьера Дамиани... Через
несколько лет я поверю, что я придумал фантастическую исто-
рию, тогда как я записал реальное событие ...» Эта негативная
автореференция вызывает зацикливание (как в IT предыдущего
рассказа), родственное парадоксу лжеца36, но более тонкое, ибо
мы имеем здесь дело не с категорическими, а с проблематиче-
35 Обратим внимание на разительное сходство с фабулой ОС (причем роль
«героической агонии» там играет рассказ с меной лиц, в котором бывший трус
самоотождествляется с героем).
36 Парадокс лжеца может быть записан в виде Q{~IQ}; эта структура порождает
бесконечную цепочку импликаций"|Q -^"|("|Q) -* Q -*1Q -*... «Психологический
смысл» парадокса состоит в наложении двух «неприятных» явлений: противоре-
чия (Q&~| Q) и бесконечного регресса.
15*
452
О прозе
сними утверждениями; кроме того, вторгается фактор времени
(сейчас я верю, но сомневаюсь, а через несколько лет уверую в
противоположное). Ветвление в IT (две версии смерти а и две
«всемирных истории»; ср. рассказ «Сад ветвящихся тропинок»)
вызывает ветвление и в БТ, причем неясно, в какой из «исто-
рий» происходит написание (и чтение) самого рассказа. Рассказ
становится не просто двусмысленным: разверзаются логико-он-
тологические бездны.
6. Факт широкого использования Борхесом разнообразных рамоч-
ных структур и вложенных текстов связан с той ролью, которую играет
категория «текст» в его поэтике (и метафизике). Мир Борхеса состоит
скорее из текстов, чем из объектов и событий (и в этом смысле его
рассказ «Вавилонская библиотека» представляет собой не столько кош-
марную фантасмагорию, сколько достаточно точную модель этого мира),
точнее, из «интересных» идей и положений, как правило, воплощенных
в готовых текстах37. Для него существует (в культурологическом смыс-
ле слова, т. е. авторитетно и значимо) только то, что уже «отстоялось
словом», т. е. тексты. Именно из готовых текстов — по крайней мере, в
принципе — монтируются его произведения38, — и если нет реального
чужого готового текста, то он создает свой (фиктивный, но тоже как бы
предсуществующий). Отсюда, между прочим, почти полное отсутствие у
Борхеса (кроме последнего периода) «прямого» повествования39,40.
В большей части рассказов Борхеса центральным объекном пове-
ствования являются именно тексты в узком смысле слова — книги,
рукописи или устные предания, которые излагаются, комментируются,
обрастают ссылками на другие тексты, сопоставляются, отождествляют-
ся («Рассказ о воине и пленнице»), воздействуют на внетекстовый мир
(«Тлён, Укбар, Orbis tertius») или на поведение персонажей («Смерть и
компас», ТПГ); обсуждается вопрос об их аутентичности («Бессмертный»,
«Другая смерть») или о способах их чтения («Вавилонская библиоте-
ка», китайский роман в «Саде ветвящихся тропинок»). То же относится
и к текстам в широком смысле слова — так, в том же «Саде...» убийст-
37 Ср.: «Может быть, всемирная история — это история горстки метафор»
(«Устрашающая сфера Паскаля»).
38 Тем самым творчество Борхеса оказывается «третичной моделирующей
системой ».
39 Цитату в сноске 32 следует поэтому понимать так, что пока событие «реаль-
ного мира» не зафиксировано в каком-либо тексте (это может быть и текст
устной традиции), оно «неправдоподобно», т. е. как бы реально не существует;
только будучи зафиксированным, оно приобретает статус реальности, — и тогда
на него можно ссылаться и его использовать.
40 Очень характерен случай «Истории Розен до» (см. сноску 33): неудовлетво-
ренный своим ранним «прямым» рассказом, Борхес, тем не менее, использует его
в качестве «готового текста», т. е. чего-то уже существующего и «авторитетного».
Повествовательная структура как генератор смысла... 453
во оказывается «текстом», который требуется правильно прочесть, в
«Фунесе памятливом» (и в «Тлене») рассматривается вопрос о возмож-
ных способах чтения «текста действительности» и возможных способов
устройства (и «чтения») текстов памяти.
Отметим, в частности, важный мотив поиска «правильного» текста
(«Текста») или «правильного» прочтения текста («Надпись бога», «Ва-
вилонская библиотека»); мотив этот может выноситься вовне и ставиться
в качестве читательской задачи поиска «готового» текста, на который
накладывается данный («Дом Астериона», вставная новелла о Фафнире
в «Заире»)41.
7. В пп. 3 и 5.5 было показано, как с помощью повествовательных
средств Борхес создает парадоксальные структуры, служащие выражению
его метатемы. Главным таким средством является самоотнесенность тек-
ста, причем здесь можно выделить три основных типа. Во-первых, автор-
ский комментарий к Q либо как к находящемуся в процессе создания,
либо как бы находящийся вне Q. Это «невинный», непарадоксальный
случай, предполагающий (или создающий) рамочную структуру типа
{Q{...}, comm Q} и превращающий Q в IT. Во-вторых, «порочный» случай,
когда внутри текста Q этот текст упоминается как уже завершенный
J 1
и актуально существующий: Q{..., Q} (ср. сноску 11) — структура типа
«карта в карте», приводящая к бесконечному регрессу. В-третьих,
i 1
«собственно парадоксальный» случай Q{...,~lQ} (тип «лжец»), приводя-
щий к бесконечному регрессу и противоречию.
Другим повествовательным средством создания парадоксальной
структуры является «мена лиц» (см. п. 2), приводящая к «парадоксу
тождества»: (А = А) & (А и А).
Аналогичные (и другие) парадоксальные структуры Борхес создает
и содержательными, фабульными средствами — путем построения пара-
доксальных объектов и/или ситуаций. Анализ таких объектов мог бы быть
темой отдельной работы, и здесь мы предложим лишь неполный каталог.
7.1. Бесконечный регресс используется в рассказах «Алеф» (см.
сн. 11), «Вавилонская библиотека» (чтобы найти книгу А, нужно спра-
виться в книге В, чтобы найти В ...), «Надпись бога» (бесконечная по-
следовательность вложенных друг в друга снов), «Кольцо развалин» (бес-
конечная последовательность «грезящих друг друга» созданий).
Предельный случай «зацикливания» — в «Заире», где мысль останав-
ливается, навсегда прикованная к одному объекту. Бесконечному рег-
рессу посвящены два эссе — «Аватары черепахи» и «Элементы магии в
„Дон Кихоте"».
41 Идеей этого пункта автор обязан А. Б. Грибанову.
454
О прозе
7.2. Другие парадоксы бесконечного: «Алеф» (бесконечное, уме-
щающееся в конечном: пространственный аналог вечности), «Надпись
бога» (даже в человеческом языке каждое слово имплицитно содержит
весь мир; в языке бога — эксплицитно), «Фунес памятливый» (неогра-
ниченная способность восприятия и объем памяти), «Вавилонская биб-
лиотека» (а. воспроизведение кантовской антиномии бесконечности/
конечности мира; б. книг должно быть конечное число, поскольку ко-
нечно число буквосочетаний, — однако они содержат описание всего,
что есть, может быть и не может быть, например, утверждение некоторо-
го факта, его опровержение, опровержение этого опровержения и т. д. ad
infinitum).
7.3. Парадоксы времени: «ветвление времени» в «Саде ветвящих-
ся тропинок», «Рассмотрении трудов Герберта Куэйна», «Другой смер-
ти»; бесконечное дробление времени (по типу парадокса стрелы) в «Тай-
ном чуде»; своего рода обращение времени в эссе «Кафка и его
предшественники» (каждый писатель создает своих предшественников).
7.4. На парадоксах случайности построена «Вавилонская лотерея»
(в частности, в каждый момент происходит случайный выбор из беско-
нечного числа «лотерейных билетов»).
7.5. Парадоксы существования: «Пьер Менагр, автор „Дон Кихота"»
(существует ли невидимый и незаписанный менаров «Дон Кихот»?),
«Вавилонская лотерея» (существует ли «Компания»?), «Ожидание» (не-
отличимость реальности и сна).
7.6. Парадоксы тождества: «Пьер Менар...» (тождественны или
различны «Дон Кихоты» Сервантеса и Менара?); «Фунес памятливый»
(для героя собака, видимая в 3 часа 14 мин. под таким-то углом, — не то
же, что «та же» собака в 3 часа 15 мин. под другим углом); «Жизнь
Тадео Исидоро Круца», «Теологи» и др. (тождество различных лично-
стей), «Борхес и я» (нечто вроде раздвоения личности).
7.7. Парадоксы познания: «Вавилонская библиотека» и «Надпись
бога» (где-то существует текст, содержащий «объяснение всего», — но
невозможно опознать этот текст, даже если он перед нами).
7.8. В заключение отметим два излюбленных Борхесом «готовых
предмета», чреватых парадоксальностью. Это, во-первых, зеркало: одно
зеркало уже является носителем парадокса тождества, два зеркала —
бесконечного регресса. Во-вторых, лабиринт («... сооружение, созданное
для того, чтобы приводить в замешательство ...»), моделирующий ветв-
ление времени и также связанный с бесконечным регрессом.
1978—79
III. ОБЩАЯ ПОЭТИКА
СТРУКТУРА РУССКОЙ МЕТАФОРЫ*
1. Для поэтического отношения к миру характерно стремление
охватить воспринимаемый предмет одновременно с различных сторон,
уловить в едином акте восприятия (и описания) многообразные связи
и отношения, в которых выступает этот предмет. Одним из средств та-
кого «удвоения мира» является метафора. Основным принципом по-
строения метафоры является принцип сравнения, ибо двуплановость
предмета выявляется при сопоставлении его с другими предметами. В
отличие от обычного сравнения, в метафоре описываемый объект и объект,
с которым данный сравнивается, как бы слиты (ср.: «роща, подобная
колоннаде» и «колоннада рощи»). В зависимости от способа реализа-
ции принципа сравнения, можно выделить три типа метафор:
I — метафоры, в которых описываемый объект прямо сопо-
ставляется с другим объектом — метафоры-сравнения
(«колоннада рощи»);
II — метафоры, в которых описываемый объект замещен
другим объектом — метафоры-загадки («били копы-
та по клавишам мерзлым» — вм. «по булыжникам»);
III — метафоры, приписывающие описываемому объекту
свойства другого объекта («ядовитый взгляд», «жизнь
сгорела»):
Другим принципом построения метафоры является принцип «за-
трудненной формы», способствующей «выведению вещи из автоматиз-
ма восприятия» (В. Шкловский). Этот принцип можно назвать принци-
пом загадки.
2. Любую последовательность слов назовем текстом, а любую упо-
рядоченную пару таких последовательностей — контекстом. Будем
считать, что любому контексту ж отвечает множество К(х) слов, опреде-
ляемых этим контекстом. В это множество входят те слова, которые,
будучи вставлены в пустое место контекста, превращают его в осмыс-
ленный текст. Слово а называется отмеченным в тексте, если сгЕ К(&),
где ж — контекст, образованный из данного текста выбрасыванием сло-
ва а; в противном случае слово называется неотмеченным. Если каж-
дое слово данного текста отмечено в этом тексте, то этот текст называется
отмеченным (в противном случае — неотмеченным).
3. При семантическом анализе метафоры нам представляется не-
возможным рассматривать значения слов как неделимые единицы.
* Опубликовано в: Труды по знаковым системам, П. Тарту, 1965.
458
Общая поэтика
Будем считать, что значение каждого слова составлено из элементар-
ных единиц — сем. При этом можно приписать семам данного значе-
ния определенные веса. Примем, что любой набор сем определяет некото-
рое значение. Таким образом, наряду со «словарными значениями» —
значениями слов, входящих в словарь языка, — возникают «несловар-
ные значения» (типа «висит, зеленое и пищит»).
Два слова, значения которых имеют хотя бы одну общую сему, на-
зовем связанными.
Наряду с семами, входящими в значение данного слова, мы будем
рассматривать факультативные для данного значения семы — такие,
которые могут быть свободно присоединены к этому значению (так что
соответствующее словосочетание является отмеченным). Например, фа-
культативной является сема «красный» для значения «мяч».
Мы считаем заданным словарь, в который входят слова с их зна-
чениями и с наборами сем для каждого значения, а также словарь кон-
текстов с множествами значений, определяемых каждым контекстом.
Для разных лиц эти словари могут быть различны.
4. Поскольку текст, содержащий метафору, является неотмечен-
ным (т. е. бессмысленным при буквальном, «словарном» прочтении),
метафора эта должна быть как-то осмыслена, причем ее значение (ре-
зультат осмысления) не является словарным. Для описания осмысле-
ния метафоры введем следующие операции над значениями:
1) S\a — в значении S сема а акцентируется, т. е. приобретает
больший вес, чем это предписано словарем;
2) S+a — к значению S присоединяется сема а, не являющаяся
факультативной для него (например, сема «веселый» к значению «мяч»);
3) S U Р — значения S и Р объединяются в некоторое единое
значение, сохраняя при этом некоторую самостоятельность; метафори-
чески это объединение можно описать, как колебание от S к Р и обратно
или как «просвечивание» значения Р сквозь S (значение S доминиру-
ет над Р)1.
5. Введем обозначения: п — имя существительное (в частности,
ng — сущ. в род. падеже), v — глагол, a — прилагательное, ad — наречие.
Назовем синтагмой пару слов, находящихся в отношении непосред-
ственного подчинения (включая пару «подлежащее — сказуемое»). Обо-
значения типов синтагм: А(п, v) — сущ. им.— глагол; V(u9 n) — глагол с
дополнением; В (л, ng) — сущ. — сущ. род.: С(а, п) — прил. — сущ.;
D(adt v) — наречие — глагол.
1 Введенные здесь понятия работают не только при анализе метафоры. См.:
Ю. И. Левин. Монтажные приемы поэтической речи — Программа и тезисы
докладов в летней школе по вторичным моделирующим системам. Тарту, 1964.
Структура русской метафоры
459
Синтагму, представляющую собой неотмеченный двухсловный текст
(например, «свинцовые мысли»), назовем неотмеченной синтагмой.
в. Одночленной метафорой назовем одиночное слово, не отмечен-
ное в тексте («шепот лесов», «в траве брильянты висли»). Синтагму, в
которую входит это слово, назовем метафорической синтагмой. В мета-
форических синтагмах будем различать неотмеченный член (метафо-
рическое слово) и отмеченный член.
Одночленную метафору можно рассматривать как загадку. Для
осмысления текста она должна быть отгадана. Механизм отгадывания
состоит в следующем: если 2 — неотмеченное слово иг — его контекст,
то из множества К(&) выбирается значение, связанное со значением £, и
притом наиболее тесным образом.
Двучленной метафорой назовем неотмеченную синтагму, ни один
из членов которой не является одночленной метафорой (чковер зимы
покрыл холмы», «давай ронять слова*). Из двух членов такой метафо-
ры один — употребленный в переносном значении — также назовем
неотмеченным, а другой — отмеченным.
Одночленные и двучленные метафоры будем называть простыми
метафорами.
Условимся при символической записи метафорических синтагм
ставить на первое место неотмеченный член.
7. Типы простых метафор. Обозначения: Р — значение неотме-
ченного члена метафорической синтагмы; Q — значение отмеченного
члена; S — значение отгадки; R — значение метафорической синтагмы
(результат осмысления метафоры); Rn, Rv — значение (в том же смысле)
соответствующего члена метафорической синтагмы: е — общая сема
значений Р и Q или Р и S (она существует, например, в метафорах
«колоннада рощи» и «воздушное стекло», но может и отсутствовать —
«словесный сор»; наличие или отсутствие этой общей семы связано с
семантической структурой сравнения, трансформацией которого полу-
чена данная метафора).
Метафоры-сравнения. В этих метафорах наиболее четко
выявлен принцип сравнения: описываемый объект прямо сопоставляется
с другим объектом. Поэтому такие метафоры всегда двучленны.
Я,(я, ng): «тростинки мачт», «колоннада рощи», «золото лимонов».
Отмеченный член синтагмы стоит в родительном падеже, который встре-
чается только в метафорах и может быть назван родительным сопоста-
вительным. Возможна трансформация в сравнение («роща, подобная
колоннаде»). Такую метафору можно рассматривать как комбинацию
загадки («колоннада») и отгадки («роща»).
С,(я, а): 4 словесный сор из сердца вытрясть», * воздушным стек-
лом обливаются горы». Трансформируема в Б, и в сравнение («стекло
воздуха», «воздух, подобный стеклу»).
460
Общая поэтика
Осмысление метафор-сравнений: R = (<? U Р)|в.
Метафоры-загадки. Описываемый объект либо назван
именем другого объекта («в траве брильянты висли» — вм. «росин-
ки») — в этих случаях метафора одночленна, либо описывается периф-
растически («ковер зимы» — вм. «снег») — тогда метафора двучленна.
Одночленные метафоры-загадки встречаются в следующих формах:
существительное, не входящее в синтагму Б (обозначение — N): «били
копыта по клавишам мерзлым», «с свинцом в груди»; существительное,
входящее в синтагму Б (обозначение такой синтагмы—Б2(л, ng)): ^охап-
ка молний», «кузнечиков хор спит», * шепот лесов».
Двучленные метафоры-загадки встречаются в формах: Б2(л, ng) —
«ковер зимы», «утро года»; С2(л, а) — «пчела за данью полевой летит из
кельи восковой*. В этих метафорах отмеченный член служит для облег-
чения отгадки (ср.: «пчела за данью летит из кельи»).
Осмысление метафор-загадок: R = (S U ^)|е, где R — значение всей
метафорической синтагмы (для двучленных метафор) или неотмечен-
ного члена (для одночленных).
Метафоры, приписывающие данному объек-
ту свойства другого объекта.
С3(а, п) (метафоры-эпитеты): «золотая лень», «больной рассвет».
Одночленная метафора (метафорическое слово — а). Значение синтаг-
мы осмысливается как Q + Р.
Б3(л, ng)(субстантивизированные метафоры-эпитеты): «горечьслез»,
«сладость любви». Трансформируемы в С3.
D3(ad, и): «слагаются стихи навзрыд».
АДи, п): «жизнь сгорела», «спит земля». Одночленная метафора; v
может рассматриваться как загадка. Осмысление: Rv = S U Р\ кроме
того, в этих метафорах переосмысливается и отмеченный член: R = Q +
М(у)2.
К3(у, п): «ронять слова», «бросать взоры». Двучленная метафора,
которая может рассматриваться как загадка («ронять слова» = «гово-
рить»). Механизм осмысления — тот же, что у А3, но S относится ко
всей синтагме.
8. Метафорические конструкции. Метафорической конструкцией
мы будем называть выражение, полученное подстановкой на место того
или иного члена метафорической синтагмы синтаксически эквивалент-
ного этому члену словосочетания. Если ограничиться подстановкой син-
тагм, то возможны следующие подстановки: л -* Б, л -* С, v -*V9 v -+ D.
Введем неопределяемое понятие тесноты синтагмы, условившись,
что С и В теснее, чем Б; С, Б, D и V теснее, чем V и А. Подстановку
2 М(ае) означает множество сем, входящих одновременно во все значения,
определяемые контекстом ае. Например, для ае = «спит ...» М(ае) сводится к семе
♦ одушевленность», а для ае = «... сгорела» — к семе «то, что может гореть».
Структура русской метафоры
461
синтагмы G(u9 и) в синтагму F(x9 у) вместо х назовем допустимой, если
1) существует правило подстановки х -* G; 2) G теснее F,
Введенные понятия и обозначения позволяют символически запи-
сывать синтаксическую структуру фраз. Например, фраза
«Советские футболисты выиграли решающий матч* имеет структуру
а п v а' п'
А{С[(а9 п)9 V[v9C(a'9 л')]}.
Условимся отмеченную синтагму F(x9 у) обозначать F0(x, у).
Простейшие метафорические конструкции получаются в результа-
те подстановки в метафорическую синтагму отмеченной синтагмы,
например, «костер (рябины красной)» — BY[n9 С0(а9 п')]9 «(колченого
хрсмал) телеграф» — A3[DQ(ad9 v)9 л], «берез (изглоданные кости)» —
B\CQ(a9 п)9 /ig].
9. Элементарные метафорические конструкции. Определе-
ние. Пусть F(xf y)f G(u9 v)9 H(u9 v) — метафорические синтагмы, и
подстановка х -* G (у -* Н) допустима. Тогда выражения F [х9 H(u9 v)] и
F[G(u9 v)9 у] называются элементарными метафорическими конструк-
циями (ЭМК).
Если в ЭМК F[x9 G(u9 v)] одна из пар (х, и) или (х9 v) образует отме-
ченную синтагму, то данная ЭМК называется замкнутой и обозначается
F[x9 G{u9 v)] (или F[x, G(u9v)]).
Пример: «потух (огонь очей;)» — Az[v9 B1 (п9 п')].
Если в ЭМК F [x9 G(u9 v)]9 не являющейся замкнутой, хии (или хии)
после некоторого грамматического преобразования образуют отмечен-
ную синтагму, то данная ЭМК называется полузамкнутой и обозначается
F [x9 G(u9 v)] (или F (x9 G(u9 v)]). Например, «(смуглый бархат) плеч» —
BJCgfa, n)9 п]. Остальные ЭМК назовем незамкнутыми.
Полузамкнутость и замкнутость упрощают ЭМК, одновременно уг-
лубляя и оживляя метафорический образ.
Чаще всего встречаются следующие ЭМК:
А3[и9Вг(п9 п')]: «(деревьев паруса) кипят», «расплеснулась (улицы
река)» (замкнутая). Замкнутые ЭМК этого типа
трансформируемы в сравнение: «расплеснулась ули-
ца рекой».
АДи» Са(а» п)1: *п°шла в наступленье (свирепая зелень)».
V3[v9 Bx(n9 п']: «вертеть (жернова поэм)».
462
Общая поэтика
В\Сг(а, л), л']: «волос (стеклянный дым)», «рыб (чешуйчатые мечи)»
(полузамкнутая).
BJn, Cs(a9 n')]: «соль (торжественных обид)».
Последние два типа взаимно трансформируемы: «очей молчаливый
пожар» — «пожар молчаливых очей».
10. Метафорические цепочки. Введем обозначение & для соедине-
ния синтаксически однородных слов или словосочетаний друг с другом.
Определение. Пусть F(x.f у) (i = 1, 2, ... , л) — метафорические
синтагмы; метафорической цепочкой I рода называется метафориче-
ская конструкция вида F(xx & х2 &...& хп, у)
Нанизываемые слова обычно связаны по значениям. Часто образо-
вание метафорической цепочки имеет целью оживление стершейся или
угасшей метафоричности. Например, «время шло, и старилось, и глох-
ло» (А8(у1 & v2 & у8, л)), «фонарь то мигнет, то захохочет безгубой своей
головой».
Определение. Пусть 2*1) (х., у.) (i = 1, 2, ... , п) — метафориче-
ские синтагмы: метафорической цепочкой II рода называется метафо-
рическая конструкция вида F1* (xv уг) & ... & 1*п) (хп, уп).
Неотмеченные члены нанизываемых синтагм обычно связаны по
значениям и развивают одну и ту же метафорическую тему: «Май мой
синий! Июль голубой!» — Ca(alt л,) & С8(а2, л2); «Плачут вербы, шепчут
тополя» —A3(vlf nJ&AJiVp n2).
Сравнительно редко нанизываются разнородные метафоры: «по-
купать за медный мусор — золото лимонов» — С2(л,, aj & Bx(nv л'2).
11. Метафорические сравнения. Введем в рассмотрение сравни-
тельные синтагмы К(а, п) и K(vt n) (например, «алый, как кровь», «чер-
неет, как туча»). Если п действительно обладает свойством а (или и), то
будем обозначать такие синтагмы К0(а, п) (K0(vt n)) и называть отмечен-
ными. Обычное сравнение будем рассматривать как результат подста-
новки отмеченной сравнительной синтагмы в данную отмеченную син-
тагму: «как тучи, локоны чернеют» — А0 [К0 (и, л'), п].
Метафорические сравнения получаются в результате подстановки
1) отмеченной сравнительной синтагмы в неотмеченную (метафо-
рическую) синтагму: «теплятся очи, как свечи» — As[K0(v, л'), n];
2) неотмеченной сравнительной синтагмы в метафорическую син-
тагму: «поезд летит, как цыганская песня» — Az[K(v, л'), п];
3) неотмеченной сравнительной синтагмы в отмеченную синтаг-
му: «ее слова, как пальцы, были просты» —A0[K(v, л'), л].
12. Сложные метафорические конструкции. Такие конструкции
строятся на базе ЭМК, метафорических цепочек и метафорических срав-
нений. Особую роль играют при этом семантические связи между чле-
Структура русской метафоры
463
нами конструкции, приводящие к замкнутости или полузамкнутости
таких конструкций. Ср. «пугливых рук певучее кольцо» — В\Сг(а, л),
С8(а\ Л')] И а' п' а п
«стянута кольцом железной боли голова» — А^УДВ^л, С9(а9 л') >, и], л"}.
v n an' п" Р^ '. —
Замкнутость (полузамкнутость) создает единство метафорического
образа; например, «... усыпленные жизнию струны напряженной, как
а па'
арфа, души» - В2{С„(а, л), Ся[К0(а', п'), *"]}•
п' п" ' > :
Сложные метафорические конструкции могут включать в себя от-
меченные под конструкции: например, «лысый фонарь сладострастно
an ad
снимает с улицы черный чулок» —AJV9(yo<DJLod9 v)f С0(а\ л")>, л'], С9(а, л)}.
v п' а' п"
1964
ЛИРИКА С КОММУНИКАТИВНОЙ
ТОЧКИ ЗРЕНИЯ*
1. Любой текст, устный или письменный, является элементом не-
которого — реального или потенциального, единичного или множествен-
ного — коммуникативного акта и характеризуется некоторым комму-
никативным статусом, зависящим как от внутренних особенностей этого
текста, так и от характера его внешнего функционирования. Говоря о
коммуникативном статусе текста, мы имеем в виду систему взаимоот-
ношений * действующих лиц» («персонажей»), связанных с этим тек-
стом. Мы будем рассматривать тексты с трех точек зрения:
а) внутренней: о чем явно говорится в тексте; связанные с этим —
внутритекстовым — аспектом персонажи — это лица, эксплицирован-
ные в тексте (например, герои романа, или я и ты в письме);
б) внешней: кем создан и как функционирует текст; связанные с
этим аспектом персонажи — это реальный автор текста и реальное
лицо, hie et nunc воспринимающее этот текст1;
в) промежуточной между ними — интенциональной: «для чего»
создан текст и кто «подразумевается» в качестве его читателя; с этим
аспектом связаны такие персонажи, как «имплицитный автор», т. е.
тот образ автора, который предполагается данным текстом, выступает
из характера этого текста, и «имплицитный читатель» — потенциаль-
ный, предполагаемый данным текстом.
Заметим, что первый аспект относится к сфере семантики; вто-
рой — к сфере прагматики, причем предполагает подход к тексту как
единому сигналу2; третий — к области «глубинной» (интенциональ-
ной) семантики.
Существуют тексты, коммуникативный статус которых ясен и прост:
реплика в бытовом диалоге; письмо Ивана Ивановича к Марье Петровне;
запись для себя в памятной книжке (заметим, что во всех этих случаях
имплицитные и реальные — а также, может быть, и эксплицитные —
персонажи склеиваются). Однако статус текстуально той же реплики,
но включенной в роман или пьесу, того же письма, но читаемого третьим
лицом, той же записи, но опубликованной в собрании сочинений или
Опубликовано в: Structure oi texts and Semiotics oi Culture. The Hague — Paris, 1973.
1 Сюда же относятся и такие персонажи, как чтец, произносящий данный
текст перед аудиторией; переводчик текста; исследователь текста.
2 См. А. М. Пятигорский. Некоторые общие замечания относительно рас-
смотрения текста как разновидности сигнала — Структурно-типологические
исследования. Москва, 1962.
Лирика с коммуникативной точки зрения
465
зачитываемой на суде, изменяется и усложняется: утрачивается про-
зрачность отношений между адресантом и адресатом, прежде склеен-
ные персонажи разделяются, в игру вступает целая система действую-
щих лиц.
Любой художественный текст обладает некоторым внутренне при-
сущим ему коммуникативным статусом. Например, жанр фантастики,
согласно Ц. Тодорову3, предполагает интеграцию имплицитного читате-
ля с миром эксплицированных в тексте персонажей, причем «восприя-
тие имплицитного читателя записано в тексте с той же точностью, что и
действия персонажей», и любой другой характер чтения такого текста
реальным читателем будет неадекватным.
2. Интересующая нас тема — коммуникативный статус лирическо-
го стихотворения4.
Стихотворение, будучи сообщением (текстом), тем самым являет-
ся элементом некоторого (потенциального) коммуникативного акта (оно
кем-то создано и для кого-то предназначено). Поэтому оно обязательно
предполагает наличие двух персонажей: имплицитного автора и имп-
лицитного адресата. Стихотворение, далее, обычно построено как моно-
лог, и потому — во всяком случае, при отсутствии эксплицитного адре-
сата (ты) — его можно рассматривать и как обращенное к самому себе
(т. е. имеет место автокоммуникация); в результате возникает следую-
щая коммуникативная схема:
п .
имплицитный имплицитный
автор адресат
(заметим, что, например, эпические жанры не предполагают автокомму-
никативности).
Далее, в стихотворении очень часто имеется эксплицитное я5 и —
чуть реже — эксплицитное ты. Последний персонаж — чаще всего
близкое к я лицо, но это может быть и неодушевленный предмет, абст-
ракция, любой человек или человечество в целом, наконец, собственно
; к
3 Tz. Todorov. Introduction a la litterature fantastique. Paris, 1970.
4 Тема эта обширна, и настоящая работа не претендует на бблыыее, чем «по-
становка вопроса». Оговоримся также, что материалом нам послужила русская
поэзия XIX и начала XX века, именно, лирика Пушкина (П.), Баратынского (Б.),
Тютчева (Т.), Фета (Ф.), Анненского (Ан.), Блока (Бл.), Ахматовой (Ах.), Пастернака
(Пас), Мандельштама (М.), Цветаевой (Ц.), Есенина (Е.)> и мы не претендуем на
экстраполяцию результатов, полученных на этом ограниченном круге текстов.
5 Напомним слова М. Цветаевой о выступлении на вечере поэтесс в Москве
в 1921 году: «Это было очевидное безумие...: семь стихотворений женщины без
слова „любовь" и местоимения „я" ...» Однако поэты в этом отношении мало
отличаются от поэтесс.
466
Общая поэтика
читатель («Читатель и друг...» Бл.). В роли же эксплицитного я может
выступать как собственно лирическое я (лицо, почти или полностью
совпадающее с реальным автором, или же сконструированный образ
«лирического героя»), так и лицо, заведомо отличное от реального авто-
ра (например, женщина, когда автор — мужчина), а также неодушевлен-
ный объект и т. д.
В результате может возникать сложная система взаимоотношений
между эксплицитными и имплицитными персонажами (между теми и
другими и среди тех и других), которая еще более осложняется их соот-
ношением с персонажами реальными (например, сходством/различием
«лирического героя» и реального автора), в частности, тем или иным
характером прочтения текста реальным читателем (например, он мо-
жет отождествлять себя с эксплицитным я или с эксплицитным ты,
или, с другой стороны, отождествлять эксплицитное я с реальным авто-
ром текста и т. д.), не говоря уже о случаях наличия «посредников»
типа актера или переводчика.
Далее, лирика предполагает установление коммуникативной связи
особого характера («контакта», «сопереживания») между реальным
читателем и имплицитным автором (роману, например, такая связь —
в качестве обязательной — не присуща: имплицитный автор затуше-
ван). «Вырожденный случай» этого явления — стремление к контакту
и с реальным автором; отсюда общераспространенный интерес к лично-
сти поэта, его биографии, его любовным романам; отсюда же — интерес
публики к поэтической эстраде6 (например, в 10-е и 50-е годы нашего
века в России).
Заметим, что этот интерес к реальному автору со строго академи-
ческой точки зрения представляет собой некоторое «извращение»: реаль-
ный автор, вроде бы, должен быть для читателя так же безразличен, как
наборщик, набиравший текст; «живой автор» не должен быть обяза-
тельным приложением к поэтическому тексту. Однако, видимо, этот
интерес не случаен и связан с самой сущностью лирики.
Другая важная черта, внутренне присущая лирике, состоит в том,
что лирика предполагает возникновение автокоммуникации у читате-
ля. Автокоммуникативный акт, сопутствующий созданию стихотворе-
ния (разговор поэта с собой), как бы проецируется в акт восприятия
стихотворения, делая этот акт разговором читателя с собой. Предель-
ный случай — «девичье чтение», когда читатель(ница) «прилагает к
себе» все содержание текста («... себе присвоя Чужой восторг, чужую
грусть...» П.).
С названными особенностями коммуникативного статуса лирики
связана такая характерная черта ее внешнего функционирования, как
потребность в многократном перечитывании и запоминании наизусть
в Стремление к контакту, конечно, не единственная причина этого интереса.
Лирика с коммуникативной точки зрения
467
(подобная потребности в периодическом или постоянном общении с
близким человеком), отсутствующая — по крайней мере, в такой степе-
ни — для других видов сообщений. Следует, впрочем, оговориться, что
эта потребность связана и с другими особенностями лирики, в частности,
с ее фасцинативной функцией: именно для «высоко фасцинативных»
видов искусства (особенно для музыки) потребность в повторении осо-
бенно характерна.
Тот контакт читателя с автором, о котором шла речь выше, связан,
быть может, и с тем, что поэзия вообще, и лирическая в особенности,
представляет собой, несмотря на ее многотысячелетнюю социальную
санкционированность, «странную» речь — необычную и отличающуюся
от всех других речевых жанров буквально во всех аспектах — прежде
всего, фоническом, графическом и семантическом7: лирическое стихо-
творение говорит о том и так, о чем и как обычно говорить не принято.
Эта необычность, естественно, заставляет читателя (слушателя) обращать
внимание не только на «содержание» сообщения, и не только на его
«форму», но и на его автора, — как любое необычное поведение обращает
внимание окружающих на субъект этого поведения.
3. Сложной системе внетекстовых коммуникативных связей, при-
сущих лирике, отвечает ее повышенная внутритекстовая коммуника-
тивность. К проявлениям этой особенности лирики относятся:
(1) исключительно частое использование 1-го лица (ср. относительно
более редкое в романе), причем это 1-ое лицо обычно может быть (в той
или иной степени) отождествлено с реальным автором текста (тогда
как в романе преобладает «чужое я»); в частности, нередко «обобщен-
ное» мы, что позволяет сопоставить такие лирические тексты с научны-
ми и философскими;
(2) частое использование 2-го лица, чему нет аналогий в других
художественных жанрах, кроме драмы и эпистолярного романа (исключе-
ния — вроде Изменения М. Бютора — скорее подтверждают правило), и
что позволяет сопоставить лирику с бытовой или ораторской речью,
письмом, молитвой, заговором;
(3) в частности, использование обращения к заведомо «некоммуни-
кабельным» объектам (например, неодушевленным; подробнее см. ниже,
п. 13);
(4) фабульно немотивированное введение периферийных персона-
жей — как будто только для того, чтобы было к кому обратиться («С
своей пылающей душой ... О жены севера, меж вами Она является по-
рой» П.) — см. ниже, п. 6;
(5) использование — также фабульно немотивированных — рече-
вых коммуникативных элементов: восклицаний, вопросов и т. д. (без
7 Можно добавить сюда и необычный способ произнесения (декламация).
468
Общая поэтика
определенного адресата) — см., например, «Цветок» или «Пир Петра
Первого» П., целиком построенные на ненаправленных вопросах.
Последние три случая родственны — в них проявляется то, что
можно назвать «фиктивной коммуникативностью»; именно здесь осо-
бенно ярко видно стремление к «коммуникативности во что бы то ни
стало», ради нее самой8.
Отметим попутно, что коммуникация (человека с человеком, чело-
века с природой и т. д.) является одной из наиболее распространенных
явных тем лирики — достаточно напомнить о лирике Фета, Пастернака
или, особенно, Ахматовой.
4. Говоря о коммуникативном аспекте лирики, необходимо кос-
нуться — хотя бы крайне бегло — вопроса о соотношении этого аспекта
с когнитивным. Основная тема лирики — существование человека в
мире. Но ту же тему разрабатывают, скажем, эпические жанры или, во
внехудожественной сфере, философия. В чем же особенности именно
лирического подхода к этой теме? В отличие от эпоса, лирика одномо-
ментна (ее не интересует последовательность событий, она занимается
отдельными моментами человеческого существования), и, что еще более
важно для нас, лирика обладает сильной моделирующей способностью,
подавая личное, частное, особенное — как общее, общезначимое и обще-
интересное. Лирическое стихотворение самим фактом своего написа-
ния имплицитно предполагает, что зафиксированный момент имеет все-
общее значение, что в этом моменте заключен, как в монаде, весь мир.
Стихотворение поэтому, как правило, самодовлеюще и самодостаточно.
Оно именно моделирует (и тем самым фиксирует и увековечивает)
момент, а не просто воспроизводит и описывает его. Тем самым оно как
бы претендует на вечное существование и функционирование (и стихо-
творная форма — ср. ее мнемоническую функцию — является заявкой
на это вечное существование). Лирика, таким образом, парадоксально
сочетает интимно личное с предельно обобщенным; в личном характе-
ре — ее отличие от философии, в обобщенности (и одномоментности) —
от эпоса. Эпос связан с объективацией, гипостазированием событий жизни
человека и человечества — и сохраняет в то же время конкретный ха-
рактер («здесь и теперь»), формула же лирики противоположна: она
подает субъективное как общее9. Эта формула многое объясняет в ком-
муникативном статусе лирики. Субъективность, интимный характер
лирики способствует установлению непосредственной коммуникации
читателя с (имплицитным) автором; те же факторы, наряду с обобщен-
8 Все это не исключает, разумеется, существования стихотворений, полностью
лишенных каких-либо элементов внутренней коммуникативности (например,
«Есть в осени первоначальной» Т.).
9 Эта особенность лирики хорошо отражена в заглавии стихотворения Пас-
тернака: «Гроза, моментальная навек».
Лирика с коммуникативной точки зрения
469
ностью, облегчают возможность самоотождествления читателя с авто-
ром (или «лирическим героем»), обусловливают «применимость» ли-
рики, возможность проецирования ситуации стихотворения в личный
опыт читателя.
5. Перейдем к более конкретному анализу коммуникативного ста-
туса лирики.
В качестве исходного пункта мы выберем внутритекстовый ком-
муникативный аспект стихотворения, т. е. будем исходить из экспли-
цированных в тексте персонажей («я» и/или «ты»).
Будем называть текст эготивным (текст типа I), если он написан
от 1-го лица (формальные показатели: местоимения л, мы и соответ-
ствующие формы глаголов); текст назовем апеллятивным (текст типа
II), если он организован как единое обращение к тому или иному эксп-
лицированному адресату (формальные показатели: местоимения ты,
вы, соответствующие формы глаголов, императивы, обращения). Текст,
конечно, может быть одновременно эготивным и апеллятивным, или ни
тем, ни другим.
Однако такая классификация слишком суммарна. Для ее уточне-
ния придется — хотя бы в минимальной степени — обратиться и к
внетекстовым соображениям.
1-ое лицо может быть представлено как:
а) собственное (I соб.) — когда эксплицитное я может быть отож-
дествлено с реальным автором, или мы — с «малой группой», включаю-
щей реального автора: «Я научилась просто, мудро жить» Ах.; «После
чаю мы вышли в огромный коричневый сад» М.;
б) чужое (I чуж.) — когда л10 не может быть отождествлено с реаль-
ным автором: «Бабочка» Ф.; «Я на дне» Ан. (я = обломок статуи);
в) обобщенное (I об.) — когда мыи относится к человеку вообще,
или к человечеству, или к той или иной «большой группе»: «О, как
убийственно мы любим» Т.; «Наш век на земле быстротечен» Ах.; «Это
все, что зовем мы родиной» Е.
Отметим нечеткость граней в этой классификации и возможность
неопределенного статуса 1-го лица. Так, часто неясно, значит ли мы «мы
с тобой», или «мы, люди», или «мы, определенная группа людей»: «Нам
свежесть слов и чувства простоту Терять не то ль, что живописцу
зренье» или «Мы на сто лет состарились» Ах.; «Когда на площадях и в
тишине келейной Мы сходим медленно с ума ...» М. Особенно часто
балансирование между I соб. и I чуж.: «Лучше б мне частушки задорно
10 Чужое мы нехарактерно для лирики (ср. «Мы на горе всем буржуям ...» Бл.).
1' Обобщенное я возможно, но почти неотличимо от собственного; например,
♦ Не так ли я, сосуд скудельный, Дерзаю на запретный путь ...» Ф. («Ласточки»).
470
Общая поэтика
выкликать» Ах.; «Не отстать тебе: я острожник ...» Ц.; «Я изучил науку
расставанья ...» и «По улицам меня везут без шапки ...» М. Возможно
даже склеивание I соб., I чуж. и I об. (например, в «Пророке» П.).
2-ое лицо может быть представлено как:
а) собственное (II соб.) — могущее быть отождествленным с опре-
деленным — единичным или коллективным — реальным адресатом
(собеседником, аудиторией): «Пускай ты выпита другим» Е.; «О чем
шумите вы, народные витии?» П.;
б) несобственное (II несоб.) — когда имеется конкретный адресат
обращения, но он заведомо не может воспринять это обращение12: «Кобы-
лица молодая ... Что ты мчишься, удалая ...» П.; «Жизнь, зачем ты мне
дана?» П.; «О где же вы, святые острова ...» М.; «Мир, мир тебе, о тень
поэта ...» Т.; «Лишь ты одна, царица роза, Благоуханна и пышна» Ф.;
в) обобщенное (И об.) — когда ты или вы — человек вообще, или
человечество, или некоторая категория людей: «Не то, что мните вы,
природа ...» Т.; «Не рассуждай, не хлопочи...» Т.; «Когда б вы знали, из
какого сора Растут стихи ...» Ах.; «О женщина, твой вид и взгляд ...»
Пас; «Но пораженья от победы Ты сам не должен отличать ...» Пас;
«Тщетно меж бурною жизнью и хладною смертью, философ, Хочешь ты
пристань найти ...» Б.; «Не спи, не спи, художник ...» Пас;
г) автокоммуникативное (II авт.) — когда ты = я (обращение к
себе): «Живи еще хоть четверть века ...» Бл.; «Не говори никому, Все,
что ты видел, забудь ...» М.; «Ты выводы копишь полвека ...» Пас.
Отмеченная выше применительно к 1-ому лицу неопределенность ха-
рактерна и для 2-го лица. Так, неясно, имеем ли мы дело с II соб. или с
II несоб. в «Ничего, голубка Эвридика, Что у нас студеная зима» М.; II
авт. или II об. в «В каждом маленьком духане Ты товарища найдешь ...»
М.; II соб., об. или авт. в «Но не пытайся для себя хранить Тебе дарован-
ное небесами» Ах. Возможен и случай полной неопределенности эксп-
лицитного адресата: «Эта ночь непоправима, а у вас еще светло ...» М.
Мы можем теперь охарактеризовать каждое стихотворение его
внутритекстовой коммуникативной схемой. Например:
I соб. — II соб. («Не пой, красавица ...» П.),
I соб. — II несоб. («Тени сизые смесились» Т.), <
I чуж. — II соб. («Бабочка» Ф.),
Л13 — II соб. («Свеча нагорела ...» Ф.),
Л — II несоб. («О чем ты воешь, ветр ночной» Т.),
12 Иногда отличить II несоб. от II соб. можно лишь на внетекстовом уровне:
например, отнесение к одному из этих классов стихотворения Ах. «О как пряно
дыханье гвоздики», с посвящением «Осипу Мандельштаму», зависит от дати-
ровки этого стихотворения.
13 Л — «пустой» член коммуникации.
Лирика с коммуникативной точки зрения
471
Л — II об. («Русской женщине» Т.),
I соб. — Л («Воспоминание» П.),
I об. — Л («Бессонница» Т.).
Л — Л («Святая ночь на небосклон взошла» Т.) и т. д.
Заметим, что для различных поэтов (или для разных периодов твор-
чества одного поэта), как правило, характерно предпочтение определен-
ных коммуникативных схем. Например, для ранней Ахматовой наибо-
лее часты I соб. — II соб. и I соб. — Л; для Фета и Есенина — I соб. —
II соб. и I соб. — II несоб.; для Баратынского — Л — Л и Л — II несоб.
6. До сих пор рассматривались лишь «глобальные» персонажи
внутритекстовой коммуникации — «герои» стихотворения; однако час-
то в лирике встречаются и периферийные персонажи — появляющиеся
лишь на момент (скажем, в одной строке); обычно они же являются и
формальными персонажами, не играющими никакой содержательной
роли и лишь вводящими некоторый новый коммуникативный элемент.
Например, периферийное 2-ое лицо появляется в *Ты знаешь, я том-
люсь в неволе» Ах. (больше ты нет14; однако это единственное обраще-
ние сообщает всему стихотворению оттенок апеллятивности) или в «Порт-
рете» П. («С своей пылающей душой ... О жены Севера, меж вами Она
является порой»). Чаще встречается периферийное 1-ое лицо, например,
в «Н. Ф. Щербине» («Вполне понятно мне значенье ...») или в «Де-
кабрьском утре» Т. (последняя строка: «Вдруг нас охватит мир днев-
ной»), в «Когда, Соломинка ...» (последняя строка: «Я научился вам,
блаженные слова») или «На каменных отрогах Пиэрии» М. («Чтобы ...
лирники слепые Нам подарили ионийский мед»), в «Что за звуки...»
Б. («... слышу чувство В сильной песни...»).
Введение периферийных или формальных персонажей — яркое
проявление той «коммуникативности во что бы то ни стало», о которой
говорилось выше. Так, введение формальных я и ты в «Ее глаза» П.
(«Она мила — скажу меж нами ... Но, сам признайся, то ли дело Глаза
Олениной моей*), ничего не добавляя к «содержанию» текста, придает
ему совершенно иной коммуникативный статус.
14 Глобальность или периферийность персонажа, конечно, зависит не только
от числа строк, ему отведенных. Так, у Ахматовой нередко в самом конце стихо-
творения появляется ты, радикально меняющее весь смысл предшествующего
текста; такое ты, бесспорно, глобально. Самый яркий пример: «Небывалая осень
построила купол высокий» с последней строкой — после того, как была развер-
нута грандиозная (и без тени личного) картина природы — «Вот когда подошел
ты, спокойный, к крыльцу моему». Другие примеры: «Я научилась просто, муд-
ро жить» (последние строки: «И если в дверь мою ты постучишь, Мне кажется,
я даже не услышу»), «Есть в близости людей заветная черта (*... Теперь ты
понял, отчего мое Не бьется сердце под твоей рукой»).
472
Общая поэтика
Другое проявление того же стремления к повышенной коммуни-
кативности — введение в текст нескольких различных персонажей 1-го
и/или 2-го лица. Например, у Т. в * Последней любви», наряду с I об.
(«... Нежней мы любим ...»), введены четыре различных II несоб. («Сияй,
сияй, прощальный свет Любви последней ...», «Помедли, помедли, вечер-
ний день, Продлись, продлись, очарованье!», «О ты, последняя любовь!»),
в «Над этой темною толпой» происходит переход от «Взойдешь ли ты
когда, свобода ...» к «Ты, риза чистая Христа», а «В часы, когда бывает»
все построено на I об. («Мы так удручены», «В окно на нас пахнёт», «Но
силу их мы чуем» и т. д.), но в последней строфе появляются I соб. и II
соб. («... Душе моей стократно Любовь твоя была»). Другой пример
сложной системы персонажей — «Золотистого меда струя» М., где авто-
коммуникативное ты («Идешь, никого не заметишь ...») сменяется пос-
ледовательно собственным мы («После чаю мы вышли ...»), собствен-
ным я («Я сказал ...»), II соб. неопределенной направленности («Помнишь,
в греческом доме ...») и II несоб. («... где же ты, золотое руно?»)15.
7. Перейдем к рассмотрению соотношений между внутритексто-
вой коммуникативной структурой стихотворения и другими (вне- и суб-
текстовыми) структурами.
Начнем со схемы Л — Л, где в тексте не выражена ни эготивность,
ни апеллятивность. Эта невыраженность предполагает максимальную
обобщенность как отправителя, так и получателя сообщения, что позво-
ляет соотнести такие тексты с научными и философскими (а также с
жанром афоризма). Фигура реального автора — ввиду отсутствия эксп-
лицитного я — малозначима. Имплицитный автор выступает как обоб-
щенный представитель человечества; таким же — максимально обоб-
щенным и неопределенным — является и имплицитный читатель.
Реальный читатель, реализуя имплицитного, также выступает прежде
всего как «человек вообще».
Отсутствие эксплицитного адресата, далее, предполагает автоком-
муникативность текста: стихотворение выступает как размышление,
разговор с собой, памятная запись.
Наиболее характерные представители структуры Л — Л — фило-
софская и описательная (особенно пейзажная) лирика (что соответствует
«теоретической» и «описательной» науке). Имплицитный автор высту-
пает, соответственно, как мыслитель (оракул, глашатай вечных истин)
15 Заметим, что множественность и — в еще большей степени — неопреде-
ленность статуса персонажей, видимо, коррелирует с трудностью восприятия
поэтического текста. Мы хотим сказать, что трудность («непонятность») того
или иного стихотворения (или целой поэтической системы) часто бывает связа-
на со сложностью и неопределенностью его внутритекстовой коммуникативной
структуры (ср., например, с этой точки зрения раннюю и позднюю лирику Ахма-
товой).
Лирика с коммуникативной точки зрения
473
или как наблюдатель. Тематика соответственно меняется от чисто кон-
цептуальной (констатация «извечного положения вещей») до описания
конкретной картины, ср. у Т.: «Любовь, любовь — гласит преданье» и
«Чародейкою-зимою...». Градация между этими полюсами непрерывна
(яркий пример совмещения и равновесия «философской» и «наблюда-
тельской» позиций — «Только в мире и есть...» Ф.; возможна и прин-
ципиально иная промежуточная позиция «визионера», например, в «Когда
Психея-жизнь» М., где формально конкретная картина выступает как
миф, как созерцаемая сущность).
При движении от одного полюса к другому характер имплицитно-
го автора и читателя может меняться. Если в концептуальной лирике
оба персонажа — максимально обобщенные, то конкретное описание
связано с более или менее определенной пространственно-временной
локализацией наблюдателя — и имплицитный автор выступает уже не
как «человек вообще», а более конкретен: это лицо, находящееся в данное
время в данном месте; конкретизируется и имплицитный читатель —
хотя бы потому, что от него ожидается некоторое знание описываемых
реалий, а не только «идей», — например, знание того, что такое и как
выглядит «русская зима», для названного стихотворения Т. Словом, если
в философской лирике коммуникация имеет максимально обобщенный
характер: человечество как бы разговаривает с самим собой, — то в
описательной лирике такая глобальность уже не имеет места.
8. Рассмотрим теперь схему I соб. — Л. Текст эготивен, но не апел-
лятивен, что позволяет соотнести его с текстами типа исповеди или днев-
никовой записи (а также с внутренней речью).
Отсутствие эксплицитного адресата предполагает автокоммуника-
тивность, еще более значимую (благодаря наличию эксплицитного л),
чем в случае Л — А. Имплицитный автор здесь склеивается с экспли-
цитным я и может поэтому не рассматриваться. Может предполагаться,
далее, совпадение я с реальным автором (но этот сложный вопрос, пред-
полагающий, в частности, обсуждение проблемы «лирического героя»,
здесь не рассматривается). Крайне неопределенным является здесь по-
ложение имплицитного адресата, который должен совмещать в себе по
меньшей мере три ипостаси:
а) «человека вообще» — в той мере, в какой содержание текста
общезначимо — как в типе Л — Л;
б) близкого к я человека (конфидента, исповедника) — в той мере, в
какой содержание текста является личным (исповедью, рассказом о себе);
в) «нулевого лица» — в той мере, в какой текст автокоммуникати-
вен (близок дневнику или внутренней речи)16.
'" Стихи этой структуры могут имплицитно предполагать наличие более
или менее определенного адресата — «исповедника» («Когда б не смутное вле-
474
Общая поэтика
Отсюда проистекает сложность коммуникативной позиции реаль-
ного читателя. С одной стороны, он находится в трудном и «неловком»
положении — грубо говоря, в ситуации, когда незнакомый человек рас-
сказывает ему о своих личных делах, откровенничает и т. д. С другой
стороны, положение его легче, чем в случае Л — Д, ибо здесь он вступает
в непосредственный контакт с собеседником (я), а не с безличным созда-
телем текста.
Следует отметить важный, хотя и факультативный вариант взаи-
моотношений реального читателя с эксплицитным я — возможность
самоотождествления читателя с я.
Если в случае Д — Д поэт сосредоточен на Мире, то в рассматривае-
мом случае — в типичных стихах такой структуры — на своем Я.
Поэтому наиболее характерным тематическим наполнением здесь яв-
ляется интроспекция. Интроспективность часто сочетается с концеп-
ту ал ьностью, но, в отличие от Д — Д, здесь это не просто «концепция», но
«моя концепция», переживаемая мною (например, «О знал бы я ...» или
«Во всем мне хочется дойти» Пас; «Бывает так: какая-то истома» Ах.).
Другой вариант тематического наполнения — описание собствен-
ной «внешней» жизни, точнее, внешнее описание, включающее Я в каче-
стве действующего лица («Ты и вы» П.; «Еще шумел веселый день» Т.;
«Я живу на важных огородах» М.; особенно характерен этот тип для
ранней Ахматовой: «Перо задело ...», «Звенела музыка в саду ...», «Про-
водила друга до передней» и мн. др.). «Я» может быть и активным
действующим лицом, «героем» (как в приведенных выше примерах);
может сочетать в себе действующее лицо и наблюдателя («Я очи знал ...»
Т.; «Исполню дымчатый обряд» М.; «Холодным утром солнце в дым-
ке» и «Годами когда-нибудь в зале концертной»17 Пас); может, нако-
нец, быть почти исключительно наблюдателем («Обвеян вещею дремо-
той» и «Она сидела на полу» Т.).
9. Случай I соб. — II соб. Текст эготивен и апеллятивен, причем
явный адресат (ты) фиксирован и представляет собой конкретное лицо,
может быть, неизвестное читателю, но известное (и, как правило, близ-
кое) эксплицитному я.
Соотношение эксплицитного, имплицитного и реального я здесь то
же, что в предыдущем случае.
Очевидная внутритекстовая коммуникативная связь — между эк-
сплицитными я и ты. Степени выявления этой связи (т. е. апеллятив-
ности) очень многообразны — от крайне резко выраженной, как фор-
ченье» или «Я думал, сердце позабыло» П.; «Мне осталась одна забава» Е.);
другой полюс — почти чистая автокоммуникативность, разговор с собой («Вос-
поминание» П.).
17 Здесь я выступает и в роли вспоминающего, и в роли одного из участни-
ков тех событий, о которых вспоминается.
Лирика с коммуникативной точки зрения
475
мально, так и содержательно (например, «Признание» П.), до очень сла-
бой («Не пой, красавица», «... Я вас любил», «Няне», «Зимняя дорога»,
«Художнику» П.). В обратном отношении к степени выявления апел-
лятивности находится автокоммуникативность (так, сильно автокомму-
никативны из названных такие стихи, как «Няне» — по существу, вос-
поминания, обращенные более всего к себе; как «Зимняя дорога» —
практически, внутренний монолог; автокоммуникативность «Не пой,
красавица» усугубляется, если принять во внимание, что адресат, воз-
можно, не понимает по-русски). Впрочем, встречается и сочетание силь-
ной апеллятивности с сильной автокоммуникативностью (например,
«Простишь ли мне ревнивые мечты» — одновременно и обращение к
ты, и разговор с собой).
Имплицитный адресат сочетает в себе те же черты, что в предыду-
щем случае, но прибавляется еще одна его ипостась: лицо, тождественное
с эксплицитным адресатом, — в той мере, в какой текст апеллятивен.
Отсюда, как и в п. 8, проистекает сложность коммуникативной по-
зиции реального читателя, выступающего в неловкой роли «третьего
лишнего» (подслушивающего не предназначенный для него разговор
или читающего чужое письмо). Эта неловкость, однако, смягчается (если
не снимается) тем, что сам факт опубликованности (вообще — хожде-
ния среди «третьих лиц») интимного текста предполагает в реальном
читателе доверенное лицо я (ср. ипостась б в п. 8). Одновременно воз-
можно и самоотождествление реального читателя с я (или — редко —
с ты).
Заметим, что ты можно формально разделить на два класса: «за-
менимое ты» (переводимое в 3-е лицо; например, в «Я помню чудное
мгновенье» П. или во «Все мы бражники здесь, блудницы» Ах.) — и
«незаменимое» (замена Зим лицом невозможна при наличии обраще-
ний, императивов, направленных вопросов). Однако более содержатель-
ны другие классификации (близкие названной): «ты обращения» и «ты
описания», или же «ты hieet nunc» («Дорогая, сядем рядом» Е.; «... Хо-
чешь — примус туго накачай ...» М.) и «ты отъединенное» («Я живу с
твоей карточкой ...» Пас; «Я вспомнил тебя, дорогую, Моя одряхлев-
шая мать» Е.).
Внутренняя коммуникативная ситуация стихотворения рассмат-
риваемого типа соотносится с ситуацией бытовой речи (обращение к
собеседнику), письма или внутреннего монолога (с обращением к внут-
реннему образу ты). Наиболее обычно в русской лирике обращение
неопределенного типа, как бы промежуточное между указанными тре-
мя ситуациями. Таковы, например, у П.: «Предчувствие», «Кокетке»,
«Простишь ли мне ...», «Я вас любил» и т. д. В других случаях может
наблюдаться тяготение к той или иной из ситуаций. К ситуации пись-
ма ближе всего, естественно, жанр стихотворного послания (где могут
появляться и формальные элементы эпистолярного жанра); однако тип
476
Общая поэтика
письма можно наблюдать не только в явно выраженных посланиях —
например, «Признание» П. Другие стихи тяготеют скорее к непосред-
ственному обращению; это характерно, например, для лирики Фета и
Есенина («Сядем здесь, у этой ивы» или «Следить твои шаги ...» Ф.;
«Ну целуй меня, целуй» Е.). Наконец, часто наблюдается тяготение к
внутреннему монологу — это характерно, в частности, для лирики Ах-
матовой.
Заметим, что — поскольку правомерно говорить о «героях» лири-
ческого стихотворения — наиболее часто для этой схемы случай, когда
в стихотворении два «героя» — я и ты («Кокетке», «Я вас любил»,
«Признание» П.), реже три — л, ты и он (она) — третье лицо («Не пой,
красавица» П.), редко — только ты («Няне» П.), только я («Предчув-
ствие» П.) или только он (она) («Стансы» П.)
10. Схема I об. — Д. Ее коммуникативный статус легче всего выяв-
ляется путем простого эксперимента — замены обобщенного мы на я, с
одной стороны, и на они (люди), с другой. Например, в «Молятся звез-
ды...» Ф.: «Видны им наши томленья и горе» -* «Видно мое им томленье
и горе» или «Видят людские томленья и горе»; или у Т.: «Увы, что
нашего незнанья И беспомощней и грустней» -*.«... моего ...» или «...
человеческого ...» (еще более красноречив подобный эксперимент, про-
деланный, например, над «Бессонницей» Т.). Замена мы -» я снимает
общечеловеческую значимость сказанного, замена мы -* они уничтожает
интимность. Использование же обобщенного мы парадоксальным обра-
зом сочетает в себе общезначимость и интимность. Мы означает здесь
и «я», и «ты», и «все» (каждый); в результате возникает коммуникация
интегрального характера, и реальный читатель подключается к этому
мы, вовлекаясь во внутритекстовую коммуникативную ситуацию, при-
нимая участие в том разговоре человечества с самим собой, который
дан в тексте. Более, чем в какой бы то ни было другой структуре, здесь
достигается ощущение интимного единства человечества. Именно в этой
структуре достигается максимально возможная степень склеивания
различных персонажей — участников коммуникации, связанной со стихо-
творением, и апеллятивность текста становится в результате неотдели-
мой от автокоммуникативности, а последняя приобретает глобальный
характер: см. такие образцы, как «Благословен святое возвестивший»
Б.; «Сумерки свободы» М.; «Двадцать четвертую драму Шекспира» Ах.;
и особенно «Бессонница», «Сны», «Поэзия», «В часы, когда бывает» Т.18
11. Рассмотрим теперь тексты, включающие II об. Они четко де-
лятся на две группы с совершенно различным коммуникативным ста-
18 Хорошо выявляются особенности этой структуры в «То было на Вал лен-
Коски» Ан., где мы собственное (= мы с тобой: «мы с ночи холодной зевали ...»
и т. д.) сменяется в конце мы обобщенным («Как листья тогда мы чутки ...»).
Лирика с коммуникативной точки зрения
477
тусом. Одна обычно связана с местоимением вы и полностью лишена
автокоммуникативности («вы», исключающее «я»). Типичные примеры:
«Не то, что мните вы, природа»19, «Весна» Т. («... игра и жертва жизни
частной! Приди ж, отвергни чувств обман ...»); «Мне ни к чему одиче-
ские рати» Ах. («... Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи ...»);
«Ева» Пас. («... О женщина, твой вид и взгляд Ничуть меня в тупик не
ставят ...»); «Поэты» Бл. (*... Так жили поэты. Читатель и друг! Ты
думаешь ...»)20. Это — чисто апеллятивные тексты. Положение импли-
цитного читателя здесь неопределенное — колеблющееся между ориен-
тированностью на адресата и на адресанта обращения; реальный чита-
тель скорее отождествляет себя с адресантом21 (особенно при наличии
эксплицитного л).
Вторая группа обычно связана с местоимением ты и отличается
сильной автокоммуникативностью (по существу, это случай, промежу-
точный между II об. и II авт.). Это ты, отчасти совпадающее с я (или
включающее его). Типичные примеры: «Поэту» П.; «Ахилл» Б. («... И
одной пятой своею Невредим ты, если ею На живую веру стал!»);
«Silcnlium», «He рассуждай, не хлопочи» Т.; «Учись у них — у дуба, у
березы» Ф.; «Ночь» Пас. («Не спи, не спи, работай, Не прерывай тру-
да ...»). Коммуникативный статус этой группы очень близок к стату-
су I об.22 (см. выше), отличаясь, быть может, еще большей степенью ин-
тимности — при сохранении не меньшей степени общезначимости.
12. Перейдем к стихам, включающим I чуж. Они разбиваются на
2 группы с различным коммуникативным статусом: (1) я — объект, не
являющийся человеком; (2) я — человек, не могущий быть отождеств-
ленным с реальным автором.
Случай 1. Цель такой структуры — достижение максимального
контакта с объектом через авторское самоотождествление с ним.
Типичные примеры: «Бабочка» Ф. («... воздушным очертаньем Я
так мила ...»); «Листья» Т. («... Мы ж легкое племя, Цветем и блес-
19 Здесь отчужденность вы от я особенно подчеркивается переходом от вы
первых строф к они («... Они не видят и не слышат ...»).
20 Здесь происходит склеивание эксплицитного и имплицитного (и, может
быть, реального) адресата.
21 Что является любопытным феноменом, особенно ярко — в силу наличия
явного обращения к «вы», которое читатель, по видимости, должен относить к
себе, — иллюстрирующим специфическую для прагматического статуса лири-
ки тенденцию к самоотождествлению реального читателя с (имплицитным) ав-
тором.
22 При этом использование 2-го лица дает более широкие чисто языковые
выразительные возможности — такие, как обращение и императив. Например,
«Silcnlium* Т. вполне представимо в 1-ом лице, но по языковым причинам не
переводимо в него.
478
Общая поэтика
тим ...»); «Я на дне, я печальный обломок ...» Ан. Это редкий и риско-
ванный прием, легко возбуждающий не предусмотренный автором ко-
мический эффект — при сопоставлении реального облика автора с экс-
плицитным я (бородатый Аф. Аф. Фет = бабочка)23. Прием этот, кроме
того, вряд ли достигает своей цели, поскольку из-за крайней несхожести
образ имплицитного автора не накладывается на эксплицитное я, — и
самоотождествление реального читателя с эксплицитным я почти не-
возможно.
Случай 2 относится, прежде всего, к переводам24, переложениям,
подражаниям и стилизациям («Подражание арабскому» или «От меня
вечор Лейла» П., «Александрийские песни» Кузмина, или, в другом роде,
«Веселие на Руси» — «... Д'накачался Я, Д'наплясался Я ...» — А.
Белого). Имплицитное я здесь комплексное, сочетающее в себе как чер-
ты эксплицитного л, так и черты реального автора25 (девушка из
Александрии — и М. А. Кузмин); соответственно сложна и позиция
реального читателя, который может либо раздваивать свое самоотожде-
ствление, либо концентрировать его на одной из ипостасей имплицит-
ного я.
Аналогичная ситуация и в стихах, лишенных элемента стилиза-
ции, как например, в стихах женщины-поэта от лица мужчины («Подо-
шла. Я волненья не выдал» Ах., многие стихи 3. Гиппиус) или в стихах,
где эксплицитное я колеблется между I соб. и I чуж. (как «Я изучил
науку расставанья» М., написанное в какой-то мере от лица Овидия)26.
Ограничимся этими краткими замечаниями, хотя тема «чужого голоса»
в лирике, конечно, заслуживает более подробного рассмотрения.
13. Если использование I чуж. для лирики не специфично (скорее —
для романа) и встречается достаточно редко, то наличие II несоб. (т. е.
апеллятивности, направленной на некоммуникабельный объект), напро-
тив, в высшей степени характерно для лирики, и позволяет соотнести
соответствующие поэтические тексты с текстами заговоров и заклина-
ний, действительно, внутренне близкими лирике.
Функция соответствующего приема очевидна — достижение ин-
тимного контакта с объектом; для того, чтобы в этом убедиться, доста-
точно преобразовать 2-ое лицо в 3-е: например, «Слезы людские, о слезы
23 Ср. «обнажение приема» в стихах Милна-Заходера из «Винни-Пуха»: «Я
тучка, тучка, тучка, А вовсе не медведь ...».
24 В тех случаях, когда индивидуальность переводчика достаточно сильна,
чтобы его я стало по меньшей мере вровень с авторским я (например, пушкин-
ская анакреонтика).
25 В случае перевода — и автора оригинала, и переводчика.
26 Аналогичный случай — в «Стихах из романа» Пас, где «чужие» стихи (к
тому же соотносящиеся с фактами биографии героя романа) одновременно мо-
гут рассматриваться как личные высказывания реального автора. Происходит
раздвоение имплицитного автора (а за ним — и эксплицитного я).
Лирика с коммуникативной точки зрения
479
людские, Льетесь вы ранней и поздней порой ...» Т. -» «... льются и
ранней и поздней порой», — ощущение тесного контакта и сопричаст-
ности объекту ослабляется или вовсе утрачивается.
Та же функция присуща использованию I чу ж.; но такое использо-
вание сопряжено, как мы видели, с некоторой неловкостью и издержка-
ми, не возникающими при II несоб. (ср. такое — да простит нас Бог —
преобразование тютчевского текста: «Слезы людские мы, слезы люд-
ские, льемся мы ранней и поздней порой ...»).
II несоб. почти всегда встречается в сочетании с I соб. Благодаря
самоотождествлению реального читателя с эксплицитным я, внутри-
текстовая коммуникация эксплицитного я с объектом индуцирует ком-
муникацию реального читателя с этим объектом.
Заметим, что стихи со схемой I соб. — II несоб. почти всегда обла-
дают сильной автокоммуникативностью — благодаря тому, что внутри-
текстовая коммуникация является фиктивной (с точки зрения здравого
смысла). Таким образом, стихи этого типа органически сочетают в себе
два важных свойства лирики — апеллятивность и автокоммуникатив-
ность, что, может быть, объясняет широкую распространенность этой
схемы.
Объекты обращения здесь крайне разнообразны. Это и явления и
объекты природы («Туча» П.; «Конь морской» [волна], «О чем ты воешь,
ветр ночной», «Тени сизые сместились» [сумрак], «Ты волна моя мор-
ская», «Как хорошо ты, о море ночное» Т.; «Как нежишь ты, серебряная
ночь», «Горная высь» Ф.), в том числе животные и растения («Кобыли-
ца молодая...» П.; «Ропот» [муха] Б.; «Что ты клонишь над водами, Ива,
макушку свою», «Лебедь» Т.; «Первый ландыш», «Вольный сокол», «Осен-
няя роза» Ф.), и предметы человеческого обихода («Бокал» Б.; «Сожжен-
ная тетрадь» Ах.; «Стол» Ц.); и умершие люди — великие или близкие
(«Заклинание», «Для берегов...» П.; «На древе человечества...» [Гёте],
«Наполеон», «Вот бреду я вдоль большой дороги» [Денисьева] Т.; «О
как пряно дыханье гвоздики» [Мандельштам] Ах.); и идеальные (в том
числе «внутренние») объекты разной природы («Рифма — звучная под-
руга», «Дар напрасный...» [жизнь] П.; «На что вы, дни» Б.; «О вещая
душа моя» Т.; «Тяжела ты, любовная память» Ах.).
14. Отметим в заключение, что коммуникативный статус стихо-
творения изменяется и усложняется, если его восприятие связано с на-
личием посредника — третьего лица, стоящего между автором и чита-
телем. О таком посреднике, как переводчик) упоминалось выше27. Другой
тип посредника — чтец, причем для коммуникативной ситуации, сопут-
ствующей восприятию стихотворения, существенно, с одной стороны, в
27 Заметим попутно, что одна из «опасностей» поэтического перевода за-
ключается в том, что перевод нарушает предполагавшиеся автором (и импли-
цитно заложенные в тексте) коммуникативные связи, заменяя их другими.
480
Общая поэтика
публичной28 или же в интимной обстановке происходит чтение, и, с дру-
гой, является ли чтец посторонним или же близким слушателю лицом.
Для каждого из этих случаев (и, разумеется, в зависимости от внутрен-
ней структуры стихотворения) возникает своя коммуникативная ситуа-
ция и своя система персонажей и их отношений. Особо интересны пре-
дельные случаи: а) когда посредник тождествен автору (авторское
чтение); б) когда посредник тождествен слушателю (восприятие стихов
исполнителем перед аудиторией; возможно, эта ситуация особенно спо-
собствует самоотождествлению адресата с автором).
1971
28 При этом существенна также структура аудитории — например, ощущает
ли она себя единым «мы».
IV. ФОЛЬКЛОР И МАЛЫЕ ФОРМЫ
ПРОВЕРБИАЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО*
0. ВВЕДЕНИЕ
0.1. В «Напутном», предисловии к своим «Пословицам русского
народа» ([1]), В. И. Даль писал о сборниках пословиц: «Обычно сборни-
ки эти издаются в азбучном порядке ... Это способ самый отчаянный,
придуманный потому, что не за что более ухватиться. Изречения нани-
зываются без всякого смысла и связи ... Читать такой книги нельзя:
ум наш дробится и утомляется ... пестротой и бессвязностию каждой
строки ...» Эти справедливые замечания Даля — пусть в несколько
меньшей степени — относятся и к сборникам, построенным по темати-
чески-алфавитному принципу, а также и к большинству сборников, во-
обще не использующих алфавитного расположения: «бессвязность каж-
дой строки», т. е. если не полное отсутствие, то бедность ее связей с
соседними, приводит к тому, что ни одна страница, ни один тематиче-
ский раздел не представляют собой сколько-нибудь связного текста (в
лингвистическом смысле слова).
Сборник Даля представляет собой явление уникальное не только
по своему объему и полноте1, но и по «связности». Кажется, это един-
ственный русский сборник пословиц, который можно с увлечением чи-
тать подряд. Разбив свой огромный материал на тематико-смысловые
разряды («около ста осьмидесяти»2), Даль «принялся снова за каждый
разряд и старался подобрать в нем пословицы в некоторой последова-
тельности и связи... При таком расположении довольно полного3 сбор-
ника я уже не только тешусь остротою той либо другой пословицы, но
* Опубликовано в: Паремиологические исследования. М., 1984.
1 Более ста двадцати лет назад врач и литератор В. И. Даль понимал то, до
чего еще, кажется, не додумались современные паремиологи: что максимально
полная подача материала является необходимым условием «научности» и что
личный вкус собирателя, вкус эпохи или социальный заказ должны быть при
составлении сборника оставлены в стороне. Как известно, Даль исключил из
собранного им материала только пословицы, неудобные для печати (см. [2]).
2 Заметим, что в выборе принципа построения разрядов («по инвариантным
парам», выражаясь современным языком) и в формулировке их «оглавков»
Даль снова опередил не только своих, но и большую часть наших современников.
3 «Полнота» действительно является необходимой для достижения «связно-
сти» (см. ниже).
4 Последняя мысль — что пословицы взаимно освещают и углубляют друг
друга, будучи должным образом расположены, — точна и глубока. Отметим, что
именно построение «Пословиц русского народа» является, видимо, высшим
художественным достижением Даля, перед которым второстепенной пред-
ставляется вся его беллетристика.
484
Фольклор и малые формы
вижу в них одну общую и цельную картину, в которой есть более глубо-
кий смысл и значение, чем в одиночных заметках»4.
0.2. Основная идея этой работы состоит в том, что пословичный
фонд представляет собой не просто набор отдельных единиц и даже не
просто систему единиц — носителей определенных различительных
признаков (грамматических, логико-семиотических, предметных), по
значениям которых они могут классифицироваться, но и некоторое «про-
странство» в математическом смысле слова. В математике различают, в
частности, топологические и метрические пространства. В первых для
каждой точки определена ее «окрестность» — множество точек, «окру-
жающих» данную и «близких» к ней, причем это отношение близости
количественно не дифференцировано (т. е. не различаются более и ме-
нее близкие друг другу точки). В метрических пространствах для лю-
бых двух точек определено «расстояние», так что можно рассматривать
различные окрестности каждой точки, более «узкие» (с малыми расстоя-
ниями) и более «широкие». Представляется, что на множестве посло-
виц задана не только «топология» (поскольку мы отличаем родствен-
ные, «близкие» друг другу пословицы от далеких), но и «метрика» (скорее
«квазиметрика», поскольку мы различаем более и менее близкие по-
словицы, но не умеем измерять расстояние между ними). Рассматривае-
мое с такой точки зрения пространство пословиц оказывается, кроме
того, «многомерным», поскольку пословицы могут быть близки друг другу
в разных отношениях («измерениях»), по разным «параметрам»5.
В терминах такого подхода обаяние и художественность сборника
Даля можно объяснить тем, что он предлагает читателю «интересный»,
осмысленный маршрут путешествия по этому пространству, обуслов-
ленный реальным «пейзажем» и «рельефом», тогда как другие, особен-
но алфавитные, сборники предлагают нам лишь случайные, немотиви-
рованные скачки по этому пространству, не могущие дать «общей и
цельной картины» и обусловленные лишь удобством «экскурсовода»-
составителя (алфавитный порядок) или же просто его неумением со-
ставить «интересный» маршрут.
Попутной задачей была для нас констатация близости между паре-
миологической и лексической системами — не с точки зрения статуса
или функций отдельных единиц этих систем, а с точки зрения самой
структуры этих систем, тех отношений, которые устанавливаются внут-
5 Ср. о многомерности семантического пространства языка [13, с. 252]. Отме-
тим, что любое множество, единицам которого можно сопоставить наборы зна-
чений различительных признаков (например, множество фонем данного языка),
можно превратить в метрическое пространство (определяя расстояние при по-
мощи, например, числа совпавших значений признаков).
в Об этих отношениях между пословицами, а также между паремиями раз-
личных типов см. [б; 6; 7]. Там же см. о других аспектах сходства паремий и
лексики. К вопросу о системности лексики см. [3, с. 118 и далее passim]. По
Провербиальное пространство
485
ри них (речь идет прежде всего о фундаментальных отношениях сино-
нимии, антонимии и омонимии)0.
Оговорим, что мы ставим своей задачей лишь выдвижение «специаль-
ного» подхода к пословичному фонду, и притом не в противовес, а толь-
ко в виде скромного дополнения к преимущественно таксономическо-
му подходу, наиболее успешно разрабатываемому Г. Л. Пермяковым.
Более или менее детальная разработка хотя бы небольшого фрагмента
провербиального пространства станет возможной лишь после установ-
ления всех необходимых «измерений» этого пространства, что должно
быть сделано (и делается) в рамках таксономического подхода.
0.3. «Значение» и «смысл» пословицы. Об употреб-
лении этих терминов необходимо договориться, прежде чем говорить о
«смысловой близости» пословиц. Необходимость эта вытекает из того,
что «смысл» (в обыденном значении слова) пословицы в существенно
большей степени зависит от ситуационного контекста, чем «смысл»
слова; последний во многом определяется и уточняется словесным
же контекстом, не существующим или нерелевантным для пословицы.
Мы будем исходить из того, что пословицу можно перевести на
специальный метаязык, в котором элиминирована вся ее образная и
языковая специфика. Этот метаязык может пользоваться средствами
естественного языка или же быть символическим (или смешанным).
Задача выработки такого языка здесь, конечно, не ставится (см. работы
Г. Л. Пермякова). Запись пословицы на таком метаязыке будем назы-
вать значением пословицы. Например, для пословицы Своя рогожа
чужой рожи дороже такой записью могло бы быть: «Любой объект,
которым обладает некоторое лицо (в том числе имеющий объектив-
но малую ценность), более ценен для этого лица, чем любой объект,
которым оно не обладает (в том числе имеющий объективно большую
ценность)».
Однако эта пословица может употребляться по крайней мере в двух
различных типах ситуаций (в ситуацию включаем и интенцию говоря-
щего): применительно к другому («Ему своя рогожа ...») и примени-
тельно к себе («Мне своя рогожа ...»), выражая осуждение в одном
случае и (само)оправдание — в другом (возможны и иные оттенки). Это
различие употреблений естественно учитывать, говоря о «смысле» по-
обоим принимаемым там признакам системности (возможность полного
описания множества с помощью меньшего числи элементов, наличие регу-
лярных преобразований внутри множества) множество пословиц еще более
♦ системно», чем лексика. В частности, о преобразованиях пословиц см. [4].
Отметим также большую связность паремиологической системы по сравне-
нию с лексической (о связности семантического пространства языка см. [3,
с. 252—255], где, впрочем, неудачно употреблено слово «непрерывность» вместо
«связность»).
486
Фольклор и малые формы
словицы. Поэтому под «смыслом» пословицы мы будем понимать ее
значение в соотнесении со схемой той ситуации, в которой она употреб-
ляется7 (с той «ситуационной нишей», которую она заполняет.)8
1. ЛОКАЛЬНАЯ СТРУКТУРА
ПРОВЕРБИАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА:
РАЗЛИЧНЫЕ ТИПЫ И СТЕПЕНИ БЛИЗОСТИ
МЕЖДУ ПОСЛОВИЦАМИ
1.0. В математике различают локальные свойства того или иного
объекта и его глобальные свойства (т. е. относящиеся к структуре объекта
как целого). Мы будем заниматься здесь локальными свойствами про-
вербиального пространства — структурой «окрестностей», т. е. различ-
ными типами отношений близости между пословицами, не претендуя,
разумеется, на исчерпывающую полноту охвата этих типов, многообра-
зие которых представляется почти неисчерпаемым9.
1.1. Ближайшим отношением между пословицами является сино-
нимия, т. е. полное совпадение смыслов10. Синонимичные пословицы мо-
гут отличаться друг от друга лишь в предметной (образной) сфере и/или
по языковой форме. Можно выделить следующие подтипы (часто с не-
отчетливыми границами) по мере уменьшения близости:
а) грамматические варианты (Грех да беда на кого (на ком) не
живет);
7 Ср. [3, с. 67—69] о включении «модальной рамки высказывания» (по Веж-
бицкой) в толкование слова, несмотря на ее «прагматический» характер. В по-
словицах прагматика еще более тесно связана с семантикой. В целом наше
понимание «смысла» пословицы соответствует термину «лексическое значение»
у Ю. Апресяна. Использование слова «смысл» кажется оправданным обычным
словоупотреблением («В каком смысле он употребил эту пословицу?»). Ср. [3,
с. 09—100] о «типовой ситуации», для называния которой используется данное
слово.
8 Эта ситуационная ниша играет для конституирования смысла пословицы
в ее данном употреблении ту же роль, что словесный контекст для семантики
слова.
9 В качестве материала используются исключительно пословицы из [1].
Помимо полноты этого сборника, это обусловлено еще и удобством, ибо Даль
дает пословицу вместе с ее окрестностью — пусть даже и не во всех ее (окрест-
ности) измерениях. Кстати, многомерность провербиального пространства прояв-
ляется, в частности, в том, что у Даля одна и та же пословица часто попадает в
разные разделы — в каждый с соответствующей «подокрестностью». Избежать
повторений (как это замечает и сам Даль) невозможно, поскольку без подобных
«разрывов» многомерное смысловое пространство невозможно отобразить ли-
нейной (одномерной) последовательностью.
10 См. [6]. Ср. с качественно отличным явлением «внешней» синонимии в
загадках (разные загадки с общей отгадкой).
Провербиальное пространство
487
б) лексические варианты с лексической синонимией (За худой (глу-
пой) головой и ногам не покой);
в) лексические варианты с окказиональной лексической синони-
мией (У всякого Ермишки (Гришки, попишки) свои делишки — случай
замены «пустой» лексемы; К коже (шубе) ума не пришьешь; На кого бог
(рок), на того и добрые люди);
а—в) лексико-грамматические варианты (Была бы корова, найдем
и подойник — Будет корова, будет и подойник);
г) синтаксические варианты (Каков привет, таков и ответ — По
привету ответ).
Следуя [б], а—г мы называем вариантами;с собственно сино-
нимами мы имеем дело в следующих случаях:
д) близкие предметные сферы, синтаксическое тождество (Всякому
своя рана больна (слеза солона, болезнь тяжела); На чужой каравай
рта не разевай — На чужой кусок не пяль роток);
е) семантически безразличная предметная сфера, синтаксическое
тождество (Знай, сверчок, свой шесток/ — Знай, кошка, свое лукошко;
Кому до чего, а стрелку до лука (а кузнецу до наковальни));
ж) предметная близость без синтаксического тождества (В чужих
руках ломоть велик — Хороша рыба на чужом блюде; Чужой ум до
порога — Чужой ум не попутчик);
з) различие — как предметное, так и синтаксическое (Про волка
речь, а он навстречь — Легок на помине).
Для иллюстрации многообразия вариантов синонимии приведем
два примера синонимичных пословиц, не укладывающихся в наши руб-
рики: Яйца курицу (не) учат («модальные» варианты); От горя бежал,
да в беду попал — Из огня да в полымя (гибрид д, ж и з).
Отметим исключительное обилие точных синонимов в послович-
ном фонде. Создается впечатление, что по крайней мере для некоторых
«излюбленных» (в данной этнокультуре) значений «коллективный ав-
тор» паремиологического корпуса стремится исчерпать всевозможные
мельчайшие оттенки данного значения, «проигрывая» его на самом
разнообразном предметном материале (см. у Даля группы типа «Либо
пан, либо пропал», «Из огня да в полымя», «Куда иголка, туда и нитка»
и очень многие другие). Учитывая экспрессивный характер пословиц,
можно соотнести этот факт с известным в лексической семантике явле-
нием — обилием точных синонимов в сфере экспрессивной лексики —
см. [3, с. 225—226]11.
Стбит обратить внимание также на аналог стилистических сино-
нимов — пристойные синонимы к непристойным пословицам (и/или
11 В частности, здесь отмечается, что «вследствие своей экспрессивной марки-
рованности легко вступают в синонимические отношения и фразеологические
единицы», т. е. как раз переходные между лексическими и паремиологическими.
488
Фольклор и малые формы
наоборот). Gp. такие пословицы, как (приводим лишь печатные вариан-
ты): Ему хоть плюй в глаза, а он говорит: божья роса/; Бей сороку и
ворону, добьешься до белого лебедя; Кашу маслом не испортишь; Щи —
хоть порты полощи; Не плюй против ветра; Уела попа грамота; Хва-
тился монах, когда смерть в головах; Паршивая овца все стадо пор-
тит; Не обычай щи дегтем белить, на то сметана и т. д. (ср. [2]).
Точные синонимы тесно сгруппированы в провербиальном про-
странстве, образуя наиболее узкую окрестность для каждого члена дан-
ной группы, но и здесь, как видим, есть свои градации близости.
1.2. Случаи квазисинонимии, т. е. частичного совпадения
значений, еще более многообразны. Последовательная классификация
их затруднена отсутствием общей «формулы» структуры значения по-
словицы. С этой оговоркой выделим несколько наиболее характерных
типов.
1.2.1. Видо-видовое отношение значений при общей или близкой
языковой форме. Наиболее частый случай — лексические замены при
синтаксическом тождестве: Иному счастье (служба) — мать, иному —
мачеха (ср. 1.1, в); Всякая лиса свой хвост хвалит — Всяк кулик свое
болото хвалит; У всякого Ермишки свои делишки — У всякого Моисея
своя затея (= У всякого барона своя фантазия) — У всякой стряпки
свои порядки — У всякого скомороха свои погудки — У всякой лекарки
свои припарки]2; Чужого не желай, а своего не теряй! — Чужого не бери,
своего не давай. Общий случай: Любишь кататься, люби и саночки
возить — Любишь смородину, люби и оскомину; Каково аукнешь, тако
во и откликнется — Как заварил, так и расхлебывай; Там хорошо, где
нас нет — Чего нет, того и хочется; Гром не грянет — мужик не
перекрестится — Дитя не заплачет — мать грудь не даст.
1.2.2. Родо-видовое отношение: За чужим погонишься — свое по-,
теряешь — Знаться с кумою — расстаться с женою™; От малог&боль-
шое зарождается — От копеечной свечки Москва загорелась; Всяк
свое хвалит — Всякий купец свой товар хвалит — Всякий кулик свое
болото хвалит. Всякая лиса свой хвост хвалит (радиально расходящие-
ся квазисинонимы, ср. [3, с. 249]); Чужим богат не будешь — Чужой
ум не попутчик.
1.2.3. Модальное расхождение при предметном тождестве (чаще
всего и при сходной синтаксической структуре): Свое добро теряет, а
12 По поводу этой серии пословиц заметим, что очевидные, хотя и небольшие
расхождения в их значениях могут ситуативно (♦ позиционно») нейтрализоваться,
т. е. в определенных классах ситуаций («позициях») они могут выступать как
точные синонимы; это относится и к другим типам квазисинонимии.
13 Квазисинонимия охватывает самые различные степени близости, вплоть
до очень далеких. Ср., например, также квазисинонимичную первой За двумя
зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.
Провербиальное пространство
489
чужого желает — Чужого не желай, а своего не теряй!; От огня не в
полымя — Из огня да в полымя; На весь мир и солнышку не угреть —
Не солнышко, на всех не угреешь; Всяк Аксен про себя умен — Всяк
Еремей про себя разумей!; Будет корова, будет и подойник На коро
ву стало, так хватит и на подойник. Значения пословиц (почти) тож-
дественны, но смыслы различны.
1.2.4. * Двойная антонимия» (по схеме аР — аР, см. п. 1.3): Свой
хлеб сытнее — Чужой мед горек; Свой хлеб приедчив — Чужой ломоть
лаком; Мал золотник, да дорог — Велика Федора, да дура.
1.2.5. Текстовое включение (по схеме А — АВ, где А, В - сегменты
текста): Чужая одежа не надежа (Чужой муж не кормилец); Горбатого
могила исправит — Горбатого исправит могила, а упрямого — дубина.
1.2.6. Текстовое отношение типа АВ — АВ': Не береги свое, береги
чужое Береги чужое, а свое — как знаешь.
1.2.7. «Иррегулярные» случаи с, самое большее, синтаксическим
сходством: На охоту идти — собак кормить — Гром не грянет —
мужик не перекрестится.
1.3. Антонимия пословиц также, конечно, является отноше-
нием близости (но не близости согласия, а близости спора). Едва ли
будет преувеличением сказать, что для большинства пословиц, значе-
ние и логико-синтаксическая форма которых допускают наличие анто-
нима, такой антоним (или квазиантоним) действительно существует в
пословичном фонде (и даже, как увидим, не всегда единствен). Это отно-
сится не только к частным пословицам (знакам ситуаций), где посло-
вичная антонимия изофункциональна лексической (Овчинка (не) стбит
выделки), но и, что особенно интересно, к обобщенным пословицам («за-
конам природы»), так что и здесь, как и в случае синонимии, «коллек-
тивный автор» стремится к исчерпанию всех возможностей, в данном
случае демонстрируя противоположные точки зрения на Мир и Человека.
Логическая структура пословиц-антонимов близка к структуре
лексических антонимов (как она описана, например, в [3, с. 302]). Не
вдаваясь в подробности, можно сказать, что значение антонимичной по-
словицы получается из значения данной путем постановки отрицания
в то или иное место структуры исходного значения (причем предпола-
гается, что утверждаемое и отрицаемое в совокупности покрывают весь
соответствующий участок смыслового поля)н.
Так, в пословицах, значение которых может быть описано в терми-
нах субъектно-предикатной структуры («Предмет а обладает свойством
Я», сокращенно аР), наблюдаются следующие типы антонимов:
м Пары типа Яйца курицу (не) учат; С одного во.па две шкуры дерет {двух
шкур не дерут) следует рассматривать не как антонимы (поскольку отрицание
не входит здесь в глубинную семантическую структуру), а как модальные (ква-
яи)синонимы.
490
Фольклор и малые формы
ар __ аР: Свой хлеб приедчив — Свой хлеб сытнее; Чужой и хлеб
слаще калача — Чужой мед горек; Чего нет, того и хочется — Чего
нет, того и не надо;
аР — аР: Чужой мед горек — Свой хлеб приедчив; Чего нет, того
и хочется — То лучше всего, что есть у кого16; Башка чиста, так и
мошна пуста — Разуму много, да денег нет; а также вариации типа:
аР & аР — аР: Чужая жена — лебедушка, а своя — полынь горь-
кая — Всякому мужу своя жена милее;
аР & аР — аР & аР Не береги свое, береги чужое — Свое добро в
горсточку собирай, чужое добро сей, рассевай.
Антоним может возникать и в результате постановки отрицания
перед всем высказыванием:
аР — аР: Деньга ум родит; Есть рубль, есть и ум — На деньги
ума не купишь.
Аналогичным образом устроены антонимы и для пословиц иной
структуры, например с отношением преференции:
а < Ь — Ь < а (т. е. а < Ь): Не штука деньги, штука разум — Не
штука разум, штука деньги.
1.4. Квазиантонимические отношения между
пословицами весьма разнородны. Отметим здесь такие случаи, как изме-
нение направления импликации (Каков поп, таков и приход — Каков
приход, таков у него и поп; Была бы невеста, а сваха будет — Была бы
сваха, а невеста будет), использование лексической антонимии (Ум на
ум (дурь на дурь) не приходится), метатеза (Телу простор — душе тес-
нота — Телу теснота — душе простор).
1.5. В пп. 1.1—1.4 рассмотрены различные варианты семантиче-
ской близости. Однако и предметное (образное) сходство или тождество,
даже при различной структуре значений, следует рассматривать как
отношение близости, хотя и по иным — несмысловым — измерениям
провербиального пространства. Таково отношение между пословицами:
Всякий старец в свой ставец — Что старец, то и ставец — Всякому
старцу по ставцу; Ныне полковник, завтра покойник — Либо полков-
ник, либо покойник.
Предметное сходство может сочетаться со сходством логической
и/или языковой структуры — без схождения значений: Всяк кулик
свое болото хвалит — Всяк кулик в своем болоте велик.
15 Таким образом, у одной и той же пословицы (аР) могут быть разные
антонимы (аР и аР), которые, в свою очередь, квазисинонимичны (см. п. 1.2.4).
Провербиальное пространство
491
Другой случай, формально близкий к (квази)антонимии, но даю-
щий не противоположность, а расхождение значений: Бочка меду, лож-
ка дегтю — все испортит — Ложка меду, а бочка дегтю (т. е. (в жиз-
ни) хорошего мало, а плохого много) — метатеза; -Хороша рыба на
чужом блюде (— Б чужих руках ломоть велик) — Дешева рыба на
чужом блюде (т. е. чужого не жалко); Чужая (своя) ноша не тянет —
лексическая антонимия.
1.6. В последних примерах имеет место и сходство языковой фор-
мы. Такое сходство (и имплицируемое им сходство логической струк-
туры) — при различном предметном наполнении и несходстве значе-
ний — дает новый случай близости: Был бы бык, а мясо будет (= Было
бы вино, а пьяны будем) — Было бы болото, а черти будут (= Была бы
шуба, а вши будут) — Была бы невеста, а сваха будет; Мал золотник,
да дорог — Мал клоп, да вонюч; Б чужом глазу сучок велик — Б чужих
руках ломоть велик; Глупость — не порок — Бедность — не порок (в
последних примерах есть и частичное предметное сходство).
2. СХЕМА ФРАГМЕНТА
ПРОВЕРБИАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА
Различные отношения близости, рассмотренные в п. 1, и конституи-
руют провербиальное пространство. Его многомерность обусловливает-
ся не только категориальными различиями между типами близости16
(по значениям, по предметному заполнению, по языковой форме), но и,
главное, тем, что сама близость значений — наиболее важный формооб-
разующий фактор провербиального пространства — развертывается в
разных направлениях, по разным семантическим параметрам. Близ-
кие друг другу пословицы нельзя выстроить в одномерный ряд или даже
развернуть на плоскости, сохраняя отношения между ними. Так, посло-
вица Всякому свое мило отличается от Всяк свое хвалит в одном «из-
мерении» (небольшое изменение в значении предиката), а Всякий купец
свой товар хвалит — в других (1) спецификация объекта: «свое» -»
«свой товар», т. е. «имеющее отношение к субъекту» -* «материально
принадлежащее субъекту и предлагаемое другим»; 2) предметная спе-
цификация); в другую сторону ответвляется Всякая птица свое гнездо
хвалит (т. е. «свое место»), находящаяся в видо-видовом отношении к
последней и в видо-родовом к предпоследней пословице. Еще в сторону
(в частности, по «синтаксическому измерению») уводит В нашей дести
листов по двести — и т. д., см. схему 1 (с. 493—494).
10 Так, пословицы-синонимы образуют различные точки пространства в
силу предметных и языковых различий, но все они проецируются в о д н у точ-
ку подпространства значений.
492
Фольклор и малые формы
При этом наблюдается, по крайней мере в наиболее богатых смысло-
вых группах, тенденция к «плотному», «густому» заполнению пространст-
ва точками-пословицами, во всевозможных направлениях и без «пустых
мест», к исчерпанию всех смысловых, образных, языковых возможнос-
тей, так что можно говорить (метафорически) о том> что провербиальное
пространство представляет собой многомерный континуум.
В качестве иллюстрации приведем схемы двух небольших взаи-
мосвязанных фрагментов этого пространства (ее. 493—494); изображе-
ние на плоскости, как отмечалось выше, дает лишь ненамного меньшие
искажения, чем линейное расположение. Как число пословиц этого же
фрагмента, так и число связей можно было бы многократно увеличить.
Учтены почти исключительно смысловые связи, главным образом
квазисинонимические, при этом указаны только ближайшие связи.
3. ОМОНИМИЯ И ГЕТЕРОСИТУАТИВНОСТЬ
3.1. Чистая омонимия, т. е. наличие у одного текста более
чем одного значения (и, следовательно, смысла), видимо, является доста-
точно редким явлением в провербиальной семантике17. Общеизвест-
ный пример: Гречневая каша сама себя хвалит (см. [6]). Еще несколь-
ко пословиц-омонимов: Ввалился, как мышь в короб (- Как у Христа
за пазухой или же - Как кур во щи); Курице по холку, свинье по хвост
(либо «мелко», либо «чего одному много, другому мало»); Дешева рыба
на чужом блюде («чужого не жалко» или «чужое — плохо»); Из песку
веревки вьет; На обухе рожь молотит (о скупости или о ловкости);
может быть, также У хлеба и крохи (- Где дрова, там и щепа или
- Около печи нельзя не нагреться); Бог не выдаст, свинья не съест
(= «Если бог не выдаст, то ...» или же безусловное обещание хорошего
исхода; здесь разные значения отличаются синтаксически: условное
сложноподчиненное или сложносочиненное предложение).
Пословицы-омонимы, как и рассматриваемые ниже гетероситуа-
тивные пословицы, осложняют и обогащают структуру провербиально-
го пространства, образуя в нем своего рода точки разрыва (или ветвле-
ния): в этих точках как бы соприкасаются отдаленные в других
отношениях области этого пространства.
3.2. Пословицу будем называть гетероситуативной, если
ее тексту отвечает одно значение, но более чем один смысл, т. е. если
она может заполнять различные «ситуационные ниши» (см. 0.3), приоб-
ретая при этом различный смысл18. Рассмотрим разные типы проявле-
ния гетероситуативности.
,: Ср. омонимию в загадках (множественность отгадок).
18 Ср. [8, с. 496] — о множественности моралей басни.
Провербиальное пространство
493
Хороша рыба
м чумом блюде
кск.г
В чужиж рукаж
кус за ломоть
II
В чужих рукаж
ломоть ослик
Ксж.2
Легко чужими
руками жар загребть
Чужая пожиоа
не разжим
чужое надейся.
Всякий купец
свой товар жиалит
В нашей дести
листоя по дяеети
Нет певчего для
вороны супротия
родиого вороненка
Свой су жарь лучше
чужиж яирогоя
Ксж.2
Своя кожа
рубажи дороже
Всякому мужу Всяк за с вон ж Своя рогоШ1
своя жена милее стоит
У
Чужая жена-лебедушка,
л свов-полынь горькая
чужой кожи дороже
Ксж.2
Кожа коже Всякая сосна
сноровит своему бору шумит
Лычко с ремешком ие вяжись: оборвстси
Обозначения:
-< антонимия и кваэиаитоиимия
предметная близость
Схема 1
494
Фольклор и малые формы
Вей:ие нашего
стажа скотина
К с*
Решь аолк.чужую
кобылу да моей
овцы ие трогай
Свое добро в горсточку, т
чужое добро сей.ряссевай
Своя болячка-
бЫ,И ЛИЛ бы,Я ИСКУ-
наться вояросмбы
На чужой сяияе легко
желвак ^S J/ V
•J
За чужой щекой Чужая ноша
ауб ие болит ие ?яиет
/ /
Что мне до чужиж? Свои ноша ие тянет
Да пропадай хоть и свой
Что спрея
то я ставят
Что чяе до другяя,
был бы п сыт
После меня хоть
трапа ие расти
И мышь в свою иорку
г корку
Ктоочемдимосвоен
ч /
Всякий старея в свой ставея
и
Всякий Демнд себялирояят
Ксх.1
>\
У всякого Ермишки свои делишки
II
Рад (радеет)
скомраж
У всякого попишки свои делишки
Всяк Аксея яро себя умея
У всякого скомороха
свои погудки
Всяк Ереией яро себя разумей
/\
Зиай.кошка1== Зиай.сяерчок.сяой шесток
свое лукошко
Голоси всяк по своему лоХояипку
Схема 2
Провербиальное пространство
495
3.2.1. Оценочная гетероситуативность: один и тот же текст
может применяться и в качестве констатации, выражающей определен-
ную норму поведения, и в качестве осуждения. Часто первый случай
связан с применением пословицы к себе (самооправдание путем ссыл-
ки на «всеобщий закон»), второй — к другому. Так обстоит дело с уже
приводившейся пословицей Своя рогожа чужой рожи дороже. Другие
примеры: На охоту идти — собак кормить; У всякого Павла своя
правда; Наш пострел везде поспел (одобрение ловкости или осуждение
пронырливости); Ласковое теля двух маток сосет19.
3.2.2. Гетероситуативность может возникать в связи с приме-
нением одной и той же пословицы к разным сферам действитель-
ности, когда при этом появляется хотя бы небольшой смысловой
сдвиг. Например: Лапти плетет, а концов хоронить не умеет (в
применении к вранью или же, скажем, к воровству: «хоронить кон-
цы» приобретает при этом различный смысл при сохранении значе-
ния). Несколько иное — в Один с сошкой, семеро с ложкой, где смысло-
вой сдвиг возникает при смене «семейного» употребления «социальным»
(ср. п. 3.2.4). Гетероситуативность может быть следствием абстракт-
ности пословицы, как в случае Бог троицу любит, где значение сво-
дится к тому, что число «три» является в каком-то отношении мар-
кированным, а смысл меняется в зависимости от ситуации (третья
попытка, третья рюмка, третий спутник, «на троих» и т. д.), диктую-
щей, в каком именно отношении20.
3.2.3. Отметим случай модальной гетероситуативности, ил-
люстрируемый пословицей Сова о сове, а всяк о себе, которая благодаря
эллипсу может использоваться в двух модальных планах — как кон-
статация («... заботится») или как предписание («... заботься!»).
3.2.4. В качестве особого варианта гетероситуативности, не вполне
подпадающего под данное выше определение, можно рассматривать воз-
можность употребления одной и той же паремии и в более или менее
прямом (узком) значении — в качестве «афоризма», и в переносном
(расширительном) значении — в качестве «собственно пословицы»21.
Таковы, например, пословицы: Копейка рубль бережет; На резвом коне
на женитьбу не езди; Пересев хуже недосева; Днем раньше посеешь,
неделей раньше пожнешь; У пьяницы на уме скляницы; Сытый голод-
ного не разумеет и т. д. Текст здесь является носителем одновременно
двух значений, но в отличие от случая чистой омонимии эти значения
вложены друг в друга.
10 Различие в оценках связано здесь с тем, употребляется ли пословица как
обобщенная («Если теля ласковое, то ...» — «Всякое ласковое теля ...») или как
частная («Это ласковое теля ...»). В первом случае пословица оценочно нейт-
ральна, во втором — осудительна.
20 Не всякая абстрактная пословица гетероситуативна, ср. Первый блин
комом, где, кажется, не возникает изменения смысла при смене ситуации.
496
Фольклор и малые формы
На грани омонимии стоит тот случай, когда переносное значение
не является обобщением прямого, а дает смысловой сдвиг: Сухая лож-
ка рот дерет; Доброму вору все впору22.
4. ДОПОЛНЕНИЯ
(О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ
СЕМИОТИЧЕСКОГО СТАТУСА ПОСЛОВИЦ)
4.0. Пословицы представляют собой тексты, в различных отноше-
ниях — в плане функционирования23, эстетического статуса, логико-се-
мантическом и т. д. — «особенные», отличающиеся от других, как кли-
шированных, так и, конечно, неклишированных, текстов. В этом пункте
будут рассмотрены некоторые из этих особенностей.
4.1. Пословица как произведение прикладно-
го искусства. Пословицы, бесспорно, являются произведениями
словесного искусства, т. е. обладают эстетической ценностью. Между
тем в отличие от большинства текстов такого рода они функционируют
только в «прикладном» плане, всегда употребляются лишь «к мес-
ту*, «к случаю»24, никогда — «незаинтересованно», т. е. скорее как рабо-
чий инструмент, чем как произведение искусства25.
Таким образом, пословицы, являясь произведениями искусства слова,
относятся к разряду прикладного искусства, разделяя это положение с
заговорами и заклинаниями, трудовыми и обрядовыми песнями, резь-
бой и росписью прялок или укладок и т. д. Различие между названны-
ми (и другими) прикладными жанрами словесного и несловесного ис-
кусства, в частности, в характере их утилитарности. На крайних полюсах
стоят, с одной стороны, изображения или орнамент на утилитарных пред-
метах — жанр в буквальном смысле слова «прикладной», т. е. не имею-
щий собственных утилитарных функций и лишь «прикладывающий-
ся» к предметам, обладающим ими (магические изображения, конечно,
21 В терминологии Г. Л. Пермякова. Заметим, что рассматриваемое здесь
явление не позволяет провести четкую грань между этими классами паремий,
точнее, заставляет многие паремии отнести одновременно к этим двум классам.
22 Об омонимии пословиц и паремий другого типа см. [6; 7], Отметим, что
такие «прорывы в иной жанр» еще более обогащают структуру провербиально-
го пространства.
2Л О функциях пословиц и других паремий см. [7].
21 Именно это обстоятельство заставляет вводить в «смысл» пословицы
(см. и. 0.3) внетекстовый момент, а именно, схему ситуации ее употребления.
Ср. в [8, с. 470] о басне: «... эта форма состоит непременно из двух частей, из
которых первая — то, что подлежит объяснению, — словами не высказывается,
непосредственно в басню не входит ...»
-'•' Что, кстати, дополнительно сближает их с языковыми единицами.
Провербиальное пространство
497
сюда не относятся); с другой стороны, тексты типа заговоров, имеющие
прямое утилитарное назначение, представляющие собой непосредственное,
хотя и словесное, «полезное» действие26. Ко второму полюсу близки об-
рядовые песни, а также сакральные и магические изображения. Проме-
жуточный характер имеют трудовые песни, которые, с одной стороны,
лишь «прикладываются» к полезному действию, не являясь его необхо-
димой составной частью (подобно орнаменту на прялке), с другой же
стороны, помогают этому действию, функционируя в качестве своего рода
катализатора27.
Именно к такого типа утилитарности близки и пословицы; разни-
ца в том, что их функция не сопроводительно-каталитическая, а итого-
вая, обобщающая или объяснительная.
4.2. О структуре значения слова в образной
пословице. Пословица, подобно басне или притче, текст с неодно-
плановой семантикой. При употреблении пословицы одновременно реа-
лизуются следующие семантические слои:
(а) прямое (буквальное) значение текста;
(б) основное значение (в смысле, описанном в п. 0.3);
(б') в случае гетероситуативности «смысл», т. е. значение, соотне-
сенное со схемой ситуации (для моноситуативных пословиц б' = б);
(в) «конкретный смысл», проявляющийся в соотнесении «смысла»
с конкретной ситуацией (этот слой относится к «речи», остальные — к
«языку»).
В соответствии с этой многослойностью текста как целого, много-
слойной становится и семантика отдельного слова пословичного текста.
Возьмем любую образную пословицу, скажем: С паршивой овцы хоть
шерсти клок. В слове «овца» здесь можно выделить как минимум три
слоя, актуализирующихся при употреблении:
(а) прямое (словарное) значение (без которого текст теряет смысл);
(б) основное значение, соотнесенное с основным значением целого
текста («любое лицо, обладающее отрицательными свойствами, которое,
несмотря на это, может быть использовано для получения некоторого,
хотя и небольшого блага»);
26 Сюда же относятся такие несходные жанры, как колыбельные песни и
считалки.
27 Конечно, все приведенные соображения крайне схематичны и потому не-
точны. В частности, не учитываются возможность использования одного и того
же текста в разных функциях (загадка в обряде — загадка развлекательная;
свадебная песня — лирическая песня) или такие явления, как постепенная ут-
рата изображением магических или сакральных функций. Но мы, разумеется,
не ставим здесь задачи построения «типологии утилитарности», желая лишь
приблизительно указать место пословиц среди «прикладных жанров».
498 Фольклор и малые формы
(в) конкретное лицо, к которому «прилагается» в данном употреб-
лении пословица.
Добавим к этому, что, поскольку пословица функционирует как
единый знак (клише), постольку и в пословицах с мотивированным основ-
ным значением (и вопреки (а)) слово приобретает также и свойства «фи-
гуры» (по Ельмслеву), т. е. незначащего элемента знака. Проявляется эта
«фигурность» слова, в частности, в невозможности (вообще говоря) заме-
ны слова синонимом (при том, что в притче такая замена возможна)28.
4.3. Градации общего/частного в пословицах.
Различие между частными и обобщенными пословицами (см. [4, с. 10],
там же о языковых признаках обобщенности) представляется нам сре-
ди многочисленных других противопоставлений наиболее фундамен-
тальным в семиотическом плане. Именно при анализе «степени обоб-
щенности» вскрывается важная особенность многих пословиц —
двойственность их логико-семиотического статуса29.
В частных пословицах конкретная ситуация называется,
т. е. относится говорящим к определенному классу типовых ситуаций.
Если они и обладают «объяснительной силой» (= моделирующей спо-
собностью), то лишь в той же мере, в какой ею обладает слово (разни-
ца только, быть может, в большей детализации, в способности моделиро-
вать более сложные ситуации, чем это доступно слову). В этом плане
частные пословицы неотличимы от поговорок; ср., с одной стороны: Гром
не из тучи, а из навозной кучи; Игра не стоит свеч; Нашла коса на
камень; Яйца курицу учат30; Кто в лес, кто по дрова и, с другой сторо-
ны: Из-за деревьев леса не видит; С больной головы на здоровую; Си-
дит между двух стульев31. Различие между ними лишь в синтаксиче-
ском статусе.
Совершенно иначе обстоит дело с обобщенными пословицами. Об-
щая схема их семиотической структуры такова:
2Я В плане типологии текстов небезынтересно сопоставление семантики сло-
ва в пословице и, скажем, в лирическом стихотворении, где слово предстает уже
не в виде четко расслоенной структуры, а в виде «пучка», из которого «смысл
торчит в разные стороны» (О. Мандельштам).
29 Подчеркнем, что в этом пункте мы рассматриваем пословицы в их у п о т -
реб лен и и, т. е. в «речевом», а не в чисто «языковом» плане (как статические
тексты или языковые единицы), ибо только при таком подходе выявляется их
семиотический (а не чисто лингвистический или чисто логический) статус.
:ю Любопытно, что «отрицательная трансформация» {Яйца курицу не учат)»
имеющая то же значение, является обобщенной пословицей.
31 Вопрос об отграничении поговорок и присловий от фразеологизмов (чья
семантическая эквивалентность слову не ставится под сомнение), во всяком
случае предикативных, далеко не решен и здесь не затрагивается.
Провербиальное пространство
499
1) констатируется некоторый общий закон типа * Всегда (обычно)
имеет место то-то» или «Всякий объект такого-то класса обладает таки-
ми-то свойствами»32;
2) под этот закон подводится данная конкретная ситуация38 (т. е.
приблизительно: «Всякий х обладает свойством Р; вот и этот х тоже»).
При этом существенно, что эта двучленность (если не трехчленность)
остается имплицитной, свернутой в одно суждение: вместо развернуто-
го силлогизма Darii (Всяк кулик свое болото хвалит; х — кулик; х свое
болото хвалит) или Ferio (В драке волос не жалеют; х дерется; х не
должен жалеть волос) только первая посылка, но благодаря обязатель-
ному при употреблении ситуационному контексту вместившая в себя и
вторую и заключение.
Отметим, что при этом возможны два типа употребления — сооб-
разно тому, на какой части структуры делается «логическое ударение»
(своеобразный аналог актуального членения). Обычно оно падает на вто-
рую часть, на конкретную ситуацию: нас интересует именно она и ее
объяснение, подведение под общий закон. Например, мы объясняем
крутые действия нового начальства пословицей о новой метле или уте-
шаем себя или других в соответствующей ситуации пословицей о лесе
и щепках. Но возможно и иное употребление, когда нас интересует именно
общий закон, на котором и делается ударение, а конкретная ситуация
служит лишь для его очередного подтверждения, так сказать философ-
ствующее употребление («Я же всегда говорил, что ...»).
Постараемся несколько уточнить и детализировать сказанное.
Прежде всего, обобщенные пословицы довольно отчетливо разбиваются
на две большие группы: пословицы — «законы природы» (в самом
широком смысле, включая и «человеческую природу») и пословицы,
выражающие или предписывающие определенные правила поведения34.
Последние подведомственны скорее деонтической, нежели обычной ас-
серторической или модальной логике, и характер их общности особый.
32 Оговоримся, что наиболее характерен для обобщенных пословиц не кван-
тор общности, а менее категорический (и обычно имплицитный) «оператор обыч-
ности»; точнее, при отсутствии эксплицитного квантора возможно двоякое по-
нимание: Новая метла чисто метет — * Всякая новая метла ...» или «Обычно
новая метла ...» (дальнейшие уточнения см. ниже).
33 Ср. сказанное Потебней о басне: «Эти сплоченные образы способны по
первому требованию стать общей схемой спутанных явлений жизни и служить
их объяснением» [8, с. 485]. Это в полной мере относится и к обобщенной посло-
вице (тогда как в частной мы имеем дело лишь с «общей схемой», но не с
* объяснением »), разница лишь в обязательной включенности пословицы в
конкретный ситуативный контекст.
'" Возможны, конечно, и пограничные случаи. Например, За двумя зайцами
погонишься — ни одного не поймаешь или Волков бояться — в лес не ходить,
будучи по внешним признакам (наличие импликации) «законами природы»,
имплицитно выражают правила поведения.
500
Фольклор и малые формы
Пословицы — «законы природы» дают широкую градацию различ-
ных степеней обобщенности (и ее выраженности). Высшая степень — в
пословицах с эксплицированным квантором V (Всякий поп по-своему
поет; Всяк кулик в своем болоте велик) или П 3 (Нет дыма без огня;
Не выберешь дубинки без кривинки). Обобщенность может быть выра-
жена и квантором 3 (И на старуху бывает проруха). Сама логико-
синтаксическая структура обусловливает обобщенность «условных»
пословиц, относящихся к будущему времени (Будет свинка — будет и
щетинка; Бог полюбит, так не погубит). Слабее выражена (но не вы-
зывает сомнений) обобщенность таких пословиц, как: Где тонко, там
и рвется; Как аукнется, так и откликнется; У страха глаза велики —
с абстрактным или нулевым подлежащим (см. [4]).
Но в большей части пословиц отсутствуют формальные — лекси-
ческие или синтаксические — признаки обобщенности. И тут един-
ственным критерием обобщенности является, видимо, возможность под-
становки квантора общности без изменения смысла (ср. «Никакая игра
не стоит свеч» * «Игра не стбит свеч» — частная; «Всякого горбатого
(только) могила исправит» - «Горбатого могила исправит» — (потенциаль-
но) обобщенная). Такие пословицы (Бодливой корове бог рог не дает;
Голодной куме хлеб на уме; Новая метла чисто метет; Гром не гря-
нет — мужик не перекрестится; Бедному жениться и ночь коротка;
В тихом омуте черти водятся; До поры жбан воду носит; У семи
нянек дитя без глазу; Баба с возу — кобыле легче) обладают двойствен-
ным статусом, могут употребляться и в общем («До поры всякий
жбан воду носит»), и в частном («До поры этот жбан воду носит» —
без того, чтобы при этом подразумевался и «всякий жбан») значении, т. е.,
строго говоря, представляют собой омонимы (см. п. 3.1), если квантор
общности мы включаем в значение пословицы. Здесь, в противовес яв-
лениям, рассматривавшимся в п. 3, мы имеем дело со своеобразной омо-
нимией, не влияющей на употребление, омонимией без гетероситуатив-
гости: семиотический механизм различен при частном и обобщенном
употреблении, но это остается, так сказать, личным делом говорящего
(имеет ли он в виду подведение ситуации под общий закон или же
лишь ее называние)36.
Что касается пословиц — правил поведения, то они независимо от
языковой формы по самой своей природе не могут интерпретироваться
как частные. Здесь выделяются два класса, отличающиеся как синтак-
сической формой, так и семиотической структурой.
36 Ближе всего к частным пословицы, использующие прошедшее время при
единичном субъекте, например; Кобыла с волком тягалась, только хвост да
грива осталась; но и здесь возможны (с некоторым насилием над формой)
подстановка квантора общности и соответственно обобщенное значение.
Провербиальное пространство
501
а) Неопределенно-личные предложения типа «В таких-то обстоя-
тельствах делают то-то* (чаще: «не делают того-то»): В драке волос не
жалеют; В чужой монастырь со своим уставом не ходят; Снявши
голову, по волосам не плачут. Здесь констатируется общий закон пове-
дения («Все делают то-то») и имплицитно указывается, что и «ты» —
адресат пословицы — должен ему следовать.
б) Императивные предложения: Взялся за гуж, не говори, что не
дюж; Всяк сверчок знай свой шесток; Семь раз отмерь — один раз
отрежь; Не учи рыбу плавать. Здесь общий закон, как правило, лишь
подразумевается (за исключением случаев с явно выраженным кван-
тором общности), а эксплицировано именно указание на конкретную
ситуацию.
4.4. Универсальное или национальное? В заклю-
чение остановимся на одном достаточно известном паремиологическом
парадоксе.
С одной стороны, общеизвестно, что в пословицах выражается на-
циональный характер, «душа народа» и т. д. — словом, наряду, конечно,
с общечеловеческим, то, что характерно и специфично именно для дан-
ного народа.
С другой стороны, паремиологам хорошо известно, что значения по-
давляющего большинства пословиц представляют собой универсалии: для
почти любой пословицы данного народа можно почти всегда найти сино-
ним среди пословиц любого другого народа; различия касаются почти
исключительно предметно-образной сферы, не затрагивая значений36.
Видимо, оба утверждения справедливы. Второе, во всяком случае,
не вызывает сомнений, если оговорить не абсолютный, а статистический
характер универсальности пословичных значений, и его можно считать
эмпирически доказанным. Первое, ввиду недостаточной определенно-
сти того, что* такое «национальный характер», вряд ли может быть дока-
зано, но интуитивно ощущается как хотя бы относительно истинное.
Примирить это противоречие, как нам представляется, можно сле-
дующим образом37.
а) У каждого народа существуют — возможно, лишь в небольшом
количестве — пословицы-эндемики38, которые, не опровергая стати-
™ Факт универсальности пословичных значений — дополнительный довод
для отнесения пословичного фонда в разряд явлений языка.
47 Нижеследующее имеет характер более чем приблизительного чернового
наброска.
18 Таковы, может быть, русские пословицы От сумы да от тюрьмы не отка-
зывайся или Что русскому здорово, то немцу смерть (рассматриваемые не в
максимально общем, а в более конкретном значении — см. п. 3.2.4), а также
пословицы, специфические для данного (межнационального) культурного региона.
Так, для многих народов Средней Азии характерны пословицы со значением
♦ Лучше нечто плохое на просторе, чем нечто хорошее в тесноте», для которых,
502
Фольклор и малые формы
стической универсальности значений, все же формируют * нацио-
нально-характерный» слой в его паремиологическом фонде.
б) Одно дело — наличие пословицы в «фонде», а другое — частота
ее употребления. Так, недостаточно констатировать, что в одном и том
же фонде имеются такие антонимичные пословицы, как Чужой ломоть
лаком и Чужой мед горек (и их синонимы). Для выяснения того, какая
из них лучше отражает «душу народа», надо узнать, какая из них чаще
употребляется. К сожалению, тут мы сталкиваемся с почти непреодоли-
мыми принципиальными трудностями39.
в) Наконец, межнациональные различия могут сказываться в ко-
личественной структуре фонда, а именно в различной «густоте» запол-
нения соответствующих друг другу (т. е. близких по значениям) участ-
ков провербиальных пространств (скажем, сто разных пословиц со
значением «Моя хата с краю» против пяти со значением «Дружно не
грузно», или наоборот, притом что в обоих сравниваемых фондах пред-
ставлены оба значения)40.
Литература
1. Пословицы русского народа. Сборник В. Даля. М., 1957.
2. Les provcrbes erotiques russes. The Hague — Paris, 1972.
3. Апресян Ю. Д. Лексическая семантика. М., 1974.
4. Пермяков Г. Л. От поговорки до сказки. М., 1970.
5. Пермяков Г. Л. К вопросу о паремиологическом уровне языка. —
Сборник статей по вторичным моделирующим системам. Тарту, 1973.
6. Пермяков Г. Л. О явлениях паремиологической омонимии и
синонимии. — Материалы всесоюзного симпозиума по вторичным мо-
делирующим системам. 1 (5). Тарту, 1974.
видимо, нет аналогов, скажем, в русской традиции, где актуальны, наоборот, по-
словицы типа В тесноте, да не в обиде.
30 Упомянем лишь некоторые из них:
1) семантические: необходимость учета омонимии и, главное, гетероситуа-
тивности (см. особенно п. 3.2.1);
2) «полевые», связанные с трудностью сбора данных ввиду крайне малой
частотности каждой конкретной пословицы в речи, откуда вытекает и
3) статистическая недостоверность результатов сравнения, полученных по
неизбежно малым выборкам, а на это накладываются также
4) статистические трудности, связанные с неоднородностью изучаемой гене-
ральной совокупности (социальная стратификация населения и т. д.).
40 Такое исследование, причем не только сравнительное, но и внутри данного
национального фонда, вполне реально и может дать, даже на основе имеющихся
сборников и записей, интересные и значимые результаты (для полной интерпре-
тации которых все же желательны данные, о которых говорилось в п. б).
Провербиальное пространство
503
7. Пермяков Г. Л. К вопросу о структуре паремиологического фон-
да. — Типологические исследования по фольклору. М., 1976.
8. Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М., 1976.
1980
ЛОГИКО-СЕМИОТИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
В ФОЛЬКЛОРЕ*
0.1. Фольклор, т. е. «народная мудрость», задает немало загадок
нашей логике и здравому смыслу. Вспомним хотя бы «Курочку-рябу*,
которую мы в детстве воспринимали как что-то абсолютно прозрачное
и само собой разумеющееся, и которая у нас же, но повзрослевших, вы-
зывает лишь чувство недоумения своей алогичностью, внутренней не-
согласованностью и недоступностью рациональному осмыслению. И
далеко не всегда можно понять, является ли эта * иррациональность»
реликтом архаических схем мышления, или же следствием порчи пер-
воначально «разумного» текста в результате многовекового устного
функционирования.
Но в этой заметке мы обращаемся к другому пласту фольклора, не
столь архаичному и как бы сознательно ориентированному на алогизм
и/или нарушение коммуникативных норм. Речь идет о русских посло-
вицах аномальной логической структуры, пословицах-парадоксах, в ко-
торых именно логическая форма является самоценной, беря на себя —
целиком или отчасти — роль «содержания». Такие пословицы с пара-
доксально заостренной и потому актуализированной логической струк-
турой как бы ставят эксперимент над логикой; они привлекают внима-
ние к логической структуре высказываний и законам коммуникации и
могут потому рассматриваться как своеобразная школа логики и язы-
кового узуса.
Такие пословицы еще не были предметом специального рассмот-
рения; наша цель — обратить на них внимание, вычленив из необъят-
ного моря фольклора, и продемонстрировать многообразие и, порой, изыс-
канность использованных в них логических механизмов.
В качестве источника использовался сборник В. Даля [1]. Этот вы-
бор, помимо других обстоятельств1, продиктован желанием иметь дело с
заведомо старыми пословицами, созданными до появления символической
логики и работ Г. Фреге2, лимериков Э. Лира3 и пьес Э. Ионеско [4].
* Опубликовано в: Семиотика и информатика, вып. 16. М., 1981.
1 Другие сборники русских пословиц почти не приводят интересующий нас
материал; причиной этого является, видимо, предвзятость большинства собира-
телей и составителей таких сборников, желающих видеть в паремиологическом
фонде «сокровищницу народной мудрости» (каковым он, конечно, и является),
и (разумеется, ошибочно) видящих в пословицах типа Было бы ненастье, да
дождь помешал образцы безыдейности, глупости или «голого смехачества».
2 Многое в рассматриваемых ниже пословицах — различия в смысле при
тождестве денотата, выражения без денотата, косвенные употребления имен —
может служить иллюстрацией к известным концепциям Фреге [2].
3 Ср. посвященную им статью [3], где ошибочно, как показывает наш мате-
риал, утверждается практическое отсутствие нонсенса в русской традиции.
Логико-семиотический эксперимент в фольклоре
505
0.2. В основе логического механизма большей части рассматривае-
мых пословиц лежат такие фундаментальные логические категории, как
тождество, противоречие, существование/несуществование, возможность/
невозможность. Именно «подтверждение» закона тождества, ♦опровер-
жение» закона противоречия, утверждение существования несуществую-
щего и возможности невозможного составляют логическое ядро этих
пословиц. Но поскольку голое утверждение типа «А есть А» лишено
остроты (point'a), постольку пословицы, основанные на тождестве (тавто-
логии), несут в себе, имплицитно или эксплицитно, своего рода эпи-
стемологический ореол удивления (что-то вроде: 'Как это
ни удивительно, А есть А'). Аналогично, поскольку голое утверждение
противоречия ('А есть не-А') или существования несуществующего мо-
жет звучать чистой и неостроумной нелепостью или глупостью, постольку
соответствующие пословицы несут эпистемологический ореол «само
собой под разу меваемости» (что-то вроде 'Само собой разумеется, А есть
не-А' или 'Конечно, же, невозможное случается').
0.3. Почти все рассматриваемые пословицы имеют пародий-
ный характер. Пародируются при этом в структурном плане — обыч-
ные (клишированные) языковые и ментальные структуры, в содержа-
тельном плане — типичные высказывания здравого смысла и
общепринятой морали. Формально эта пародийность выражена в том,
что многие такие пословицы могут быть получены из более или менее
клишированных фраз путем лексических подстановок или перестано-
вок (Наша Дунька не брезгунька, жрет и мед/капусту\ Нет молочка,
так сливок/воды дай) — ср. наиболее обычный тип пародии: замена
лексики при сохранении формы.
В более общем плане можно сказать, что многие из таких посло-
виц представляют собой осколки «народной смеховой культуры»; их
легко себе представить звучащими в карнавальных ситуациях, напри-
мер, на масленичных гуляньях; они травестируют, выворачивают наи-
знанку привычные догмы повседневной житейской мудрости. В этом
плане особенно характерны тексты, пародийные по отношению к «серьез-
ным» пословицам (например, (39)), метатетические и контрарные небы-
вальщины, где привычные отношения в буквальном смысле слова пере-
ворачиваются (см. п. 4.1), а также специфически карнавальные
присловья-ответы, часто издевательские ((55), (65), (68), (71 ))4.
0.4. Остановимся вкратце на общей структуре рассматриваемых
пословиц.
Прежде всего, мы выделяем в этих пословицах логическое
ядро — ту логическую конструкцию, на которой пословица построе-
на. Это ядро, в свою очередь, содержит имплицитную часть —
1 О юмористическом ярмарочном фольклоре см. [5, с. 450—496], где приво-
дится и ряд текстов, близких нашему материалу.
506
Фольклор и малые формы
«подразумеваемое», диктуемое языком (например, синонимией), и э к с -
плицитную — «высказанное». Например, в пословице Не били, а
только колотили «подразумевается» Р ■ Q («бить» = «колотить»), а
«высказывается» "IP & Q (результат — противоречие)6.
У многих пословиц (например, (1) — (5), (10) — (12), (26) — (31),
(53) и др.) ядром все и исчерпывается. В других ядро подвергается той
или иной аранжировке с помощью операторов — тех элементов
текста (не участвующих в построении ядра), которые так или иначе
преобразуют значение соответствующих ядерных элементов. Таков в
приведенном примере диминутивный оператор только.
Далее, многие пословицы, не обладая «личной» структурой, ирреле-
вантны по отношению к коммуникативной ситуации, в которой они могут
функционировать (например, Мерин гнед, а шерсти на нем нет). В
других сам текст несет в себе указания на эту ситуацию в виде ориен-
тации на второе (Чай ты устал, на мне сидя?) или третье (Ей щенка,
вишь, да чтоб не сукин сын) лицо; в этих случаях актуализируются
позиции говорящего и (прямого или косвенного) адресата — того, на
кого направлена (в кого метит) пословица. Особый случай — послови-
цы6, представляющие собой реплику в диалоге, ответ на стандартный
вопрос или просьбу (см. (20), (68), (71)).
Еще три понятия понадобятся для анализа пословиц. Это, прежде
всего, t е 1 о s — то, ради чего употребляется (и создается) пословица, ее
коммуникативная интенция (в рассматриваемом круге пословиц осо-
бенно частый telos — *насмешка\ 'издевка'). Telos вряд ли можно счи-
тать элементом структуры пословицы, однако именно он является ис-
ходным пунктом синтеза пословичного текста (и тем самым может
служить фактором, определяющим его структуру).
Об эпистемологическом ореоле говорилось выше
(п. 0.2). Добавим лишь, что он может быть как скрытым, так и эксплици-
рованным (например, Ныне люди таковы: унеси что с чужого двора —
вором назовут).
Наконец, мы будем говорить о point'e7 пословицы, т. е. о том, что
делает ее остроумной и интересной. Point — семантическое явление, так-
же не входящее в структуру, а являющееся производным 6Т нее. Опре-
делить «местоположение» point*а и описать его не всегда легко (как не-
легко бывает объяснить, чем смешон анекдот), но, как правило, в нашем
материале он является прямой результирующей логического ядра (вклю-
5 Точнее, речь идет о логических импликациях из лексики («подразумевае-
мое») и синтаксиса («высказанное»).
6 Слово пословица используется как родовой термин, обнимающий и пого-
ворки, и присловья, и, может быть, другие паремии.
7 Более распространенному французскому варианту мы предпочитаем анг-
лийский, так как он фонетически более приемлем для русского уха и легче
поддается склонению.
Логико семиотический эксперимент в фольклоре
507
чая, может быть, * ближайшие* к ядру операторы типа временных —
см., например, (55)).
1.0. Начнем рассмотрение конкретного материала с пословиц, по-
строенных на тавтологии.
1.1. Простейшие из них —
(1) Что разутый, что необутый,
(2) Что у барина, то и у господина,
(3) Что голому, что нагому — не легче,
(4) Что в лоб, что по лбу,
(5) Слепой, так и невидущий —
содержат лишь голое утверждение тождества тождественного, или, точ-
нее, утверждение того, что суть не зависит от названия, вещь — от имени
(вещь инвариантна, имя вариантно), и составляющее, видимо, tclos этих
пословиц8. Соответственно, — используется языковый механизм сино-
нимии: подразумевается, что Р ■ Q (ибо это разные'названия одного и
того же), и то же — Р ■ Q — утверждается в тексре.
(1) — (5) можно рассматривать как пародии на «содержательные»
высказывания, в том числе пословичные, типа Все едино, что хлебу что
мякина, — вообще, на высказывания, содержащие приравнивание раз-
ного. Именно в этой тавтологизирующей пародийности, нарушающей
постулат информативности сообщения, и состоит point этих пословиц.
Наличием эксплицитно выраженного ореола удивления отличаются
от (1) — (5) такие пословицы, как
(6) Украл топор, а говорят, что вор,
(7) Ныне люди таковы: унеси что с чужого двора — вором
назовут,
(8) Ныне народ хуже прошлогоднего: пришел в вечеру, а вы-
шел по утру — скажут, что ночевал,
(9) Будто и съел, что в рот положил.
Для выражения этого ореола использован оператор номина-
ции (здесь — чужой номинации, подразумевающей — в устах говоря-
щего — противопоставление (чужого) имени объекту: «а говорят, что...»
и т. д.). Возникает следующая структура. Синонимия подразумевает,
что Р ш Q, конструкция же типа *Р, а говорят, что Q» предполагает, что
имеет место Р & 1 Q. В результате на тавтологию накладывается проти-
воречие, что и конституирует point этих пословиц. Соответственно меняет-
ся и telos, каковым тут является своеобразное (может быть, циничное)
издевательство над конформизмом, проявляющемся в приписывании ве-
8 «Судя по некоторым пословицам (например, „не вмер Данило, болячка
вдавила"), народу кажется смешным не видеть тождества мысли за различием
слов» [6, с. 172]; ср. нашу пословицу (31).
508
Фольклор и малые формы
щам (поступкам) * принятых» имен. Здесь пародируются высказыва-
ния типа Зайдешь на минуту — скажут что ночевал, — т. е. выражаю-
щие обиду на несправедливое обвинение9.
1.2. Другой продуктивный тип пословиц-тавтологий использует
схему нереализованного условия:
(10) Умный был бы человек, кабы не дурак,
(11) Коли б жил покойничек, так бы и не помер,
(12) Сыта Уля, когда не хочет есть.
Логическая структура здесь такова: (~\ Р -» Q) & Р, причем сино-
нимия подразумевает, что ~1Р ■ Q, так что вся конструкция превращает-
ся в чистую тавтологию типа 'если бы не было не-Q, то было бы Q\ т. е.
"IIQ -* Q (двойное отрицание). Пословицы эти — своего рода пародии
на сам механизм импликации: под видом синтетического (сообщаю-
щего нечто новое) преподносится аналитическое (тавтологическое)
суждение.
1.3. Пословицы
(13) Недавно он ослеп, а ни зги не видит,
(14) Недавно помер, а уж не живой, —
используют диминутивный оператор, реализующийся здесь во времен-
ном обороте «недавно...». В контексте противопоставления («недавно
Р, a Q») он должен означать неполноту своего операнда («недавно ос-
леп» как бы подразумевает 'не совсем ослеп', точнее, 'не должен был бы
совсем ослепнуть'), т. е. dP < P (d — диминутивный оператор, < —
отношение 'обладать меньшей полнотой качеств'). Point создается пу-
тем наложения этого оператора (вместе с противопоставлением) на тавто-
логию. Более точно: использованная лексика предполагает, что Р -* Q;
имеет место dP, и выражается удивление, что, тем не менее, Q; при этом
идет игра на том, что для данных предикатов («ослеп», «помер») «недав-
но Р» эквивалентно Р. Пословицы эти пародируют типичные «дидакти-
ческие» высказывания, обусловленные здравым смыслом и общепри-
нятой моралью (Недавно ел, а уже голоден; Недавно овдовел, а уже
женится).
9 Наряду с описанным «самооправдательным» употреблением этих посло-
виц, употреблением применительно к 1-у лицу, возможно (и, может быть, более
естественно) их применение к 3-у лицу, имеющее уже характер насмешливого
обвинения. При этом меняются модальная рамка и telos пословицы, но ее значе-
ние и логическая структура (как и внутренняя модальная структура) — т. е. то,
чтб нас в этой работе больше всего интересует, — остаются неизменными. Такая
«гетероситуативность», возможность применения в различных (иногда противо-
положных) направлениях, свойственна многим пословицам, и особенно рассмат-
риваемым здесь иронически-парадоксальным.
Логико семиотический эксперимент в фольклоре
509
Близки сюда пословицы
(15) Как помер, так и часу не жил,
(16) Хорош был человек, да после смерти часу не жил,
использующие временной диминутивный оператор «и часу не Q» = 'очень
недолго Q\ предполагающий в обычном употреблении наличие хотя бы
небольшого интервала времени (Л t < 1 часа), в течение которого имело
место Q (между тем как Р -* ] Q). Здесь обыгрывается тот факт, что
формально может быть и Л t = 0 (хотя это и противоречит языковому
узусу); это и обусловливает тавтологичность высказываний (15) — (16).
Как и в (13) — (14), здесь сильно выражен эпистемологический ореол
удивления, создаваемый тем, что, например, (15) имеет смысл 'Р, и, тем
не менее, сразу Q' — при пресуппозиции типа 'не все же сразу'.
1.4. На тавтологии же основан и ряд других, менее продуктивных
типов пословиц.
Редкий случай чистой тавтологии, даже без использования сино-
нимии:
(17) Помоги, боже, кому бог поможет,
(18) Почем знать, чего не знаешь.
Близка к ним
(19) Один у Мирона сын, да и тот Мироныч,
использующая диминутивный оператор «да и тот ...», накладывающийся
на тождество, как в (13) — (14). Пародийность здесь очевидна (« ... да и
тот дурак*).
Пословица
(20) Давно ль не видались? — Да как расстались
близка к (1) — (5), но подчеркнуто нарушает постулат информативнос-
ти сообщения, что сообщает ей telos насмешки над адресатом (автором
вопроса).
Аналогично и
(21) Сиротинушка наш дедушка: ни отца, ни матери
нарушает этот постулат (предполагается, что родители деда давно умер-
ли); дополнительно здесь используется неузуальное употребление слова
сиротинушка, сообщающее пословице пародийность (сиротинушка наш
Васенька...).
Сложнее случай
(22) Наша Дунька не брезгунька, жрет и мед.
510
Фольклор и малые формы
Здесь снова — пародия на трюизм (... жрет и капусту). Использован-
ный механизм тако^в: не брезгунька подразумевает 'приемлет и пло-
хое', т. е. дает указание лишь на нижний предел приемлемости, тогда
как в тексте дается верхний предел. Логического противоречия нет (на-
против, своего рода «гипертавтология»), но возникает резкое противоре-
чие с языковым узусом.
Закон исключенного третьего ♦подтверждается* в
(23) Либо дождь, либо снег, либо будет, либо нет,
где telos — сомнение в наступлении какого-либо события; можно также
сказать, что здесь утверждается нетождественность возможного и необ-
ходимого. Отметим ложный параллелизм: первая дизъюнкция, по ви-
димости параллельная второй, в отличие от нее не дает «полную систе-
му событий».
Уже не логические, а языковые механизмы используются в
(24) В одном кармане пусто, в другом нет ничего,
(25) Сперва ты меня повози, а потом я на тебе поезжу;
первая принадлежит к продуктивному в фольклоре типу «Фома-Ере-
ма»: синонимия предикатов нарушает правило построения сообщений,
требующее содержательного противопоставления при наличии синтак-
сически выраженного противопоставления; во второй вместо синони-
мии используется конверсия. Обе пословицы пародируют обычные со-
общения с противопоставлением.
2.0. Перейдем к пословицам, логическим ядром которых служит
противоречие.
2.1. Простейшие из них аналогичны (1) — (5) (точнее, взаимны с
ними), построены на синонимии, подразумевающей Р ■ Q (или Q -* Р),
тогда как в пословице утверждается, что IP & Q, и пародируют обычные
высказывания с противопоставлением, где противопоставляется
различное:
(26) Не по л сорока, а двадцать,
(27) Не сжег, а спалил,
(28) Нет, не плешь, а лысина,
(29) Нет, не голо, а нет ничего,
(30) Не бей по голове, колоти по башке,
(31) Не умер бачка, а удавила болячка,
(32) Это не он умер, а смерть его пришла10.
10 Здесь дополнительно — игра на противопоставлении семантического ак-
тива/пассива (типа 4не он украл, а у него украли*). Возможным объектом осмея-
ния в этой пословице является вычурная, эвфемистическая речь.
Логико-семиотический эксперимент в фольклоре
511
Пословицы
(33) Не били, а только колотили,
(34) Не украл, только вовсе взял —
отличаются от предыдущих наличием диминутивного оператора «толь-
ко». Конструкция «не Р, (а) только Q» означает, что Q < Р, что вступает
в противоречие с синонимией, дающей Р ■ Q. Таким образом, наличие
только изменяет структуру обыгрываемого противоречия. В (34) отме-
тим использование эвфемизма, как и в
(35) Не украл, а нашел — в чужой клети,
где диминутивный оператор лишь подразумевается.
Пословицы (33) — (35) пародируют обычные высказывания само-
оправдания — типа не били, а только раз стукнули, не украл, а на
время взял (...а нашел — на дороге) и, подобно (6) — (9), могут приме-
няться в двух противоположных направлениях.
2.2. Интересны пословицы, использующие схему нереализованно-
го условия, но уже не в тавтологическом, как в (10) — (12), а в противо-
речивом ключе.
(36) Кабы лиса не подоспела, то бы овца волка съела
схема здесь такова: ("|Р -* Q) & Р, причем подразумевается, что~1(? (что
логически из посылок не следует). Парадокс в том, что Q («овца волка
съела») эмпирически невозможно, тогда как и Р, и "|Р возможны. Та же
схема — при иной прагматике — в
(37) Зимой съел бы грибок, да снег глубок.
Отметим также использующую эмпирические модальности, но не
противоречивую пословицу
(38) Коли найдешь у коровы гриву, так и у кобылы будут рога,
где уже вполне «логично» эмпирически невозможное имплицируется
также невозможным. Этот последний пример иллюстрирует так назы-
ваемый парадокс материальной импликации, т. е. логическую истин-
ность любых высказываний с ложным антецедентом. Обратим также
внимание на использованную здесь метатезу — ср. п. 4.1.
Несколько отличен от (36) — (37) логический механизм в
(39) Было бы ненастье, да дождь помешал,
где парадокс заключается в том, что, одновременно с утверждением
(IP -» Q)&P(P — дождь, Q — ненастье), синонимия диктует Р ■ Q (или
Р -+Q). Пословица зга в точности взаимна с (10) — (12): замена ненастья
512
Фольклор и малые формы
на вёдро дает тавтологию типа (10). Ср. более известное Не было бы
счастья, да несчастье помогло, возможно, пародируемое здесь путем
троекратного переворачивания (не было vs. было, счастье vs. ненастье,
помогло vs. помешал).
2.3. Отметим группу пословиц, использующих тот или иной вариант
оператора номинации.
Оператор ложной номинации использован в пословице
(40) На вора с поклепом,
взаимной с (6). Слово поклеп предполагает ложность обвинения, слово
вор — его истинность, т. е. имеет место Р & Q, причем Р -* R, Q ->~\R,
так что (имплицитно) R & ~1Д — чистое противоречие. Сложнее обстоит
дело в
(41) На волка поклеп, а зайцы кобылу съели,
где в «подтверждение» ложного Р (*волк невиновен') используется не-
возможное событие N. Эксплицируем логическую структуру:
(а) говорят, что волк съел кобылу,
(б) это утверждение ложно («поклеп»), в частности, потому что (в);
(в) на самом деле зайцы съели кобылу;
сокращенно: говорят, что Р; 1 Р, потому что N. На противоречие, отме-
ченное в связи с (40), накладывается другое, связанное с аргументацией
через невозможное событие (а из N следует что угодно).
Другой вариант оператора номинации, именно автономина-
ции, и притом оценочной, использован в
(42) Злые люди доброго человека в чужой клети поймали,
где оценочные эпитеты (с точки зрения «пострадавшего») противоречат
объективно описанной ситуации. (42) можно рассматривать и как ре-
зультат метатезы.
2.4. Другие типы пословиц, ядром которых служит противоречие,
представлены в нашем материале единичными примерами.
Сказочный мотив логически невыполнимой задачи использован в
пословице
(43) Господи Иисусе, вперед не суйся, назади не оставайся, а в
середке не болтайся,
предполагающей наличие исключающей дизъюнкции Р v Q v R, исчер-
пывающей все возможности (т. е. Р v Q v R = Т, Т — истина); при этом
(в императивной форме) предлагается IP &1Q &1R. (более точно, речь
идет здесь о деонтических модальностях).
Логико-семиотический эксперимент в фольклоре
513
Своеобразную пародию на принцип причинности можно усмотреть
в пословице
(44) Подковать было козла, чтобы мерин не падал.
Известная норма здравого смысла: за неимением лучшего можно
обойтись и худшим (ср. За неимением гербовой пишут на простой и
многие другие «конформистские» пословицы), т. е. обычная схема ис-
пользования отношения преференции, пародируется в
(45) Нет молочка, так сливок дай11,
где предполагается, что IP -* ~IQ, а высказывается IP & Q.
Перестановка актантов, приводящая к (эмпирическому) противо-
речию, имеет место в
(46) Чай ты устал, на мне сидя?
Логическая схема здесь такова: предполагается, что Р(а, Ь) -+ IQ(a) &
Q(b), где Р(а, Ь) — 'а сидит на b\ Q — 'уставать'; высказывается же
Р(а, Ъ) & Q(a).
Следует отметить, что иногда противоречие принадлежит лишь
поверхностному уровню языкового оформления пословицы и может
«сниматься», например, интонацией. Типичный пример такого случая
(47) Не лазил козел в городьбу, а клок шерсти покинул,
где «не лазил» произносится с иронической (цитирующей) интонацией,
означающей 'говорит, что не лазил ...\ — так что настоящего («глубин-
ного») противоречия не возникает.
Своеобразно используется порочный круг в речении
(48) Ему натощак ничего в рот не идет12,
которое можно перефразировать как «он не ест, пока не поест». Но для
того, чтобы поесть, логически необходимо начать есть, а чтобы начать
есть, персонажу необходимо поесть и т. д. — единственный выход состоит
в эмпирически невозможном заключении, что персонаж никогда не ест.
Замечательно устроена пословица
(49) Денег девать некуда — кошеля купить не на что.
11 Похожая игра с отношением преференции — в (22). Ср. также легендар-
ное высказывание Марии-Антуанетты о хлебе и пирожных.
12 Контекст этой пословицы в «Словаре» Даля (Натощак не естся, позаран
ком не спится, с пометой шутч) убеждает в том, что мы имеем здесь дело не с
плоской констатацией типа «ему с утра есть не хочется», а с парадоксом.
17 - 2К5Н
514
Фольклор и малые формы
В основе — двузначность первой фразы Q : Qx = 'много денег', Q2 =
'нет помещения для денег (кошеля)'. Пусть Р = 'возможность купить
кошель'. Получаем две одновременно работающие подразумеваемые
импликации: Q^ -* Р, IP -* Q2. В тексте утверждается Q & IP19. При
первом чтении Q естественно понять как Qt; тогда получаем одновре-
менно Р (имплицитно) и IP (из текста), т. е. противоречие, заставляю-
щее вернуться к началу и прочесть Q как Q2, а всю фразу — как IP -* Q2,
т. е. 'кошеля купить не На что, потому и деньги положить некуда', что
снова противоречиво, так как если нет денег, то нечего и класть. Так и
происходят при восприятии (49) колебания от одного значения фразы —
и, соответственно, от одного противоречия — к другому, и от одного по-
нимания причинно-следственной зависимости — к другому14.
3.1. Рассмотрим теперь характерную группу пословиц, ядром ко-
торых служит несуществующий объект:
(50) Ей щенка, вишь, да чтоб не сукин сын;
(51) Спроси у того покойника, которого на том свете нет;
(52) Найди пегого коня, да чтоб был весь одной масти;
(53) Мерин гнед, а шерсти на нем нет16;
(54) Не успеет стриженая девка косы* заплести;
(55) В вознесенье, когда будет оно в воскресенье19;
(56) Кашица постная, да еще и без круп;
(57) Где конец этой веревки? — Нет его, отрубили;
(58) Что делаешь? — Ничего. — А он что? — Помогать пришел.
Все эти тексты имеют дело с логически (аналитически) невозмож-
ными объектами (типа круглого квадрата), сближаясь тем самым с по-
словицами, построенными на логическом противоречии, — объекту при-
писывается (или у него отрицается) предикат, невозможный (или
обязательный) для него по определению: щенок, по определе-
нию, является сыном суки; покойник, по определению, находится на
том свете; пегий конь, по определению, разномастный; каша, по опреде-
лению, варится из крупы и т. д. Такой объект образует логическое ядро
пословицы, способы же дальнейшей аранжировки этого ядра весьма раз-
нообразны. Telos первых трех пословиц, скорее всего (в соответствии с
13 Причем ощущается, что здесь имеется причинно-следственное отношение,
а не простое соположение, — но неясно, чтб является причиной, и что* — след-
ствием.
14 Ср. близкую, но более простую остроту неясного происхождения: «Денег
куры не клюют: денег нет и кур нет».
15 Ср. у Д. Хармса: «Был один рыжий человек, у которого не было глаз и
ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно».
16 Ср. «adcalendasgraecas». Пословица, возможно, пародирует обычную проце-
дуру вычисления того, на какой день недели приходится тот или иной неперехо-
дящий праздник, — применением ее к переходящему празднику, привязанному
к определенному дню недели (а не к определенной календарной дате).
Логико-семиотический эксперимент в фольклоре
515
коммуникативным статусом — наличием прямого или косвенного ад-
ресата), — издевательство над желанием невозможного; соответственно,
используются модальные операторы желания (применительно к невоз-
можному) — в (50)17, адресации (к несуществующему персонажу) — в
(51 )18, поиска (или побуждения к поиску) — тоже несуществующего
объекта — (52). (53) являет пример чисто ядерной конструкции, без
аранжировки.
Смысл поговорки (54) лучше всего передается фразеологизмом —
тоже парадоксальным — «in less than no time». Конструкция такова:
строится событие («заплести ...»), связанное с несуществующим объек-
том («коса стриженой девки»); далее оно подвергается действию опера-
тора темпорализации — помещается в некоторый интервал на
временной оси, который, конечно, оказывается нулевым; наконец, преди-
кативная вершина фразы («не успеет...») указывает на (невозможный)
интервал А*, меньший, чем только что построенный нулевой (т. е. бук-
вально «in less than no time»)19.
В (55) также используется темпорализация, только уже не интер-
вальная, а точечная, или, скорее, «сеточная»: на ось времени накладывают-
ся две сетки — «воскресений» и «вознесений» — с заведомо несовпадаю-
щими узлами; текст как бы заставляет нас перемещаться по оси времени
в безуспешных поисках совпадения — до бесконечности.
Логическая структура (56) такова. Предполагается, что Ех(а) -+
Ех(Ъ) (если есть каша, то есть и крупа; Ех — «предикат существова-
ния»); это а обладает свойством R (быть постной); следовательно
(имплицитно), действительно Ех(а); далее утверждается, что 1Ех(Ь). Та-
ким образом, возникает — в результате «вывода» — схема: Ех(Ь) &1Ех(Ь),
т. е. чистое противоречие. Парадоксальность усиливается тем, что преди-
кат, имплицирующий несуществование («без круп»), подается с помощью
оператора дополнительного (побочного, но усиливающего) качества «да
еще и...», так что несуществование как бы представляет собой фактор,
усугубляющий плохое качество объекта: Ма1(а), да еще и 1Ех(а)20. От-
метим, что «постная» фигурирует здесь в качестве реализации операто-
ра существования (см. ниже, п. 4.2), применяемого к несуще-
ствующему объекту, при специфическом линейном порядке организации
17 Дополнительно — игра на двузначности выражения «сукин сын» и его
пейоративности в основном (фразео логизирован ном) значении, при одновремен-
ной актуализации обоих значений.
18 На несуществование «покойника не на том свете» здесь накладывается
невозможность «спросить у покойника» вообще, т. е. имеет место двойная не-
возможность.
19 Кажется, возможно употребление (54) и в смысле «никогда» (поскольку
речь идет о времени, когда произойдет невозможное событие — ср. (55), (69),
(70)), и в смысле «нескоро» (когда отрастут волосы).
20 Ср. не зафиксированный, но возможный вариант: Каша без круп, да еще и
постная.
17»
516
Фольклор и малые формы
фразы. Пословица пародирует клишированную конструкцию типа «Каша
постная, да еще и несоленая».
В (57) «обосновывается» отсутствие у объекта логически необходи-
мой для него части путем обыгрывания того обстоятельства, что «конец
веревки» может пониматься не только как «логический конец» (отру-
бить который, конечно, невозможно), но и как «эмпирический» — конк-
ретная часть веревки, которую, действительно, можно отрубить.
Похожим образом устроена и (58): наличие «дела» так же логиче-
ски необходимо для возможности помочь, как наличие конца для веревки.
4.0. Перейдем к пословицам, использующим эмпирически невоз-
можные события или объекты.
4.1. Остановимся вначале на текстах повествовательного характе-
ра — «небывальщинах». Характерным приемом их построения явля-
ется метатеза, полная:
(59) Деревня переехала поперек мужика,
(60) Ворота пестрые, собаки новые, окна соломенны, крыша
волоком, —
или частичная:
(61) Курочка бычка родила, поросенок яичко снес,
(62) Поросенок яичко снес, курочка объягнилась.
В (59) — однопредикатная метатеза: перестановка актантов у некоммута-
тивного двуместного предиката: подразумевается UsR(a9 b) & ImR(b9 a),
а в тексте R(b9 a) (Us — 4обычно\ 1т — 'невозможно'). В (60) — двупре-
дикатная метатеза (ср. (38)): подразумевается Us (Р(а) & Q(b)) & Im
(P(b) & Q(a))9 а в тексте Q(a) & P(b); при этом в первой паре перестанов-
ка еще допустима (что создает инерцию правдоподобия), и лишь вторая
пара полностью отвечает приведенной формуле. В (61) и (62) подразу-
мевается Un (Р (а) & Q (Ь))21, а высказывается Q(a) & Р(с).
Распространены и «чистые», неметатетические небывальщины,
структура которых такова: Р(а) &... (число звеньев неограниченно, пре-
дикаты могут быть и неодноместными), где 1т (Р(а) &...):
(63) На дубу свинья гнездо свила, а овца пришла, яйцо снесла,
(64) На море овин горит, по небу медведь летит,
(65) Что такое? — С пареной репой проехали, по грошу аршин
(в последнем случае — не эмпирическая невозможность, а категориаль-
ная несовместимость).
Особый подкласс — контрарные небывальщины, где не только ImP
(а), но, более того, a = anti-c, где UsP(c) или даже UnP(c):
21 UnP{a) означает, что а — единственный допустимый субъект предиката Р.
Поэтому UnP(a) -+ 1тР(х)щ если х + а.
Логико-семиотический эксперимент в фольклоре
517
(66) Безрукий клеть обокрал, голопузому за пазуху наклал, сле-
пой подглядывал, глухой подслушивал, немой караул зак-
ричал, безногий в погонь погнал;
(67) Посмотрим, сказал слепой, как будет плясать хромой;
(68) А что новенького? — Архимандрит женится, игуменью
берет22.
Здесь мы имеем дело с событиями, невозможность которых лежит на
грани логического и эмпирического.
4.2. В неповествовательных пословицах ядерное невозможное со-
бытие обычно аранжировано с помощью тех или иных операторов.
Часто используется оператор точечной темпорализа-
ц и и: операнд — невозможное событие N — преобразуется в 'тот мо-
мент времени tf когда N произойдет': (t(N)). Таковы
(69) Когда песок на камне взойдет,
(70) Дожидайся Юрьева дня, когда рак свистнет,
(71) Дай молочка! — Погоди, еще не подоила бычка,
(72) Тогда ему жениться, когда быки будут телиться.
Применение временного оператора придает рафинированность по-
добным конструкциям: речь уже идет не просто о невозможном, а о
моменте, когда невозможное произойдет. В (71) дополнительно исполь-
зуется оператор «еще не»: конструируется момень времени t0 такой, что
t0 < t(N). В (70) происходит удвоение конструкции: строится пересечение
двух событий, одно из которых невозможное («рак свистнет»), а другое
может интерпретироваться либо также как невозможное, либо как ред-
кое (ср. конструкцию (66)); результат — «невозможность в квадрате»28.
В (70) и (71) дополнительно использован оператор ожидания:
«жди t(N)*. Если для всех пословиц с t(N) характерен telos насмешки
над ожиданием несбыточного, то в этих пословицах насмешка усугуб-
ляется, переходя в издевательство, что особенно заметно в (71), где вдо-
бавок пародируется диалогическая схема «просьба — согласие» и из-
девка усилена симуляцией согласия24.
Сходный с предыдущим оператор желания (невозможного) —
ср. (50) — в
22 Возможно, тут обыгрываются два значения слова «новенькое» в данном
контексте: 1) последнее по времени, 2) необычное, исключительное.
23 Другая интерпретация: Юрьев день будет, когда рак свистнет, т. е.
никогда. При таком чтении конструкция однократна, как в (72).
24 Тут существенна предметная связь между просьбой и репликой (возможен
был бы и ответ типа (70)).
518
Фольклор и малые формы
(73) Захотел молочка от бычка26.
Другой продуктивный оператор — существования — пря-
мо или косвенно утверждает осуществленность того или иного (здесь —
невозможного) события, подчеркивает его правдоподобие или возмож-
ность. Этот оператор эксплицирует тот «ореол само собой подразумевае-
мое™», о котором говорилось в п. 0.2.
Оператор этот в явном виде имеет вид N =*• 'бывает N'.
(76) И то бывает, что овца волка съедает,
(77) Бывает порою, течет вода горою20.
В неявном виде оператор вводится разными способами. В
(79) Не мешай грибам цвести!
(80) Не сгоняй щуку с яиц!
(смысл которых, видимо, близок к Не любо — не слушай, а врать не
мешай) — с помощью мотива 'препятствовать N' (тем самым возмож-
ность N становится само собой разумеющейся); в
(81) Не в том дело, что овца волка съела, а в том дело, как она
его ела —
с помощью конструкции типа 'неважно, что N*; в
(82) Хорошо на печи пахать, да заворачивать круто —
приписыванием невозможному событию оценочных атрибутов, «диа-
лектическая противоречивость» которых («хорошо N, но ...») придает
пословице особую изысканность. Отметим возможность различных ин-
терпретаций этой пословицы: 1) печь — аналог лошади (тогда «завора-
чивать круто» из-за ее массивности и тяжести); 2) печь — аналог поля
" Отметим параллельную пословицу
(74) Бей быка, что не дает молока, где на базе невозможного Р(а) строится
необходимое ] Р(а) ('бык не дает молока'); парадокс возникает в результате
«обвинения» а в том, что он обладает (неотъемлемо — логически необходимо —
ему присущим) свойством ] Р,
Иначе использовано невозможное в
(75) Есть все, опричь птичьего молока, т. е. «есть все, кроме несуществую-.
щего': «отказное движение» синтаксической формы, говорящей о «неполноте»,
приводит, благодаря введению несуществующего объекта, к представлению о
высшей полноте, полном благосостоянии.
26 Ср. «обнажение приёма», в пословице
(78) Всяко бывает: а то бывает, что ничего не бывает, позволяющей вспом-
нить рассуждение Гегеля о бытии и о ничто в начале «Науки логики» или же
цитируемые Аристотелем в «Поэтике» и «Риторике» слова Агафона (V в.
до н. а.): «Пожалуй, вероятно, что со смертными Бывает много и невероятного».
Логико-семиотический эксперимент в фольклоре
519
(тогда «заворачивать круто» потому, что на печи мало места); 3) диф-
фузное общее значение, связанное с ленью (ср. пословицы типа Он сидя
спит, лежа работает или пушкинское Царствуй, лежа на боку). В
тексте, видимо, реализованы все упомянутые возможности, равно как и
эротические коннотации.
Литература
1. Пословицы русского народа. Сост. В. Даль. М., 1957.
2. Фреге Г. Смысл и денотат — Семиотика и информатика. 1977,
вып. 8.
3. Сегал Д. М., Цивьян Т. В. К структуре английской поэзии нон-
сенса — ВТруды по знаковым системам. П. (Ученые записки Тарту с.
гос. ун-та. Вып. 181). Тарту, 1965.
4. Ревзина О. Г., Ревзин И. И. Семиотический эксперимент на сце-
не — Труды по знаковым системам. V. (Ученые записки Тарту с. гос.
ун-та. Вып. 283). Тарту, 1971.
5. Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971.
в. Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М., 1976.
1977
СТРУКТУРА ЕВАНГЕЛЬСКОЙ ПРИТЧИ*
0. Предметом нашего рассмотрения является евангельская прит-
ча, ее толкование и ее контексты. Способ рассмотрения — формально-
описательный, прагматический аспект игнорируется полностью, а се-
мантика затрагивается лишь в минимальной степени, поскольку это
необходимо для логико-синтаксического анализа. Вопрос об определе-
нии понятия притчи, ее отграничении от смежных жанров и об отграни-
чении текста притчи от ее контекста мы также оставим в стороне (см.
обсуждение в кн.: С. Chabrol, L. Marin. Le recit evangelique. S. 1., 1974, p. 95—
100,180—191). Достаточно будет сказать, что притча — это текст с двух-
ступенчатой семантикой, где означаемое 1-ой, ступени служит означаю-
щим для означаемого 2-ой ступени. От других жанров аналогичного
характера (басня, аллегория, загадка, образная пословица, различные сим-
волические тексты) притча, если и отличается, то прежде всего своей
прагматикой (ср. отличие загадок от семантически сходно устроенных
поэтических метафор).
Мы практически оставим без рассмотрения также и то обстоя-
тельство, что евангельские притчи являются повествованиями 2-го по-
рядка (повествованиями в повествовании). О связи притчи с событиями,
излагаемыми в основном повествовании (1-го порядка), см.: Указ. соч.,
р. 106—161.
Ввиду наличия многочисленных сомнительных случаев, мы сосре-
доточимся, главным образом, на бесспорных притчах (часто снаб-
женных в тексте прямым жанровым указанием, вроде ... и поучал их
много притчами).
Бросается в глаза различие в объеме между большими прит-
чами (порядка 10 стихов), представляющими собой развитое повество-
вание о цепи событий, и малыми (1—2 стиха), представляющими
собой свернутое повествование или сентенцию. Различие это,
как мы увидим, коррелирует (но не совпадает) с более глубоким разли-
чием в модусе повествования.
1. ЛОГИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
1.0. В этом разделе текст притчи будет рассматриваться как тако-
вой, вне связи с толкованием (наличным или подразумевающимся).
Всякая притча представляет собой более или менее развернутое
высказывание, констатирующее некоторое положение вещей,
Опубликовано в: Neuc Russische Literatur— 78. Salzburg, 1977.
Структура евангельской притчи
521
некоторый факт. Модус высказывания (речь идет не только о притчах)
зависцт от онтологического статуса излагаемого факта1. На
крайних полюсах стоят: а) конкретные факты о конкретных объектах,
привязанные к определенному месту в нашем пространстве-време-
ни (или искусственной модели такого пространства, типа той, которая
строится, скажем, в реалистическом романе); соответствующие выска-
зывания назовем К-высказываниями; б) факты, относящиеся к м и р у
идей, например, излагаемые в математических аксиомах, или к про-
странству логических возможностей (например, типа
тех, которые выражаются условными суждениями); соответствующие
высказывания назовем L-высказываниями.
Но возможен и промежуточный случай, когда излагаемые факты
имеют видимость конкретных и единичных, но не имеют определенной
локализации и темпорализации и, кроме того, происходят бо-
лее или менее законосообразно, с малым элементом случайно-
сти. Соответствующие высказывания мы назовем модельными (М-выс-
казывания). Они по видимости скорее конкретны, по сущности
скорее логичны; можно сказать, что они моделируют L-ситуации в
К-коде. Типичным примером может служить сказка2 (Жили-были ста-
рик со старухой ...) или анекдот (Шли однажды француз, американец и
русский ...)8.
Для текстов с двухступенчатой семантикой К-модус не органичен.
И, действительно, все евангельские притчи суть либо L- (большинство
малых притч), либо М-высказывания (почти все большие притчи).
1.1. L-притчи
1.1.0. Общими чертами L-притч являются неповествовательность
и всеобщность. Последнее означает, что на такую притчу навешен (явно
или неявно) квантор общности V (или квантор несуществования "13, что
то же самое). Тем самым такая притча подобна аксиоме4, утверждаю-
щей вечное положение вещей (или, может быть, скорее интерпрета-
ции — в математическом смысле слова — аксиомы, — а сама аксиома
есть смысл притчи, ее толкование).
1 Чисто модальные (с явным указанием на возможность или необхо-
димость) и императивные высказывания мы оставляем в стороне.
2 В случае волшебной сказки упомянутая законосообразность подчер-
кивается наличием жесткой формульной структуры, открытой В. Проппом.
3 Значительная часть лирической поэзии также, видимо, относится к
М-текстам.
4 Некоторые из L-притч снабжены внутренним комментарием (не путать с
(внешним) толкованием) — см. ниже, — и скорее подобны формулировкам те-
орем (а комментарий служит доказательством, чаще всего — от противного).
522
Фольклор и малые формы
1.1.1. Рассмотрим вначале притчи, имеющие форму yaP(a): (и™
13 а Р(а)), где Р(а) — высказывание, не содержащее импликации. Кван-
тор здесь может быть выражен явно (Никто не может служить двум
господам (Мф. в, 24)6), или же подразумеваться — (Раб [без артикля в
оригинале] не больше господина своего (Ио. 13, 16)).
Выходя за рамки чисто логического подхода, можно выделить сре-
ди таких притч два класса: выражающие а) закон природы (Мф.
6, 26, Ио. 13, 16)6 и б) прагматический закон или правило (Мф. 9, 16; 9,
17). Последние имеют форму Никто не делает Р, и снабжены внутрен-
ним комментарием типа а иначе будет плохо (... никто к ветхой
одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани, ибо ... дыра
будет еще хуже (Мф. 9, 16)).
Эти прагматические притчи несут в себе скрытую импе-
ративность, поскольку подразумевают, вопреки своей форме (никто ...),
возможность личного выбора между альтернативами, и категорически
(в форме все делают так, а не иначе) утверждают предпочти-
тельность одной из них.
Притча о слуге двух господ имеет промежуточный характер: по
форме она близка к закону природы, но речь идет здесь о че-
ловеческой природе, и, сверх того, эксплицируется альтернатива
(... ибо [иначе] или одного будет ненавидеть, а другого любить ...);
поэтому по существу эта притча выражает скорее прагматическое
правило.
Уже этот небольшой материал показывает тяготение притчевых
структур к дизъюнктивности (перебору вариантов; чаще всего в про-
стейшей форме: PvlP) и импликативности (например, в виде показа
следствий из выбора той или иной стратегии поведения). В рассмотрен-
ных притчах эти структуры (там, где они есть) убраны в коммен-
тарий (comm.) Полная логическая структура их такова:
Мф. 6, 24:"13 а Р(а) + comm, где comm = Р(а) -* Malx v Mai/ (дизъюнк-
ция возникает в силу того, что 13 а Р(а) эквивалентно Va ~1Р(а) » и
потому имплицитно, наряду с Р, фигурирует IP). Более явная формула
(но с нарушением повествовательной последовательности):
[Р(а) - Malx v Mal2] -13 а Р(а)8.
Мф. 9, 16:13 а Р(а) + comm, где comm = (Р(а)) -* Mai9.
5 Пользуемся русским синодальным переводом.
в Сюда примыкают также Мк. 4,26 и Мф. 13,31, более распространенные и
излагающие некоторую закономерную последовательность событий. Слабо вы-
раженная всеобщность и элементы повествователъности ставят их на грань М-
притч.
7 Mai— плохое положение дел, Вол— хорошее положение дел.
8 Здесь ]3 следует понимать скорее как не должен существовать.
9 В угловых скобках — части высказываний, подвергшиеся эллипсису в тек-
сте притчи.
Структура евангельской притчи
523
Мф. 9, 17: (13 а) Р(а) -I- comm, & (V *)~1Р(а) + comm2, где comm, = (Р(а))
— Mai, comm2 = <"1Р(а)> -> Bon10.
Именно такие комментированные притчи и аналогичны
теоремам, снабженным доказательствами.
Особую группу образуют Мф. 7, 6 (... не бросайте жемчуга вашего
перед свиньями, чтобы они ...), Мф. 7, 13 (... входите тесными врата-
ми: потому что широки врата ... ведущие в погибель ...) и Лк. 12, 36.
Их форма: (не) делай Р, ибо (~|) Р -* Q (где Q = Bon (Mai)), — что можно
перефразировать и так: каждый (никто не) должен делать Р, ибо ...
Поэтому их можно рассматривать как императивный вариант притч с
comm, рассмотренных выше. Их можно описать аналогично, введя вмес-
то обычных — императивные кванторы V &(^3 D) — каждый
(никто не) должен делать ... Сюда же примыкает Мф. 7, 3 (бревно и
сучок), с более сложной внутренней структурой.
1.1.2. Перейдем к притчам, содержащим импликацию в основной
части (они составляют основную массу L-притч). Простейшие из них не
содержат дизъюнкции антецедентов и имеют форму \/ (Р ~* Q)11-
В большинстве таких притч всеобщность импликации имеет ха-
рактер аксиомы или закона природы, т. е. импликация выра-
жает некоторую объективную связь между событиями. Типичные при-
меры: Если ... соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? (= ...
то невозможно сделать ее соленою) (Мф. 5, 13); Если слепой [без артик-
ля] ведет слепого, то оба упадут в яму (Мф. 15, 14); ... всякое царство,
разделившееся само в себе, опустеет (Мф. 12, 26). Как видно уже из
этих примеров, квантор общности может подвергаться эллипсису, а им-
пликативность может быть как явной (если ..., то ...), так и неявной1213.
10 Здесь мы впервые сталкиваемся с очень характерной, как увидим ниже,
структурой типа (Р -» Q) & (ПР -* HQ) (если считать, что Воп - П Mai).
11 Прибегаем к упрощенной записи. Читать ее можно так: Всегда, если имеет-
ся положение вещей Р, то оно влечет (реально, или логически) положение
вещей Q.
12 Поэтому нет четкой грани между импликативными и неимпликативными
притчами. Так, структура притчи Мф. 5, 14 (Не может укрыться город [без
артикля], стоящий на верху горы) можно записать и как"13 а Р(а), и как
"13 a(R(a) -* Р(а)). В 1-ой записи Р — иметь возможность укрыться, а предмет-
ная область — города, стоящие на горе; во 2-ой записи Р — то же, R —
стоять на верху горы, предметная область — города. 2-ая запись, как более
естественная (ср. характер предметных областей) и эксплицитная, кажется нам
предпочтительной.
18 Еще пример такой притчи, но усложненной по языковой форме: ... как
может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свя-
жет сильного? (Мф. 12, 29) —13 (Р -+ Q) , где Р - не свяжет, Q - войдет и
расхитит ... Особый — знаковый — характер имеет импликация в Лк. 21,
29. Здесь Р -* Q означает; если имеет место Р (ветви смоковницы пускают
листья), то это знак того, что Q (близко лето).
524
Фольклор и малые формы
Мф. 12, 29 (см. сноску 13) — случай, переходный к тем притчам,
где импликация имеет характер прагматического правила: если хочешь
добиться Р, то делай Q. Примером уже чисто прагматической притчи
может служить Лк. 14, 28: ... кто из вас, желая построить башню [Р],
не сядет прежде и не вычислит издержек ... [Q]. Здесь имеется comm
формы (~IQ) -* (ПР•-* Mai) (... дабы, когда положит основание и не
возможет совершить, ...не стали смеяться над ним ...), где первая
импликация — закон природы: если не вычислишь, то не пост-
роишь14.
Другой тип прагматических притч близок к описанным в 1.1.1. и
имеет форму: если Р, то надо (принято) делать Q. Такова Мф. б, 16: ...
зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике ... ((Р -» Q)
& -|«P-)R)).
Прагматические притчи почти явно императивны, ибо предписы-
вают определенную стратегию поведения, — или путем логиче-
ского обоснования (Лк. 14, 28), или путем указания на то, что так
принято (Мф. б, 15).
1.1.3. Особенно характерна для L-притч структура V [(Р -* Q) &
(HP -* IQ)], утверждающая справедливость как прямой, так и обратной
(точнее, противоположной, — но П Р -► 1Q эквивалентно Q -+ Р) тео-
ремы. Поскольку здесь в явном виде рассматриваются оба возмож-
ных варианта дизъюнкции Р v I P, все такие притчи имеют характер
аксиом (теорем) или законов природы. Притчи эти можно раз-
личать по двум признакам: а) имеет ли дизъюнкция Р v IP характер
объективного деления (а,), или же связана с возможностью лич-
ного выбора между Р и 1 Р (а2); б) является ли какой-нибудь из консек-
вентов (Q или 1 Q) предпочтительным (Pref) по сравнению с другим (о*2),
или нет (0,). Материал показывает, что а% всегда влечет б2, и тогда прит-
ча скрыто императивна, представляя собой явное или неявное правило
поведения.
Примеры:
Мф. 9, 12 (... не здоровые имеют нужду во враче, но больные);
14 Сложнее структура сходной притчи Л к. 14, 31. Изложить ее можно так:
если царь хочет идти на войну (Р), то он должен подсчитать свои силы (Q); (Q
имеет результатом один из членов дизъюнкции S v П S); если! S, то R (пошлет
просить о мире); т. е.: [Р -* (Q -» S v IS)] & (1 S -•> R). Заметим, что более
тонкое описание структуры притч потребовало бы выделения различных типов
импликаций; так, в последней формуле 1-ая импликация —- прагматиче-
ски-императивная: если хочешь добиться Р, делай Q; 2-ая — логическая;
третья — причинно-следственная.
Структура евангельской притчи
525
Ио. 10, 1; Ио. 16, 21 {рождающая женщина; здесь Q = терпит скорбь,
TQ = не помнит скорби от радости; тем не менее Pref'отсутствует, т. к.
Р и 1 Р — закономерно следующие друг за другом стадии; аналогично в
Мф. 9, 15).
«А
Мф. 12, 33 (... или признайте дерево хорошим и плод его хорошим; или
признайте дерево худым и плод его худым).
Мф. 24, 45 (раб, поставленный господином над слугами)15; Лк. 14, 8 (... не
садись на первое место ...: открытая императивность, эксплицитное
правило поведения); Мф. 7, 24 (дом на камне и дом на песке).
Между а} и а2 нет резкой грани. Так, Ио. 12, 24 (...если пшеничное
зерно ...не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет мно-
го плода) попадет в тот или другой класс в зависимости от того, признаем
ли мы за зерном свободу выбора.
Замечательный с точки зрения логической структуры пример пред-
ставляет собой Мф. 7, 17, где импликация не удваивается, а учетверяет-
ся1 в: ... всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево
приносит и плоды худые, не может дерево доброе приносить плоды
худые, ни дерево худое приносить плоды добрые — (Р -* Q) & (HP -*1 Q)
& "l(P— 1Q)& 1(1P-*Q).
Особняком среди L-притч стоят притчи о пропавшей овце (Лк. 15,
4) и потерянной драхме (Лк. 15, 8). Их особенность в том, что они пове-
ствовательны (описывается цепь событий, например: потеря овцы —
поиски — нахождение — радость, возвращение, созыв друзей), но описы-
ваемые события условны, т. е. происходят в пространстве логических
возможностей. Структура этих притч такова: если бы была ситуация А,
то В, и если С (найдётся овца или драхма), то Д. Притчи эти легко транс-
формируемы в М-притчи — достаточно снять если (и вопроситель-
ную форму).
15 К вопросу об отличии L- от М-притч: по объему эта притча, скорее, боль-
шая; но она дает условный перебор вариантов: если раб ведет себя так-то, то
будет то-то, а если иначе ... и т. д.; дело происходит, таким образом, в простран-
стве логических возможностей, а не в какой-либо модели реального про-
странства. Возможно преобразование этой притчи в М-притчу, но для этого нужно
гипостазировать условного раба, введя двух реальных рабов — благора-
зумного и злого.
10 И вдобавок снабжается внутренним комментарием-выводом (итак, по
плодам их узнаете их), еще раз подтверждающим эквивалентность Р и Q.
526
Фольклор и малые формы
1.2. М притчи
1.2.0. В такой притче излагается не вечная истина, а неко-
торый случай, она повествует о некотором событии или, скорее, це-
почке событий. Это отличие от L-притч находит достаточно отчетливое
языковое выражение: например, в притче о сеятеле (Мф. 13, 3) гово-
рится: ... Иное [зерно] упало в терние, и выросло терние, и заглушило
его ... — речь идет (по крайней мере, на поверхностном уровне) не о
всеобщем законе, а о данном конкретном случае17, о судьбе этого
зерна; тот факт, что выросло терние и т. д. — до некоторой степени
случаен; в L-притче было бы что-нибудь вроде: (всякое) зерно, упавшее
в терние, будет заглушено (или: если зерно ...). Другое дело, что это
различие — не глубинное, что в М-притче происходит репрезентация в
модели реального пространства обстоятельств, относящихся к
миру идей; логические возможности моделируются реализирую-
щимися вариантами ситуации. Поэтому происходящие в М-притче со-
бытия в высокой степени закономерны и мало подвержены случайнос-
тям (например, маловероятна ситуация типа; выросло терние, но не
заглушило его).
1.2.1. М-притчи сильно варьируют по степени своей конкрет-
ности (т. е. близости к К-текстам)18. Эта степень зависит от следую-
щих факторов:
(1) Возможность (и степень легкости) трансформации в L-модус (в
случае невозможности или трудности притча близка к К-тексту). Эта
возможность, в свою очередь, зависит от наличия скрытой импликатив-
ности и облегчается наличием диэъюнкт.ивности (см. ниже). Так, прит-
ча о сеятеле импликативна и четко дизъюнктивна, и потому легко транс-
формируема в L-притчу; притча о виноградарях (Мф. 21, 33)
импликативна, но не дизъюнктивна, и преобразуется с трудом; притча о
блудном сыне (Лк. 15, 11) не импликативна (в целом) и непреобразуема
(именно она ближе всего к К-повествованию).
(2) Степень насыщенности конкретными случайными дета-
лями. Например, их мало в притче о сеятеле, о талантах (Мф. 26, 14)
или о хорошем урожае (Лк. 12, 16), и много в притчах о блудном сыне
и о виноградарях.
(3) Степень указанности персонажей и хронотопических эле-
ментов притчи. На наиболее абстрактном полюсе стоит снова притча о
17 Как сеятель, так и терние — с определенным артиклем.
18 По поводу различия К- и М-текстов ср. замечание Т. Манна в Романе
одного романа (о портрете Леверкюна): ... тут надлежало соблюдать
величайшую сдержанность во внешней конкретизации, которая грозила сразу
же принизить и опошлить духовный план с его символичностью и много-
значительностью.
Структура евангельской притчи
527
сеятеле, где нет никаких хронотопических указаний; несколько конкрет-
нее Лк. 13, б (Некто [щ] имел в винограднике своем ...), Лк. 16, 1 (Один
[тц] человек был богат ...) или Лк. 15, 11 (У некоторого человека было
два сына ...); максимальная для притч конкретность (пространствен-
ная или персональная) достигается, например, в Лк. 18, 2 (В одном
городе был судья ...), Лк. 18, 10 (Два человека вошли в храм помолить-
ся ...) или в Лк. 16, 19 (... был также некоторый нищий именем
Лазарь...)1920.
(4) Отметим, наконец, такой — уже внешний по отношению к
тексту притчи как таковому — признак, как степень иносказательно-
сти. Здесь мы также наблюдаем градацию: от полной иносказательно-
сти, когда скрытый смысл воплощен всецело в инородном материале (т. е.
между скрытым и явным имеет место изоморфизм в почти строго ма-
тематическом смысле: объекты берутся из разных множеств, и сохра-
няются лишь отношения между ними) — Сеятель (Мф. 13, 3), Пшеница
и плевелы (Мф. 13, 24), Мудрые и неразумные девы (Мф. 25,1), Таланты
(Мф. 25,14) и мн. др., — до притч-примеров (Богатый и бедный Лазарь —
Лк. 16, 19; Мытарь и фарисей — Лк. 18, 9), где иносказательность сво-
дится лишь к типичности персонажей (притчи типа Лк. 12, 16
образуют промежуточную ступень).
Признаки (1) — (4) сильно коррелированы. На крайнем полюсе
конкретности, неиносказательности и т. д. притча
почти переходит в новеллу: Лк. 15, 11; Лк. 16, 19.
1.2.2. Перейдем к логической структуре больших М-притч
(Мф. 13, 3; 13, 24; 18, 23; 20,1; 21, 33; 22, 2; 25,1; 25,14; Лк. 12,16; 13, 6;
14, 16; 15, 11; 16,1; 16, 19; 18, 1; 18, 9), которая, в отличие от L-притч, в
большей или меньшей степени скрыта за конкретностью якобы част-
ного случая.
Внимательное рассмотрение последовательности событий в таких
притчах показывает, что их можно анализировать и классифицировать
в тех же терминах, что и L-притчи, — что является показателем их
глубинного сходства.
Прежде всего, все указанные притчи скрыто импликативны, хотя
уже не в форме если ...уто ..., ав реально-каузативной фор-
10 Единственное в притчах указание имени, — факт, противопоказанный
М-текстам: так, анекдоты (кроме анекдотов об исторических личностях), если
и содержат имена, то, например, условно-национальные (Карапет, Абрам, Иван,
Жан, Джон, ...); ср. также буквенное именование героев у Кафки (романы кото-
рого обладают сильными чертами М-текстов) или избегание имен (замена их
местоимениями и/или терминами родства) в современной драматургии, пре-
тендующей на символичность (т. е. на бытие в М-модусе).
20 Притчи в Лк. вообще в массе конкретнее, чем в Мф.
528
Фольклор и малые формы
ме, с безусловно утверждаемым (реализующимся) антецедентом21*22.
Именно в этом, в нерелевантности случайных обстоятельств и возмож-
ности их элиминирования без существенных смысловых потерь, и про-
является модельность этих притч.
Импликация может быть обусловлена безличным объективным за-
коном, естественным ходом вещей (ср. с L-притчами —
законами природы) — как в Сеятеле, отчасти в Мудрых и не-
разумных девах, — или, чаще, чьим-то произволением, обычно фундиро-
ванным чем-то вроде нравственного закона, который и со-
ставляет смысл притчи, — как в Талантах (Мф. 25, 14; волевое
решение царя), Работниках в винограднике (Мф. 20, 1; решение
хозяина), Неблагодарном должнике (Мф. 18, 23) и мн. др. Промежуточ-
ный случай — Божье произволение, близкое к объективному
закону (Лазарь — Лк. 16, 19; Мытарь и фарисей — Лк. 18, 9).
Далее, существенно различие между притчами с явно выраженной
дизъюнкцией антецедентов и без нее. К первым относится Сеятель (Мф.
13, 3: семя, упавшее при дороге v на места каменистые v в терние v на
добрую землю), Пшеница и плевелы (Мф. 13, 24), Работники в виноградни-
ке (Мф. 20, 1: нанятые утром v около третьего v шестого v девятого v
одиннадцатого часа), Мудрые и неразумные девы (Мф. 25, 1), Таланты
(Мф. 25, 14; 5 v 2 v 1 талант; употребил в дело v закопал в землю), Смоков-
ница (Лк. 13, 6: срубить v удобрить; правда, тут нет консеквента), Бога-
тый и бедный Лазарь (Лк. 16, 19), Мытарь и фарисей (Лк. 18, 9).
Наиболее частая структура такова: в данной ситуации А (Р -* Q)
& (ПР -* "I Q), — с различными вариациями (например, в Сеятеле: (Р, -*
Q,) & (Р2 -* Q2) & (Р8 -* Q8) & (Р4 -* Q4), где Р, (i = 1, ...4) образуют
полную систему событий; QJt Q2, Qa = Mai, Q4 = Bon)2Z.
Отсутствует (по крайней мере, явно) дизъюнкция в Неблагодар-
ном должнике (Мф. 18, 23) и некоторых других притчах.
В случаях явного наличия дизъюнкции можно различать дизъюнк-
цию, связанную с (а) разным характером объектов и (б) разной страте-
гией поведения (личным выбором). Случай (б): Таланты, Смоковница,
отчасти Мытарь и фарисей; (а) — все остальные. В неявных слу-
чаях потенциальная дизъюнкция всегда связана с личным выбором,
21 Частичное исключение — Блудный сын (Лк. 15, 11), где импликативен
только конец притчи, а также Л к. 13, 6, где нет развитого действия, а есть лишь
перебор вариантов.
22 Можно выделить притчи с многоступенчатой импликативностью (напри-
мер, Мф. 25, 1: девы (суть) мудрые -» запасли масло -» зажгли светильники -«-
преуспели и т. д.).
29 Еще раз подчеркнем, что, в отличие от L-притч, исходная ситуация являет-
ся не условной (если А...), а предлагаемой, так же как варианты антецеден-
тов (в L-притче: если Pt, то ..., а если Р2, то ...; т. е. проигрываются различ-
ные варианты); в М-притче Pt, Р2,... (или Р и ] Р) получают конкретных носителей,
воплощенных в разных объектах.
Структура евангельской притчи
529
например, поведение неблагодарного должника (Мф. 18, 23) или виногра-
дарей-убийц (Мф. 21, 33).
Далее, во всех явно дизъюнктивных притчах имеется отношение
Pref между консеквентами (зерно принесло плод v не принесло плода
(Сеятель), ... сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот
(Мытарь и фарисей) и т. д.), так же как во всех недизъюнктивных
притчах консеквент характеризуется признаком Воп (Разумный упра-
витель — Лк. 16, 1) или Mai (Неблагодарный должник и др.). Исклю-
чение — Работники в винограднике, где как раз нейтрализация разли-
чий (разные антецеденты — общий консеквент: всем заплатили поровну)
по воле хозяина и составляет соль притчи.
Наконец, отметим то внешнее для притчи как таковой обстоя-
тельство, что практически все рассматриваемые притчи (где есть хотя бы
потенциальная дизъюнкция антецедентов) имеют в виду скрытую воз-
можность личного выбора стратегии поведения для слушателя (понимаю-
щего), что, в сочетании с ценностной оценкой консеквентов (Mai, Bon, Pref)
влечет скрытую императивность (тем менее скрытую, чем более выбор
антецедента связан со стратегией поведения персонажа — как в Талантах),
Таким образом, очевидно структурное сходство (если не тождество)
между малыми L-притчами и большими М-притчами. Но, в
отличие от аксиомных малых притч, модельность и раз-
вернутость больших М-притч делают их скорее похожими на доказа-
тельства теорем (именно, на так называемые доказательства
примером); сама же теорема может быть ясно сформулирована (в
виде морали, итогового толкования — см. ниже), или же нет.
К рассмотренным притчам примыкает небольшая группа малых
притч (из Мф. 13, ст. 33, 44, 45, 47) типа: Царство Небесное подобно
сокровищу, скрытому на поле, которое нашед человек утаил, и от радо-
сти о нем идет и продает все, что имеет, и покупает поле то (Мф. 13,
44). Не неся явных признаков всеобщности (кроме отсутствия артикля),
они легко трансформируемы в тексты типа Один человек нашел сокро-
вище ..., т. е. типа больших М-притч; они также трансформируемы
и в тексты типа Если человек найдет сокровище ..., т. е. типа имплика-
тивных L-притч. Тем самым они занимают промежуточное положе-
ние. Из названных 4-х притч первые три недизъюнктивны (Р -* Q),
последняя же имеет форму (Р -* Q) & ("1Р -*- Q).
1.3. Хотя мы и не занимаемся здесь специально кругом реалий,
используемых в притчах, стоит все-таки обратить внимание на некото-
рые темы-образы, настойчиво повторяющиеся как в притчах, так и в
других фрагментах евангелий. Назовем две из них. Это, во-первых, д о б -
р о е/х удое дерев о/п лод — готовый предмет, обладаю-
щий характерно притчевой дизъюнктивно-импликативной структурой
и несущий в себе идею разделения и награды/наказания. В чистом
виде эта тема выступает в притче Мф. 7, 16 и повторяется в Мф. 12, 33
530
Фольклор и малые формы
(здесь и далее не упоминаем о повторах в других синоптических еван-
гелиях). Она предвосхищается еще в речах Иоанна (Мф. 3, 10: ... всякое
дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь) и ги-
постазируется в реальном эпизоде с бесплодной смоковницей (Мф.
21, 19) — в обоих случаях, правда, в недизъюнктивной форме. Та же
тема варьируется в других притчах — Мф. 13, 24 (Пшеница и плевелы,
предвосхищаемая также словами Иоанна в Мф. 3, 12: ... Он ... соберет
пшеницу в свою житницу, а солому сожжет огнем неугасимым), Мф.
13, 47 (... хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон); отдаленная
вариация — Сеятель (Мф. 13, 3). Наконец, та же тема возникает в Ио.
15, 1 (Лоза).
Другая такая тема —пища (или питье), могущая конкретизиро-
ваться в виде хлеба, воды или вина. На примере этой темы
можно проследить взаимосвязь между притчами и другими типами
евангельского повествования. Пища (питье) выступает везде в каче-
стве метафорической замены Слова и появляется в притчах и притче-
образных фрагментах то в чисто метафорическом виде (... не хорошо
взять хлеб у детей и бросить псам — Мф. 15, 26; ... кто жаждет, иди
ко Мне и пей — Ио. 7, 37), то в дизъюнктивном сопоставлении с реаль-
ной пищей и питьем: Ио. 4, 14 (... всякий, пьющий воду сию, возжаж-
дет опять; а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет
жаждать вовек ...); Ио. в, 27 (Старайтесь не о пище тленной, но о
пище, пребывающей в жизнь вечную ...) и далее (ст. 32—35, 48—51:
Отцы ваши ели манну ... и умерли; хлеб же, сходящий с небес, таков,
что ядущий его не умрет ...). Та же тема проходит — снова то в чисто
метафорическом (пища = Слово), то в сопоставительном плане — через
другие речи Иисуса; Мф. 5, 6 (Блаженны алчущие ...), Лк. 4, 4 (... не
хлебом одним ...). В виде своего рода реализующейся метафоры высту-
пает она в эпизодах чуда о хлебах и рыбах (Мф. 14, 16; 15, 34) и брака
в Кане (Ио. 2). И, наконец, в эпизодах, связанных с евхаристией (Мф. 26,
26; Ио. 6, 53) тема эта путем слияния метафорического и реального
значений — достигает вершины.
2. ТОЛКОВАНИЕ
2.0. Большинство притч с содержательной точки зрения устроено
следующим образом. Повествуется о некоторых событиях, которые про-
исходят (или, в случае М-притч, произошли) в царстве низкой, обык-
новенной жизни, — повествование это образует текст притчи как тако-
вой. Но текст этот имеет двойную семантику, и, в частности, служит
означающим для означаемого 2-го порядка — событий или фактов, струк-
турно или содержательно подобных описанным в притче, но относя-
щихся к тому, что происходит (или произойдет) в Царстве Божьем, или,
Структура евангельской притчи
531
точнее, в приобщенной к Богу сфере реальности, где Бог является —
явно или скрыто — действующим лицом. Этот второй ряд и образует
толкование притчи; часто, хотя и не всегда, оно эксплицировано в еван-
гельском тексте. Именно структурой эксплицитно выраженных толко-
ваний, особенно в соотношении со структурой самой притчи, мы и зай-
мемся в этом разделе.
2.1. Элементы толкования
Толкования притч состоят из сегментов, разнородных как по свое-
му внутреннему статусу (например, прямое слово — метафорическое
слово), так и по характеру отношения к самой притче. Перечислим
основные типы.
а. Сегменты, дающие прямыми словами прообраз (означаемое)'
притчевого образа24. Например: Так будет при кончине века: изыдут
ангелы и отделят злых из среды праведных ... (Мф. 13, 49) — при
о б р а з е: ... и, севши, хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон.
Так ... бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике
кающемся (Лк. 15, 10) — при образе: ... и скажет: порадуйтесь со
мною, я нашла потерянную драхму.
Любящий душу свою погубит ее, а ненавидящий душу свою в мире
сем сохранит ее в жизнь вечную (Ио. 12, 25) — при образе: ... если
пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если
умрет, то принесет много плода.
...когда настанет скорбь или гонение за слово, тотчас соблазняет-
ся (Мф. 13, 21) — при образе: Когда же взошло солнце, [семя] увяло
и, как не имело корня, засохло.
б. Сегменты, близко воспроизводящие (образно и текстуально) со-
ответствующие сегменты притчи, но уже применительно к материалу
толкования. При этом то, что было в притче прямым словом, здесь
становится метафорой. Например (слева — текст притчи, справа — тол-
кования):
... и, как не имело корня, засохло — Но не имеет в себе корня
(и непостоянен ...) (Мф. 13, 21);
... выросло терние, и заглушило его [семя] — (... забота века сего ...)
заглушает слово (Мф. 13, 22);
... и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное
же в тридцать — ... и [разумеющий слово] бывает плодоносен: так
что иной приносит плод во сто крат, иной в шестьдесят, а иной в
тридцать (Мф. 13, 23);
... и [свеча] светит всем в доме — ... да светит свет ваш пред
людьми (Мф. 5, 16).
24 По отношению к ним соответствующий притчевый образ, который во внут-
реннем контексте притчи является прямым, оказывается метафорой.
532
Фольклор и малые формы
Этот случай своеобразен сложным перекрестным взаимоотноше-
нием прямого и метафорического слова. Слово (например, корень, в пер-
вом примере) является прямым внутри притчи, но метафорическим
при рассмотрении притчи извне, с точки зрения ее толкования; то же
слово, перешедшее в толкование, является метафорическим внутри тол-
кования, но при этом в некотором роде прямым — поскольку входит в
толкование, являющееся как целое прямым словом.
в. Сегменты, одинаково — прямым образом — обслуживающие и
притчу, и ее толкование. Например:
(Никто) не может служить (двум господам) ... — Не можете
служить (Богу и мамоне) (Мф. 6, 24);
Всякое царство, разделившееся само в себе, (опустеет) — (И если
сатана сатану изгоняет, то он) разделится сам с собою: (как же
устоит) царство его? (Мф. 12, 26).
г. Сегмент, называющий (прямым словом) глобальное оз-
начаемое притчи; именно, зачин (предтолкование) Царство
Небесное (подобно ...) (Мф. 18, 23 и мн. др.).
Отметим, наконец, что в состав толкования могут входить — на
правах метасегментов — сегменты притчи (А) в контекстах типа
А означает а; например: ... посеянное на каменистых местах
означает того ... (Мф. 13, 20); сеющий доброе семя есть Сын Человечес-
кий, поле есть мир, доброе семя, это — сыны царствия, а плевелы —
сыны лукавого (Мф. 13, 37)26.
2.2. Соотношение притчи с толкованием
2.2.1. Имеется два основных типа толкований: почленное и итого-
вое. Почленное толкование более или менее точно воспроизводит струк-
туру притчи, давая ряд означаемых для ряда событий (фактов, объек-
тов), описанных в притче. Из больших притч единственная,
имеющая строго почленное толкование, это притча о сеятеле (Мф. 13,
3): если А^А2, ... — сегменты притчи, а,,а2, ... — соответствующие сег-
менты толкования, то при структуре притчи АХА2... Ап толкование имеет
вид а}а2 ... ап2в.
25 Реже структура вхождения метасегмента оказывается обратной: означае-
мое предшествует означающему: Я дверь овцам ... Я есмь дверь ... Я есмь пас-
тырь добрый (Ио. 10, 7).
26 Расхождения ничтожны; но все же и тут есть в притче сегменты (... где не
много было земли, потому что земля была не глубока), не имеющие прямых
соответствий в толковании, но толкуемые читателем очевидным образом; и
есть пояснительные сегменты в толковании (...и непостоянен, ... в сердце его),
не имеющие прямых соответствий в притче. Наиболее существенное расхожде-
ние — отсутствие явного текстового толкования самого образа сеятеля; здесь в
роли толкования выступает внетекстовый компонент — само присутствие Иисуса
в объемлющем повествовании.
Структура евангельской притчи
533
Менее строго соответствие в притче о пшенице и плевелах (Мф. 13,
24). Здесь мы имеем дело скорее с пообъектным толкованием:
систематически толкуются: сеющий доброе семя; поле; само доброе семя;
плевелы; враг, посеявший их; жатва; сбор и сожжение плевелов. При
этом значительная часть текста притчи — в частности, разговор с раба-
ми (ст. 26—29) — не имеет параллели в толковании27; в то же время и
толкование (ст. 41—43) развивает мотивы, не имеющие прямой парал-
лели в тексте притчи (например, там будет плач и скрежет зубов).
Еще сложнее структура соотношений притчи и толкования в прит-
че об овцах и пастыре (Ио. 10,1), где параллелизм многократно нарушает-
ся в обе стороны, и, сверх того, всё толкование насквозь метафорично
(всецело построено на образах самой притчи), так что происходит пере-
плетение и слияние притчи и толкования (например: Вор приходит
только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришел для
того, чтобы имели жизнь ...). Отметим и непоследователь-
ность — отсутствие одно-однозначного соответствия между персо-
нажами притчи и толкования: Я толкования замещает собою и
дверь овчего двора (Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется),
и пастыря (Я есмь пастырь добрый).
Еще дальше заходит это переплетение в притче о лозе (Ио. 15, 1) —
своеобразно вырожденной притче, превратившейся в развернутое срав-
нение. Собственно притча имеет четыре персонажа: виноградарь
(А), лоза (В), ветви (С) , плод (D); их означающие — Отец Мой (а),
Я (Ь), в ы (с), плод (d)28. Чтобы показать, как происходит это пере-
плетение, запишем структуру первых стихов притчи:
1. Ь есть В, а есть А
2. А (= а) отсекает С, лишенное D, у b и очищает С, имеющее D
3. с очищено с помощью Ъ
4. с должно быть вЬиЬ — в с; С должно быть на В, а иначе "ID; так
же и с, если не будет в Ь
5. b есть В, с есть С; тот с, который в Ь, дает много D (= d)...29
27 Мы имеем здесь дело со своеобразной беллетризацией притчи; в
частности, заметно стремление к реализму притчевого образа: появляются, на-
пример, реалистические детали (... и свяжите их {плевелы] в связки),
имеющие смысл лишь в рамках самой притчи как замкнутого повествования,
вне отношения к толкованию.
28 П л о д не имеет неметафорической замены.
20 Мы вынуждены здесь обойти интересный вопрос о структурном сходстве
между притчами и лирическими текстами, использующими так называемый
психологический параллелизм разного рода (полный или неполный, последова-
тельный или переплетающийся), начиная с фольклорных и кончая поэзией Тют-
чева или Ахматовой. См., в частности, о неполном параллелизме у Ахматовой в
работе В. В. Виноградова (В. В. Виноградов. Поэтика русской литературы. М.,
1976, с. 406).
534
Фольклор и малые формы
Из малых притч лишь немногие имеют почленное толкование.
Назовем Ио. 12, 24 (Пшеничное зерно) и Ио. 16, 21 (Рождающая женщина?0.
2.2.2. Большая часть притч имеет лишь итоговое толкова-
ние. Как правило, оно подхватывает лишь заключительную часть прит-
чи; если притча имеет вид AjA2 ..^4.п1Ап, то итоговое толкование сводит-
ся к an, a остальные соответствия (А{ *+ а) остаются имплицитными.
Так, в притче о неводе (Мф. 13, 47) не находят себе соответствия А}
(невод, закинутый в море), А2 (захвативший рыб разного рода), А3 (кото-
рый вытащили на берег), но лишь А4 (хорошее собрали, а худое выброси-
ли вон); при этом а4 = ... изыдут Ангелы [чему нет соответствия в
притче] и отделят злых из среды праведных ... То же в притче о поте-
рянной драхме (Лк. 15, 8) и мн. др. Аналогичная ситуация — в боль-
ших притчах. Так, весь событийный ряд притчи о неблагодарном
должнике (Мф. 18, 23) в толковании опускается: остается соответствие
заключительному звену (Ап = государь отдал его истязателям; ап =
так и Отец Мой Небесный поступит с вами ...) и импликативная
структура31.
В редких случаях итоговое толкование встроено в притчу,
являясь ее составной (заключительной) частью, вложенной в уста пер-
сонажа (х р и я). Такова притча о брачном пире (Мф. 22, 2), где заклю-
чительные слова царя (Ибо много званных, а мало избранных) одновре-
менно завершают притчу и служат ее итоговым толкованием.
2.2.3. Что касается взаиморасположения притчи и толкования, то
наиболее обычна постпозиция толкования. Исключением являются
предтолкования — зачины типа Царство Божие подобно ...
или Всякого, кто слушает слова мои и исполняет их, уподоблю ..., а
также другие немногочисленные случаи типа Мф. 7, 15, где притча (Со-
бирают ли с терновника виноград ...) является иллюстрацией к пред-
шествующим словам Иисуса о лжепророках, причем формулой пере-
хода служит фраза По плодам их узнаете их, равно относящаяся и к
прямому тексту, и к притче; или Мф. 9, 14, где притча является
ответом, на вопрос учеников Иоанна, который и является ее (внешним)
предтолкованием; или Лк. 13, 6.
2.2.4. Выше говорилось, что действие притчи, вообще говоря, проте-
кает в низкой, обычной реальности, где события следуют есте-
ственному ходу вещей, толкование же переводит в сферу
30 При этом толкование воспроизводит и логическую структуру притчи: так,
в Ио. 12, 24 ("IP -П Q) & (Р — Q) переходит в С\р — 1 q) & (р — q).
31 При этом в притче импликация имеет реально-каузативный ха-
рактер, а в толковании — условный (если не простит каждый их вас ... брату
своему ...).
Структура евангельской притчи
535
действия Бога32. В этом отношении особую группу составляют притчи,
где Бог, прямо или косвенно, является действующим лицом самого прит-
чевого повествования, вмешиваясь в происходящее. Таковы притча о
хорошем урожае (Лк. 12, 16), о богатом и бедном Лазаре (Лк. 16, 19), о
судье неправедном (Лк. 18,1), отчасти — о мытаре и фарисее (Лк. 18, 9), —
которые не нуждаются в толковании, ибо действия Бога (составляющие
смысл притчи) в них представлены непосредственно88.
2.2.5. Что же касается притч, вовсе лишенных эксплицитного тол-
кования, то это, как правило, малые притчи, идущие сериями (например,
Мф. 7, 3—6; Мф. 9, 12—17), где одна притча как бы разъясняет другую.
Из больших притч толкования лишены только Блудный сын (Лк.
15, 11) — но она следует за двумя малыми (Заблудшая овца и По-
терянная драхма), изотематичными ей и эксплицитно толкуемыми, —
Лазарь (Лк. 16, 19) — см. 2.2.4.; а также Мф. 21, 33.
2.2.6. Упоминая о притчах без толкований, заметим, что существуют
и толкования без притч. Речь идет о таких прямых вы-
сказываниях Иисуса, которые имеют притчевые реализации в других
местах данного евангелия или даже в других евангелиях. Ограничимся
несколькими примерами. Некоторые максимы Нагорной проповеди (Мф.
6, 14: ... если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и
вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям ..., то и
Отец ваш не простит вам ...; Мф. 6, 19: Не собирайте себе сокровищ
на земле ...) находят свою реализацию в притче о неблагодарном долж-
нике (Мф. 18, 23) и о хорошем урожае (Лк. 12, 16). Многократно повто-
ряющаяся сентенция Сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший
душу свою ради Меня сбережет ее (Мф. 10, 39; 16, 25 и др.) реализуется
в притче о пшеничном зерне (Ио. 12, 24). Другая сентенция: ... кто
хочет между вами быть большим, да будет вам слугою ... (Мф. 20, 26;
также Мф. 23, 11) реализуется в притче о распределении мест на пире
(Лк. 14, 8).
2.3. Рассмотрим теперь толкования притч с точки зрения их мо-
дально-логической (в широком смысле слова) структуры, — безотноси-
тельно к текстам самых притч.
32 Эта взаимопереводимость низшей и высшей реальности, их изо-
морфность, выступающая в притчах на знаковом (метафорическом, симво-
лическом) уровне, в других местах евангелий может представать и в онтологи-
ческом, бытийном аспекте. Особенно показателен фрагмент о страшном суде в
Мф. 25, 31—46 (... наследуйте Царство ..., ибо алкал Я, и вы дали мне
есть ... — ... Господи! когда мы видели Тебя алчущим и накормили? ... — ...
так как вы сделали это одному их сих братьев Моих, то сделали Мне ...).
99 Тем не менее, Лк. 12, 16 и Лк. 18, 9 имеют и эксплицитные толкования,
обобщающие частный случай до закона (например, ... всякий, возвышаю-
щий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится), а Лк. 18, 1 —
предтолкование — заголовок.
536
Фольклор и малые формы
2.3.1. Введем в рассмотрение следующие признаки (каждый их
которых может для данного толкования выполняться, не выполняться
или быть нерелевантным):
J — (эксплицитная) императивность;
S — сингулярность, т. е. соотнесенность с единичным или
частным фактом (событием) — а не с общим законом;
D — дизъюнктивность;
С — возможность личного выбора стратегии жизненного поведения;
F — отнесенность к будущему времени.
Наличие признака J делает остальные признаки нерелевантными.
Примеры J-толкований; Мф. 25, 13 (... бодрствуйте, потому что не
знаете ни дня, ни часа, в который придет Сын Человеческий); Мф. 5, 16
(...да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые
дела ...); Лк. 16, 9; Лк. 14, 32. J-толкования представляют собой эксп-
лицитно сформулированные заповеди типа делайте то-то и то-то (к
чему может прибавляться обоснование типа чтобы... или потому что...).
"I J-тол кования не императивны (по крайней мере, эксплицитно), а
констативны. Чаще всего они констатируют некоторое закономерное
положение вещей (lS-толкования), выражающее либо а) закон при-
роды, связанный с отношением Бога к человеку (божественный
закон), либо р) закон человеческой природы (связанный с отношением
человека к Богу), либо, наконец, у) природу и/или действия самого Бога.
Толкования последнего типа (у) обычно недизъюнктивны: Ио. 10,
7 (Я дверь овцам ..., Я есмь пастырь добрый); Лк. 15, 7; 15, 10 (... на
небесах более радости об одном грешнике кающемся, нежели ...); Мф.
18,14.
Толкования, выражающие божественный закон (а)
дизъюнктивны (D); дизъюнкция эта всегда связана с отношением Pref
одного члена (Воп) к другому (Mai) и чаще всего сопряжена с возмож-
ностью личного выбора одного из членов (С). В таких DC-толкованиях
всегда присутствует скрытая императивность и часто — также признак
F: Лк. 12, 21 (Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не
в Бога богатеет); Лк. 14, 11; Лк. 18, 14 (... возвышающий сам себя
унижен будет, а унижающий себя возвысится); Ио. 12, 25 (Любящий
душу свою погубит ее, а ненавидящий ... сохранит ее в жизнь вечную);
Мф. 18, 35 (Так и Отец ... поступит с вами, если не простит каждый
из вас от сердца своего брату своему ...); Лк. 14, 33. Такую же DC-
структуру (но без F) имеют толкования типа Р: Мф. 6, 24 (Не можете
служить Богу и мамоне); Мф. 13, 18.
Реже в притчах типа а признак D связан с предопределенным и/или
наличным разделением Воп и Mai, не оставляющим возможности выбора:
Мф. 25, 29 (... всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимею-
щего отнимется и то, что имеет); Мф. 22, 14 и Лк. 14, 24 (... много
званных, но мало избранных). В некоторых случаях (Мф. 20,
Структура евангельской притчи
537
16: ... будут последние первыми и первые последними) вопрос о воз-
можности выбора неясен.
Возможно сочетание типов аир. Так, Ио. 15, 1 (Я есмь лоза ...)
говорит и о природе Бога, и о божественном законе по отношений к лю-
дям (... кто пребывает во Мне ... тот приносит много плода ... Кто не
пребудет во Мне, извергнется вон ...), и является DC-толкованием.
Среди S-толкований (Ио. 16, 22: Так и вы теперь имеете печаль ...;
Мф. 23, 28: Так и вы по наружности кажетесь людям праведными ...;
Мф. 12, 25; 21, 43) выделяется группа, связанная с пророчеством о страш-
ном суде (т. е. однократном событии), обладающая набором признаков
DCF: это Мф. 13, 36 и Мф. 13, 49 (Так будет при кончине века: изыдут
Ангелы и отделят злых ...и ввергнут их в печь огненную ...); о том же
говорит и недизъюнкитвное толкование Лк. 21, 31.
2.3.2. Что касается соотношений между логико-модальной струк-
турой притчи и ее толкования, то тут не наблюдается не только строгих
законов соответствия, но даже и сколько-нибудь заметных корреляций.
Так, J-толкования появляются и у притч, имеющих характер прагмати-
ческого правила (Лк. 14, 28; Мф. 5, 15), и у последовательных дизъюнк-
тивных (Мф. 25, 1) и недизъюнктивных (Лк. 16, 1) притч. В притче
может быть дизъюнкция, связанная с личным выбором стратегии пове-
дения, а в ее толковании — как аналогичная дизъюнкция (Лк. 13, 6; 18,
9), так и дизъюнкция, связанная с предопределением (Мф. 25,
14). Недизъюнктивные притчи часто имеют дизъюнктивные толкова-
ния, как связанные с возможностью выбора (Мф. 18, 23; Лк. 12, 16), так
и не связанные с ней (Мф. 22, 2; Лк. 14, 16). Может быть, единственной
закономерностью является то, что в тех притчах, где фабула разрешает-
ся чьим-то произволением — Божьим (Лк. 18, 9; 12, 16) или человечес-
ким (Мф. 13, 24; 18, 23; 20, 1; 22, 2; 25,14; Лк. 14, 16; 16, 1), — соответ-
ствующее толкование всегда выражает божественный закон.
Такая ситуация естественна, поскольку о чем бы ни шла речь в притче,
толкование, вообще говоря, переводит нас в сферу действия Бога (ср. 2.0
и 2.2.4.).
3. ТЕКСТОВОЕ ОКРУЖЕНИЕ
3.0. Рассмотрим теперь объемлющий притчу повествовательный
контекст, точнее, те его элементы, которые непосредственно связаны с
рассказыванием притчи и ее восприятием (пониманием — непонима-
нием) слушателями34. Рассмотрение это представляет интерес, в частно-
34 С естественной точки зрения основное повествование в евангелиях —
это рассказ одеяниях и страстях, а притчи (как и другие речи Иисуса,
например, Нагорная проповедь)образуют субповествование, рассказ в
рассказе; но возможна и иная точка зрения, с которой именно речи Иисуса (в
538
Фольклор и малые формы
сти, в силу того обстоятельства, что тема непонимания слов Иисуса —
важный формообразующий элемент евангелий. Тема эта — сквозная:
от непонимания первых же приводимых слов отрока Иисуса Иосифом
и Марией (Лк. 2, 49—50: Но они не поняли сказанных Им слов) до
неверно понятых — как обращение к Илии — последних слов Иисуса
на кресте (Мф. 27, 46—47; Мк. 15, 34—35)36.
3.1. Можно выделить следующие метапритчевые элемен-
ты в евангельском повествовании:
1. Толкование (Т). Как правило, Т — слова Иисуса, но встречаются
внешние Т (Мф. 16, 12; Ио. 2, 21). Особый случай — предтол-
кование типа а подобно ... (а -), а также хрия (7").
2. Указание на жанр притчи (G). Оно обычно принадлежит пове-
ствователю (И поучал их много притчами; Другую притчу предложил
он им и т. д.), но иногда — Иисусу (Выслушайте другую притчу — Мф.
21, 33).
Обычно G предшествует притче, но иногда следует за ней (Сию прит-
чу сказал им Иисус — Ио. 10, 6). G может относиться к целой группе
притч. Особый случай — G, снабженное заголовком-толко-
ванием (GT) : Сказал ...им притчу о том, что должно всегда мо-
литься и не унывать (Лк. 18, 1).
3. Скрытое указание на иносказание — в речи Иисуса, — связан-
ное с важным в евангелиях мотивом расслоения аудитории
(!); например: Кто имеет уши слышать, да слышит!
4. Просьба слушателей о разъяснении (?); например: Изъясни нам
притчу сию (Мф. 15, 15).
5. Реакция непонимания (RHnV, например: Но они не поняли, что
такое Он говорил им (Ио. 10, 6).
6. Реакция неправильного понимания (RHnn)\ например; Они же ...
говорили: это значит, что хлебов мы не взяли (Мф. 16, 7).
7. Реакция понимания (i?n); например: Тогда они поняли, что ...
(Мф. 16, 12), ... фарисеи поняли, что Он о них говорит (Мф. 21, 45).
8. Вопрос (Иисуса) о понимании, или же возмущение непониманием
(W), например: Поняли ли вы всё это? (Мф. 13, 51), Неужели и вы еще не
разумеете? (Мф. 15, 16).
9. Метаобсуждение вопроса о том, почему Иисус говорит
притчами, или о том, кому именно адресована притча (D); например:
Мф. 13, 11 —17; Лк. 12,41.
частности, притчи) образуют основное повествование, а объемлющий их рассказ
о жизни Иисуса — метаповествование. Именно такая точка зрения принята
здесь, причем нас интересуют именно метапритчевые элементы этого ме-
таповествования.
35 Сюда же можно отнести и неузнавание Иисуса учениками (Лк. 24, 16: Но
глаза их были удержаны, так что они не узнали Его) и Марией Магдалиной
(Ио. 20, 14; ... но не узнала, что это Иисус) после воскресения.
Структура евангельской притчи
539
10. Объявление Иисуса о предстоящем толковании (:); например:
Вы же выслушайте значение притчи (Мф. 13, 18), Вот что значит
притча сия (Лк. 8, 11).
11. Реальный внешний повод для рассказывания притчи (S); на-
пример: Замечая же, как званные выбирали первые места, сказал им
притчу ... (Лк. 14, 7).
3.2. Общая структура контекста притчи может быть выражена
следующей формулой:
<G ><а~> < RHn > < WR >
о п —- т*2—-— <Т>—г11—,
где П — сам текст притчи, в угловые скобки заключены факультатив-
ные элементы, горизонтальной чертой отделены члены исключающей
дизъюнкции.
Приведем примеры различных реализаций этой формулы, начи-
ная с наиболее редуцированных.
а) П: Лк. 15, 11—32 (блудный сын); Лк. 16, 19—31 (богатый и
бедный Лазарь); многие малые притчи.
б) ПТ: Мф. 18, 12—14 (заблудшая овца); Мф. 24, 32—33; Лк. 16,
1—9; Ио. 12, 24—25 (пшеничное зерно); Лк. 14, 16—24 (брачный пир;
точнее, здесь ПТ).
в) GTI: Лк. 13, 6—9; а также Лк. 18, 9—14 (судья неправедный), где
структура GjJI.
г) а - Я: Мф. 13, 44; Мф. 13, 45—46.
д) Ga ~ П: Мф. 13, 31—32 (горчичное зерно); Мф. 13, 33.
е) а ~ ПТ: Мф. 25, 1—13 (мудрые и неразумные девы); Мф. 18, 23—
35 (неблагодарный должник); Мф. 20, 1—16.
7K)GnT: Лк. 12, 16—21.
3)SnT: Лк. 14, 7—11.
и) nRHnnT: Ио. 2, 19—21.
к) Ga ~ ПТ: Мф. 22, 1—14.
л) SnRHnnT: Ио. 4, 31—34.
м) SnRHnWRn: Мф. 16, 5—12 (берегитесь закваски фарисейской)36.
н) Ga ~ ШТ: Мф. 13, 24—30, 36 (пшеница и плевелы).
о) а - nTWRn: Мф. 13, 47—50 (невод).
н) Gn\D:T: Мф. 13, 3—23 (сеятель).
р) Gm?D:Tl: Лк. 8, 4—15 (сеятель).
36 Здесь Rn совпадает с (внешним) Т: Тогда они поняли, что Он говорил им
беречься ... учения фарисейского ....
540
Фольклор и малые формы
Отметим несколько притч, не укладывающихся в приведенную
формулу: Мф. 24, 42—44 (777Г), Ио. 10, 1-13 (I1GRHT), Ио. 15, 1—8 (Я
есмь лоза ..., где — см. выше — П и Т не следуют друг за другом, а
переплетены).
Формула не учитывает также наличия притчевых цепочек, где, в
частности, несколько притч могут иметь общее Т или общее G. Вот не-
сколько примеров таких цепочек:
Мф. 15, 11-20: Я;Я/73? W Т,
Мф. 23, 24-28: a~nt,a~ri2,a~ П3, Т12337
Лк. 15, 3—32: Gnpppp™
Лк. 14, 28-35: IlflJflJ*9
Уникальный пример пары взаимосвязанных притч дает Мф. 25,
1—30: al ~ П^ t, а2 ~ П2Т2\ связь — в том, что а2 (= Сын Человеческий)
появляется в качестве персонажа в 7^.
Некоторые главы евангелий представляют собой сплошную цепоч-
ку притч. Запишем структуру Мф. 13 (указывая под символами номе-
ра стихов):
G [(Л; ! D : Tl9 G а* П& G а* П& G а* Щ
3 SS 9 10—17 18 1&-23 24 24 24-^30 31 31 31—32 33 33 33
G ?2 Т2 ! (а* Л5, а* П6, а* П7 7>) W RJ G
31 36 37-43 43 44 44 45 45-46 47 47-48 49—50 51 51 53
3.3. Выше мы выделили в качестве одного из элементов текстово-
го окружения притчи S — реальный внешний повод для рассказыва-
ния притч. Содержание притчи может быть непосредственно связано с
этим поводом, как в Лк. 14, 7 (Замечая же, как званные выбирали пер-
вые места, сказал им притчу ..., Т здесь: ... всякий, возвышающий сам
себя, унижен будет ...). В других случаях внешняя реальность дает
строительный материал для притчевого образа, и притча возникает как
бы ad hoc, в результате метафорического переосмысления реального объек-
та. Так обстоит дело в Ио. 4, 31 (... ученики просили Его, говоря: Равви!
ешь. Но Он сказал им: у меня есть пища, которой вы не знаете ...), Ио.
4, 7 (Приходит женщина из Самарии почерпнуть воды ... Иисус ска-
зал ей ...: всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять. А кто будет
пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек ...), Мф.
47 Т. е. Т откосится ко всем трем П.
38 Характерный пример: за двумя толкуемыми притчами идет нетолкуемая
(блудный сын).
зн Обычно притчи объединяются в цепочки по принципу общности или бли-
зости толкований. Уникален пример (Лк. 14, 8—11; 12—14; 16—24) цепочки из
трех притч, объединенных общностью образа (созыв гостей на пир), — при совер-
шенно различных толкованиях.
Структура евангельской притчи
541
16, 5 (... ученики Его забыли взять хлебов. Иисус сказал им: ... береги-
тесь закваски фарисейской ...), Мф. 4, 18 (Он увидел двух братьев, ...
закидывающих сети в море; ибо они были рыболовы. И говорил им:
идите за Мною, и я сделаю вас ловцами человеков). Крайний случай:
само внешнее событие играет роль притчи (так сказать, притчи в дей-
ствии), а последующие слова Иисуса несут толкование. Таков эпизод с
бесплодной смоковницей (Мф. 21, 19). Во всех этих случаях притча как
бы вырастает из окружающей действительности, или же встроена в неё.
1976
СЕМИОТИКА СОВЕТСКИХ ЛОЗУНГОВ*
0. ТИПЫ И ФУНКЦИИ ЛОЗУНГОВ
Под лозунгом понимается краткий письменный текст (обычно —
одно простое предложение), выражающий * руководящую идею, задачу,
требование» (БСЭ, 3-е изд.), оформленный в достаточном для массового
восприятия формате и расположенный в том или ином общественном
месте (улица, площадь или шоссе, предприятие, клуб и т. д.).
Задача исчерпывающего описания всего существующего массива
лозунгов1 не ставится: рассматриваются лишь тексты и типы, наиболее
часто встречающиеся, принадлежащие к постоянному окружению чело-
века в (преимущественно) городской среде.
Естественны два принципа классификации лозунгов: по тематике
и по прагматико-коммуникативному типу. По первому принципу мы
выделяем две основные группы: политические и экономические лозун-
ги (не попадающие в эти группы лозунги — например, посвященные
спорту или науке — немногочисленны; будем называть их «специаль-
ными»); по второму — три группы: призывы, здравицы и констатации.
Эти три группы различаются, помимо синтаксиса, по своей основной
функции.
Основная функция призывов — побудительная (побуждение адре-
сата к действию), здравиц — магическая (сверхъестественное вербаль-
ное воздействие на объект), констатации — поучительная. Но носите-
лем магической функции являются все типы лозунгов — каждый лозунг,
даже такой конкретный призыв, как «Выполним годовой план к 29
декабря!», является в той или иной степени заклинанием. Точно так же
все лозунги — но особенно констатации — обладают моделирующей
функцией, формируя своеобразную «модель мира» — лозунговый уни-
версум (см. ниже). Некоторые лозунги — использующие глагольное
будущее время — имеют также прогностическую функцию («Комму-
низм победит!»). Наконец все лозунги имеют (в качестве побочной) ор-
наментальную функцию — но не в смысле «украшения речи», а в том
смысле, что лозунг — и как физический объект, и как носитель «высоко-
го» и «должного» содержания — украшает окружающую его среду. С
орнаментальной функцией связана и этикетная: этикет диктует при-
сутствие тех или иных (определенных или любых) лозунгов на опреде-
ленных местах. Последние две функции, впрочем, относятся к лозунгам
* Опубликовано в: Wiener Slawistisher Almanach, Bd. 22, 1988.
1 Лозунги рассматриваются в синхронном срезе 1980 года. В настоящее
время ситуация с лозунгами и их репертуар претерпели некоторые изменения,
требующие дальнейшего изучения.
Семиотика советских лозунгов
543
не столько как к текстам, сколько как к физическим объектам, — ив
этом плане лозунги взаимозаменимы с нетекстовыми орнаментальными
объектами, такими, как портреты или эмблемы (герб, серп и молот и др.).
1. ПРИЗЫВЫ
Призывы — наиболее четко ориентированный на адресата тип ло-
зунгов; их характеризует сочетание императивности и апеллятивности.
Адресат призыва не всегда эксплицирован в виде обращения, но всегда
подразумевается.
Мы будем различать инклюзивные и эксклюзивные призывы.
Первые подразумевают включенность адресанта во множество адреса-
тов и реализуются с помощью императива в форме совместного дей-
ствия (1 л. мн. ч.): «Превратим Москву в образцовый коммунистиче-
ский город!», «Товарищи строители! Сдадим объект с хорошим качеством
и в срок!», «Трудовыми успехами встретим XXVI съезд КПСС!», «Пла-
ны партии выполним!»2; эксклюзивные призывы образуются с помо-
щью обычной формы императива (2 л. мн. ч.), причем, в отличие от
инклюзивных, где обращение факультативно, обязательно его содержат:
«Работники вузов! Улучшайте идейную закалку и профессиональную
подготовку студентов...!»8
Противопоставление инклюзивности/эксклюзивности может ней-
трализоваться, если лозунг не содержит личной формы глагола: «Жить,
работать, бороться по-ленински, по-коммунистически!», «Пятилетке —
ударный труд!», «Пятилетку — досрочно!», «Вперед к победе коммуниз-
ма!», «Все на выборы!».
Глубинная семантическая структура любого призыва трехчленна:
агенс, предикат действия, пациенс.
В поверхностной реализации агенс представит в виде адресата; он
может быть точно очерчен («мытищинцы», «трудящиеся Сокольниче-
ского района», «работники вузов») или подлежать уточнению контек-
стом4: так, призыв с обращением «товарищи строители», расположен-
ный на территории стройки, адресуется именно к строителям данного
объекта. Если же адресат не эксплицирован, то обычно он достаточно
2 Омонимия формы совместного действия с формой будущего времени при-
водит к тому, что такие призывы могут получать оттенок констатации в виде
уверенного предсказания, приобретая прогностическую функцию.
3 Ср. редкий пример, где обращение убрано внутрь основного текста: «Гор-
дись званием москвича!»; другой редкий случай — обращение, превращенное в
антецедент импликации: «Живешь на Смоленщине — будь строителем!»; отме-
тим, наконец, случай обращения к фиктивному адресату: «Служи народу, Ак-
Бура!» (река, на которой строится ГЭС), — здесь объект превращен в адресата.
4 Контекстом лозунга служит его пространственное окружение, точнее, со-
циально релевантная часть этого окружения.
544
Фольклор и малые формы
точно определяется тематикой и контекстом: политические лозунги
адресованы «всем», независимо от контекста; экономические лозунги
на территории данного предприятия адресованы его работникам, а на
«общей» территории — всем.
Пациенс реализуется в виде некоторого объекта. Среди объектов
можно выделить следующие типы, с каждым из которых связан опре-
деленный тип действия:
а) объект воздействия; действие заключается в приведении его в
«должное» состояние: «Превратим Москву в образцовый коммунисти-
ческий город!», «Сдадим объект с хорошим качеством и в срок!»;
б) объект — план; действие — его выполнение: «Выполним годо-
вой план к 29 декабря!», «Пятилетку — досрочно!»;
в) объект — символическая веха5, некоторая маркированная точка
на оси времени; действие — достижение этой точки в «должном» состоя-
нии: «Ознаменуем XXVI съезд ударным трудом!», «Ударным трудом
встретим 63-ю годовщину Великого Октября!»;
г) объект — норма, идеал «должного»; действие — движение по
пути к этому идеалу: «Вперед к победе коммунизма!»
Заметим, что если в случае а целью призыва является совершен-
ствование объекта в соответствии с нормой «должного», то в случаях в
и г цель — совершенствование субъекта в соответствии с нормой, зада-
ваемой объектом.
2. ЗДРАВИЦЫ
Здравицы, или прославления, реализуются в трех клишированных
формах: «да здравствует...», «слава...» (с вариантом «честь и слава...»)
и «пусть живет...» (с вариантами: «...вечно живет», «... живет и креп-
нет (процветает)» и т. д.).
Адресат здравицы никогда не эксплицирован и является макси-
мально широким: здравица адресована «всем»0.
Здравица состоит из клишированного заздравного зачина (впро-
чем, «слава» может стоять и в постпозиции) и именной группы, называю-
щей объект здравицы, которая может сопровождаться комментирую-
щим ее именным приложением («Да здравствует ленинизм — знамя
революционной борьбы, коммунистического созидания и мира!»).
Объект здравицы выбирается из ограниченного списка объектов,
обладающих высокой ценностью в лозунговом универсуме: коммунизм,
5 О «должном», «вехах» и «планах» подробнее см. ниже.
6 Если объектом здравицы является та или иная группа населения («Да
здравствует наш героический рабочий класс!», «Слава советским воинам!»), то
можно считать, что эта группа маркирована в общем множестве адресатов.
Семиотика советских лозунгов
545
ленинизм, имя и дело Ленина, Великая Октябрьская социалистическая
революция, КПСС, Родина, труд, внешняя политика СССР, единство партии
и народа, рабочий класс, советско-болгарская дружба и др.
Здравицы имеют отчетливый перформативный характер: речевой
акт провозглашения 4славы» есть одновременно и действие «прослав-
ления» (перформатйвность вообще свойственна речевым актам с маги-
ческой функцией, т. е. заклинательного характера: здесь «слово» одно-
временно является «делом»).
К здравицам примыкают 4списки*: перечисления (в форме це-
почки номинативов) п имен объектов (л * 3) высокой ценности, причем
обязательно отвлеченных: «Мир, труд, май!», «Спорт! Мир! Дружба!», «Мир,
труд, свобода, равенство, братство, счастье»7.
Каков бы ни был генезис каждого такого лозунга (например, 1-й —
из стихотворения Маяковского, 3-й — из лозунга-констатации «Комму-
низм утверждает на земле мир, ..., счастье всех народов»), все они могут
рассматриваться как результат аннулирующей трансформации формы
с * да здравствует», семантика которой в таких лозунгах всегда подразу-
мевается.
Предпочитаемая в таких лозунгах трехчленность идет, видимо, как
от особой отмеченности числа 3, так и от лозунга-прототипа «Liberte,
cgalite, fraternite».
Именно в «списках», с их неартикулированностью и отсутствием
предикативности8, особенно ярко выражена заклинательная магическая
функция. С другой стороны, прагматико-коммуникативный статус та-
ких лозунгов противоречив: будучи по природе своей связаны с массо-
выми митингами, ораторскими речами, скандирующими толпами, они
безмолвно смотрят на нас с крыш домов, полностью лишенные своей
иллокутивной силы.
3. КОНСТАТАЦИИ
Это лозунги в форме повествовательного предложения. Чаще всего
встречается форма с именным сказуемым, где предикативный член —
группа существительного («Комсомол — верный помощник партии»)
или краткое прилагательное («Народ и партия едины»); реже сказуе-
7 В этом лозунге, в силу принятого способа его расположения — по одному
слову на крыше каждого из цепочки домов — пунктуация нейтрализуется (и
приведенная — условна). Отметим попутно, что в лозунгах, ввиду особенностей
их графического оформления, почти всегда нейтрализуется противопоставление
прописных/строчных букв.
8 По мнению Л. Якубинского и Г. Винокура, чистый лозунг «по природе
своей, по-видимому, безглаголен» (Г. Винокур. Культура языка. М., 1925,
с 87).
1 н - iHSh
546
Фольклор и малые формы
мым служит глагол в личной форме — в будущем времени (4 Трудовы-
ми подарками встретят москвичи XXVI съезд КПСС») или настоящем
(«Дело Ленина живет и побеждает»).
Лозунг-констатация представляет собой высказывание об объекте,
утверждающее его высокую ценность («Советский Союз — оплот мира
и прогресса»), в частности, его вечное существование или будущую побе-
ду («Имя и дело Ленина будут жить вечно», «Советско-болгарская дружба
нерушима», «Коммунизм победит»). Множество объектов констатации
практически совпадает с соответствующим множеством в здравицах.
Также и адресат констатации тот же, что у здравиц, — «все» (ср. сн. 5).
Основная функция констатации —- поучительная, а при наличии
будущего времени — также и прогностическая. Но чистый дидактизм
чужд жанру лозунга с внутренне присущей ему эмфатичностью. Поэтому
естественно рассматривать констатации как трансформы лозунгов дру-
гих типов, сохраняющие коммуникативно-прагматические черты исход-
ных лозунгов. И в самом деле, большая часть лозунгов-констатации
может рассматриваться как результат трансформации здравиц: «Да
здравствует СССР — оплот мира и прогресса!» -► «СССР — оплот мира
и прогресса»0, «Да здравствует нерушимое единство партии и народа!» -»
«Единство партии и народа нерушимо» и т. д. Таким образом, наряду с
функцией воздействия на субъект (адресата) — поучительной, такие
лозунги обладают и функцией воздействия на объект — магической.
4. ЛОЗУНГИ КАК КЛИШЕ
Под клише мы понимаем здесь стандартную форму — «вы сказы-
вательную рамку» — с незаполненными позициями (переменными).
Заполнение этих позиций конкретными значениями переменных из той
или иной — диктуемой типом рамки —- «области определения» превра-
щает клише в законченное высказывание. Такой подход позволяет опи-
сать устройство значительной части лозунгов, особенно здравиц и при-
зывов.
В лозунге, таким образом, выделяется а) рамка, или постоянная
часть, определяющая, в частности, синтаксическую структуру лозунга, и
б) переменная часть, в которой, в свою очередь, может быть выделено
обязательное ядро и факультативная периферия. Например, в лозунге
«Да здравствует коммунизм — светлое будущее человечества»: «да здрав-
ствует X» — рамка, X = «коммунизм» — ядро, прочее — периферия.
9 Первый лозунг имеет вид А+В+С, его трансформ — В+С; наряду с ними
существует и лозунг А+В («Да здравствует СССР!»). Такая ситуация достаточно
типична и отражает «блочную» структуру многих лозунгов.
Семиотика советских лозунгов
547
Область определения переменной может задаваться интенсиональ-
но — семантическим описанием, или же экстенсионально — списком.
Практически все лозунги-здравицы получаются с помощью рамок
«да здравствует X», «пусть живет (в веках) (и процветает) X», «пусть
крепнет X», «(честь и) слава Х-у». Заметим, что сама рамка тоже может
варьировать за счет включения факультативных элементов. Области
определения переменных этих рамок весьма широки.
Рамки призывов менее продуктивны: области определения пере-
менных в них достаточно узки. Приведем ряд примеров:
встретим/ознаменуем Х-а Y-om
(X = {такой-то съезд; такая-то годовщина того-то}, Y = {ударный труд;
трудовые успехи});
Х-а выполним
(X = {решения партии / такого-то съезда; планы партии / такой-то
пятилетки}; как видим, сами переменные части этих лозунгов «рамоч-
ные; можно было бы считать, что «решения Y-a выполним» и «планы
Z-a выполним» образуют самостоятельные рамки);
под знаменем Y-a вперед к Х-у
(Y = {Ленин; марксизм-ленинизм}, X = {победа коммунизма; новые побе-
ды;...});
выше знамя Х-а
(X = {социалистическое соревнование; пролетарский интернациона-
лизм});
X — наше знамя;
Х-а поддерживаем и одобряем;
Х-ому съезду — достойную встречу;
Х-овой пятилетке — ударный финиш
(в последних двух примерах область определения переменной — число-
вая).
Приведенные примеры показывают, что описывать синтез лозунга
целесообразно не как путь от глубинных структур к поверхностным, а
как процесс на поверхностном уровне, состоящий, после выбора рамки, в
последовательном ее заполнении, причем на каждом шаге совершает-
ся выбор одного из «сменных» элементов (поддерживаем / одобряем,
решения / планы и т. д.), а затем — факультативных элементов.
Наряду с описанными — лексико-синтаксическими — рамками
можно рассматривать и чисто синтаксические рамки, не имеющие лек-
сических элементов, — стандартные синтаксические конструкции. На-
пример, весьма продуктивны формы призывов N дат. — N вин. («XXVI
съезду — достойную встречу!», «Грузам пятилетки — зеленую улицу!»)
и N вин. — обстоятельство («Решения XXV съезда — в жизнь!», «Выше
знамя социалистического соревнования!»).
Среди периферийных элементов лозунга отметим два основных
типа: определения-прилагательные и именные приложения. Прилага-
18»
548
Фольклор и малые формы
тельные имеют характер постоянных эпитетов и черпаются из очень
ограниченного списка: великий (Ленин, Октябрь, советский народ, Ро-
дина), бессмертный (подвиг), непоколебимый, нерушимый (единство), ге-
роический (рабочий класс), исторический (решения), братский (дружба),
верный (помощник), вдохновенный (труд), ударный (труд, финиш), ле-
нинский (ЦК)10. Иногда определение составляет часть термина (комму-
нистическая партия, советский народ), но и в этом случае оно имеет
факультативный — орнаментальный — характер, поскольку не указы-
вает на видовое отличие («Да здравствует наша великая Родина — Союз
Советских Социалистических Республик!»).
5. АДРЕСАНТ ЛОЗУНГА
Адресант (имплицитный автор) лозунга — имеется в виду лозунг
как token, — вообще говоря, не совпадает с его реальным автором, будь то
никому не известный чиновник или крупный политический деятель.
Это очевидно, поскольку речь идет об «анонимных» лозунгах, но, види-
мо, относится и к таким, как «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
или «Наше поколение будет жить при коммунизме», авторы которых
хорошо известны. Возможным исключением из этого правила служат
лозунги, реальный автор которых — В. И. Ленин («Учиться, учиться и
учиться!», «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация
всей страны»): особо сакрализованный характер его личности в лозун-
говом универсуме позволяет ему как бы непосредственно обращаться к
народу в качестве высшего авторитета.
Если отвлечься от таких «авторских» лозунгов, то отождествление
реальным читателем адресанта лозунга происходит в корреляции с а)
(эксплицитным или имплицитным) адресатом, б) контекстом (посколь-
ку он определяет адресата — см. выше), в) тематикой, г) синтаксической
(коммуникативной) формой.
Во-первых, адресант должен быть авторитетом для адресата, т. е.
стоять выше него в социальной иерархии и обладать определенной
властью — политико-административной и/или духовной, т. е. быть «на-
чальством» адресата в самом широком смысле слова. Поэтому, если
адресат — коллектив рабочих завода, то адресант, как минимум, — за-
водское начальство; если адресат — «трудящиеся N-ского района» —
районное начальство; если адресат — весь советский народ — «началь-
ство» в масштабе страны. С другой стороны, адресант должен быть соот-
носим по своей значимости с адресатом: по-видимому, адресантом ло-
зунга, обращенного к «трудящимся N-ского района», не может быть
начальство в масштабе страны.
10 Характерно существование плеонастических лозунгов типа «Пусть живет
в веках бессмертное имя Ленина»; этот факт говорит об относительной семанти-
ческой независимости частей при «сборке» лозунга.
Семиотика советских лозунгов
549
Во-вторых, поскольку объект лозунга принадлежит к миру высо-
ких ценностей, адресант должен быть достаточно авторитетен, чтобы
оперировать такими ценностями, т. е. должен быть причастен им или
быть их носителем. Поэтому, если объект лозунга — коммунизм, лени-
низм, партия, СССР, конституция, то адресант должен быть высшим авто-
ритетом, а если объект относится к несколько менее высокой сфере (труд,
комсомол, спорт, наука и т. д.), то адресант может занимать и более
низкую позицию.
В-третьих, наличие инклюзивности (лексического или граммати-
ческого элемента, выражающего 1 л. мн. ч.) подразумевает непосред-
ственную близость адресанта к адресату (если не их тождество).
Отсюда вытекает, что адресантом общеполитических лозунгов (во
всяком случае неинклюзивных) может быть только такая инстанция,
как Партия или ее ЦК11. Адресантом же неинклюзивных экономиче-
ских и специальных лозунгов может быть — в зависимости от адресата —
и начальство более низкого ранга: висящий на территории завода ло-
зунг «Сегодня работать лучше, чем вчера, завтра — лучше, чем сегод-
ня!» может иметь своим адресантом заводское начальство (в то время
как висящий с ним рядом «Слава советскому народу!» — не может).
Сложнее обстоит дело с инклюзивными лозунгами, коммуникатив-
ный статус которых внутренне противоречив, ибо инклюзивность дик-
тует, строго говоря, тождество адресанта и адресата, тогда как сам факт
обращения к массе в форме лозунга предполагает авторитетность
обращающегося, его положение над массой. В лозунгах-призывах в форме
совместного действия это противоречие разрешается тем, что адресант
может рассматриваться как непосредственное начальство адресатов,
работающее в ними в одном коллективе (что подразумевает совместное
выполнение действий, о которых говорит призыв). Поэтому висящий на
заводе лозунг «Решения партии выполним!» имеет адресантом завод-
ское начальство, тогда как тот же лозунг, расположенный на шоссе и,
следовательно, обращенный ко всему народу, — начальство в масштабе
страны. В лозунгах же типа «Ленинизм — наше знамя» или «Наш
девиз — эффективность и качество» это противоречие, видимо, может
быть снято лишь «мистическим» путем: адресант — все множество ад-
ресатов, но воплощенное в соответствующем начальстве (будь то в мас-
штабе страны, района или предприятия).
Особое место занимают лозунги типа «глас народа» («Решения
июньского пленума ЦК КПСС поддерживаем и одобряем!»12), где обыч-
11 Предпраздничные лозунги, печатаемые в газетах, так и именуются «при-
зывами ЦК КПСС».
12 Лозунги с рамкой «... поддерживаем и одобряем» максимально пер-
формативны: речевой акт сам по себе является действием «поддержки и
одобрения».
550
Фольклор и малые формы
ные адресант и адресат (♦начальство* и «масса»), видимо, меняются
местами.
Отметим, наконец, парадоксальный прагматический статус здравиц
типа «Слава КПСС!» или «Да здравствует ленинский ЦК!». Парадокс
возникает здесь из того естественного постулата, что никто не произно-
сит здравицу в честь самого себя, — в то время как объект таких лозун-
гов предполагает высшую авторитетность адресанта. Поэтому как то
предположение, что адресантом здесь является партия или ее ЦК, так и
то, что адресант — народ, приводит к противоречию. Аналогичен статус
таких лозунгов-констатаций, как «Партия — ум, честь и совесть нашей
эпохи».
6. ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Лозунги являются прагматически ориентированными текстами par
excellence, их основная цель — воздействие на адресата. Рассматривая
прагматику любого текста, необходимо различать имплицитного («идеаль-
ного», модельного) адресата и адресата реального: первый моделирует-
ся самим текстом, и его рассмотрение — дело «внутренней» семиотики,
тогда как второй живет в реальном мире и должен изучаться «внешни-
ми», полевыми методами. Остановимся вначале на первом.
Предполагаемая лозунгом реакция, т. е. реакция имплицитного
адресата, несколько различается для разных типов лозунгов. В случае
призывов это стремление к выполнению того действия, к которому по-
буждает лозунг, т. е. соответствующее изменение внешнего поведения;
в случае здравиц — реакция приобщенности, соучастия в магическом
действе, предполагающая соответствующую внутреннюю перестройку;
также внутреннюю перестройку, но более ментального характера, прибли-
жение сознания к «должному» состоянию, внутреннее совершенствова-
ние предполагают у модельного адресата лозунги-констатации.
Отметим одну проблему, касающуюся призывов. Наряду с призы-
вами типа «Пятилетке — ударный труд!» или «Сегодня работать лучше,
чем вчера, завтра — лучше, чем сегодня!», которые, по крайней мере в
принципе, реализуемы, широко распространены призывы типа «Выше
знамя пролетарского интернационализма!», «Миру — мир!» или «Впе-
ред к победе коммунизма!», которые даже в принципе нереализуемые
так как либо не предписывают никакого действия, либо предписывают
действие, для отдельного конкретного человека невозможное (не только
«реально», но и «модельно»), либо относятся к неопределенным или
несуществующим объектам. Такие призывы являются поэтому праг-
матически противоречивыми; выходом из противоречия может быть
либо нулевая реакция, либо подход к такому призыву как к заклина-
Семиотика советских лозунгов
551
нию — чисто магическому тексту, требующему лишь внутренней пере-
стройки13.
Реакция реального адресата может, разумеется, сколь угодно силь-
но отличаться от модельной. Что касается лозунгов^ то не только их
прагматическая функция, но и семантическое наполнение стерлись и
выветрились очень быстро после начала их массового распространения.
Уже в 1923 году Г. Винокур (цит. соч.) пишет: «... для уха, слышавше-
го словесные канонады Октября, фразеология эта не более, чем набор
обессмысленных звуков»; «Ведь „да здравствует" решительно ничего
не значит... Ведь это все сплошь „заумный язык"..., реагировать на эти
призывы представляется совершенно невозможным»; «Это обесценен-
ные дензнаки образца 1917 — 1921 года». Ср.: «... эта концовка [трое-
кратное «да здравствует»] представляет собой только формальный эле-
мент: так надо кончить речь, а значение тут не важно» (А. Селищев.
Язык революционной эпохи. М., 1928), — т. е. автор считает, что у ло-
зунга осталась лишь этикетная функция. Прошедшие с тех пор полвека,
несмотря на известное обновление содержания и синтаксиса, оживле-
нию семантики и прагматики лозунга, разумеется, не способствовали.
7. ЛОЗУНГОВЫЙ УНИВЕРСУМ (ЛУ)
Рассмотрение вопроса о соотношении текстов лозунгов с реальной
социальной действительностью затруднено тем обстоятельством, что
значительная часть имен в этих текстах не имеет не только референтов,
но даже и сколько-нибудь четко очерченных десигнатов. Поэтому, меж-
ду прочим, даже лозунги, имеющие форму высказываний (в логическом
смысле слова), т. е. констатации, часто просто не имеют истинностных
значений относительно реального мира. В силу этого обстоятельства
мы будем рассматривать лозунги как описывающие — подобно худо-
жественной прозе (fiction) — один из «возможных миров» — лозунго-
вый универсум. А поскольку любой из возможных миров строится из
материала, предоставляемого нам реальным миром, то ЛУ можно рас-
сматривать и как некоторую модель реального мира — «желательную»
с точки зрения адресанта модель.
ЛУ можно рассматривать с различных точек зрения и в различных
контекстах. Так, можно было бы подойти к лозунгам как составной
части знакового оформления общественной среды. В этом контексте
ЛУ предстает как наиболее «спиритуалистическая», часть объемлюще-
го универсума, — как его фрагмент, связанный с высшими (идеологи-
ческими) функциями человека; односторонний идеологизм ЛУ допол-
няется и очеловечивается другими фрагментами, связанными с
13 Отметим совершенно другой случай появления в призыве магического
элемента: числовая магия в лозунге «XXVI съезду — 26 ударных недель».
552
Фольклор и малые формы
♦низшими» функциями — миром вывесок, рекламы, предупреждаю-
щих и наставительных плакатов и т. д. (от «Храните деньги в сберега-
тельной кассе» до «Береги лес от пожара»)14.
Другой — принятый здесь — подход состоит в рассмотрении ЛУ
как части более широкого «идеологического универсума», конституируе-
мого всем множеством находящихся в обращении идеологических тек-
стов. В этом контексте лозунги — как кратчайшие и обращенные к
максимально широкой аудитории тексты — выражают предельно реду-
цированный и экзотерический вариант текущей идеологии.
Основные компоненты ЛУ: цель, движущая сила, объект движе-
ния, средства достижения цели.
1. Цель определяется однозначно: коммунизм («Наша цель —
коммунизм», «Вперед к победе коммунизма» и т. д.). История в ЛУ
отчетливо эсхатологична, однонаправленна и устремлена к маркирован-
ной точке («точке Омега»), после достижения которой, по-видимому, от-
кроется «новое небо и новая земля» (Ис. 65, 17; Откр. 21, 1) и «времени
уже не будет» (Откр. 10, 6).
Будучи конечной целью, коммунизм играет в ЛУ роль Высшего
Блага, Абсолюта, Царства Божьего, Небесного Иерусалима. Все причаст-
ное ему (например, «коммунистическая партия» или «коммунистиче-
ский труд») сакрально. Срок его наступления не конкретизируется — в
полной аналогии с евангельской традицией15 (появившийся в свое вре-
мя лозунг «Наше поколение будет жить при коммунизме», также имею-
щий евангельский аналог16, в настоящее время снят): известно лишь,
что «Коммунизм победит!».
Заметим, что аналогия с христианским пониманием истории в ЛУ
неполна: другая (первая) маркированная точка истории как движения
к Царству Божьему, аналогичная Боговоплощению, в нем выражена очень
слабо. История в ЛУ отчетливо устремлена в будущее, а прошлое про-
стирается не дальше предыдущего съезда17 (см. ниже). Концепция Ок-
14 В смысле выражения квинтэссенции (или предельно упрощенного варианта)
соответствующей идеологии Л У аналогичен рекламному универсуму в «обще-
стве потребления» (см., например, J. Uniiker-Sebeok. Nature's Way? Visual Images of
Childhood in American Culture. — Semiotica,v. 27, N 1/3, 1979).
14 «Итак, бодрствуйте; потому что не знаете ни дня, ни часа, в который при-
дет Сын Человеческий» (Мф. 25, 13).
16 «Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вку-
сят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем»
(Мф. 16, 28).
17 Распространенность лозунгов, посвященных различным юбилеям и го-
довщинам, не противоречит сказанному. Во-первых, это «временные» лозунги, и
их объекты не являются «постоянными членами» ЛУ. Во-вторых, в этих лозун-
гах та или иная годовщина гипостазируется, выступая как самостоятельный,
самоценный объект, практически оторвавшийся от исходного события. В этом
смысле характерна такие названия московских улиц и площадей, как «улица
Семиотика советских лозунгов
553
тября как поворотного пункта в истории человечества в ЛУ практиче-
ски не вошла (как слишком эзотерическая?).
2. Движущая сила, обеспечивающая осуществление конечной це-
ли, — КПСС (Партия): ср. «Партия — наш рулевой!», «Под руковод-
ством коммунистической партии — вперед к победе коммунизма!». В
ЛУ Партия выступает как аналог Церкви в христианском универсуме:
будучи земным воплощением Высшего Блага, она служит посредни-
ком между ним и массами, приобщает к нему массы и ведет их к точке
Омега.
В сложных и не вполне однозначных отношениях к Партии и
Коммунизму выступает третий важнейший объект Л У — Ленин. Отно-
шения между членами этой триады напоминают отношения между ли-
цами св. Троицы: во многих контекстах они «нераздельны», неразли-
чимы, — будучи при этом и «неслиянными». С семиотической точки
зрения можно сказать, в частности, что знаки «Партия» и «Ленин» взаим-
но интерпретируют друг друга (ср. еще у Маяковского: «Мы говорим —
Ленин, подразумеваем — партия, мы говорим — партия, подразуме-
ваем — Ленин»). С другой стороны, отношения Ленина и Коммунизма
весьма близки к тем, что выражены в догмате Боговоплощения: в Лени-
не осуществлено единство «человеческого», земного и «коммунистиче-
ского» (божественного). Ленин — связующее звено между нынешним
состоянием и точкой Омега: к Коммунизму идут «по ленинскому пути»
и «под знаменем Ленина»; «по-ленински» (жить и работать) — это то
же самое, что «по-коммунистически». Коммунистическая партия (и ее
ЦК) называются также «ленинской» (ср. доктрину filioque; с другой сто-
роны, отношения Партии и Ленина аналогичны доктрине о Церкви как
теле Христовом). «Имя и дело Ленина» — знак, символизирующий
нынешнее состояние как приобщенное к точке Омега, объединяющий
процесс строительства Коммунизма и сам Коммунизм («Дело Ленина
живет и побеждает», «Имя и дело Ленина будут жить вечно»).
3. Субъект движения к конечной цели и объект воздействия Пар-
тии — Советский народ. Главная его характеристика — единство с пар-
тией («Народ и партия едины» и мн. др.). Но и сам по себе он представ-
ляет высокую ценность («великий», «народ-герой» и т. д.), будучи
приобщен к высшему началу, выступая не только объектом водитель-
ства Партии, но и в субъектной функции активного строителя Комму-
низма. И здесь иудео-христианские аналогии достаточно заметны: мы
имеем в виду круг идей, связанных с концепциями «народа Божьего»,
божественного элемента в человеческой природе («по образу и подо-
бию»), восхождения человека к Богу, «подражания Христу» («Будьте
совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» — Мф. 5, 48; ср.
Десятилетия Октября», «проспект Сорок лет Октября» (sic), «площадь Пятиде-
сятилетия Октября», «проспект Шестидесятилетия Октября».
554
Фольклор и малые формы
«Жить, работать, бороться по-ленински, по-коммунистически!»). Заме-
тим по этому поводу, что как в Евангелии понятие Царства Божьего
относится не только к будущему, но и к определенным аспектам настоя-
щего (ем., например, Мф. 12, 28; Лк. 17, 21), так и Коммунизм в определен-
ных аспектах присущ настоящему, причем его носителем или причаст-
ником может быть каждый человек («Жить ... по-коммунистически»),
каждое предприятие («коммунистического труда») и т. д. В отношении
к настоящему синонимом слова «коммунистический» служит «образ-
цовый» («Превратим Москву в образцовый коммунистический город!»;
отсюда также лозунги типа «Образцовому городу — образцовое пред-
приятие!»; «Москве — образцовое движение!») — аналог христианского
«совершенный», — а также «ударный» (применительно к труду) и т. д.
Народ в ЛУ выступает то как единое целое, то как совокупность
пересекающихся или вложенных групп разного масштаба: рабочий класс
(«ведущая сила в строительстве коммунизма»), труженики сельского
хозяйства, юноши и девушки, трудящиеся Москвы, трудящиеся Соколь-
нического района и т. д. Существенно, что эти конкретные группы ха-
рактеризуются, прежде всего, как «трудящиеся».
4. Уже отсюда достаточно ясно, что средством достижения Ком-
мунизма является Труд, — и здесь из «общеполитической» части ЛУ
мы переходим в его «экономическую» (или «трудовую») часть.
Как же с помощью Труда происходит движение к Коммунизму?
Подъем этот идет по нумерованным ступеням разного типа — по опре-
деленным вехам. Главными вехами служат Съезды, вехи меньшего мас-
штаба — (мизличные годовщины, прежде всего, годовщины Октября. И
здесь на глобальную историософскую концепцию прямолинейного дви-
жения к точке Омега накладывается более архаичная, циклическая кон-
цепция: промежутки времени между Съездами или годовщинами в
принципе воспроизводят друг друга и почти неотличимы. Съезды, как и
годовщины, нумеруются, и промежуток (n, n + 1) практически тожде-
ствен промежутку (п — 1, п)18. Верхняя грань нумерации при этом не
фиксирована. Основная функция каждой вехи в том, чтобы она была
встречена «ударным (вдохновенным) трудом», «трудовыми подарками
(успехами)», «достойно» и т. д.
На эту «праздничную» цикличность накладывается «деловая», опре-
деленная годовыми и пятилетними планами. Годовщины и Съезды —
«встречают», планы — «выполняют» (как правило, досрочно). Вся эта
сложная система разномасштабных ступенек моделирует время в ЛУ10
18 Характерен лозунг «От съезда к съезду — ленинским курсом», где эта
цикличность эксплицирована.
19 Время, таким образом, оказывается дискретным, ступенчатым; в идее лест-
ницы воплощены обе концепции исторического времени — линейная (лестница
ведет куда-то) и циклическая (каждая следующая ступенька повторяет преды-
дущую).
Семиотика советских лозунгов
555
и образует тот временной каркас, по которому происходит движение к
точке Омега.
Основной функцией человека в ЛУ, таким образом, является труд20,
занимающий место всех добродетелей христианского универсума; именно
ударная работа, выполнение плана («Все силы на успешное завершение
десятой пятилетки!»), трудовые подарки к определенным датам и со-
бытиям, словом, труд, структурированный во времени определенными
вехами, и является средством достижения точки Омега21.
Для большей полноты картины ЛУ — несколько дополнительных
замечаний.
А. Важная черта Л У — в отличие от идеологического универсума
в целом — его моновалентный, неманихейский характер. В этом уни-
версуме есть Бог, но нет Дьявола. Оппозиции добро/зло, коммунизм/
капитализм и т. д. отсутствуют; лозунги только утверждают и прослав-
ляют, но не отрицают и не проклинают. ЛУ — мир ничем не смущаемо-
го добра; зло в нем просто отсутствует. Хотя слово «борьба» и употреб-
ляется, но это всегда «борьба за», а не «против» чего-то. В сопоставлении
с отчетливо поляризованным характером объемлющего идеологичес-
кого универсума такая «бесконфликтность» (самое большее — может
быть конфликт хорошего с лучшим: «Сегодня работать лучше, чем вче-
ра...») может объясняться крайней экзотеричностью ЛУ, отношением к
адресатам лозунгов как к «малым сим».
Заметим, что в 20—30-ых годах, как, конечно, и во время граждан-
ской войны и войны 1941—45 гг., дело обстояло иначе, и лозунги типа
♦долой...I», «смерть...!» и т. д. были широко распространены22; в настоя-
щее время их доля даже в «печатных» лозунгах (например, призывах
ЦК КПСС к годовщинам Октября) упала почти до нуля, а «уличные»
лозунги этого типа полностью отсутствуют.
Б. Описание Л У будет неполным, если не упомянуть «патриотиче-
ский уголок» (занимающий в нем, впрочем, довольно скромное-место),
образуемый лозунгами, прославляющими Родину и советский народ (в
20 Слово «труд» с его производными и синонимами является наиболее час-
тым в корпусе лозунгов.
21 Насколько мистифицирован Л У даже по сравнению с объемлющим идео-
логическим универсумом, показывает лозунг: «Ударным трудом ответим на
заботу партии о благосостоянии советских людей». То есть труд и благосостоя-
ние находятся в Л У в отношениях, почти обратных тем, что диктуются здравым
смыслом и элементарной политэкономией (в том числе марксистской), а источ-
ником (мистическим) благосостояния оказывается Партия.
22 Например: «Против Лиги Наций, против Локарно, против буржуазных и
социалистических пацифистских обманщиков!» (1926 г.), «Долой социал-импе-
риалистов! Долой социал-папистов!» (1930 г.), «Разоблачим всех и всяких дву-
рушников!...», «Искореним врагов народа, троцкистско-бухаринских шпионов
и вредителей, наймитов иностранных разведок. Смерть изменникам родины!»
(1938 г.).
556
Фольклор и малые формы
особенности — его подвиг в войне). При этом в ЛУ не может быть ни
намека на национализм или шовинизм23; даже названия наций и наро-
дов, не исключая и русского, отсутствуют (если не считать лозунгов, по-
священных советско-болгарской и т. д. дружбе) — есть только «совет-
ский народ»; даже само слово «нация» упоминается лишь в контексте
«братской дружбы и непоколебимого единства всех наций и народно-
стей нашей Родины». Советский народ прославляется как «народ-ге-
рой» и «народ-победитель», совершивший «бессмертный подвиг». В чем
заключался этот подвиг и кто был побежденным, в лозунгах не говорит-
ся; но сам факт «победы» сообщает народу то достоинство, которое де-
лает несомненным и его победу в строительстве коммунизма.
В. Заметим, наконец, что наряду со специфическими для Л У цен-
ностями (Коммунизм и все, что ему причастно, а также Труд), на пери-
ферии Л У имеются также и «общечеловеческие» ценности (мир, прог-
ресс, демократия, дружба, свобода, равенство, братство, ум, честь, совесть
и т. д.). Существуют лозунги, устанавливающие связи между этими
двумя классами ценностей, утверждающие причастность специфиче-
ских объектов ЛУ миру общечеловеческих ценностей («Коммунисти-
ческая партия — ум, честь и совесть нашей эпохи», «Да здравствует
СССР — оплот мира и прогресса!»), или же утверждающие общечелове-
ческие ценности, если они причастны «специфическим» («Да здрав-
ствует социалистическая демократия!»).
1980
23 Некоторые иностранцы воспринимают лозунги типа «Слава великому со-
ветскому народу!» или «СССР — оплот мира во всем мире» как шовинистиче-
ские. Они заблуждаются. Шовинизм предполагает наличие оппозиции свое/
чужое (жестко коррелированной с оппозицией хорошее/плохое); между тем, ЛУ
замкнут на «своем» и этих (как и других) оппозиций не знает. Поэтому про-
славление, скажем, советского народа не означает умаления других народов —
они в ЛУ просто не существуют.
V. СЕМИОТИКА
ЗЕРКАЛО КАК ПОТЕНЦИАЛЬНЫЙ
СЕМИОТИЧЕСКИЙ ОБЪЕКТ*
I
1. Материальный объект может использоваться утилитарно, — но
также и как знак (символ) чего-то иного, чем является он сам1. Человек
изобретает новые способы утилизации как природных объектов, так и
ранее созданных искусственных: так, зеркало, наряду с первоначаль-
ным применением, нашло использование в таких приборах, как пери-
скоп, телескоп-рефлектор, гелиоустановки, лазеры и т. д. Аналогично
изобретаются и новые знаковые (символические) употребления объекта.
Они могут имплицироваться его материальными свойствами (ср. такие
символы, как колесо Фортуны, мировое дерево, «лестница» и т. д.), — но
положение может осложняться взаимозависимостью утилитарных и
символических свойств: с одной стороны, использование имплицирует
символику (крест как орудие казни — крест как символ), с другой сто-
роны, символическое использование может имплицировать вторичное
утилитарное или квазиутилитарное (мировое дерево — рождественская
елка).
Последний пример показывает, что ситуация в сфере оппозиции
утилитарное/символическое еще более сложна, чем может показаться.
В обряде эта оппозиция снимается: символическое и есть утилитарное.
Дальнейшие осложнения вызывает введение категории эстетического.
В эстетическом объекте объединяется сублимированная утилитарность
(удовлетворение «потребности в красоте») и нечетко очерченное, но очень
интенсивное поле символических функций — начиная с того, что эсте-
тический объект сам выступает как единый знак и построен как иерар-
хическая структура знаков разных уровней, и кончая, например, тем, что
он может выступать в роли символа социального статуса его владельца.
Особенно сложной оказывается ситуация в сфере прикладного искусст-
ва, где «символическое», «орнаментальное», «утилитарное» и «ритуаль-
ное» могут сочетаться, нейтрализоваться и смешиваться самыми разно-
образными способами — см. некоторые соображения в моей статье
«Провербиальное пространство» (в кн.: Паремиологические исследова-
ния. М., 1984; настоящее издание, с. 483—508).
Было бы соблазнительно попытаться классифицировать некоторые
профессии по их отношению к созданию и использованию объектов:
* Опубликовано в: Труды по знаковым системам, 22. Тарту, 1988.
1 Мы не будем различать при этом знаковое использование самого объекта
как такового и какого-либо его знакового же субститута — изобразительного
(иконического) или словесного (символического).
560
Семиотика
изобретатель — из природных объектов и артефактов, используя
их физические свойства, создает модели новых (утилитарных) объек-
тов;
жрец — использует прежние и/или создает новые символические
(ритуальные) объекты или новые символические употребления ранее
существовавших символических или утилитарных (или природных)
объектов;
поэт — использует (в вербализованной форме) прежние и/или со-
здает новые символические объекты2;
литературовед-семиотик — отыскивает и отгадывает символы в
текстах;
археолог — по предметам первоначально неизвестного назначения
восстанавливает их утилитарные или символические функции, и т. д.
2. В связи со сказанным выше возникает идея построения «дедук-
тивной», или, менее претенциозно, «потентивной» семиотики. В той мере,
в которой семиотика занимается «вещами» (и их знаками), использует-
ся индуктивный путь: изучаются семиотические функции того или иного
объекта — будь то крест, очаг, зеркало, часы, молния или золото — в
разных культурах. Однако возможен и другой, дедуктивный подход:
попытаться вывести возможные семиотические свойства объекта из его
материальных свойств (понятно, что исследователя здесь подстерегает
опасность «дедуцировать» то, что он заранее знает). Дедукцию эту мож-
но строить more geometrico, сформулировав вначале «аксиомы объекта»,
т. е. его эксплицитное определение через указание по возможности не-
зависимых релевантных свойств. Последующее сравнение выведенных
потенциальных семиотических свойств с реально используемыми в зна-
ковых системах различных культур могло бы бросить некоторый свет
на процесс семиозиса.
Среди бесчисленного множества природных и искусственных объек-
тов выделяется сравнительно небольшое количество легко и естествен-
но семиотизируемых (= мифологизируемых) — см. словники таких спра-
вочников, как Мифы народов мира, тт. I, П, 1980,1982, или G. Jobes. Dictionary
of Mythology, Folklore and Symbols. N. Y., 1962. (В этой связи возникает воп-
рос: какими характеристиками объекта определяется его «легкая се-
миотизируемость»?) Зеркало принадлежит к числу немногих искусст-
венных объектов такого рода. К тому же его физические свойства легко
формулируемы в отвлечении от той или иной материальной реализа-
ции. Поэтому естественно напрашивается попытка проделать намечен-
ный выше эксперимент именно с этим объектом.
2 Сближение поэта и жреца, являющееся едва ли не культурной универса-
лией, объясняется, таким образом, их «профессиональной близостью». Различие
лишь в том, что поэт работает только с вербальным материалом и не связан с
ритуалом (ср., впрочем, теургическую теорию и практику символистов).
Зеркало как потенциальный семиотический объект
561
3. «Определение» зеркала. Зеркало — объект, создающий
точное (в определенных отношениях) воспроизведение (копию) видимо-
го облика любого предмета (оригинала) и его движения, если этот ори-
гинал находится в определенных пространственных отношениях с зер-
калом (грубо говоря, «перед» зеркалом) и с глазом наблюдателя; копия
и ее движения синхронны оригиналу и его движениям; она доступна
только зрению; она пространственно отделена от оригинала; она вос-
производит оригинал с точностью до отношения правое/левое; видимая
часть копии определенным — диктуемым законами геометрической
оптики — образом зависит от положения оригинала и глаза наблюдате-
ля относительно зеркала (а также от размеров последнего). Копия сте-
реоскопична, но возникает на гладкой плоской поверхности, вообще го-
воря, непроницаемой (без разрушения «зеркальности»).
Модификации:
1) тусклое зеркало;
2) прозрачное зеркало (т. е. попросту стекло в определенных опти-
ческих условиях);
3) кривое зеркало.
4. Семиотические потенции зеркала.
а. Отражение, будучи воспроизведением оригинала, может служить
моделью знака вообще и иконического в особенности.
б. Отражение как модель восприятия (ср. «теорию отражения»), в
особенности зрительного.
в. Определенные семиотические потенции заключены в том, что
зеркало отражает все зримое, что попадает в его «поле зрения» (в соот-
несении с углом зрения наблюдателя), не взирая на лица, спонтанно,
ненамеренно и бесстрастно.
г. В частности, в связи с пунктом в, отражение может служить
моделью творчества — реалистического, или же сознательно или бес-
сознательно деформирующего действительность (кривое зеркало).
д. Непроницаемость зеркала (и разрушение его свойств при по-
пытке нарушить ее), безмолвность и неосязаемость изображения соот-
носят изображение со сновидениями, призраками и вообще с иным, по-
тусторонним миром. В тЪм же направлении работает и пространственная
мена сторон в отражении.
е. То обстоятельство, что изображение мы видим, но не можем по-
трогать, т. е. его двумерность и неосязаемость, делают зеркало моделью
лжи, обмана, — или, на философском уровне, моделью противоречия
видимости и сущности.
ж. Изображение тождественно оригиналу и одновременно отлично
от него; результат — парадокс тождества: (А = А) & (А и А).
з. Зеркало как средство порождения симметрии (со всем прису-
щим ей спектром семиотических потенций).
562
Семиотика
и, к, л. Зеркало дает человеку уникальную возможность видеть себя,
свое лицо, свои глаза, давая тем самым повод для диалога с самим
собой. Отсюда вытекает много важных семиотических потенций: 1) воз-
никает тема двойника, чрезвычайно богатая своими собственными воз-
можностями; 2) отражение связывается с «рефлексией», самосознанием;
3) появляется оппозиция: смотреть в себя / на себя. Если первый член
этой оппозиции дает возможность осознать уникальность Я, божествен-
ное, неограниченное в себе, то второй скорее снимает это ощущение уни-
кальности: я оказываюсь подобен другим. Со смотрением на себя со
стороны могут быть связаны различные импликации, от нарциссизма
до отвращения к собственному изображению. Последнее может объяс-
няться тем, что отражение замкнуто в себе, непроцессуально, полностью
предсказуемо (когда человек «корчит рожи» перед зеркалом, он пытает-
ся преодолеть эту предсказуемость), словом, это нечто тупиковое, т. е.
противоположное тому, как человек в норме воспринимает свое Я.
м. Глядя в зеркало, мы видим, в частности, то, что непосредственно
недоступно в данный момент нашему взору; отсюда его прототипич-
ность по отношению к различным волшебным «оптическим прибо-
рам», от сказочного волшебного зеркальца до борхесовского Алефа.
н. Движение изображения может порождаться как тривиальным
образом — движением оригинала, так и нетривиальным — движением
самого зеркала. В результате объект, сам по себе неподвижный, может
оказаться движущимся, что порождает некоторые не совсем ясные се-
миотические потенции.
о. Поскольку отражение источника света само является источни-
ком света, то, в сочетании с движением зеркала, возникает возможность
использования зеркала для передачи сообщений (от пускания зайчиков
до гелиотелеграфа), и, соответственно, зеркало может выступать как мо-
дель вестника, вообще, источника или передатчика сообщений.
п. Эхо (отражение звука) и тень (своего рода антиотражение) как
корреляты зеркального отражения (ср. сочетание мотивов зеркала и
эха в мифе о Нарциссе).
р. В зеркале может отражаться любой видимый предмет, в частно-
сти, другое зеркало, со своим отражением. Отсюда — два зеркала как
простейший прибор, порождающий бесконечность (как ее идею, так и ее
«визуальную модель») и моделирующий бесконечный регресс. При этом
вызываемое поглощением света потускнение отражений высокого по-
рядка может ассоциироваться с неясностью будущего или прошлого, с
памятью и т. д.
с. Видимо, исключительно многообразны семиотические потенции
кривого зеркала. Отмечу лишь, что его простейшие частные случаи —
вогнутое и выпуклое зеркало — могут служить моделями, соответствен-
но, гиперболы и литоты.
Зеркало как потенциальный семиотический объект
563
т. Прозрачное зеркало может служить метасемиотической моделью
совмещения двух независимых сообщений на одном носителе. Беско-
нечное многообразие возможных соотношений между этими сообщения-
ми (изображениями) чревато богатыми семиотическими потенциями. В
частности, оппозиция видимого сквозь/отраженного может интерпрети-
роваться как оппозиция действительности/иллюзии, чужого/своего, внеш-
него/внутреннего и т. д.
у, ф, х. Хотя упоминание материала, из которого сделано зеркало,
вряд ли являлось бы значимой частью его определения, но в определен-
ных контекстах этот материал может оказаться релевантным, и его кон-
кретизация может порождать самостоятельные семиотические потен-
ции: 1) металлическое зеркало может соотноситься со щитом, выступая
тем самым в функции волшебного средства, оберегающего от опасности
(ср. щит Персея); 2) стеклянное зеркало характеризуется хрупкостью;
когда разбивается зеркало, как бы раскалывается и изображение — с
очевидными импликациями; 3) водное зеркало особенно богато возмож-
ностями. Оно легко разрушимо, — но, в отличие от стеклянного, быстро
восстанавливает свои зеркальные свойства; оно обладает «глубиной», т. е.
у него есть свое специфическое «Зазеркалье» (ср. с прозрачным зерка-
лом); оно горизонтально, отражает небо (которое как бы опрокидывает-
ся в глубину) и ориентирует мир в соответствии с оппозицией верх/низ,
контаминируя члены этой оппозиции.
б. При исследовании системы аксиом в математике (а именно, при
доказательстве независимости аксиомы А от остальных аксиом систе-
мы) прибегают к такому приему: рассматривается система, состоящая
из всех аксиом исходной системы, кроме А, и отрицания А (если такая
система непротиворечива, то А независима от остальных аксиом). В п. 4
рассматривались семиотические следствия «системы аксиом зеркала»
как таковой. Дополнительный спектр семиотических возможностей
может выявиться, если мы, прибегнув к вышеописанному приему, по-
пробуем рассмотреть семиотические импликации нарушения отдель-
ных аксиом объекта (некоторые из таких импликаций уже упомина-
лись в п. 4).
Нарушение свойства синхронности изображения оригиналу при-
водит к идее зеркала, в котором можно видеть прошлое и будущее (а
также к идее закрепления изображения). Другой, наиболее обычный
тип «волшебного зеркала» связан с нарушением требования «сопрост-
ранственности» оригинала и зеркала, — когда зеркало может отражать
то, что не находится в его «поле зрения» (в пределе здесь получается
прибор типа Алефа, отражающий все во вселенной). Нарушение аксио-
мы буквальности изображения может приводить, в частности, к идее
зеркала, отражающего не видимость, а сущность, — или же вовсе «заме-
щающего» зеркала, показывающего, например, гадающей девушке ее
564
Семиотика
суженого (в пределе же — к «эффекту Шлемиля», — полному отсут-
ствию отражения у некоторых маркированных объектов).
Нарушение таких свойств изображения, как неосязаемость и без-
молвность, в сочетании с вышеупомянутыми нарушениями зависимос-
ти отражения от оригинала, порождают идею двойника, автономного от
оригинала, и, шире, идею «Зазеркалья», автономного от нашего мира, —
своего рода антимира: переворачивание оппозиции правого/левого (а
для горизонтального зеркала также верха/низа) может имплицировать
переворачивание и других базисных оппозиций, упорядочивающих фи-
зический и нравственный универсум. Отмечу, что к идее автономности
изображения может привести и факт зависимости изображения от (угла
зрения) наблюдателя и возникающий отсюда вопрос о том, что же изоб-
ражается в зеркале в отсутствие наблюдателя.
Наконец, нарушение аксиомы непроницаемости зеркала влечет за
собой возможность проникновения человека в иной мир и вообще взаи-
мопроникновения и взаимодействия двух миров. В связи с этим обра-
тим внимание на исключительное многообразие и многочисленность
окружающих человека «зеркал», т. е. отражающих поверхностей, — от
собственно зеркал и окон до озер и луж, снежинок, кусочков каменного
угля и пресловутого бутылочного горлышка на плотине в лунную ночь;
все они создают «разрывы» в зримой вещественной ткани мира, а в
мифологизирующем плане могут рассматриваться как окна в иной мир.
II
1. Зеркало у Вл. Ходасевича
Зеркало как «готовый предмет», источник и носитель целого ком-
плекса поэтических мотивов, появляется в зрелой поэзии Ходасевича
по меньшей мере в девяти стихотворениях, которые четко разбиваются
на три группы по материальному воплощению зеркала: А — водное
зеркало, Б — прозрачное зеркало (стекло или глаз), В — обычное зеркало.
А. Нет, ты не прав, я не собой пленен.
Что доброго в наемнике усталом?
Своим чудесным, божеским началом,
Смотря в себя, я сладко потрясен.
Когда в стихах, в отображеньи малом,
Мне подлинный мой облик обнажен, —
Мне кажется, что я стою, склонен,
В вечерний час над водяным зерцалом,
И чтоб мою к себе приблизить высь,
Гляжу я вглубь, где звезды занялись.
Упав туда, спокойно угасает
Зеркало как потенциальный семиотический объект
565
Нечистый взор моих земных очей,
Но пламенно оттуда проступает
Венок из звезд над головой моей.
(4Про себя, II>, 1919).
Зеркало, появившись в правой части сравнения, быстро материали-
зуется, переходя с тропеического на фабульный уровень. Стихотворение
построено на инвариантной в поэтическом мире X. оппозиции внешне-
го/внутреннего (~ тела/души) в человеке, приравненных к земному/не-
бесному (- низкому/высокому). Функция зеркала — элиминирование
первых и выявление вторых членов этих оппозиций. Взгляд на себя не
дает ничего «доброго» — «Что доброго в наемнике усталом?» Взгляд в
себя, в глубь души, замещается взглядом на свои стихи, выполняющие
функцию зеркала, дающего подлинное отражение — сущности (внут-
реннего), а не видимости (внешнего). В «водяном зерцале», которому
уподобляются стихи, используется и то, что оно водное, и то, что оно
горизонтальное. Водное зеркало, во-первых, «тусклое», и поэтому мелио-
рирующее: в нем «угасает Нечистый взор моих земных очей»; во-вто-
рых, изображение в нем, оставаясь двумерным и близким к смотряще-
муся в него («... мою к себе приблизить высь ...»), одновременно обладает
и измерением глубины («гляжу я вглубь ....»), что соотносится со смот-
рением в глубь себя. Еще важнее горизонтальность: это зеркало меняет
верх на низ», высоту на глубину, как бы нейтрализуя соответствующую
оппозицию, совмещая ее полюсы, — что в точности соответствует извест-
ной в мистической традиции модели души, именно глубины которой
причастны «божескому началу», внешним выражением которого выс-
тупает отражающийся в воде «венок из звезд». Использовано и то свойст-
во горизонтального зеркала, что над ним надо склониться, т. е. принять
молитвенную позу, чтобы увидеть свое отражение. Мы видим таким об-
разом, что здесь с исключительной полнотой (и редкой эстетической убе-
дительностью) использованы «естественные» свойства водного зеркала.
... И я смотрю как бы обратным взором
В себя.
И так пленительна души живая влага,
Что, как Нарцисс, я с берега земного
Срываюсь и лечу туда, где я один,
В моем родном первоначальном мире,
Лицом к лицу с собой, потерянным когда-то —
И обретенным вновь ...
(<Полденъ>, 1918).
Смотрение в себя, в свою душу здесь уподобляется смотрению в
водное зеркало (через мифологическую метафору «души живая влага»).
Но вместо раскрытия потенций водного зеркала как «готового предме-
566
Семиотика
та», используется «готовый миф» о Нарциссе, притом трансформиро-
ванный (в каноническом варианте мифа Нарцисс не бросается в воду).
Смотрение в (себя) в сравнении становится смотрением на (свое отра-
жение): то, что в этом мире достигается самоуглублением, — там, «в
моем родном первоначальном мире», лежит на поверхности. И это смот-
рение как бы отождествляется с пребыванием в ином мире, где можно
обрести когда-то утерянное свое подлинное Я. Возникает мотив про-
никновения в Зазеркалье и слияния со своим отражением — но непол-
ного: «один», но одновременно «лицом к лицу с собой».
... Мы в тротуары смотримся, как в стекла,
Мы смотрим в небо — в небе дождь и муть ...
Не чудно ли? В затоптанном и низком
Свой горний лик мы нынче обрели ...
(<Март>, 1922).
Здесь метафорические мотивировки сменяются реалистическими:
зеркало появляется как реальный мокрый тротуар, отражающий небо.
Функция его та же, что в более ранних стихах: нейтрализация и (здесь)
даже частичная мена полюсов оппозиции небо/земля («высокое/низ-
кое). Впрочем, идейная структура, стоящая за сходными мотивами, здесь
иная: обретение высокого в низком (ср. то же на ином материале в
«Петербурге» 1926 г.).
... на листе широком
Отображаюсь... нет, не я:
Лишь угловатая кривая,
Минутный профиль тех высот,
Где, восходя и ниспадая,
Мой дух страдает и живет.
(4Вдруг из-за туч...*, 1923).
Роль зеркала выполняет здесь лист бумаги, стихи, которые на нем
пишутся (как в «Про себя», и то же слово: отображенье, отображаюсь),
сама графика этих стихотворных строк, почерк автора. Но отражается
здесь не подлинный облик души, ее «божеское начало», как в стихотво-
рении 1919 г., а лишь местопребывание души, не «горний лик», а «гор-
ний мир», да и то мимолетно и схематично («минутный профиль»), —
что снимает налет нарциссизма, отчетливый в стихах 1918—1919 гг., и
придает трагичность звучанию стихотворения, как бы связывающего
«душевный» мир «Тяжелой лиры» и бездушный мир «Европейской
ночи».
Зеркало как потенциальный семиотический объект
567
Б. ... А там, за толстым и огромным
Отполированным стеклом,
Как бы в аквариуме темном,
В аквариуме голубом —
Многоочитые трамваи
Плывут между подводных лип ...
... И там, скользя в ночную гнилость,
На толще чуждого стекла
В вагонных окнах отразилась
Поверхность моего стола, —
И проникая в жизнь чужую,
Вдруг с отвращеньем узнаю
Огрубленную, неживую
Ночную голову мою.
( * Берлинское*, 1923).
В берлинских стихах X. тесно соприкасается с современными ему
течениями живописи: экспрессионизмом (особенно «С берлинской ули-
цы...*), гротескным реализмом в стиле Гросса («Нет, не найду сегодня
пищи я», «Дачное*), магическим реализмом в духе Кирико («Все ка-
менное...») и, в этом стихотворении, с-своеобразно — в сюрреалистиче-
ском или филоновском духе — преломленным кубизмом. Мир пред-
стает в виде системы плоскостей, прозрачных и одновременно
отражающих. Здесь это стеклянная стена кафе, стекла трамваев и зер-
кальная «поверхность моего стола», создающие сложную систему много-
кратных отражений с эффектом двойной экспозиции (где-то должно
находиться еще и неназванное косо подвешенное зеркало, позволяющее
горизонтальной поверхности стола отразиться в вертикальном зеркале
трамвайных окон). Весь этот громоздкий «реалистически мотивирую-
щий» аппарат используется для создания чувства ирреальности реаль-
но происходящего, причем действительно существующее (видимое
сквозь) и отраженное приравниваются в этой ирреальности (с той же
целью используются и «подводные» метафоры). Другая оппозиция, сни-
маемая с помощью того же эффекта, — оппозиция своего/чужого про-
странства (их разделяет стеклянная стена кафе), перемешивающихся
благодаря двойной экспозиции: «На толще чуждого стекла ... отрази-
лась Поверхность моего стола», «проникая в жизнь чужую, ... узнаю ...
голову мою*. С исключительной эффективностью использовано также
то обстоятельство, что в зеркале может отражаться (быть видимой на-
блюдателю) лишь часть предмета (прием, широко эксплуатируемый
в живописи). Наконец, то отталкивание, которое может быть сопряжено
со взглядом на свое отражение, здесь усугубляется тем, что это отраже-
ние появляется в неожиданном месте и «чуждом» пространстве.
568
Семиотика
Покрова Майи потаенной
Не приподнять моей руке,
Но чуден мир, отображенный
В твоем расширенном зрачке.
Там в непостижном сочетаньи
Любовь и улица даны:
Огня эфирного пыланье
И просто — таянье весны.
Там светлый космос возникает
Под зыбким пологом ресниц ...
(<Покрова Майи...», / 922).
Зрачок играет здесь — метафорически — роль прозрачного зерка-
ла: в нем видно и отражение (улица, таянье весны), и то, что «за» зерка-
лом (любовь, «огня эфирного пыланье»); это «непостижное сочетанье»
создает своеобразную двойную экспозицию, в которой внешнее и внут-
реннее синтезированы в «светлом космосе». Зрачок любимой женщи-
ны выступает в функции Алефа и «приподнимает» «покров Майи».
... А на бельмах у слепого
Целый мир отображен:
Дом, лужок, забор, корова,
Клочья неба голубого —
Все, чего не видит он.
(<Слёпой>, 1923).
Это стихотворение — как будто карикатура на предыдущее. Снова
глаза как зеркало, но это зеркало выступает здесь (в отличие от всех
ранее рассмотренных стихотворений, где использовались различные
нетривиальные его модификации) лишь в своей прямой функции —
отражать, — а «за ним» ничего нет. Зато отражает оно «целый мир» —
подчеркнуто упрощенный до детского рисунка (в разительном контра-
сте с «чудным миром» предыдущего стихотворения). Трагическая иро-
ния здесь, в том, что глаза, призванные пропускать лучи, вместо этого
только отражают их, — и «целый мир», отраженный в них, видит только
посторонний наблюдатель; а «зеркало души» становится просто зерка-
лом (впрочем, здесь использована выпуклость этого зеркала, — то, что
оно уменьшающее, чем и обусловлена инфантильность изображения).
«Соррентинские фотографии» (1926) целиком построены на двой-
ной экспозиции в техническом смысле слова (собственно зеркала тут
нет, но использование того же эффекта, достигнутого с помощью про-
зрачного зеркала, в других стихах X., позволяет и эту небольшую поэму
отнести к «зеркальным» стихам). Совмещение двух изображений на
одном снимке выступает здесь как модель жизни вообще или, точнее,
Зеркалд как потенциальный семиотический объект
569
жизни эмигранта, чья память насыщена образами России, постоянно
проступающими сквозь окружающую реальность:
... Я вижу скалы и агавы.
А в них, сквозь них и между них —
Домишко ветхий и плюгавый,
Обитель прачек и портних.
... И отражен кастелламарской
Зеленоватою волной,
Огромный страж России царской
Вниз опрокинут головой.
Так отражался он Невой ...
Таким явился предо мной —
Ошибка пленки неудачной ...
(В последнем фрагменте использовано и отражение в горизонтальном
зеркале; мена верха и низа, опрокидывание служит здесь символом
крушения старой России, воплощенной ангелом на шпиле колокольни
Петропавловской крепости.)
В. Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот — это я?
Разве мама любила такого,
Желтосерого, полу седого ...
... Только есть одиночество в раме
Говорящего правду стекла.
(^ Перед зеркалом», 1924).
Сравнение этого стихотворения с «Про себя» (и промежуточными
стихами) красноречиво демонстрирует постепенную, но решительную
эволюцию поэтики и умонастроения X. a realioribus ad realia, его отказ от
последних следов символистской поэтики, утрату иллюзий, утрату души
как главного персонажа стихов, разочарование в «божеском начале»
человека, поворот к своеобразному трагическому реализму. Здесь —
единственный раз — появляется «настоящее» зеркало, используемое по
его наиболее прямому назначению. В прямом контрасте с «Про себя»
зеркало тут не мелиорирующее, не отражающее сущность, душу и т. д., —
а «говорящее правду». Правда же горька и состоит в том, что внутрен-
няя жизнь, память о прошлом и другие проявления души и духа иллю-
зорны, а реально лишь «желто-серое, полуседое» отражение и одиноче-
ство (подчеркнутое возможностью диалога лишь, со своим отражением).
Отражение здесь «хуже» оригинала: в нем видно, что остался лишь
«наемник усталый», а иллюзии о «божеском начале» не оправдались:
теперь душа уже не отражается в зеркале, а, может быть, ее и вовсе нет.
570
Семиотика
2. Зеркало у X. Л. Борхеса
А. В мире Борхеса реальное и воображаемое, иллюзорное — от сно-
видения и грезы до конструктов мышления — уравнены в правах (осо-
бую роль при этом играет воплощенное в слове, на бумаге: такое бытие
имеет даже более высокую степень реальности, чем бытие материаль-
ных объектов). Отсюда вытекает специфическое отношение к зерка-
лам: поскольку изображение столь же реально, как оригинал, зеркало
производит неестественную и отталкивающую операцию удвоения реаль-
ности, нарушая тем самым требуемую разумом и эстетическим чув-
ством уникальность явлений и, прежде всего, уникальность Я, челове-
ческой личности: «... ужас удвоения всего многообразия реальности
охватывал меня ..., стоило мне заглянуть в большие зеркала» («Заве-
шенные зеркала»); ср. начало «Тлен, Укбар, Orbis tcrtius». Такой же эф-
фект дает зеркальная симметрия, являющаяся как бы материализацией
отражения в зеркале: «Вблизи вилла ... поражала бессмысленной сим-
метрией и маниакальной повторяемостью украшений ... Девять дней и
девять ночей я умирал в этой безлюдной симметрической вилле; ...
ненавистный двулобый Янус ... нагонял на меня ужас во сне и наяву. Я
возненавидел свое тело, мне чудилось, что два глаза, две руки, два лег-
ких — это так же чудовищно, как два лица» («Смерть и буссоль»).
Б. Но эта метафизическая идиосинкразия не всегда вступает в игру,
и Борхес широко и разнообразно использует и «положительные» с его
точки зрения аспекты зеркала, не отказываясь от экспериментов с нару-
шениями различных его свойств. Так, зеркало может сохранять однаж-
ды отразившийся в нем образ и выступать, таким образом, как модель
памяти («Какое-то слабое ... воспоминание о Герберте Эше ... еще со-
храняется в гостинице в Адроге, среди буйной жимолости и в мнимой
глубине зеркал» — «Тлен, Укбар, Orbis tcrtius»). Тщательно разработан
мотив волшебного зеркала (или магического кристалла), в котором от-
ражается все сущее и вмещается весь мир («Алеф»).
Неожиданный поворот зеркальной темы возникает в эссе «Борхес
и я». Литературное Я автора — «Борхес» — выступает в качестве отра-
жения его человеческого Я, но отражения почти карикатурного («... он
разделяет мои пристрастия, но с таким самодовольством, что это уже
походит на роль» и т. д.). Попытка освободиться от этого неприятного
отражения (путем смены «мифологии окраин на игры с временем и
пространством») не приводит к успеху: отражение постепенно уподоб-
ляется оригиналу («Теперь и эти игры принадлежат ему, а мне нужно
придумывать что-то новое»). Таким образом, тут реализованы мотивы
искаженного изображения, «приспособляющегося» к оригиналу, бегства
от собственного отражения, автономности отражения, — а также нераз-
личения оригинала и изображения («Я не знаю, кто из нас двоих пишет
эту страницу»).
Зеркало как потенциальный семиотический объект
571
В. Однако более всего привлекает Борхеса зеркало как инстру-
мент, порождающий бесконечность. Уже одно зеркало «выражает и обе-
щает бесконечность» («Вавилонская библиотека»). Но наиболее богата
возможностями система из (по крайней мере) двух взаимоотражающих
зеркал.
Базисной здесь является система из двух параллельных зеркал А
и В. Математически она описывается следующим образом: заданы два
множества А и В и два отображения а и Р; а отображает В в А (аВ = Aj
С А), Р отображает А в В (рА = Bj С В). Возникает бесконечная система
отображающихся и отображенных подмножеств:
aBj = А2 С А,, ..., аВ{ - А.+1 С А, ...
PAj-B^B,, ....РА^В^СВ,, ....
и, таким образом, A D A, D A2 D ..., В D Bj D B2 D .... Такая система
материально реализуема. Но Борхес предпочитает более простую мате-
матически, но материально не реализуемую вырожденную систему, ког-
да В ■ А, — типа «карта в карте». Здесь мы имеем дело с «самоотраже-
нием», или (сжимающим) отображением в себя:
<хА = А, С А, оА, = а2А = А2 С А,, ..., аА = ai+1A = А+1 С А, ...;
результат — бесконечная последовательность вложенных друг в друга
образов ... С А+1 С А. С ... С А2 С А, С А, при мысленной реализации
дающих как бы зримую картину бесконечности и бесконечного регрес-
са. Но Борхеса, конечно, интересует не эта конструкция как таковая, а
ее психологические и метафизические импликации. «Почему нас сму-
щает, что карта включена в карту и тысяча и одна ночь в книгу о „Ты-
сяче и одной ночи"? Почему нас смущает, что Дон Кихот становится
читателем „Дон Кихота", а Гамлет — зрителем „Гамлета"? Кажется, я
отыскал причину: подобные сдвиги внушают нам, что если вымышлен-
ные персонажи могут быть читателями или зрителями, то мы, по отно-
шению к ним читатели или зрители, тоже, возможно, вымышлены»
(«Скрытая магия в Дон Кихоте»; ср. бесконечную цепочку грезящих
друг друга персонажей в «Кругах руин», где эпиграф из «Сквозь зерка-
ло» Л. Кэрролла мог бы быть дополнен ахматовским «Только зеркало
зеркалу снится»). Борхесовская интерпретация предполагает, что чита-
тель, не ограничиваясь достройкой самоотражающейся структуры типа
«„Дон Кихот" в „Дон Кихоте"» до бесконечности вглубь, включает и
себя (и свой мир) в эту структуру, которая тем самым может мыслить-
ся бесконечной в обе стороны, — т. е. само зеркало также мыслится —
и мыслит себя — как отражение и, стало быть, как звено в бесконечной
цепи отражений. Для Борхеса это становится лишним поводом поста-
вить перед читателем проблему соотношения реальности и иллюзии,
что возвращает нас к тому, о чем говорилось в п. А. Отмечу попутно, что
572
Семиотика
подача событий в отраженном в чужом восприятии и чужой речи (или
в вымышленном письменном документе) виде является одним из ос-
новных повествовательных приемов Борхеса, с помощью которого он
добивается именно ощущения реальности описываемых событий (см.
подробнее в моей статье * Повествовательная структура как генератор
смысла»: Труды по знаковым системам XIV. Тарту, 1981; настоящее
издание, с. 435—454.
3. Зеркало у Вл. Набокова
Особенности набоковской модели мира, ряд тем и метатем, прохо-
дящих через все его творчество, — таких, как соотношение реальной и
воображенной действительности, проблема тождества и различия авто-
ра, повествователя и персонажа, тема « запечатленное™ » и мн. др., а
также связанные с ними стилистические и повествовательные особен-
ности типа двойной экспозиции, прорывов в иной пространственно-вре-
менной план и т. д., — позволяют предположить, что мотивы, связанные
с зеркалом, должны играть существенную роль в его прозе. И это пред-
положение подтверждается: зеркало в самых разных планах, реальных
и метафорических, активно эксплуатируется Набоковым почти везде, а
в двух или трех крупных вещах зеркальная тематика является цент-
ральной и конституирующей.
«Отчаянье» построено на ситуации, инвертирующей ситуацию типа
«Двух веронцев» или «Двенадцатой ночи»: там реальное подобие двух
персонажей заставляет всех посторонних отождествлять или смеши-
вать их; здесь подобие оказывается мнимым, и никто не обманут, кроме
самого персонажа-повествователя. Сходство Феликса с Германом (об-
наруживающее свою мнимость лишь к концу романа) подается через
метафору зеркала как инструмента, создающего двойников, причем сра-
зу же используется мотив автономности отражения («Я медленно под-
нял правую руку, но его шуйца [NB]3 не поднялась, а я почти ожидал
этого»), и эта метафора проходит через весь роман (*... сейчас весь смысл
моей жизни заключается в том, что у меня есть живое отражение»), —
причем использование зеркальной метафоры скрыто имплицирует и
мнимость сходства. Метафора эта сразу густо обрастает вариациями,
мотивированными тем, что в сознании героя все окружающее восприни-
мается через образ зеркала, и мир оказывается заполненным отражения-
ми на всех уровнях («... в этом неверном мире отражений ...»), причем
соотношение между оригиналом и отражением, реальным и иллюзор-
ным все время остается не до конца проясненным, а метафорические
зеркала то и дело сменяются реальными.
3 В другом месте мена сторон в отражении мотивирует то странное для
героя обстоятельство, что Феликс не видит своего сходства с героем: «... он
видел себя таким, каким был на снимке или в зеркале, то есть как бы справа
налево, не так, как в действительности».
Зеркало как потенциальный семиотический объект
573
Так, сразу же после того, как Герман увидел в Феликсе своего двой-
ника, он подает ему зеркальце, — но тот, пожав плечами, отвечает: «Бо-
гатый на бедняка не похож» (первый намек на мнимость сходства).
(Далее эта реплика перерастает в пародийную утопию «идеального по-
добия, которое соединит людей в будущем бесклассовом обществе», «где
все люди будут друг на друга похожи, как Герман и Феликс, мир Гелик-
сов и Ферманов, — мир, где рабочего, павшего у станка, заменит тотчас ...
его совершенный двойник».) Если без зеркала Герман, глядя на Фелик-
са, видит в нем свое отражение, — но автономное, — то, вернувшись в
гостиницу и глядя в зеркало, он видит в нем Феликса, — но ведущего
себя так, как полагается отражению («Я вынул платок, он вынул платок
тоже»).
Зеркальные вариации в романе исключительно многообразны. Я
отмечу лишь некоторые из них.
Смешение оригинала и изображения, мена
ролей. После выстрела Германа Феликс «упал не сразу, сперва докон-
чил движение, еще относившееся к жизни, — а именно, почти полный
поворот, — хотел вероятно в шутку повертеться передо мной, как перед
зеркалом». Герман глядит на труп: «Теперь, когда в полной неподвижно-
сти застыли черты, сходство было такое, что право я не знал, кто убит —
я или он. ... Мне казалось, что я гляжусь в неподвижную воду». После
убийства и бегства: «... укрепившееся отражение предъявляло свои пра-
ва. Не я искал убежище в чужой стране, не я обрастал бородой, а Фе-
ликс, убивший меня».
Оригинал приобретает свойства отражения:
жена и ее брат говорят о Германе, «как будто меня не было в комнате,
как будто я был тенью ... — и эта их шуточная привычка теперь каза-
лась мне полной значения, точно я и вправду присутствую только в
качестве отражения, а тело мое — далеко».
Слияние оригинала и отражения. «Когда падал
лист, то навстречу ему из тенистых глубин воды летел неотвратимый
двойник. Встреча их была беззвучна. Падал кружась лист, и кружась
стремилось к нему его точное отражение. Я не мог оторвать взгляда от
их неизбежных встреч» (что как бы предсказывает «слияние» Германа
с Феликсом после убийства последнего).
Отражение как минус-ориги н'а л: «... по бледному
бювару ... шли, так и сяк скрещиваясь, отпечатки неведомых строк, —
иррациональный почерк, минус-почерк, — что всегда напоминает мне
зеркало, — минус на минус дает плюс. Мне пришло в голову, что и Фе-
ликс некий минус-я ...».
574
Семиотика
Искажающееся изображение. «... у нас были тожде-
ственные черты, и в самом совершенном покое тождество это достигало
крайней своей очевидности, — а смерть это покой лица, художественное
его совершенство: жизнь только портила мне двойника: так ветер ту-
манит счастие Нарцисса». В этой сложной конструкции жизнь неявно
уподоблена ряби на воде, естественное состояние которой — покой; здесь
предуказано специфически «художественное» отношение героя к за-
мышляемому убийству; напомню, что на самом деле именно в трупе
Феликса никто не усмотрел сходства с Германом: именно «эстетиче-
ский просчет» обусловливает несостоятельность и крах героя. Упомяну,
что в романе использован и мотив кривого зеркала, которое «раздевает
человека или начинает уплотнять его ... под давлением неисчислимых
зеркальных атмосфер, — а не то тянешься, как тесто, и рвешься попо-
лам»; ср. также мотив «ненормального» зеркала, «с кривизной, с беоу-
минкой, которое вероятно сразу бы треснуло, отразись в нем хоть одно
подлинное человеческое лицо» (своеобразный вариант волшебного зер-
кала — индикатора «подлинности»).
Отмечу еще, что слово зеркало, именующее особо значимый для
повествователя объект (и к тому же «обманувший» его), временами та-
бу ируется, и вместо него выступает блестящее стекло, ртутные тени
или метаописательное олакрез.
В «Отчаяньи» мы имеем дело с героем и его квазиотражением —
реальным лицом; все построено на соотношении и взаимодействии этих
двух персонажей. В «Соглядатае» число зеркал увеличивается, и их
расстановка усложняется: персонаж, в конечном счете, оказывается един-
ственным — но мультиплицированным своими отражениями. Повесть
очень своеобразно воплощает тему Нарцисса, едва намеченную в «От-
чаяньи». Нарцисс влюблен в свое отражение; он нуждается лишь в
себе — и единственном зеркале; его трагедия — в невозможности слия-
ния в акте любви со своим призрачным двойником. Он не озабочен ни
умножением числа своих отражений, ни их увековечением. В «Согля-
датае» исходным пунктом также является самовлюбленность и стрем-
ление видеть себя со стороны, но современный Нарцисс экстенсифици-
рует и «этернизирует» влечения древнего: ему нужно обставить себя
как можно бблыпим числом зеркал и, по возможности, увековечить
свои отражения в них, — причем этими зеркалами должны быть дру-
гие люди, и эти другие нужны лишь как зеркала. Сосредоточенная ин-
тенсивность Нарцисса сменяется лихорадочной экстенсивностью. К
этому можно добавить, что Нарцисс любуется лишь своей красотой, Сму-
ров же — даже своей низостью.
Маниакальное стремление героя глядеть на себя со стороны, глаза-
ми других, обусловливает и повествовательную структуру «Соглядатая».
На протяжении почти всей повести рассказчик отделен от Смурова и
является одним из зеркал, его отражающих. За пять страниц до конца,
Зеркало как потенциальный семиотический объект
676
в обставленном зеркалами цветочном магазине «я увидел, как сбоку в
зеркале поспешило ко мне мое отражение, молодой человек в котелке, с
букетом. Отражение со мною слилось, я вышел на улицу». И тут же
происходит окончательное слияние «я» и Смурова: «... вдруг меня сза-
ди окликнул голос: „Господин Смуров"... Я обернулся на звук моего
имени».
Дурная замкнутость героя на себе, на своих отражениях, приводит
к представлению о пустом и замкнутом зеркальном мире, где нет ни-
чего, кроме накопления отражений, — возникает как бы негатив солип-
сизма: «Ведь меня нет — есть только тысячи зеркал, которые меня
отражают»4.
Зеркальные мотивы рассмотренных двух вещей находят спустя
много лет свое отражение в «Бледном огне». Как в «Соглядатае», про-
тагонист-повествователь (здесь автор и действующее лицо комментария
к поэме Кинбот) и персонаж повествования (король Карл) оказываются
одним и тем же лицом, причем слияние их происходит, как в ранней
повести, постепенно и как бы независимо от воли повествователя, кото-
рый то и дело «проговаривается». То, что Кинбот является отражением
Карла, эксплицировано и даже психологически мотивировано: в ответ
на слова Шейда, что кинбот, кажется, по-земблянски означает цареу-
бийца, Кинбот «жаждал объяснить, что король, потопивший свою лич-
ность в зеркале изгнания, в каком-то смысле является именно царе-
убийцей».
Как в «Отчаяньи», здесь используются палиндромы и другие зер-
кальные анаграммы: отмечается, что фамилия Кинбота является «чем-
то вроде анаграммы Боткина или Бодкина»; экстремисты, свергшие
короля и носящие название «теней», были «теневыми близнецами кар-
листов», — и у Одона, спасшего короля, был сводный брат, экстремист
Но до... Неожиданно возникает отголосок «мира Гел иксов и Ферманов»:
когда в салонном разговоре упоминается о схожести Кинбота и короля,
Кинбот заявляет, что имя страны Зембля «происходит от Semblerland, то
есть страна отражений или подобий». Разнообразно используются реаль-
ные зеркала, дающие так или иначе искаженные (или улучшенные, или
4 О Набокове часто говорят как о «великом стилисте», изменившем, однако,
великим этическим традициям русской литературы. Здесь не место оспари-
вать эту точку зрения, но стоит обратить внимание, что вряд ли во всей русской
литературе найдется произведение, где с большей убедительностью разоблача-
лась бы нравственная несостоятельность эгоцентризма, замкнутости человека
на себе, глухоты и слепоты к окружающему, чем в «Отчаяньи» и «Соглядатае».
Более того, «сноб и эстет» Набоков, демонстрируя в этих вещах изысканнейшие
литературные tour de force'bi, показывает с их помощью нравственную ущерб-
ность «чисто эстетического» подхода к жизни, ведущего, как оказывается, к под-
лости и преступлению (в этом плане герой «Отчаяния» сопоставим — mutatis
mutandis — с Раскольниковым и Иваном Карамазовым).
576
Семиотика
размноженные) изображения. Поэма Шейда открывается развернутой
«двойной экспозицией», где птица разбивается о «ложную лазурь окон-
ного стекла», — а ночью «я давал темному стеклу / развесить над тра-
вой всю мебель, / и как было дивно, когда снег ... вздымался так, / что
кресло и кровать стояли в точности / на снегу, на этой хрустальной
земле», — что предвосхищает всю обманчивую и двоящуюся структуру
романа. Да и весь «комментарий» к поэме представляет собой гранди-
озное зеркало, чудовищно искажающее оригинал и творящее свою соб-
ственную действительность. Отмечу, что для читателя отражение и ори-
гинал здесь фактически меняются ролями, и скорее поэма читается как
комментарий к «комментарию», представляющему собой основной текст.
Наконец, выходя за рамки текста, стоит заметить, что весь роман можно
рассматривать как автопародию, искаженное отражение набоковского
комментария к «Онегину», то и дело уводящего читателя далеко от пуш-
кинского романа — в историю европейских литератур или в детские
воспоминания комментатора.
Из чрезвычайно многочисленных и разнообразных случаев исполь-
зования зеркальных мотивов в других произведениях Набокова, я упо-
мяну лишь несколько.
В «Приглашении на казнь» Цецилия Ц. вспоминает про «нетки» —
«непонятные и уродливые предметы», к которым прилагалось «непо-
нятное и уродливое» кривое зеркало, подогнанное к этим предметам
так, что «получался в зеркале чудный стройный образ: цветы, корабль,
фигура, какой-нибудь пейзаж ...». Как бы ни толковать это, — напри-
мер, как метафору искусства, преображающего уродливую жизнь, — но
можно указать замечательную аналогию в одном недавнем физиче-
ском открытии (Б. Я. Зельдович, 1972 г. — см. «В мире науки», 1986,
№ 2, 3): если лазерный луч исказить, пропустив его, например, через
матовое стекло, и далее направить в трубу с газообразным метаном, то
последний действует как «обращающее зеркало»: луч отражается так,
что оказывается как бы обращенным во времени, так что отраженный
луч, пройдя обратно через тот же участок матового стекла, оказывается
неискаженным подобием первоначального луча. Итак:
корабль нетка
исходный луч искаж. луч
кривое зеркало корабль
обращ. зеркало и обращенный луч восстановленный луч
Зеркало как потенциальный семиотический объект
577
В том же романе использован — в качестве карикатурной модели
памяти — мотив застывшего отражения: «... Сиял широкий зеркаль-
ный шкап, явившийся со своим личным отражением (а именно: уго-
лок супружеской спальни, полоса солнца на полу, оброненная перчатка
и открытая в глубине дверь)». А в «Защите Лужина» память героя-
мономана уподобляется двум зеркалам: «... в темноте памяти, как в
двух зеркалах, отражающих свечу, была только суживающаяся ... пер-
спектива: Лужин за шахматной доской, и опять Лужин за шахматной
доской, только поменьше, и потом еще меньше, и так далее, бесконечное
число раз».
Наконец, в «Даре» мы встречаем редкий мотив движущегося зер-
кала, как бы очеловечивающего изображение неодушевленных предме-
тов: «... из фургона выгружали параллелепипед белого ослепительного
неба, зеркальный шкап, по которому, как по экрану, прошло безупречно-
ясное отражение ветвей, скользя и качаясь не по-древесному, а с челове-
ческим колебанием, обусловленным природой тех, кто нес это небо, эти
ветви ...». Этот едва мелькнувший образ можно рассматривать как мо-
дель искусства вообще и творчества самого автора в особенности. Тем
примечательнее, что в роли моделирующего инструмента здесь высту-
пает именно зеркало.
1986
,Ч-2К5К
СЕМАНТИЧЕСКИЙ ОРЕОЛ МЕТРА
С СЕМИОТИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ*
Явление семантического ореола (СО) (К. Тарановский — М. Гаспа-
ров) заслуживает внимания не только со стороны поэтики — как яркий
и регулярный (не окказиональный, а заданный традицией) случай се-
мантизации плана выражения в стихе, — но и с общесемиотической
точки зрения, и притом в двух аспектах. Первый из них — аспект
семиотики сообщения (т. е. общей теории способов организации сооб-
щений и типологии знаковых отношений). СО являет собой особый слу-
чай знакового отношения, характеризующийся, в частности, следующи-
ми чертами: 1) код — не только суперсегментный, но и надъязыковой;
2) он, как обычно, в принципе семантически нейтрален; 3) но, тем не
менее, активно коррелирует с планом содержания; 4) связь кода и сооб-
щения — ♦ мягкого» типа; 5) благодаря чему возникают отношения
омонимии (один размер — разные окраски) и синонимии (одна темати-
ческая сфера — разные размеры).
От размеров мы непрерывным образом переходим в область стро-
фики (элегический дистих, терцины, сонет) и далее жанра (лимерик,
частушка, ода, элегия и т. д. вплоть до, например, детективного романа),
причем явление, аналогичное СО, сохраняется с соответствующими из-
менениями (в частности, понятие кода мы должны расширить до спосо-
ба организации сообщения вообще). Очевидны и аналогии в области
музыки: формы типа сонатной, рондо, менуэта, фуги; ср., с другой сторо-
ны, «СО» различных инструментов оркестра (причем, как и в случае
размера, чем «реже» инструмент, тем определеннее его СО: фагот/скрип-
ка « гекзаметр/Я4), — но здесь мы имеем дело уже с другим расшире-
нием понятия кода — как способа материальной передачи сообщения
(ср. противопоставление папирус/камень в древнеегипетской традиции).
Достаточно близки аналогии и в изобразительном искусстве, где также
выделяются, наряду с жанрами, способы материальной передачи (каран-
даш, уголь, офорт, акварель и т. д.). Ср., наконец, такие формы организа-
ции быта и социальной жизни, как различные типы pastime, дипломати-
ческий прием, защита диссертации и т. д. Во всех этих явлениях следует
различать, в частности, разные степени алгоритмичности кода (размер
vs. жанр; защита диссертации vs. любовное свидание; ср., впрочем, экс-
плицитное описание «алгоритма» последнего в «Окнах во двор» Хода-
севича) и разную степень жесткости семантических комплексов, порож-
денных разными способами организации (АмЗ vs. Я4, лимерик vs. сонет).
* Опубликовано в: Finitis duodecim lustris. Сборник статей к 60-летию проф.
Ю. М. Лотмана. Таллин, 1982.
Семантический ореол метра,,.
579
Другой аспект — динамика развития СО как проявление действия
одного из семиотических механизмов культуры (Ю. М. Лотман). Появ-
ляется — изобретается или заимствуется из другой культуры — новый
культурный код, в принципе семантически пустой, который, однако, сра-
зу же при рождении или позже «беременеет» значением, что обычно
обусловлено появлением образца — «шедевра», использовавшего этот
код и ставшего значимым культурным фактом. Дальнейшее использо-
вание этого кода обусловливает, сознательно или бессознательно, исполь-
зование и семантики (тематики) образца. Код теряет первоначальную
пустоту и гибкость, начинает предопределять лексическое и синтакси-
ческое заполнение, «ожанривается», приобретает черты «эмблемы» или
«подзаголовка», а комплекс «код + значение» превращается в канон
или шаблон. Интересно, что этот процесс чаще всего не осознается куль-
турой (в лице «творцов» и «потребителей»), и требуются специальные
усилия со стороны науки для его обнаружения. Другой путь осознания —
появление пародий (пародия как проявление самосознания культуры).
При этом на базе одного кода обычно возникает несколько различных
линий «код + значение» — независимо друг от друга и/или в резуль-
тате разделения одной из линий; в дальнейшем возможно и схождение
разных линий, порой приводящее к дешаблонизации («Баллада» Хода-
севича — на стыке «балладной» и «гейнеобразной» линий АмЗ). Дра-
матическая история отдельных СО блестяще прослежена в работах
М. Л. Гаспарова и буквально взывает к обобщению и осмыслению в
духе лотмановской культурологии. Ибо все эти процессы служат яр-
ким примером различных черт работы механизмов культуры. Назо-
вем в числе прочего следующее: 1) роль «авторитета» или «образца» в
становлении культурных моделей, часто неосознаваемая; 2) тенденция
к семантизации изначально пустых форм (кодов) — проявление Прин-
ципа «свято место пусто не бывает»; 3) явление «памяти формы» (кода);
4) динамическая корреляция формальных ограничений на код с содер-
жательными ограничениями на сообщение. Упомянем также о подав-
ляющем количественном преобладании шаблонных текстов, связанном
со странной склонностью культуры — в чем она подражает природе —
воспроизводить образец в огромном количестве почти неотличимых друг
от друга, экземпляров, претендующих, однако, на индивидуальность; при-
чем это относится отнюдь не только к эпохам господства «эстетики
тождества» или массовой культуры, но и, например, к XIX в. (еще одна
вариация на тему закона Ципфа).
В более общем плане феномен типа СО может быть описан следую-
щим образом. Возникает (изобретается, открывается или заимствуется)
явление <xs, принадлежащее множеству А = {а.}. Явления из А не имеют
самостоятельного существования, но приобретают таковое в соединении
с явлениями из множества В = {р.}. (Соотношение А/В — типа форма/
содержание, средство/цель и т. д.) Например, А — ткань, В — одежда;
и*
580
Семиотика
А — посуда, В — пища (питье); А — размеры или жанры, В — их
тематическое наполнение; А — способы рассуждения, В — различные
сферы приложения мысли и т. д.
Уже функционируя в культуре, ак может а) либо свободно сочетаться
с любым (J. Е В, б) либо быть привязанным к одному (или нескольким)
^ЕВ. Второе может быть обусловлено 1) «физическими» причинами —
особой «подходящестью» ots именно к этому |5. (батист — для жабо или
платочков, дедуктивный тип построения в математике); 2) «внутрикуль-
турными» причинами. Это может быть «культурная конвенция» (упот-
ребление разных типов сосудов для разных спиртных напитков), когда-
то возникшая, быть может, и под воздействием «физических» причин,
но сейчас работающая, так сказать, без объяснений. И это могут быть
«парадигматические» обстоятельства — наличие «образца». К этому
последнему случаю и относится явление СО (причем парадигма может
быть как уникальной — онегинская строфа, так и «массовой», или «жан-
ровой» — русский александрийский стих).
1980
О ТИПОЛОГИИ НЕПОНИМАНИЯ ТЕКСТА*
0.1. Цель этой статьи — обратить внимание на явление, всем зна-
комое, но не получившее, насколько нам известно, систематического
описания с лингво-семиотической точки зрения. Из многочисленных
возможных подходов к явлению непонимания текста (НП) здесь избран
следующий. Любой словесный текст рассматривается как носитель не-
которой многослойной структуры; при восприятии текста эта структу-
ра отображается в сознании воспринимающего; неадекватное отображе-
ние тех или иных ее элементов и представляет собой НП (в принятом
здесь широком смысле слова). Тем самым мы отвлекаемся от культур-
ного контекста, связанного с созданием и восприятием текста, рассмат-
ривая НП в «статическом» и формальном аспекте.
0.2. Описывая и классифицируя различные виды НП, мы будем
стараться учитывать следующие стороны этого многомерного явления:
0.2.1. В каком слое структуры текста имеет место НП (например;
НП значения слова, НП сюжета, НП ритма).
0.2.2. Каков объем и характер непонимаемого сегмента.
0.2.3. Каков источник НП (незнание данного фрагмента языка,
неумение уловить семантические связи, незнание реалий и т. д.).
0.2.4. В чем состоит неадекватность отображения. Тут мы будем
различать:
0.2.4.1. Отображение в «ничто» (слово не соотнесено с его референ-
том, не воспринята рифма и т. д.) — собственно НП (СНП).
0.2.4.2. Отображение в элемент того же типа, что отображаемый
элемент, но «не тот» — неправильное понимание (НПП).
0.2.4.3. Размытое, неточное отображение — недопонимание (НДП).
0.2.4.4. Несколько различных отображений, при незнании, какое
именно выбрать — «недоумение».
0.3. Упомянем и некоторые другие аспекты НП. Можно разли-
чать НП «по вине читателя» (его недостаточной подготовленности, не-
внимательности, глупости и т. п.) и «по вине текста (автора)» (если сама
структура текста недостаточно отчетлива, как, например, в алогичной
малограмотной речи, когда предмет речи чужд говорящему; или если
текст предъявляет читателю (почти) невыполнимые требования, как
многие современные поэтические тексты).
Отметим, наконец, возможность различения «субъективного» и
«объективного» НП: что* «кажется» читателю, и что* есть на самом деле.
В частности, читатель может как недооценивать (кажется, что непонят-
но, а на самом деле «нечего и понимать»), так и переоценивать (более
обычный случай) степень своего понимания.
* Опубликовано в: Труды по знаковым системам, 12. Тарту, 1981.
582
Семиотика
1. ЛОКАЛЬНОЕ СМЫСЛОВОЕ НП
Здесь будет рассмотрено НП смысла относительно небольших сег-
ментов текста — от слова до, скажем, абзаца.
1.1. НП1 — НП слова (фразеологизма), проистекающее из чисто
языкового факта незнания его значения (или одного из значений). Та-
кое НП разрешается обращением к толковому, фразеологическому или
двуязычному словарю1,2.
1.2. НП2 — синтаксическое НП, результат неотождеств-
ления или неправильного отождествления синтаксической конструк-
ции. Оно может быть связано с любыми текстами, но особенно характер-
но для стихотворных, с их часто усложненным синтаксисом,
накладывающимся на строчную структуру. Отметим некоторые источ-
ники НП2:
1.2.1. Двузначные конструкции типа «Flying planes can be dangerous»,
«Я знал его мальчиком», «Болящий дух врачует песнопенье» (Баратын-
ский) (возможный результат — НПП, или же «недоумение» — какое
значение выбрать).
1.2.2. Осложненные (в частности, инверсией) конструкции. Извест-
ный пример — строки Батюшкова: «И гордый ум не победит Любви,
холодными словами», вызвавшие замечание Пушкина: «Смысл выхо-
дит — холодными словами любви; запятая не поможет». Аналогично,
хотя и без enjambement, у Вознесенского: «Мне больно когда — тебе боль-
но, Россия» (Пушкин сказал бы: «Тире не поможет»).
1.2.3. Ненормативные, ошибочные, устаревшие конструкции.
1.2.4. Неправильная пунктуация (особенно частая в публикациях
стихотворных текстов).
1.3. НПЗ — семантическое НП, характерное, прежде всего,
для поэзии (и поэтической прозы).
1.3.1. Референционное НПЗ связано с непрямым («вне-
словарным») употреблением слов (например, в метафоре), или же с не-
употреблением «прямых» слов (перифраз). Такие употребления могут
быть окказиональными, но чаще имеют системный характер, обуслов-
ленный идиолектом данного автора или «диалектом» соответствующей
школы, — так что НПЗ имеет характер, близкий к чисто языковому НП
(НП1): читатель плохо знает «язык» автора. Типичный случай — НП
1 Иногда требуется и обращение к культурно-историческому контексту. Так,
в строках Пастернака: «Он [Кавказ] правильно, как автомат, Вздымал, как зал-
пы перестрелки, Злорадство ледяных громад» — возможно НПП слова авто-
мат (как «оружие»), разрешающееся обращением к времени написания этих
стихов (1930 г.).
2 Заметим, что значение многих слов (например, терминов или «экзотиз-
мов») мы знаем лишь приблизительно (в лучшем случае, на чисто языковом
уровне); от контекста зависит, является ли такое знание достаточным для пони-
мания.
О типологии непонимания текста
583
современным читателем средневековой восточной или исландской
поэзии.
1.3.2. Пропозиционное НПЗ затрагивает и предикацию (а
не только референтную отнесенность) и распространяется поэтому на
целое высказывание; при восприятии не отображаются (или неправильно
отображаются) смысловые связи внутри высказывания, и возникает си-
туация типа: «всё по отдельности понятно, а смысл целого непонятен».
Множество различных вариантов такого НП почти необозримо, поэтому
ограничимся одним примером: «Косых картин, летящих ливмя С шос-
се, задувшего свечу ...» (Пастернак); здесь разорваны все попарные смыс-
ловые связи — картины не могут быть косыми и не летят, тем более, «с
шоссе»; нельзя «лететь ливмя», а только «лить»; шоссе не может задуть
свечу и т. д. Текст понятен, только если читатель знакбм с «поэтиче-
ским миром» Пастернака и его «идиолектом».
1.4. НП4 — предметно-смысловое НП — связано с не-
соотнесением (понятной) семантики с (известными) реалиями. Оно мо-
жет возникать в результате «смысловых эллипсисов» текста, когда ка-
кой-то смысловой элемент по тем или иным причинам (эвфемизм,
острота, стилистическая установка, расчет на догадливость читателя)
опущен как (якобы) очевидный. Так, в рассказе одного из героев Щед-
рина о его женитьбе на девице легкого поведения может быть не понято
упоминание о том, что у его жены вскоре «оказались накопленных сто
рублей». Другой характерный случай НП4 — несоотнесение последова-
тельности реплик романного диалога с последовательностью говорящих.
Еще один вариант — несоотнесение двух фрагментов текста, имеющих
общий референт (или, шире, общий смысловой элемент).
1.5. НП5 — конструктивное НП, связанное с «предмет-
ной» сложностью референта. В отличие от описанных выше, это НП
обусловливается не «кодовыми», а психологическими факторами (на-
пример, недостаточным объемом быстродействующей памяти, плохим
пространственным воображением и т. д.); типичная реакция: «Я этого
не вмещаю (не могу охватить)». Связано оно, главным образом, с вос-
приятием научных, технических и деловых текстов, от философского
трактата до инструкции к открывалке для консервов.
Характерный случай НП5 — НП словесных описаний простран-
ственных конструкций, будь то словесная формулировка геометриче-
ской задачи или описание того, как снимать белье из-под кандалов в
«Записках из Мертвого дома» Достоевского («Сняв нижнее белье ... с
левой ноги, нужно пропустить его сначала между ногой и кандальным
кольцом; потом, освободив ногу, продеть это белье назад сквозь то же
кольцо; потом все, уже снятое с левой ноги, продернуть сквозь кольцо
на правой ноге; а затем все продетое сквозь правое кольцо опять про-
деть к себе обратно»). Здесь сказывается несоответствие между одно-
мерностью речи и многомерностью пространства-времени.
584
Семиотика
Близок к этому случай НП «квазипространственных* структур типа
отношений родства. Ср. распространенные у разных народов загадки
типа «Шуринов племянник как зятю родня?» (русская) или «Как ты
назовешь тещу мужа твоей сестры?» (филиппинская). Средством вы-
хода из НП в подобных случаях может быть вспомогательная картинка
(граф), изображающая структуру отношений.
На другом полюсе стоит чисто логическое НП, например, НП того,
что* значит «неверно, что хотя бы один ...», или математической индук-
ции. Вообще НП5 легко возникает при восприятии построений на высо-
ких ступенях абстракции (в логике, математике, теоретической физике,
философии). Трудности тут связаны, с одной стороны, с отсутствием на-
глядности, и, с другой стороны, с большой информационной емкостью
многих абстрактных объектов.
Приведем характерный пример текста, где НП может иметь сме-
шанный, логико-предметный характер и связано с «потерей нити» в
лабиринте сложной многоэтажной конструкции: «Но так как не было
второй вселенной, откуда можно было бы поднять действительность из
первой, взяв ее за вершки, как за волоса, то для манипуляций, к кото-
рым она сама взывала, требовалось брать ее изображенье, как это делает
алгебра, стесненная такой же одноплоскостностью в отношении величи-
ны» (Пастернак).
1.6. НПб — «внешнее» НП, предполагающее обращение к вне-
шним для данного текста источникам (в противоположность «внут-
ренним» НП 1—5). Можно различать три типа таких источников: «эн-
циклопедию», культурно-исторический и биографический контекст.
Именно для снятия НПб предназначен — в эдиционной практике —
реальный комментарий.
В частности, «биографическое» НП часто возникает при чтении
«интимных», не рассчитанных на широкое распространение текстов
(письмо, дневник), или же текстов (обычно стихотворных), хотя и пред-
назначенных для публикации, но ориентированных либо на расслоение
аудитории на «посвященных» и «профанов», либо на «домашнюю»,
«интимную» семантику — как бы без оглядки на аудиторию вообще
(например, поздняя Ахматова или ранний Пастернак). Так, строка Пас-
тернака «Я не стоил забвения родины» понятна лишь при знании био-
графического контекста (общественная деятельность прототипа герои-
ни «Сестры моей — жизни»), и только это знание позволяет разрешить
синтаксическую двузначность.
Примеры возможного «культурно-исторического» НП: «„In American
stories, the hero always takes his gun from his hip pocket". — „Most American gentlemen
that I have known carry something very different in their hip pocket"» (из англий-
ского романа 1929 г., аллюзия на prohibition). «Опять фрегат пошел на
траверс» (Пастернак; намек на введение НЭП'а).
О типологии непонимания текста
585
Особый случай «культурно-исторического» НП связан с литера-
турной цитацией. Читательские трудности тут сильно варьируют в за-
висимости как от степени известности текста-источника, так и от точно-
сти и способа подачи: от явных, «закавыченных» цитат до отдаленных
реминисценций. Здесь возможны следующие градации НП: а) незна-
ние того, что данный фрагмент — цитата; б) незнание источника цита-
ты (скажем, автора); в) незнакомство с цитируемым сочинением, т. е. с
контекстом в источнике; г) НП интенции цитирования, т. е. НП связи
источника с данным текстом и соответствующих семантических имп-
ликаций. Особенно многообразны НП, могущие возникать в связи со
скрыто иронической или вообще переосмысляющей источник цитацией
(например, цитирование Щедриным метафизического вопроса «А завт-
ра — где ты, человек» из торжественной оды Державина в сниженном
контексте с намеком на «места не столь отдаленные») .
1.7. НП7 — непонимание коммуникативного
задания — в чистом виде возникает при восприятии «непрямых»
высказываний, где прямой смысл (пбнятый) не совпадает с «истинным»,
но не высказанным явно (и неуловленным). Средством, облегчающим
понимание, могут служить кавычки, курсив или — в устной речи —
интонация.
К НП7 относится НП иронии, скрытого упрека, остроты (в частно-
сти, каламбура). Возможная реакция в последнем случае: «Не пони-
маю, что здесь смешного». НП7 может быть сопряжено с НП1 (напри-
мер, если не учтена многозначность слова в каламбуре), с НПЗ (при неучете
семантических возможностей слова, например, НП остроты во фразе «Из-
возчик ругался, как сапожник» (Пильняк)) или с НПб («... в Лебедян-
ском уезде, интеллигенция которого исстари славилась гостеприимством
и наклонностью к игре краплеными картами ...» (Щедрин)).
2. ГЛОБАЛЬНОЕ СМЫСЛОВОЕ НП
2.1. Рассмотрим вначале НП, связанное со «статическими» едини-
цами глобальной смысловой структуры текста. В повествовательных
текстах такими единицами служат персонажи; «макрообразы», связан-
ные с хронотопом («комната Раскольникова» или «Петербург» в «Пре-
ступлении и наказании»); существенные для смысловой организации
текста «идеи» и «темы» (идея человекобожества у Достоевского, тема
карт в «Пиковой даме») и «мотивы» («слезинка ребенка», «клейкие
листочки», «банька с пауками» у Достоевского). В научных текстах анало-
гичную роль играют основные понятия, идеи и методы данной теории.
2.1.1. Неправильное отождествление единиц
(глобальный аналог НП4). Типичный пример — ошибки и недоумения,
связанные с отождествлением и различением героев, особенно легко
586
Семиотика
возникающие при чтении современной прозы (М. Фриш, К. Абэ, Л. Ма-
лерба; более тонкий случай — в 4Pale Fire» В. Набокова, где возникает
вопрос об отождествлении персонажа на трех различных уровнях пове-
ствования: доктор Кинбот как «автор» предисловия и комментариев к
поэме; король как действующее лицо в комментариях; квазинамеки —
якобы на первых двух — в тексте поэмы).
2.1.2. Неправильное смысловое наполнение
единиц (аналог НПЗ), например, Н(Д)П психологической или идей-
ной структуры персонажа и/или мотивов его поведения; Н(Д)П «идей»
(например, чтение Достоевского без понимания его религиозных идей);
Н(Д)П научного понятия или метода (например, (квази)понимание ме-
тода на чисто словесном уровне, без умения применить его к решению
той или иной задачи).
2.1.3. Неустановление парадигматических
(«внефабульных») связей между единицами, например, па-
раллелизма персонажей и сходных с ними макрообразов (Нафта — Сет-
тембрини, Анна и Вронский — Кити и Левин, идейные миры отца и
сына Верховенских) или аналогичных связей между понятиями и/или
методами в научном тексте.
2.1.4. «Внешнее» НП (аналог НП6) — НП смысловой ориенти-
рованности текста в целом (или элементов его глобальной структуры)
на другие тексты или на внетекстовый мир (например, Фомы Опискина —
на Гоголя и его «Выбранные места»; стихотворения Хлебникова «Меня
проносят на слоновых» на индийскую миниатюру — факт, открытый
В. В. Ивановым).
2.2. К «динамическому» аспекту глобальной смысловой структу-
ры мы относим, в повествовательном тексте, сюжет и связанную с ним
систему «валентностей» персонажей, а в научном тексте — структуру
взаимосвязей между предложениями теории (аналог сюжета) и струк-
туру связей между понятиями (аналог системы «валентностей»). НП
этих структур аналогично НП5 или НП2 и связано, соответственно, либо
с «предметной» сложностью структур, либо с «синтаксической» слож-
ностью наложения (либо с ослабленностью связей между повествова-
тельными единицами). Типичный случай — НП сюжета, которое может
обусловливаться его осложненностью — «непроективностью» (смеще-
ние временных или повествовательных планов, например, у Фолкнера),
чрезмерной разветвленностью (в частности, системы персонажей, как в
«Подростке»), использованием «итеративных» конструкций («Рукопись,
найденная в Сарагосе» Потоцкого) и т. д. — или же ослабленностью
сюжетных связей (Пильняк, ранняя проза Пастернака) и переносом
центра тяжести на внесюжетные структуры («Египетская марка» Ман-
дельштама).
2.3. НП общих принципов семантической
организации текста, правил соответствия между текстом и
О типологии непонимания текста
587
действительностью. Возможные НП здесь весьма многообразны, и мы
можем назвать лишь некоторые из них.
2.3.1. Случай фантастических или символических текстов, когда
формально все понятно, но «непонятно, как это надо понимать» (НП моду-
са описываемых событий). Например, при чтении фантастических (в смысле
Ц. Тодорова) текстов может возникать недоумение, какой «ключ» — «реаль-
ный» или «сверхъестественный» — должен быть использован.
2.3.2. Случай «экспериментальных» текстов типа «Лысой певи-
цы» Ионеско, где в «исследовательских» целях нарушены подразумевае-
мые постулаты нормального общения (в смысле О. Г. и И. И. Ревзиных).
2.3.3. Случай осложненных поэтических текстов, где, в отличие от
предыдущих случаев, НП захватывает и нижние ярусы смысловой струк-
туры, но не сводится к локальному, ибо обусловливается использованием
неузуальных правил кодирования реальности и захватывает текст в
целом. В качестве примеров назовем стихи раннего Пастернака (для
понимания которых необходимо предварительно открыть и понять его
«модель мира»), позднего Мандельштама (алеаторичность, неопределен-
ная модальность, ориентированность на чужие тексты), поэзию «оберну-
тое» или' Каммингса.
2.4. НП г л о б ал ь н о г о коммуникативного зада-
ния означает, прежде всего,
2.4.1. Неправильную читательскую ориентацию текста относитель-
но таких противопоставлений, как описание действительных событий
vs. fiction; «собственное» vs. стилизованное слово; «прямое» vs. «непря-
мое» высказывание (в частности, речь «всерьез» vs. «в шутку»). (Сня-
тию такого НП могут помогать жанровые подзаголовки типа «очерк»,
«рассказ» («рождественский», «юмористический»), «сказка», «пародия»
и т. д.) Типичные примеры: детское.НП сказки, проявляющееся в ее
отрицательной оценке на том основании, что «так не бывает»; детское
же представление о том, что сказка — это «про неправду», а рассказ —
«про TOj что было взаправду»; восприятие пародии всерьез; восприятие
сказовой стилизованной речи как авторской; вообще невычленение «ре-
чевых сфер» в повествовании; НП «иносказательности» в аллегории,
басне, притче (скажем, восприятие евангельской притчи о сеятеле как
сельскохозяйственной инструкции).
2.4.2. Более тонкие случае НП (НДП) связаны с неточным
жанровым отнесением текста: ср. НДП романов Достоевского (в конце
прошлого века), связанное с их рассмотрением как чисто психологиче-
ских (или даже психопатологических); или НП поздних стихов Пуш-
кина его современниками, воспринимавшими их на фоне неверно ориен-
тирующей традиции.
2.4.3. С точки зрения проблем НП интересно рассмотреть «кемпо-
вое» восприятие (описанное впервые С. Зонтаг; отметим предвосхище-
ние теории «кемпа» в романе К. Вагинова «Козлиная песнь», Л., 1928),
588
Семиотика
предполагающее а) верное воспроизведение смысловой структуры;
б) отсутствие «сопереживания», — см. ниже, — требуемого структурой
текста; в) не предполагаемое структурой острое восприятие культурно-
исторической и стилистической отнесенности текста; г) подчеркнутое
соотнесение текста с элитарными вкусами и стилем эпохи, современной
воспринимающему. Эстетическое наслаждение здесь имеет своим ис-
точником именно остро-контрастное сопоставление культур при ощу-
щении превосходства «своей» культуры, на вершине которой мыслит
себя воспринимающий. «Кемповое» восприятие — особый тип НПП,
поскольку целостная структура текста (объекта) искажается, причем
главным образом за счет «достройки» ее культурно-историческим ма-
териалом, посторонним тексту: возникает своего рода «перепонимание».
2.4.3.1. Близко к «кемпу» другое связанное с «перепониманием»
явление — иронически-остраненное «интеллигентское» чтение совре-
менных текстов, относящихся к «низшим» (с точки зрения воспринимаю-
щего) социально-культурным сферам, — будь то газетная статья, низко-
пробные политические или «лирические» стихи или любой безграмотный
(в языковом или культурном отношении) текст, от настенного объявле-
ния до «научной» статьи, — если такое чтение сопряжено с восприятием
его глупости и безграмотности и сопровождается социально-культур-
ной локализацией самого текста и/или его автора (в системе координат
читателя).
2.4.3.2. Еще один случай «перепонимания» — сдвинутое в сторо-
ну проблем «своей» культуры восприятие текстов иных (обычно прош-
лых) культур. Типичный пример — прочтение литературы прошлого
«в свете современных проблем» —- социальных, политических или эк-
зистенциальных — современными режиссерами театра и кино (часто
сопровождающееся НДП тех проблем, которые были значимы для авто-
ра). («Эзопова» литература, часто обращающаяся к сюжетам прошлого,
ставит — в смысле НП — совсем иные проблемы.)
2.4.3.3. Отметим, наконец, и такой вариант «перепонимания», ког-
да читатель соотносит с текстом события личной или общественной
жизни автора, еще не случившиеся к моменту создания текста. Так,
трудно отделаться от такого НПП, читая пушкинское «Пора, мой друг,
пора ...» или манделынтамовское «... И губы оловом зальют».
3. ВНЕСМЫСЛОВОЕ НП
Для текстов, ориентированных исключительно на «содержание»
(деловых и научных), смысловая структура является единственным
релевантным компонентом целостной структуры. Для бблыпей части
художественных текстов восприятие смысловой структуры также яв-
ляется основой понимания. Однако полноценное восприятие та-
ких текстов, особенно стихотворных, предполагает «понимание» (в расши-
О типологии непонимания текста
589
ренном смысле слова) и подключение к целостной структуре и несмыс-
ловых слоев, и учет их взаимодействий между собой и со смысловой
структурой3.
3.1. Элементами наглядно-образного слоя являются
отдельные предметные представления (включая представления внут-
ренних состояний человека). Текст может быть носителем лишь с х е -
м ы этого слоя (ср. у Р. Ингардена о «схематичности литературного
произведения»). НП в этом слое означает невоссоздание читателем со-
ответствующей «картины», поскольку это предполагается текстом. Раз-
личные тексты сильно варьируют по степени выраженности этого слоя
и его характеру. Например, проза Бунина («В прихожей несло морозом
от соломы, плавал, как битое стекло, лед в рукомойнике») взывает к
максимально конкретному чувственному представлению отдельных пред-
метов и картины в целом, так же как проза Пруста — к представлению
тонких нюансов душевных движений, в то время как в детективном
романе роль предметных и эмоциональных представлений близка к нулю,
зато адекватное восприятие требует читательского «сорасследования».
Столь же различной может быть роль этого слоя в стихотворных тек-
стах. Мы «не поймем» стихотворение Пастернака, если не «увидим»,
как «Засребрятся малины листы, Запрокинувшись кверху изнанкой»,
или если не воспроизведем заложенные в тексте «Разрыва» экспрес-
сивно-речевые жесты, — в то время как, например, в медитативной ли-
рике Баратынского роль таких моментов ничтожна. (Особый и непрос-
той вопрос — роль наглядно-образного слоя в понимании метафоры.)
3.2. Звуковой слой релевантен лишь для поэтических
(включая «поэтическую прозу») текстов (а в некоторых авангардист-
ских направлениях вся глобальная структура текста редуцируется до
звуковой — Кручёных — или до ее графического коррелята — «конк-
ретная поэзия», например, В. Nichol или I. Finlay). «Звуковое» НП означает
невосприятие тех или иных значимых элементов фонетической струк-
туры: неулавливание рифмы (например, дистантной; приблизительной;
в стихах, записанных «столбиком» или без деления на строки; внутрен-
ней; а также в результате неправильного чтения: «И кланялся непри-
нуждённо» при рифме «совершенно»); аллитераций и ассонансов; звуко-
писи4 («Скрежещущие пережевы» в «Ледоходе» Пастернака); паронимии
(«Мой стол не столь широк ...» (Пастернак)) и анаграмм5 («... и ломает-
3 Мы ограничиваемся рассмотрением лишь некоторых несмысловых слоев;
в частности, не рассматривается такое комплексное явление, как «стиль» (свя-
занное, скорее, не с отдельным слоем, а с системой ограничений в разных слоях),
и не говорится о «стилистическом» НП. Упомянем лишь о различии между
а) невосприятием стиля («стилистическая глухота»)иб) неприятием
стиля («стилистическая идиосинкразия»).
4 Взаимодействие звукового и наглядно-образного слоев.
* Паронимия и анаграммы — результат взаимодействия звукового слоя со
смысловым
«
590
Семиотика
ся в призме, И радо играть в слезах» (он же; анаграмма «радуги»)), а
также «фонетического значения» — диффузного квазисмыслового ком-
плекса, связанного с повышенной частотой определенных фонем (или
фонем с определенными дифференциальными признаками) и взаимо-
действующего с «явной» смысловой структурой.
Степень звукового НП может быть любой, включая полное НП:
чтение Пушкиным Байрона по-английски в начале 20-х гг. при пол-
ном незнании английской фонетики.
Отметим, что в звуковом слое «понять» — значит не только «заме-
тить», но и воспринять заложенное в звуковой структуре коммуника-
тивное задание, уловить функцию и место фонетической фактуры в иерар-
хии слоев (ср., например, роль звуковых приемов у Бальмонта — и у
Пастернака или Цветаевой).
3.3. В ритмическом НП (как в смысловом) следует разли-
чать а) локальный vs. глобальный аспекты и б) невосприятие vs. НП
коммуникативного задания.
3.3.1. Глобальное невосприятие ритма (или мет-
ра) может быть обусловлено его «непривычностью» для читателя (на-
пример, невосприятие акцентного стиха, тактовика или силлабического
стиха как стиха читателем, привыкшим к силлаботонике; ср. невосп-
риятие молодым Пушкиным бесцезурного белого пятистопного ямба
Жуковского) или особенностями записи («столбик» раннего Маяковс-
кого; запись без разбивки на строки в поэмах Л. Мартынова). Структу-
ра вещи при этом полностью разрушается (СНП). Менее радикальный
случай — невосприятие «глобальной» ритмической черты (в рамках
воспринятого метра), например, специфики четырехстопного ямба неко-
торых полуэкспериментальных стихотворений и циклов А. Белого
(НДП)в.
3.3.2. Глобальное НП «р и т м и ч е с к о г о задания».
Здесь можно различать невосприятие «экспрессивного ореола» данного
размера (в смысле К. Тарановского) и невосприятие «ритмоизобрази-
тельности» (например, в «Колокольчиках», «Кэк-уоке на цимбалах» или
«Прерывистых строках» И. Анненского). В обоих случаях речь идет о
НП семантических импликаций, предполагаемых данной ритмической
структурой.
3.3.3. Локальное невосприятие ритма связано с
реальным (внеметрическая или сильно отступающая от общей схемы
строка) или «субъективным» (например, неправильно поставленное чи-
тателем ударение) нарушением ритмической инерции.
3.3.4. Локальное НП «ритмического задания»
возникает, если читатель не улавливает «смысловую» нагрузку той или
6 К катастрофическим эффектам часто приводит «актерское» чтение сти-
хов с установкой на «смысл» и «выразительность» в ущерб ритмической струк-
туре, которая подчас оказывается полностью разрушенной.
О типологии непонимания текста
591
иной локальной ритмической особенности (например, пропуска ударе-
ния в строке Мандельштама «В медленном водовороте тяжелые, неж-
ные розы»).
3.4. В интонационную структуру текста входят как
элементы постоянные, обязательные, так и переменные, могущие варьи-
ровать в определенных пределах. В разных текстах эта структура запи-
сана с разной степенью жесткости: наиболее жестко — в научных и
деловых текстах, где она всецело подчинена синтаксису и актуальному
членению (обычно четко выраженному) и где вариации переменных
элементов незначимы; наиболее нежестко — в стихе, где, как правило,
допустимая вариантность весьма велика (ср., например, равную закон-
ность чтения многих стихов с единым интонационным рисунком в
каждой строке — и с варьирующим), что связано с наложением в стихе
относительно независимых синтаксической и ритмической структур (так
что интонация становится ребенком при семи няньках) и с нейтрализа-
цией актуального членения.
Интонационное НП (неправильное восприятие и/или воспроизведе-
ние требуемой текстом интонации) может возникать из синтаксическо-
го НП (и приводит тогда к прямой смысловой ошибке) или из НП ак-
туального членения. В последнем случае возможно и НПП (при
ошибочном выделении ремы), и «недоумение», когда неясно, где рема
(«— Неужто вы пьете это теперь? — указал Вельчанинов на шампан-
ское» (Достоевский) — ремой может служить любое слово реплики).
Другой случай — невосприятие или неправильное восприятие (воспроиз-
ведение) интонационных особенностей целого текста (например, по ра-
дио часто можно услышать неоправданно патетическое или сентимен-
тальное интонирование интонационно нейтральных текстов) или его
фрагментов (например, неразличение особенностей интонации в речах
различных персонажей, скажем, Мити, Ивана и Смердякова, «интона-
ционно глухим» читателем).
4. ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
4.1. Тот факт, что мы использовали повсюду в работе термин «не-
понимание», не означает, что мы не видим разницы между «настоя-
щим» НП (скажем, НП слбва) и, скажем, неучетом какой-то литератур-
ной параллели. В более детальной классификации следовало бы
учитывать наличие «надсмыслового» слоя, окутывающего смысловую
структуру все разрежающейся атмосферой; НП, относящееся к нему,
можно было бы назвать «недостаточно глубоким пониманием».
Аналогичную оговорку надо сделать и по отношению к несмысло-
вым слоям.
4.2. Для понимания текста как целого недостаточно понимания
отдельных — даже всех — слоев его структуры и их взаимосвязей.
592
Семиотика
Должен быть учтен и «вес» каждого слоя в структуре целого, т. е. цен-
ностная иерархия слоев. Так, будет недопонят роман Достоевского при
повышенной ориентации на уголовную фабулу — в ущерб психологии
героев, на психологию — в ущерб ♦идеологии», на «монологически» рас-
сматриваемую идеологию — в ущерб «полифонизму».
4.3. С точки зрения проблем НП представляет интерес рассмотре-
ние «авторских метатекстов», связанных с возможным читательским
НП, т. е. авторских комментариев к собственным текстам — начиная с
таких явлений, как «Роман одного романа» Т. Манна, и кончая под-
строчными примечаниями. Особенно интересен случай, когда такие ком-
ментарии активно взаимодействуют с текстом, «играют» с ним, стано-
вясь как бы его частью, — как пушкинские примечания к «Онегину» и
особенно ахматовские — к «Поэме без героя», открыто ориентирован-
ные на упомянутые пушкинские и подчас не столько раскрывающие,
сколько затемняющие текст (в соответствии с эстетикой самой поэмы).7
Крайний случай — когда метатекст прямо включен в основной текст,
как в той же «Поэме без героя» («Решка»). Еще более сложная струк-
тура возникает, когда основной текст содержит вставные фрагменты и
попутные комментарии к ним, как в «Даре» и других романах В. Набо-
кова. Аналогичная, хотя и более простая (без «игры») ситуация — в
Евангелии, где притчи Христовы окружены большим количеством тек-
стовых сегментов, связанных именно с возможным НП притч (как «внут-
ритекстовыми» слушателями, так и читателем), — таких, как почлен-
ное толкование, итоговое толкование («мораль»), зачин (типа «Царство
Небесное подобно ...»), скрытое указание на иносказание («Кто имеет
уши слышать, да слышит!»), указание на НП слушателей («Изъясни
нам притчу ...», «Но они не поняли, что такое Он говорил им»), объяв-
ление о предстоящем толковании («Вы же выслушайте значение прит-
чи») и т. д.8
4.4. Особый вопрос, который может быть здесь только упомянут,
составляет проблема (не)понимания «действительности» — физической
или социальной (яркий пример последнего — ситуация героя в рома-
нах Кафки). Отметим лишь, что подходя к этой проблеме, мы должны
рассматривать явления действительности как знаковые, т. е. имеющие
«смысл», отличный от них самих (такой подход составляет предпосыл-
ку любой науки: именно этот смысл есть закон (природы или социаль-
7 Так, примечание к пропущенным строфам содержит ссылку на Пушкина,
ссылающегося на пропущенные строфы у Байрона; таким образом, оно не столько
объясняет — ссылкой на авторитет Пушкина — наличие пропущенных строф,
сколько оправдывает свое собственное (примечания) существование — ссылкой
на то, что Пушкин тоже ссылается (на Байрона).
8 «Морфология» (в смысле Проппа) притчи и ее контекста рассматривается
нами в другой работе.
О типологии непонимания текста
593
ной действительности), подлежащий раскрытию. Началом любого науч-
ного размышления служит, как известно, удивление, то есть НП).
Другой вопрос, также лежащий за рамками этих заметок, — это
проблема связей и конфликтов между (не)пониманием действительно-
сти и (не)пониманием текстов. Такие конфликты могут, в частности,
возникать в результате определенных социальных болезней и/или обу-
словленных ими болезней текстовых популяций. Одна из таких тексто-
вых болезней состоит — при грубо модельном описании — в последова-
тельном назывании черного — белым и обратно. Другая состоит в том,
что различные тексты противоположным образом характеризуют сход-
ные явления, или же одинаково — заведомо различные (модель послед-
него случая — «рекламная»: разные тексты называют «лучшими в мире»
разные, хотя и однотипные, объекты, например, сигареты разных фирм).
Возможный результат совместного воздействия действительности и
«больных» текстов на индивида — «недоумение» (от противоречия между
действительностью и текстами или между текстами). Другой возмож-
ный результат — феномен «кажущегося понимания», связанный с пре-
зумпцией осмысленности и/или авторитетности определенного класса
текстов (например, любых текстов, печатаемых в данной газете), когда
читателю кажется, что он понимает текст, на самом деле бессмыслен-
ный или внутренне противоречивый, или когда он не видит противоре-
чия между текстом и действительностью или между текстами (веря
каждый раз тому, что воспринимает в данный момент).
4.5. Намеченная здесь классификация НП ориентирована на лю-
бые словесные, но прежде всего на художественные тексты. Представ-
ляла бы интерес специальная разработка проблем НП научных текстов,
равно как и большая детализация таких явлений, как семантическое,
конструктивное и другие виды НП. Другим направлением возможных
исследований могла бы служить проблема НП несловесных (и не толь-
ко словесных) текстов (текстов театра, кино, музыки, живописи и т. д.).
Наиболее кардинальными с этой точки зрения, видимо, были бы разли-
чия, связанные со степенью смысловой эксплицитности различных ти-
пов текстов («смысловые» тексты vs. музыка, заумная и конкретная
поэзия, нефигуративные живопись, скульптура и кино), а также, может
быть, с их «кратностью» (имеются в виду такие явления, как одновре-
менное развертывание музыки и текста в вокальной музыке, необходи-
мость следить за движением разных голосов в полифонической музыке,
за изображением, текстом и музыкой в кино и т. д.).
1978
О СЕМИОТИКЕ ИСКАЖЕНИЯ ИСТИНЫ*
1. Целью настоящей заметки является описание способов искаже-
ния истины, т. е. лжи и сходных с нею семантических явлений, возни-
кающих в устной или письменной речи. Прагматических аспектов лжи
мы коснемся лишь вскользь, и вообще оставим в стороне синтаксиче-
ский аспект.
Отправной точкой для нас служит модель высказывания, предло-
женная в работах [1, 2]. Высказыванием мы называем речевой сегмент
(обычно предложение), расчлененный на тему и рему. Будем считать,
что каждому высказыванию v отвечает его денотат d(v) — некоторое
событие, а теме каждого высказывания отвечает ее денотат — предмет
высказывания. Событие, предметом которого является а, будем обозна-
чать аР (предикат Р соответствует реме). Высказывание, денотатом ко-
торого служит событие аР9 обозначим v (аР), так что d(v(aP))=aP. Поня-
тия предмета и события различаются лишь относительно данного
высказывания: событие, являющееся денотатом одного высказывания,
может быть предметом другого высказывания. Например, предметом
высказывания Иван пришел поздно (где рема — поздно) служит
событие, заключающееся в приходе Ивана.
Пусть зафиксировано некоторое множество событий (в том числе
предметов) У, которое мы назовем универсумом. Выделим подмножест-
во U С У, отнеся к нему те события (предметы), которые «имеют место»
(или, что то же, такие события аР, для которых и{аР) истинно, и такие
предметы а, для которых высказывание «а существует» истинно).
Произвольное подмножество £С£/ назовем ситуацией. Произволь-
ную последовательность высказываний Т назовем текстом. Под дено-
татом текста d(T) будем понимать множество событий {d (u)}, где v E Т.
Нас интересует соотношение текста и ситуации. Адекватным опи-
санием ситуации 2 назовем такой текст Г, что d(T) = £. Любой другой
текст относительно данной ситуации будет ее неадек-
ватным описанием, т. е. будет в том или ином смысле ложным.
2. Ложь и вообще любое искажение истины предполагает наличие
по крайней мере двух «персонажей» (в широком смысле слова; в част-
ности, персонажем может быть то или иное множество людей) — будем
называть их условно говорящим (S) и слушателем (Я). Универсум У,
о котором шла речь в п. 1, — это «содержание сознания» S; U — это
множество тех событий, которые «имеют место» с точки зрения S. Гово-
рящий описывает слушателю с помощью текста Т некоторое множество
событий, образующее ситуацию £. Заметим, что на деле ситуация, ко-
* Опубликовано в: Информационные вопросы семиотики, лингвистики и ав-
томатического перевода, вып. 4. М., 1974.
О семиотике искажения истины
595
нечно, не является произвольным множеством событий: во-пер-
вых, это множество должно быть «связным» — в некотором достаточно
неясном смысле, который мы, однако, не будем уточнять; во-вторых,
ситуация должна быть ориентирована на слушателя, т. е. должна со-
стоять из событий существенных, значимых для Н (с точки зрения того
представления об Я, которое имеется у S).
В связи со сказанным следует отметить размытость границ прак-
тически любой ситуации. При анализе конкретных текстов далеко не
всегда легко определить, например, принадлежит ли некоторое событие
аР ситуации, т. е. должно ли v(aP) включаться в адекватно описывающий
ситуацию текст. Следует поэтому различать два типа текстов: тексты-
ответы (на вопрос или запрос) и прочие тексты. Поставленный вопрос,
как правило, достаточно четко очерчивает ситуацию1, в то время как
для текстов, выдаваемых без запроса, ситуация обычно очерчена нечетко.
В силу тех или иных причин S может стремиться к тому, чтобы у
Я было представление, что ситуация £ была иной, нежели она действи-
тельно (точнее, в представлении S) была. Тогда его текст, якобы описы-
вающий £, будет ее неадекватным описанием — он будет описывать
ситуацию ^!» полученную из 2 в результате некоторых преобразований.
Можно — достаточно условно и приблизительно — различать следую-
щие типы таких преобразований.
(1). Аннулирующее: 2, не содержит каких-либо событий, входя-
щих в 2 (например, 2 = {<*,*>,» а^Р2}9 J,x = {а^г^ ИЛИ Ii = д — пустое
множество).
(2). Фингирующее: 2, содержит события, не входящие в J (напри-
мер, I = {axPv a2P2h Ъг ={а1Р1, а^, а^} или ^ = {а^, <*,(?, а^}.
(3). Индефинитизирующее: предмет, предикат или событие из J
заменяются более обобщенным или неопределенным (например, J =
i*P), I, = {aQK гдеQ DP).
(4). Модальное (в широком смысле слова) — изменяющее модус
(способ существования) предмета, предиката или события.
Разумеется, различные преобразования могут действовать одновре-
менно, например, J = {axPv а2Р2}9 2, = {^2* а^^ (сочетание аннулирова-
ния и фингирования).
3. Необходимость (или желательность) искажения истины возни-
кает в двух случаях: когда надо скрыть имеющуюся действительность
и когда надо построить «новую». Аннулирующее преобразование ситуа-
1 Можно различать три типа вопросов: а) вопрос о событии (имеет ли место
аР?), б) вопрос о предмете (какие события имеют место с предметом а?), в) воп-
рос о ситуации (какие события входят в £?); степень четкости, с которой вопрос
очерчивает ситуацию, убывает от а) к б) и в). Эта четкость зависит также от того,
насколько направленным является интерес спрашивающего, и насколько отве-
чающий знает об этой направленности (ср. вопрос «Где ты был вчера вечером?*,
обращенный к мужу ревнивой женой или к приятелю приятелем).
596
Семиотика
ции, естественно, используется в первом случае. Оно приводит к умал-
чивающему описанию. В пределе мы получаем нулевой текст — молча-
ние. Прагматический статус такого «текста» существенно зависит от
наличия/отсутствия вопроса, причем при наличии вопроса (будь то явно
поставленный бытовой вопрос или хотя бы и молчаливый запрос обще-
ства по поводу какого-либо политического события) условия социаль-
ной жизни редко допускают полное отмалчивание.
Семантически эквивалентны молчанию (в ответ на вопрос) «игнора-
тивные» высказывания типа не знаю, не помню, не видел, не слышал2, —
однако прагматический статус их иной, и они во многих случаях (быто-
вых, судебных и т. д.) социально санкционированы, — по крайней мере
тогда, когда звучат достаточно правдоподобно (т. е. когда S действи-
тельно может «не знать» и т. д.). Однако часто и такое высказывание
социально невозможно (например, обычно невозможно не помню в ответ
на вопрос где ты был час назад?; почти невозможно не знаю, если S по
своему социальному статусу обязан «знать», и т. д.).
Обычный вид умалчивающего описания предполагает лишь час-
тичное аннулирование. Возникает текст, который может быть охарак-
теризован как «полуправда»: не являясь прямой ложью, он не содер-
жит всей правды о ситуации. Можно различать полуправду о ситуации:
2 = {a,Pj, a2P2), 2i = {а2р2}> — и ее частный случай — полуправду о
предмете: 2 = {а(Рх&Р2)}, 2, = {*РЖ}.
Полуправда такого рода (ниже будут рассмотрены другие семанти-
ческие явления, которые также могут быть охарактеризованы как по-
луправда) представляет собой, пожалуй, наиболее невинный вид иска-
жения истины. Но свойство «связности» (см. п. 2), которым обладает
ситуация, может приводить к тому', что соответствующий текст будет
содержать зияния или лакуны, требующие заполнения, — а это заполне-
ние может происходить лишь за счет введения «новых» — вне-ситуа-
ционных — событий, и мы, таким образом, приходим к необходимости
фингирующего преобразования ситуации. Так стремление скрыть на-
личную действительность приводит к необходимости построения «но-
вой», фиктивной действительности.
2 Такие высказывания имеют различный семантический статус в зави-
симости от того, поставлен ли вопрос: Знаешь ли ты об аР? или же Что имеет
место с а? (в предположении, что S знает об аР). В первом случае «не знаю» —
это ложь в чистом виде (контрадикторная ложь — см. ниже, п. 4), во втором —
особая, «игноративная» ложь. Ее характер можно усмотреть из следующего
примера. Вопрос Куда он пошел? (вопрос о предмете а = * место у куда он пошел*)
требует ответа типа аР (например, Он пошел в кино). Ответ не знаю имеет
структуру aJ, где J — «предикат незнания» (не знаю = «относительно места,
куда он пошел, имеет место мое незнание»), но aJ — это не обычное событие с
предметом а, а своего рода метасобытие относительно той ситуации, о которой
идет речь в вопросе, поскольку в эту ситуацию не входит «я» отвечающего.
О семиотике искажения истины
597
4. Фингирующее преобразование ситуации состоит во введении в
нее «посторонних» предметов и/или событий. Пусть аР 6 Jlf т. е.
и(аР) Е Т. Рассмотрим дерево логических возможностей, связанных с
(не)включенностью предмета а и/или события аР в £ и U:
101 100 011 010
(иные ветвления невозможны, поскольку: 1) мы постулируем, что
аРЕЕ^* а ЕЕ, где Е — это £ или U; 2) очевидно, г ЕЕ-* г Е U, где г —
это а или аР).
Случай 11 (событие входит в ситуацию, соответствующее высказы-
вание входит в текст) порождает неадекватность лишь в сочетании с
умолчанием о другом событии aQ E J с предметом а. Само же по себе
v(aP) истинно (аР Е U) и высказано «по существу» (аР Е 2).
Случай 101 (предмет входит в ситуацию; событие имеет место, но
вне ситуации) порождает неадекватность тем, что вводится, хотя и имею-
щее место, но внеситуационное событие (соответствующее и, хотя и ис-
тинно, но «не по существу»); серьезное искажение истины возникает
лишь тогда, когда введение аР сопровождается умолчанием об aQ E 2-
Например, такой случай возникает, если S на вопрос Где эта книга?
отвечает: Вчера она была на столе, причем книга действительно вчера
была на столе, но сейчас ее там нет, а S знает ее теперешнее местона-
хождение. Другие примеры:
Княгиня ...со свойственною женщинам привычкой обходить воп-
рос, говорила, что Кити слишком молода ...и другие доводы; но не
говорила главного — того, что она ждет лучшей партии для своей
дочери (Л. Толстой. «Анна Каренина»; далее АК);
— Это куда? — спросил его Яшвин ... — В конюшню, да еще мне
нужно к Брянскому об лошадях, — сказал Вронский. Вронский дейст-
вительно обещал быть у Брянского... Но товарищи тотчас же поня-
ли, что он не туда только едет (АК).
Случай 100 (событие аР вообще не имеет места, то есть v(aP) лож-
но). Это ложь (о предмете a E 2) в чистом виде. Например:
— ... Я не могу пробыть у вас долго, мне необходимо к старой
Вреде ..., — сказала Анна, для которой ложь ... сделалась ... проста и
естественна (АК);
598
Семиотика
Он [Вронский] хотел сказал, что не спал всю ночь и заснул [так
оно и было], но ... ему совестно стало. И он сказал, что ему надо было
ехать дать отчет об отъезде принца (АК). __
Наиболее распространен вариант, когда аР. Такую ложь можно
назвать контрадикторной: утверждается наличие события, контра-
дикторно противоположного тому, что было в действительности.
Например:
[Анна:] Что вам нужно?! ... — [Каренин:] Письма вашего любов-
ника ... — Их здесь нет, — сказала она ... но ... он понял, что угадал
верно (АК);
— [Вронский, после попытки самоубийства:] Варя, ... я выстрелил
в себя нечаянно (АК).
Следующая группа случаев связана с введением в текст высказы-
ваний о внеситуационном предмете.
Случай 011 (событие имеет место, но не в ситуации, и его предмет
также не входит в ситуацию). Это типичный случай невинного «загова-
ривания зубов».
Случай 010 (ложное высказывание о предмете, не входящем в си-
туацию) прагматически мало отличается от предыдущего, поскольку не
так уж существенно, чтб говорит S, «заговаривая зубы», — истину или
ложь.
Случай 00 (высказывание о несуществующем предмете). Такие
высказывания с чисто семантической точки зрения не могут квалифи-
цироваться как истинные или ложные (ср. работы [1, 2]), а в лучшем
случае — как правдоподобные или неправдоподобные. Однако на деле
значительная часть текстов, искажающих истину, строится именно на
высказываниях такого типа. Например: — Но человек может чувство-
вать себя неспособным иногда подняться на эту высоту, — сказал
Степан Аркадьевич, чувствуя, что он кривит душою, признавая религи-
озную высоту (АК).
Последние три случая связаны с (явным или неявным) предше-
ствующим введением в описание предмета а, отсутствующего в ситуа-
ции. Будем различать два типа соответствующих экзистенциальных
высказываний (схема которых: «а существует (в ситуации)»): Е\ —
когда a £ U, но"? £ (введение в ситуацию постороннего, но существую-
щего предмета) и Е0 — когда c6U (введение несуществующего пред-
мета).
Синтаксическое устройство текстов, искажающих истину путем
введения постороннего предмета, таково, что вначале идет высказыва-
ние типа Е1, а затем — типа 011 (истина о внеситуационном предмете)
или/и 010 (ложь о внеситуационном предмете); или же вначале идет
Е0, а далее следуют высказывания типа 00 (о несуществующем предмете).
5. В связи с той «размытостью» конкретных ситуаций, о которой
говорилось в п. 2, можно уточнить построенную в п. 4 схему, выделив в
О семиотике искажения истины
500
ситуации 2 подмножество 2' событий — ядро ситуации (тогда 2" = 2\2'
образует периферию). При этом адекватным описанием ситуации есте-
ственно считать такой текст Т = {у}, что J' С {d(v)} С J (т. е. включение
в описание ядерных событий необходимо, периферийных — разрешено,
внеситуационных — запрещено). Такое уточнение приводит к дробле-
нию некоторых из рассмотренных в п. 4 случаев. Так, случай 101 (где
теперь ае^'.аРё£') дает два подслучая: 1) аРЕ£"; 2) аРЕ £ (но ЕU).
Примеры, приведенные выше к случаю 101 из АК, относятся, скорее, к
первому подслучаю, тогда как пример с книгой — ко второму. Случай
011 (где теперь а Е J') разбивается на три подслучая: 1) аР Е %";
2) а Е X"» аР £ £, но Е £/; 3) а Е £, аР Е I/. Во всех этих подслучаях с
формальной точки зрения говорится истина, но в 1) это «несуществен-
ное о несущественном», в 2) и 3) — «не по делу», в 2) — о периферийном,
в 3) — о внеситуационном_ объекте). Случай 010 также дробится на
подслучаи: 1) а Е 2"; 2) а € J.
6. Преобразование индефинитизации близко к частичному анну-
лированию; но здесь аннулируется не событие, а как бы часть свойств
предмета или предиката, — в результате чего событие оказывается недо-
определенным. Соответствующее высказывание может быть охаракте-
ризовано как полуправда (о событии). Один из вариантов такого преоб-
разования — замена аР на aQ, где Q DP, т. е. введение недоопределенного
(обобщенного) предиката. Например, в ответ на вопрос «Кто тебя прово-
жал?» вместо «Меня провожал Петр» следует «Меня провожал один
мой школьный приятель». Если же ответом будет «... один знакомый»
или, тем более, «... один человек», т. е. Q намного шире, чем Р, то Q
можно назвать неопределенным предикатом. Предельный случай —
чисто «местоименные» высказывания типа «Я был в одном месте», «У
меня есть одно дело» — формально истинные, но не несущие никакой
информации и семантически эквивалентные полному умолчанию.
Если при дальнейшем развертывании текста «один знакомый»
становится предметом (истинных и входящих в ситуацию) высказыва-
ний, то мы получим еще один вид полуправды — (истинное) высказы-
вание о не(до)определенном предмете: 2 = {аР}9 2i Ha'^К гДе а' Э а
(т. е. а' — «обобщение» предмета а).
7. Перейдем к модальным преобразованиям. Мы рассмотрим мо-
дальности, связанные с гипотетичностью (п. 7), с оценкой (п. 8) и с введе-
нием постороннего субъекта (п. 0).
Модальности, связанные с гипотетичностью, могут быть описаны
следующим образом. Будем выделять в универсуме У, наряду с множе-
ством U «имеющих место» событий, также множество V «гипотетиче-
ских» и множество W «не имеющих места» событий: У = U \J V \J W
(ср. [1, 2]). Таким образом, в V включены те события, которые, с точки
зрения S, может быть, имеют место, а может быть, и не имеют. Преобра-
600
Семиотика
зования, о которых идет речь, связаны с «перемещениями» событий из
U (или W) в К и обратно.
А. Перемещение U -* V (или W -* V) означает, что 2 в {аР)> гДе
аР EU (Е W); ^ = {аР}, где аР Е К. Осуществляется оно с помощью
слова-оператора «возможно» или синонимичных ему языковых средств.
Высказывание v типа «возможно, аР* в тех случаях, когда аР EU или
W, нельзя квалифицировать ни как истинное, ни как ложное (его естест-
венно считать истинным лишь если аР Е V); его можно рассматривать —
во всяком случае, когда аР ЕС/ — как еще один вариант полуправды.
Такие высказывания близки к рассмотренным в п. в. Действительно,
и = «возможно, аРь, можно представить в виде v (aF), где F — предикат
«возможно, Р». Естественно считать, что F DP, т.е. F — недоопределен-
ный предикат в смысле п. б.
Относить ли к этой схеме и случай, когда aPEW — вопрос условия,
сводящийся к тому, считать ли, что FЕР, — и мы оставим открытым
вопрос о том, можно ли считать полуправдой высказывания типа воз-
можно, Петр был в театре (в то время как S знает, что Петр был в
ресторане). Скорее такой вариант искажения истины можно было бы
назвать «полуложью» (или «стыдливой ложью»).
Б. Перемещение V -*• U (или V -» W) означает, что вместо истинно-
го высказывания и' = «возможно, аРь (аР Е V) имеет место высказыва-
ние v = v (аР), т. е. гипотеза выдается за истину, что также может быть
расценено как полуправда. Например: — Я вижу, что она [Анна] счаст-
лива, — повторил он [Вронский: на деле он отнюдь не уверен в этом]
(АК).
8. Широко распространено искажение истины с помощью выска-
зываний, содержащих оценку — ложную, или же не имеющую отноше-
ния к ситуации. Можно различать качественные (типа «хороший» —
«плохой») и количественные (типа «много» — «мало») оценки. Если
оценка является ремой высказывания v (аР) (например, Р — «великий»
или «плохой»), тогда как в ситуации имеет место аР, — то это просто
случай 100 (именно, контрадикторная ложь); в случае же когда аР Е U,
но & J _ получаем случай 101. Здесь нас интересуют не такие, а «пери-
ферийно-оценочные» высказывания, где оценка включена в тему или в
рему, будучи ремой второго порядка. Рассмотрим подробнее первый
случай (оценка — часть темы). Здесь X - {аР}, 2, - {а'Р), где а' - аМ (М —
оценка). Пусть, например, v - великий Наполеон победил под Аустерли-
цем, где великий — рема второго порядка, входящая в тему великий
Наполеон. Сегментируем v на vt — Наполеон велик и v2 — Наполеон
победил под Аустерлицем. Вообще, v (а'Р), где а' = аМ, расчленяем на
и, = и (аМ) иу2='у (аР). Представляют интерес случаи, когда и2 истинно
и входит в ситуацию, а и, ложно (аМ Е U), либо же истинно, но внеситуа-
ционно (аМ EU,G J).
О семиотике искажения истины
601
Заметим, что возможен и иной подход к высказываниям такого
типа. Если аМ Е U (т. е. S на деле считает, что Наполеон не велик), то
а' можно рассматривать как несуществующий предмет и квалифициро-
вать v (а'Р) как случай 00; если же аМ Е U, но £ £, то v (a'P) можно
рассматривать как 011 (истинное высказывание о внеситуационном пред-
мете).
Случай, когда оценка содержится в реме, можно рассмотреть ана-
логичным образом.
9. Говоря о преобразованиях, связанных с введением постороннего
субъекта, мы имеем в виду высказывания типа «По данным субъекта
А, имеет место аР», причем субъект А нерелевантен относительно опи-
сываемой ситуации. Такие высказывания можно назвать смещенны-
ми: событие подается в тексте не само по себе, а как отраженное в чьем-
либо универсуме, — причем на деле эта отраженность несущественна
для описываемой ситуации. Смещенные высказывания, подобно игно-
ративным (см. п. 3), выводят за пределы ситуации, являясь в какой-то
мере метавыскаэываниями, поскольку вводят посторонний ситуации
субъект.
Субъект А может быть при этом самим S («насколько мне извест-
но ...», «по моему мнению ...») — здесь происходит «эгоцентризация»;
отличным от S субъектом (как сказал Иван Иванович ..., по сообще-
нию газеты *Монд* ...) — случай «альтероцентризации»; неопреде-
ленным субъектом (как мне сказали ..., говорят ..., по сведениям, исхо-
дящим из осведомленных кругов ...») — «индефинитоцентризация».
Такие высказывания можно рассматривать как составные: «имеет
место аРъ & «об этом сообщил А». Что касается самого события aPf то
здесь возможны варианты: аРЕ^ (случай 11, п. 4); аРЕU9 Е 2 (случай
101); аР EW (случай 100); аР Е V. С другой стороны, сообщение и (аР)
могло быть действительно получено от А, или на самом деле стало изве-
стно S другим путем, или же известно и из другого источника, но также
и сообщено субъектом А.
Прагматически существенно в таких высказываниях — посколь-
ку А нерелевантен для ситуации — то, что S стремится снять с себя
ответственность за сообщение. Это относится даже к случаям эгоцент-
ризации: такие высказывания близки к высказываниям возможности.
В случае, когда аР Е 2» * также когда сообщение действительно
получено от А (независимо от истинности v (aP))f смещенное высказыва-
ние можно рассматривать как частный случай полуправды.
10. Заключая этот краткий обзор способов искажения истины, за-
метим, что какую бы подробную и тщательную классификацию ни ис-
пользовать, почти любой реальный текст, содержащий искажения исти-
ны, даст нам образцы, не подпадающие (или лишь приблизительно
подпадающие) под эту классификацию. Причины этого лежат как в
онтологической, так и в чисто языковой сфере. Что касается «онтоло-
602
Семиотика
гии», то суть в том, что «на деле» действительность (и ее модель в созна-
нии индивида) не состоит из четко отграниченных друг от друга пред-
метов, событий и ситуаций (тем более, что речь должна идти здесь о
дважды отраженной действительности: о том, как представляет себе S
отражение действительности в сознании Н). В особенности это относит-
ся к ситуации, т. е. целостному фрагменту действительности, границы
которого могут быть в высшей степени неопределенными. Простейший
пример: S может говорить святую истину, утверждая, что v = «А плохо»
(например, Парламентарный строй никуда не годится в устах пропа-
гандиста фашизма или 'гошизма); но в действительности некое Б, ка-
ким-то образом связанное с А, может быть еще значительно хуже, и
упоминание о дурном качестве А окажется тогда лишь полуправдой
(т. е. искажением истины), поскольку, в сравнении с Б, А, напротив, мо-
жет быть расценено скорее как хорошее. Но степень связанности Б с А
может не поддаваться учету, и вопрос — необходимо ли для адекватного
описания ситуации упоминание и о том, что и1 = «Б еще хуже», — во
многих случаях остается открытым. Таким образом, может оказаться
неясным, является ли и адекватным описанием ситуации, или же лишь
полуправдой (которая может быть «хуже всякой лжи»), а адекватным
описанием служит v & v' (или даже только v').
Другая причина неадекватности любой модели искажения исти-
ны — связанная, впрочем, с первой — коренится в том общеизвестном
свойстве языка, что он — за редкими исключениями (относящимися к
простейшим событиям и к четко отграниченным предметным облас-
тям, вроде математики, где для описания «событий» выработан свой
однозначный подъязык) — допускает лишь чрезмерно обобщенное и
нечеткое описание событий. Сюда же относится наличие идиолектов и
окказиональных словоупотреблений, омонимия и полисемия и т. д. В
результате часто о данном тексте трудно сказать, является ли он адек-
ватным описанием, а если нет, то в чем состоит неадекватность.
Сверх сказанного — относящегося к объективным обстоятель-
ствам — следует отметить наличие многочисленных чисто языковых
способов сознательного искажения или «затемнения» истины, исполь-
зующих объективные особенности языка в его референтной, коммуни-
кативной или эмотивной функции — тема, заслуживающая специаль-
ного анализа.
11. Приведем теперь несколько примеров анализа текста с точки
зрения искажения истины. Заметим, что при анализе реального текста
необходима его предварительная сегментация и экспликация. Сегмен-
тация состоит в разбиении текста на отдельные высказывания, каждое
из которых содержит одну тему и одну рему. Сегментация неотделима
от экспликации, предполагающей выделение в каждом из высказы-
ваний темы и ремы, восстановление эллипсисов и, может быть, другие
процедуры.
О семиотике искажения истины
603
Тексты, приводимые ниже, заимствованы из памфлета Н. Паркин-
сона «Зятья и прочие» («Иностранная литература», 1972, № I)3.
а. [yj Я не занимался греблей в Кембридже, [v2] пожалуй, я был
чересчур усидчив [говорит герой, учившийся в Провинсвилле].
Формально говоря (точнее, если отвлечься от ситуации, связанной с
занятиями спортом в университетские годы), vY — типа 101 (истинное,
но внеситуационное). Однако экспликация дает: у2 = v' & v", где и' = я
учился в Кембридже, и" = я не занимался там греблей; здесь v' —
чистая ложь (случай 100), и" — случай 00 (несуществующий предмет —
я обучающийся в Кембридже), v2 — также (предмет тот же, что в v"). В
v2 использовано модальное слово «пожалуй», придающее высказыва-
нию оттенок «стыдливости» (ср. п. 7).
б. Упомянув своего друга Арчи Ас тора и добавив: «Мы вместе
были в Итоне*, вы ни на йоту не отклонитесь от истины. Действи-
тельно, здесь мы имеем дело с формально истинными высказываниями.
Однако полное описание ситуации должно включать тот факт, что друг
героя — человек, сменивший фамилию на аристократическую, и что они
проводили в Итоне отпуск. Экспликация дает: vx = Мой друг — пред-
ставитель известной фамилии Авторов (случай 100); и2 = Мы учились
в Итоне (то же). Таким образом, здесь используется, во-первых, умолча-
ние (невключение в текст высказывания о событиях, релевантных для
ситуации); во-вторых, вводится неопределенный предикат «были» (сло-
во, которое в контексте высказывания означает «учились»). С чисто
3 Мы вообще не касаемся в этой заметке историко-культурного аспекта ис-
кажения истины — этот вопрос, безусловно, заслуживает подробного и самостоя-
тельного рассмотрения. В порядке предварительной гипотезы можно предполо-
жить, что семантические механизмы искажения истины имеют более или менее
универсальный характер, и различные (достаточно развитые) культуры отлича-
ются лишь различной частотой использования тех или иных типов искажения
истины. В частности, вряд ли современная эпоха массовой коммуникации внес-
ла сколько-нибудь существенный вклад в разработку новых методов искаже-
ния истины: современный публицист, видимо, пользуется приблизительно теми
же методами, что и древнегреческий софист. Значимых различий между (даже
близкими) культурами следует ожидать лишь в отношении прагматического
статуса различных типов искажения истины. В частности, представляет интерес
сравнительное рассмотрение социальных (например, уголовных) санкций, нала-
гаемых обществом (государством) за поступки, связанные с искажением исти-
ны — для различных обществ и в каждом данном обществе. Так, ныне действую-
щий Уголовный кодекс РСФСР (I960 г.) предусматривает наказания: 1) за
умолчание — как при наличии вопроса (отказ свидетеля от дачи показаний;
ст. 182; максимальное наказание — 6 месяцев исправительно-трудовых работ),
так и при его отсутствии (недонесение о тяжком преступлении; ст. 181; 1 год
лишения свободы), 2) за фингирование — также и при наличии вопроса (дача
заведомо ложных показаний; ст. 181; 1 год лишения свободы), и при его отсут-
ствии: а) заведомо ложный донос о совершении преступления; ст. 180; макси-
мальное наказание — при отсутствии отягчающих обстоятельств — 2 года ли-
шения свободы; б) клевета; ст. 130; 1 год лишения свободы.
604
Семиотика
языковой точки зрения здесь для искажения истины используется омо-
нимия («Астор» — лорд и безродный провинциал; «были» — «пребыва-
ли» и «учились»).
в. ... Ни к чему поминать, что вы были представителем ^На-
стольного тенниса* ... Достаточно сослаться на «прославленный жур-
нал, корреспондентом которого я в то время был*. Это — простой
случай периферийно-оценочного высказывания (см. п. 8), где оценка
входит в рему, представляя собой рему второго порядка. Экспликация
дает: Я был корреспондентом журнала [случай 11]. Журнал был про-
славленный [100]. Отметим, что использование оценки сочетается здесь
с индефинитизацией.
г. ... Гибель пироги означала, что мы лишились всех наших припа-
сов ... Обратное путешествие должно было занять не менее 16 дней ...
А до начала сезона дождей оставалось 3 недели. Я решил пробиваться
вперед ... Это — фрагмент рассказа о целиком вымышленных приклю-
чениях героя. Как все тексты такого рода (мы имеем в виду, конечно, не
художественный вымысел, а намеренную ложь), он сплошь состоит из
высказываний типа 00. Лишь начало рассказа (здесь не цитированное)
должно быть высказыванием типа 100 (вроде В прошлом году я побы-
вал в дебрях Амазонки), вводящим несуществующий предмет (я в деб-
рях Амазонки).
д. ... Однако избегайте чрезмерной конкретности. Если при вас
заговорят ... о стрельбе из лука, вы можете спокойно сознаться в
своем невежестве: «[uj Насколько мне известно, в Оксфорде этим
никто не занимается*. Или с какой стати вам быть знакомым со
знаменитым киноактером? «[и2] Он ведь не учился в нашей альма ма-
тер!* v} — смещенное, эгоцентризующее высказывание. Экспликация
должна включать нечто вроде Я тесно связан с Оксфордским универси-
тетом — случай 100. v2 формально истинно, однако здесь имеет место
умолчание — о какой «альма матер» идет речь; так как называть так
захудалые провинциальные университеты не принято, то экспликация
должна включать: Я учился в прославленном университете — снова
случай 100.
е. На бирже играйте осторожно ...но время от времени мимохо-
дом упоминайте свои крупные финансовые операции, попеременно на-
мекая то на колоссальную прибыль, то на катастрофические потери.
Результаты должны быть истинными и отражать реальный исход
ваших спекуляций, но суммы смело преувеличивайте. Речь идет о пе-
риферийно-оценочных высказываниях (рема содержит ложную оцен-
ку), причем оценки здесь количественные.
ж. «[uj Говорю ли я на суахили? Ну конечно, нет! [v2] Я давно
позабыл все, что знал. [va] Испанский — вот язык, на котором я меч-
таю говорить, как на родном. [и4] То есть я имею в виду кастильский
О семиотике искажения истины
605
диалект* [на деле S не говорит, не говорил и не мечтает говорить ни на
суахили, ни по-испански]. Экспликация и} & и2 дает: Я не говорю на
суахили [11]. Я знал суахили [100]. Я забыл его [00; несуществующий
предмет — я, знавший суахили]. Здесь мы имеем дело с характерным
сочетанием истины, лжи и высказывания о несуществующем объекте.
v2& vA — более сложный случай: формально vz ~ ложное высказыва-
ние (100); но даже если бы оно было (формально) истинным (т. е. S
действительно желал бы в совершенстве владеть испанским), то и тогда
оно содержало бы искажение истины, поскольку оно эксплицируется
как Я говорю по-испански [100]. Но недостаточно хорошо [00]. v4 делает
текст особенно изысканным: оно уточняет характеристику несуществую-
щего предмета л, желающий говорить по-испански.
Литература
1. Ю. И. Левин. Об описании коммуникативных ситуаций — Те-
зисы докладов на IV летней школе по вторичным моделирующим сис-
темам. Тарту, 1970.
2. Ю. И. Левин. Об одном подходе к описанию коммуникативных
ситуаций — Информационные вопросы семиотики, лингвистики и авто-
матического перевода, вып. 3. М., 1972.
1973
СИМУЛЬТАННОСТЬ В ИСКУССТВЕ
(попытка типологического подхода)
Одновременная передача по двум
коммуникативным каналам ... со-
ставляет характерную черту куль-
туры ...
Ю. М. Лотман
... смотришь на человека и видишь
его так хрустально ясно, словно сам
только что выдул его, а вместе с тем,
нисколько ясности не мешая, заме-
чаешь ... как похожа тень телефон-
ной трубки на огромного ... муравья
и (все это одновременно) загибается
третья мысль — воспоминание о
каком-нибудь солнечном вечере на
русском полустанке ...
В. Набоков, «Дар»
ВВЕДЕНИЕ
1. В обыденной жизни внешний мир «передает» нам одновремен-
но огромное количество различных сообщений, воспринимаемых наши-
ми рецепторами (от зрения до мускульного чувства), на которые накла-
дываются еще и сообщения из нашего внутреннего мира. Даже
достаточно бедный вкусовой рецептор способен на многое в этом отно-
шении — иначе для чего же соусы, салаты, винегреты, любые припра-
вы... Даже обоняние радует нас смешанными — и хорошо различимы-
ми — запахами пота и дезодоранта... Или возьмем такие всем известные
ситуации, как чтение под музыку или под разговор. Так что для челове-
ка одновременное восприятие нескольких сообщений — дело обычное и
естественное. Более того, требуются специальные усилия, чтобы скон-
центрировать внимание, когда это нужно, на одном сообщении, игнори-
руя остальные.
В области словесной коммуникации наблюдается любопытное явле-
ние. Пока и поскольку произносимый текст не затрагивает говорящего
за живое, его словесно-смысловое сообщение остается одноканальным.
Но если затрагивает (будь то выговор матери сыну, объяснение в любви
или увлекательная лекция на чисто научную тему) — на него сразу же
накладываются и «суперсегментное» интонационное сообщение, и жес-
товое... — и все это в значительной степени непроизвольно. К информа-
ции добавляется фасцинация, делающая сообщение в целом — то есть
уже конгломерат симультанных сообщений (СС) — суггестивными
Симулыпанностъ в искусстве
В искусстве воздействие на адресата, являясь, как правило, целью
сообщения, становится в большой степени сознательно организованным.
Как же поступает художник в плане этой симультанности? А очень
по-разному, создавая то одноголосную мелодию, то вагнеровскую оперу,
то бесхитростное однолинейное прозаическое повествование, то слож-
нейшую стихотворную композицию... (Стоит отметить роль симультанно-
сти в конституировании различных видов искусства и в жанрообразо-
вании: достаточно вспомнить о вокальной музыке, балете, драматическом
театре, опере, звуковом кино...)
Анализ симультанности наталкивается на специфические трудно-
сти, связанные, в частности, с вопросом о количестве передаваемых и
принимаемых сообщений. Так, не совсем ясно, одно или два сообщения
передаются и принимаются в текстовом вокале; в многоголосной музы-
ке, очевидно, передается столько СС, сколько одновременно звучит голо-
сов, — но количество воспринимаемых зависит от квалификации слу-
шателя и не может превышать какого-то предела, определяемого
психофизиологическими факторами. Неясно, как дело обстоит в живо-
писи, особенно при восприятии многофигурных и многосюжетных ком-
позиций — Босх, Брейгель, Брюллов (психофизиология говорит нам о
блуждании глаза по картине, то есть как будто мы имеем дело с после-
довательным, а не симультанным восприятием, — но ведь есть же раз-
ница между восприятием «Битвы масленицы с постом» и комикса).
Или вне искусства: когда мы разговариваем с собеседником, мы вос-
принимаем: текст, интонацию — аудиально; мимику, жестикуляцию,
общий внешний вид собеседника, обстановку — визуально; порой и за-
пах... Как на это смотреть — как на конгломерат сообщений или как на
единое аудио-визуальное сообщение? И аналогично дело обстоит в кино,
в театре... В дальнейшем я не буду останавливаться на этих и подоб-
ных трудностях, принимая, как правило, максимально аналитическую,
«разделяющую» точку зрения.
Наконец, из всех возможных подходов к анализу симультанности —
от психофизиологического до историко-культурного (здесь особенно
интересна история музыки со сменой и борьбой гомофонии и полифо-
нии), — я ограничусь в основном одним — типологическим и панхронным.
ТИПОЛОГИЯ ЕДИНИЧНЫХ СООБЩЕНИЙ
2. Прежде чем строить типологию симультанности, надо как-то
расклассифицировать «единичные» (простые, сингулярные) сообщения.
Будем различать такие сообщения по следующим признакам:
I Канал: 1) зрительный
2) слуховой
608
Семиотика
(Другие рецепторы — вкусовой, обонятельный и т. д. — пока, слава
Богу, в искусстве не используются).
II Языковой тип: 1) словесное
2) несловесное
III Временной тип: 1) статическое
2) актуально динамическое
3) потенциально динамическое
Комбинации значений этих признаков дают такие типы сообщений:
#1 111 зрительный словесный сигнал («Миру мир», «Не
влезай — убьет!»)
#2 112 бегущая строка, пишущийся текст
#3 113 письменный текст
#4 121 неподвижное изображение (картина, фотография,
орнамент, знак дорожного движения)
#5 122 киноизображение, балет, несловесный ритуал,
фейерверк...
#6 123 комикс, клейма житийной иконы, нотная запись
(формально)
звуковой словесный сигнал (ура! ау! караул!)
устная речь
?
органный пункт, барабанная дробь, сирена...
музыка
?
Легко заметить, что некоторые сочетания дифференциальных при-
знаков дают «естественные» типы сообщений (особенно ##3, 4, 5, 8,11),
а другие — маргинальные и даже невозможные (слуховое не сочетается
с потенциально динамическим). Если оставить в стороне эти «неестест-
венные» типы, то мы видим, что канал (I) и языковой тип (II) могут сво-
бодно сочетаться (11, 12, 21, 22), но их сочетание почти однозначно дик-
тует временной тип (III): 11 -* 3, 21 -* 2, 22 -* 2, и только 12 -► 1 v 2.
Заметим еще, что зрительный канал дает свободу временному типу: II
сочетается с ПИ, 2, 3; слуховой же канал диктует динамический времен-
ной тип. Или, коротко, естественные сообщения подчиняются постулатам:
11—3
*2 —13
2* — 2,
где * означает любой тип.
Далее, некоторые сообщения являются «носителями смысла», то
есть в них, наряду с планом выражения, есть еще и план содержания.
Это относится к почти всем словесным сообщениям, но также и к мно-
гим несловесным, от живописи до балета. Наивное различение конк-
#7
#8
#9
#10
#11
#12
211
212
213
221
222
223
Симультанность в искусстве
609
ретного (фигуративного)/абстрактного в живописи (и, может быть, бале-
те) или выделение «заумной» поэзии связано именно с наличием /отсут-
ствием — по крайней мере, для адресата — плана содержания в сооб-
щении. Это побуждает нас ввести еще одно различение:
IV «Смысловой» '"ип: 1) смысловое
2) несмысловое.
В результате возникают, в частности, такие подтипы:
1132 заумный текст
1212 абстрактная живопись, орнамент
1222 «абстрактное» кино или балет
2122 глоссолалия.
(Спорного вопроса о наличии или отсутствии плана содержания в му-
зыке я пока не буду касаться.)
ТИПОЛОГИЯ СИМУЛЬТАННЫХ СООБЩЕНИЙ
3. Введем прежде всего понятие носителя сообщения. Под носите-
лем будем понимать физическую субстанцию данного сообщения: бу-
магу с нанесенными на нее буквами, воздух с распространяющимися в
нем звуковыми волнами, холст с нанесенной на него краской и т. д.
(Отметим, что два одновременно звучащих голоса фуги имеют разные
носители: каждый состоит из общей воздушной среды и своего «паке-
та» волн; если на одном холсте написаны два разных сюжета, то и
носители их — разные; то же с театральным зрелищем, где игре акте-
ров и декорации соответствуют разные носители, и т. д.)
3.1. В качестве первой пары дифференциальных признаков си-
мультанных сообщений возьмем такую:
один носитель / несколько носителей.
Более одного сообщения на одном носителе — скорее исключение.
Сюда относится, прежде всего, вокальная музыка, точнее, пение текста
(222+212). Стихотворная речь, рассматриваемая с наиболее органичной
для нее «слуховой» точки зрения (если не чтение вслух, то беззвучное
интонирование), типологически тождественна пению: 212 (основное со-
общение) + 222 (метроритмическая организация и фоника). («Работа
поэта осуществляется ... через одновременную организацию звука и
смысла» — П. Валери.)
Далее, два сообщения на одном носителе содержат каламбур и ме-
тафора (дважды 1131, с разными смысловыми сообщениями), а также
любые словесные сообщения с актуализированной неоднозначной ин-
терпретацией.
2» - 2Н5Н
610
Семиотика
Более периферийные случаи: каллиграфия (113+123), фигурная
поэзия (1131+121), «шрифтовая» поэзия в духе Эль Лисицкого или
В. Каменского, «тембровая мелодия» А. Веберна (2221+2222, если счи-
тать саму мелодию смыслонесущей). Упомянув о каллиграфии, нельзя
не назвать такой японский жанр, как «утаэ» (картина-поэма), где поэти-
ческое, каллиграфическое и живописное сообщения совмещены и неот-
делимы друг от друга.
Существенная область СС с одним носителем — это исполнитель-
ство, будь то в музыке, театре или в искусстве чтеца: на основное («автор-
ское») сообщение накладываются оттенки, нюансы, отступления, вооб-
ще — особенности, привносимые данным исполнителем и образующие
второе, собственно «исполнительское» сообщение.
3.2. Следующая пара:
один канал / разные каналы.
Примеры здесь тривиальны.
Один канал: одновременная рецепция двух или более слуховых
(зрительных) сообщений.
Слуховых: вокальная музыка, все виды «неодноголосия» в музыке,
мелодекламация...
Зрительных: театральное зрелище; двойная экспозиция, глубин-
ный кадр и вообще «двойное действие» (напр., герой и толпа) в кино; та
же фигурная или шрифтовая поэзия...
Разные каналы: драматический театр (текст и зрелище), балет (му-
зыка и зрелище), опера (музыка, текст и зрелище), звуковое кино, цвето-
музыка, слушание музыки с партитурой...
3.3. Далее:
один языковой тип / разные.
Один: словесное + словесное — плохо совмещаются. Едва ли не
единственный «естественный» случай — многоголосный вокал (да и то
потому, что доминирует здесь музыка). Другие примеры: одновремен-
ные реплики персонажей в театральном представлении; вне области
искусства — чтение под разговор или текстовую радиопередачу...
несловесное + несловесное: музыкальная полифония, балет,
двойная экспозиция и мн. др.
Разные: вокал, драматический театр, опера, звуковое кино и кино с
субтитрами, мелодекламация и мн. др.
3.4.
один временной тип / разные.
Симультанность в искусстве
611
Один: стат. + стат.: фото с двойной экспозицией; может быть,
двухсюжетная картина; «живая картина» с декорацией; вообще же это
малопродуктивное сочетание.
2 + 2: очень естественное сочетание — почти все виды си-
мультанности в кино, музыке, театре.
3 + 3: вряд ли что-нибудь, кроме шрифтовой поэзии.
Разные: «фоновые» жанры — те, где используются неподвижные
декорации; «обстановка» концерта или спектакля (ср. описание театра
у Пруста); органный пункт; созерцание картины под музыку (редкий
случай, когда основное сообщение — статическое, а «фон» — динами-
ческий); слушание музыки с партитурой или театральной пьесы с ее
текстом. Кроме «фоновых» жанров, это малопродуктивное сочетание.
3.5. Если два (или более) СС однотипны (по всем признакам: один
канал, языковой и временной тип), то для таких СС релевантна еще
одна пара дифференциальных признаков:
подобие / неподобие.
Подобие — скорее исключение, но жанрообразующее: именно, в типе
222 на подобии построена строгая имитационная полифония. При под-
ключении слова мы получаем опять же строгие (хор «Какое чудное
мгновенье» в «Руслане» Глинки) или нестрогие (дуэт «Не искушай»)
вокально-полифонические формы. В большинстве же случаев оперные
многоголосные ансамбли (квинтеты в «Кармен» или «Мейстерзингерах»)
построены на неподобии как музыкальных, так и текстовых сообщений.
Отметим, что следует различать подобие при одновременности (не-
которые старинные полифонические формы; пение с «подобным» со-
провождением; параллельное пение, скажем, сопрано и баса) и разновре-
менное (имитационная полифония).
Подобие можно изредка встретить и в зрительной сфере: фото с
многократной экспозицией, изображающее фазы движения; некоторые
пейзажи, как в живописи (К. Д. Фридрих), так и в натуре (Коктебель).
Подобие позволительно толковать и расширительно — в примене-
нии к разнотипным сообщениям: например, слушание музыки с парти-
турой, — 222 и 123 можно считать подобными. Интереснее случаи «ква-
зиподобия» звука и изображения — в кино и театре, как и в жизни.
Обычно звук (речь и/или музыка) «соответствует» изображению (ко-
лонна марширующих и поющих солдат на экране; да и просто обычный
разговор), и в этих случаях можно говорить либо о том, что 122 (изобра-
жение) и 212 (речь и/или музыка) образуют одно зрительно-слуховое
сообщение, либо о том, что эти сообщения (квази)подобны. Это особенно
хорошо видно на фоне «ненормативных» случаев нарочитого несоответ-
ствия звука изображению (К. Муратова). Особый случай — нулевое зву-
ковое сообщение, когда изображение диктует необходимость речи или
20*
612
Семиотика
хотя бы музыки, а царит полная тишина, вообще неестественная для
звукового кино, — и тем самым представляющая собой полноценное
звуковое сообщение.
3.6. Ввиду нечеткости понятия осмысленности использовать эту
категорию в типологии СС затруднительно. Наиболее безболезненно,
пожалуй, сравнение СС по степени осмысленности. При этом равная
степень осмысленности двух или более СС — скорее исключение: полифо-
ния, одновременные реплики в театре. СС тяготеют к разной степени
осмысленности: пение или игра на каком-либо инструменте с сопровож-
дением, метафора (буквальный смысл — переносный) и т. д. Но еще
важнее — разный тип осмысленности. Так, в вокале существенно то,
что мелодия и текст осмысленны по-разному, и доминантным может
быть любое из этих СС (ср. пение на незнакомом слушателю языке).
Аналогичная ситуация — в кино, театре, балете, где звуковой и изобра-
зительный ряды могут бороться за доминантность. Отметим при этом
высокую степень субъективности выделения доминантного сообщения:
ср. любителей поэзии со смысловой и с «музыкальной» ориентацией
или меломана и балетомана в балете; церковная служба также одних
привлекает прежде всего как зрелище, других — пением или игрой на
органе, третьих — богослужебными текстами, а для четвертых важнее
всего автокоммуникация, стимулируемая всем вышеупомянутым (то
есть ореольное сообщение — см. ниже). Отметим в заключение интерес-
ный случай сочетания на одном носителе словесно-смыслового и несмыс-
лового (относительно) сообщений с доминантным несмысловым — кал-
лиграфия. Любопытен и в некотором смысле обратный случай —
графологическое чтение, при котором «основное», смысловое (текст) и
побочное, несмысловое, «исполнительское» (почерк) сообщения меняют-
ся ролями: смысл текста нерелевантен, а доминантным, смыслонесу-
щим оказывается именно почерк. (Как видим, попутно возникло еще
одно типологическое различение: наличие/отсутствие доминантного
сообщения, — также достаточно нечеткое и субъективное.)
ОРЕОЛЬНЫЕ СООБЩЕНИЯ
4. Рассмотрим теперь еще один тип сообщений — нематериаль-
ных, лишенных физического носителя и самостоятельного существова-
ния: они имеют место во внутреннем мире адресата (то есть являются
автокоммуникативными) и лишь сопутствуют другим типам сообще-
ний. Эти сообщения — будем называть их ореольными — не привяза-
ны жестко к основному сообщению, но могут накладываться на них
«суперсегментным» образом. Они в большей степени определяются ад-
ресатом основного сообщения — в частности, его знанием об авторе (его
Симулыпанность в искусстве
613
биографии, стиле, реальном контексте его творчества), или еще более
субъективными обстоятельствами самого адресата, чем самим текстом.
Существует много видов ореольных сообщений — остановлюсь на
некоторых из них.
Пожалуй, наиболее очевидный — тот, который связан с именем
автора (исполнителя), его «фигурой», иногда — биографией («Биография
автора становится постоянным ... спутником его произведений» —
Ю. М. Лотман). Вспомним ореол, харизму, легенду, окружающую Beatles
и других поп-звезд, или, в соответствующее время, Надсона, Блока, Есенина,
Маяковского, Мэрилин Монро, Габена, Рашель, Сару Бернар (ср. «ореоль-
ное» восприятие игры Берма героем Пруста), Листа-пианиста, Пагани-
ни, Горовица, Марию Кал лас, Пазолини, Пикассо, Модильяни, Зверева,
Артюра Рембо, Солженицына, Чаплина, Данте, Уланову и т. д. ad infinitum.
Во всех этих случаях можно сказать, что ореол, окружающий ту или
иную «живую легенду», переходит на соответствующие тексты и обвола-
кивает их. Конечно, это относится не только к авторам-современникам:
впервые беря в руки книгу любого «харизматического» автора, будь то
Гомер, Сервантес или Кафка, читатель не может не подпасть под власть
ореола, окружающего эти имена — если только он знает об этом ореоле.
Близок к этому виду ореола тот, который связан с известными адре-
сату обстоятельствами, «сопутствующими» данному тексту: «Пора, мой
друг, пора» как предвестник близкой смерти Пушкина; аналогично дело
обстоит со многими стихами Мандельштама; или можно вспомнить о
восприятии тем же Мандельштамом стихов испанских поэтов — жертв
инквизиции (тут — наложение двух ореольных сообщений: «обстоя-
тельственного» и «субъективного», вызванного близостью ситуаций ад-
ресанта и адресата).
Блестящий пример влияния ореола — в данном случае связанного
с эпохой написания текста и, в меньшей степени, с личностью автора —
дал X. Л. Борхес в рассказе «Пьер Менар, автор „Дон Кихота"», где
показано, как один и тот же текст воспринимается по-разному в смыс-
ловом и стилистическом отношении, будучи атрибутирован авторам
XVII и XX веков. В заключение рассказа нам предлагают прочесть «О
подражании Христу» как если бы оно было написано Селином или
Джойсом: «разве это не внесло бы заметную новизну в эти тонкие ду-
ховные наставления?»
Своеобразный ореол может возникать в результате личного зна-
комства адресата с автором. Так, чтению даже научной статьи знакомо-
го автора может сопутствовать «ореольное» восприятие его интонаций,
жестов и т. д.
Другой вид ореольного сообщения связан с текстами «с ключом»
(«Театральный роман», «Зияющие высоты» и т. д.) или вообще с извест-
ными читателю прототипами: на романный текст накладываются и взаи-
614
Семиотика
модействуют с ним представления о реальных лицах, обстоятельствах,
событиях.
Близок сюда ^истинностный* (точнее, «ложностный») ореол, воз-
никающий при восприятии сообщений, о которых нам известно, что они
ложны (в случае «документальных» текстов) или «лживы» в том или
ином смысле (в случае «художественных» текстов —"например, «Иван
Грозный» Эйзенштейна): восприятие ложности (лживости) может очень
причудливым и острым образом накладываться на основное сообщение.
Ср. экспликацию соотношения того, что «было на самом деде» и «доку-
ментального» фильма об этом в «Человеке из мрамора» А. Вайды. (Ср.,
впрочем, «Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман»
или, прозаичнее: «... они [мысли Фрейда о Наполеоне] сохраняют ...
свою разительную правдоподобность, в свете которой вопрос об их
соответствии ушедшей действительности — для меня второстепенный
вопрос» — из письма Т. Манна 3. Фрейду; подобного рода соображения
или переживания также могут входить в ореол.)
Ореол ожидания может принимать самые различные формы; от
«спокойных»: начиная читать очередную трагедию Расина или смот-
реть очередной спектакль Р. Виктюка, мы имеем определенные
стилистические ожидания, так или иначе обволакивающие восприни-
маемый текст, — до весьма острых: сопровождающих, скажем, гайднов-
скую «Симфонию с ударами литавр», где ожидательный ореол диктуется
названием, или, лучше, чтение первой половины «Романа» Вл. Соро-
кина, неторопливо развертывающейся наподобие русских усадебных ро-
манов XIX в. — в ожидании стилистического и тематического слома,
переводящего благообразие в чудовищное безобразие и косноязычие, —
где ожидательный ореол проистекает из знания композиционно-стили-
стических особенностей этого автора.
Своеобразные ореольные сообщения могут порождать рамочные
конструкции (текст в тексте), где рамочный текст отбрасывает немате-
риальный отблеск на внутренний (аналогичный эффект может порож-
дать и эпиграф и/или заглавие: ср. систему заголовков в первоначальном
тексте «Улисса» или систему эпиграфов и сносок в «Сестре моей —
жизни»). Ореольные эффекты рамки могут быть весьма многообразны
(см. мои статьи о тексте в тексте у Борхеса — «Труды по знаковым
системам» XIV, Тарту, 1981; настоящее издание, с. 435—464, — и о «биспа-
циальности» у Набокова — «Russian Literature» XXVIII, 1990настоящее
издание, с. 323—391). Близки сюда и разнообразные случаи ореолов,
связанных с цитацией и вообще с интертекстуальными структурами.
Ограничусь одним примером: вальс И. Штрауса «Посвящение русской
публике» начинается длинной буквальной цитатой из увертюры к глин-
кинскому «Руслану»: имя Штрауса здесь отбрасывает ореол на музы-
кальный текст Глинки, который, в свою очередь, «ореольно» воздействует
на дальнейший текст вальса.
Симулыпанностъ в искусстве
615
К ореольным можно отнести и те сопутствующие основному со-
общения, которые связаны с «памятью жанра» (в той мере, в которой
воспринимающий причастен этой памяти), в частности, семантические
ореолы стихотворных размеров (в смысле Тарановского — Гаспарова);
при этом надо различать «материальное» сообщение типа 222 — само
«звучание» размера — и «нематериальное», связанное именно с «па-
мятью» о его предыдущей истории.
Своеобразное ореольное сообщение возникает в программной му-
зыке: его образует система соотношений между музыкой и программой,
которую пытается построить стимулируемый автором слушатель.
Ореольные эффекты — основа suspense'а в детективе (будь то лите-
ратура или кино) и вообще в триллере; в частности, если сцена (глава)
заканчивается острым моментом, а следующая идет в плане параллельно-
го монтажа, то над нами нависает остро ощутимый ореол предыдущей.
Мощные ореольные сообщения может порождать архитектура, вооб-
ще историко-культурные памятники, где ореол, связанный именно с
«памятью», накладывается на визуальное сообщение типа 121, зачастую
намного «перекрывая» его (ср. интерьер Шартрского собора с доминан-
той «красоты» и интерьер собора Сен-Дени с доминантой «памяти» —
от времен самого святого до Великой Революции). С другой стороны,
своеобразный исторический ореол получили для миллионов советских
людей «Грезы» Шумана после марта 1953 г. и музыка «Лебединого
озера» с 19 августа 1991 г.
Наконец, уже упоминался чисто субъективный ореол, связанный с
личными обстоятельствами и умонастроением адресата: на основное
сообщение может накладываться самоотождествление адресата с героем
или автором («... себе присвоя Чужой восторг, чужую грусть ...»), или
воспоминания о чем-то личном, связанном с данным текстом, и т. д.
Ореольные сообщения, существующие исключительно во внутрен-
нем мире человека и протекающие параллельно рецепции основного
(поступающего извне) сообщения, являются, как уже упоминалось, авто-
коммуникационными; они слабо расчленены и по структуре, видимо,
подобны внутренней речи.
НЕПОЛНЫЕ СООБЩЕНИЯ. ИСПОЛНИТЕЛЬСКИЕ СООБЩЕНИЯ
5. Значительная часть текстов искусства представляют собой сво-
его рода полуфабрикаты, почти или совсем непригодные для эстетиче-
ского потребления: они неполны и требуют восполнения исполнением.
Степень неполноты может быть весьма различной. Самые неполные —
либретто commedia dell'arte, обычный — не слишком детализированный —
киносценарий, оперное и, тем более, балетное либретто (в последних слу-
чаях требуется восполнение не только исполнением, но и, прежде всего,
616
Семиотика
другим — музыкальным — сообщением). Далее, неполна любая нотная
запись (партитура), и тоже с разной степенью неполноты: еще в бахов-
ские времена в нотах обычно не указывался темп, громкость, оставля-
лись на усмотрение исполнителя украшения (мелизмы), а зачастую не
указывались даже инструменты; ср., с другой стороны, партитуры совре-
менных композиторов — алеаториков и минималистов. Но даже и са-
мая подробная партитура доступна как эстетически значимый текст
лишь квалифицированному музыканту, широкой же публике требуется
исполнение, то есть перевод нотной записи (123) в звуки (222). В неко-
тором — близком только что упомянутому — смысле неполон и стихо-
творный текст, также требующий перекодирования из 113 в 212, но здесь
это может сделать любой читатель, а не обязательно профессионал (чтец).
Наконец, неполон текст любой пьесы, рассчитанной на постановку. По
существу, если говорить о текстах в строгом смысле, а не о «перформан-
сах», то полны лишь прозаический текст да отснятый кинофильм (а
также, конечно, произведения станкового изобразительного искусства и
архитектуры).
Таким образом, исполнение является необходимым условием су-
ществования художественных текстов — во всяком случае, в области
музыки, театра и кино (в последнем — на стадии создания окончатель-
ного текста).
В дальнейшем мы отвлечемся от случаев типа commedia del Г arte,
когда исполнитель является полноправным соавтором, как и от случаев
типа добаховских партитур, требующих редактора как посредника между
автором и исполнителем, — и ограничимся лишь тем наиболее обычным
случаем, когда исполнитель доносит до аудитории уже готовый текст.
Возможно ли, хотя бы теоретически, чтобы исполнитель ничего не
привносил от себя в исполняемый текст? Скорее всего, нет, — как невоз-
можна реализация того или иного метра в стихе без его ритмической
конкретизации. А тем самым, наряду с «основным» сообщением, возни-
кает симультанное ему исполнительское. Точнее, может быть, будет ска-
зать, что передается одно сообщение, а воспринимаются два, хотя и на
одном носителе: авторское и исполнительское. Последнее состоит в
последовательности (и системе) специфических особенностей и нюан-
сов манеры данного исполнителя (туше, фразировка, динамика, интона-
ция, жест и мн. др.) и его отступлений от «нормы» или традиции. Во
всяком случае, несомненно, что мазурка Шопена у Горовица и Гилельса
или «Рождественский романс» у Бродского и М. Козакова — это разные
сообщения. Степень артикулированности, «независимости» исполнитель-
ского сообщения может сильно варьировать в зависимости от индиви-
дуальности, оригинальности, мастерства и вкуса исполнителя. Напомню
только, как «неканонически» — основательно и приземленно — играл
Скрябина Рахманинов: это было бы даже скандально, если бы не авто-
ритет и мастерство исполнителя; или вспомним эксцессы, которые по-
Симулыпанность в искусстве
617
зволял себе другой пианист начала века — Иосиф Гофман: он мог, пре-
рвав исполнение полонеза Шопена, сказать: «Вот как обычно играют
это место» — следует демонстрация — «А вот как его играет Иосиф
Гофман!...». Насколько велика роль исполнительского сообщения, вид-
но из того, что завсегдатаи театров и концертных залов чаще ходят не
на «вещь», а именно на исполнителя — «на Рихтера», «на Плисецкую»,
«на Хворостовского», «на Смоктуновского» и т. д. Отметим специфи-
ческую черту актерских исполнительских сообщений в театре и особен-
но в кино с его крупным планом: важная их составная часть — сама
внешность актера.
Следует отличать собственно исполнительское сообщение, хотя и
неотделимое от «основного» — авторского, но вполне материальное, —
от связанного с данным исполнителем нематериального ореольного
сообщения.
Выделим тот особый случай, когда исполнитель совпадает с авто-
ром. Обычно бывает так, что музыканты — Шопен, Паганини, Лист, Ма-
лер, Скрябин, Прокофьев — авторским исполнением формируют канон,
кладут начало исполнительской традиции; иначе происходит с автор-
ским чтением стихов: чтение Блока, Пастернака, Мандельштама или
Бродского воспринимается лишь как одно из возможных, авторское и
исполнительское в нем легко различимы; более того, имитация его дру-
гим чтецом, скорее всего, будет воспринята как безвкусица.
Своеобразный случай совпадения исполнителя с автором, имеющий
жанрообразующий характер, — ораторское искусство: в отличие от автор-
ского музыкального исполнительства или авторского чтения, здесь
«основное» — смысловое — сообщение неотделимо от исполнительско-
го и принципиально «однократно» (а в предельных случаях может и
сводиться к фоновому — см. у Пастернака о речи Ленина: «Слова мог-
ли быть о мазуте, Но корпуса его изгиб Дышал полетом голой сути,
Прорвавшей глупый слой лузги»). Кажется, единственная типологиче-
ская параллель к ораторскому жанру — музыкальная импровизация.
Отметим, наконец, специфическую функцию таких исполнителей
особого рода, как режиссер в театре и кино, балетмейстер, дирижер: по-
мимо прочего, они играют роль организаторов симультанности, коорди-
наторов нескольких симультанных сообщений, обеспечивающих их со-
гласованность и — в идеале — слияние в единый сценический, и/или
музыкальный, или кинотекст.
СИМУЛЬТАННОСТЬ И СИНГУЛЯРНОСТЬ.
МУЛЬТИПЛИКАЦИЯ И РЕДУКЦИЯ
б. Вряд ли можно решить вопрос о том, что исторически «первич-
но» — сингулярность или симультанность (как бы ни было убедитель-
618
Семиотика
но то, что писал А. Н. Веселовский о первобытном синкретизме, ничто
не мешает предположить, что ему предшествовали более примитивные
формы творчества); но логически, разумеется, первична сингулярность:
мелодия без текста, танец или пантомима как таковые, устное или пись-
менное повествование. Однако действует эстетико-семиотический за-
кон (в иной, гораздо более общей форме высказанный Ю. М. Лотмачом),
согласно которому искусство, да и вообще коммуникация, не любит син-
гулярности и тяготеет к симультанности. Устная коммуникация обрас-
тает экспрессивной артикуляцией, мимикой, жестикуляцией. Мелодия
тяготеет к слову, аккомпанементу, другим мелодическим голосам, танцу.
Танец — к музыке. Прозаический рассказ — к ритмизации и звукопи-
си, или к обрастанию как можно более ярким «видовым» слоем (по
Р. Ингардену; ср. высказывание Л. Толстого: «Проза Пушкина как-то
гола»), или к изощренной «полифонической» технике с разными уров-
нями повествования, аллюзиями, отсылками к другим текстам. Немое
кино, исчерпав свои возможности, обрело звук. Звуковое кино, балет, опера,
мюзикл, церковная служба в архитектурно совершенном и богато укра-
шенном храме — естественное (на сегодняшний день) завершение это-
го тяготения к симультанности, начавшегося в незапамятные времена
* первобытного синкретизма ».
Закономерности этих тяготений трудно уловимы. Можно было бы
сказать, что зрительное сообщение любит сочетаться со звуковым, смыс-
ловое — с несмысловым, что «основное» динамическое сообщение хочет
для себя статического фонового и т. д. — но слишком обычны и другие
варианты: полифония в музыке, многозначность в словесном искусстве
и т. д.
Интересно проследить, чтб может происходить в плане симультан-
ности с уже готовыми эстетическими сообщениями. Здесь можно выде-
лить два противоположных случая: мультипликацию и редукцию.
Под мультипликацией я понимаю обрастание готового сообщения
симультанными ему. Стихотворение становится песней, романсом, или
же «мелодекламируется»; драма становится оперой («Женитьба» Му-
соргского, «Моцарт и Сальери» Римского-Корсакова — называю приме-
ры, когда исходный текст остается неизменным) — к речевому сообще-
нию добавляется музыкальное. Музыкальная пьеса используется в балете
(скрипичный концерт Стравинского у Баланчина) или музыкальный
хит в клипе — к музыкальному сообщению добавляется визуальное.
Фортепианные (т. е. «бестембровые») «Картинки с выставки» Мусорг-
ского оркеструются Равелем: добавляется тембровое сообщение. Немой
фильм озвучивается (тапером или с помощью звуковой дорожки) —
визуальное сообщение дополняется музыкальным (тот же случай, но не
жапрообразующий: музыка в картинной галерее). Тексты, предназна-
ченные для чтения про себя (стихи и особенно проза), исполняются чте-
Симультанность в искусстве
619
цом — ИЗ превращается в 212, к «основному» сообщению добавляется
«исполнительское». Книга иллюстрируется — к 113 добавляется 121.
Во всех этих случаях действует стремление к «обогащению» исходного
сообщения — без потерь в нем самом. (Другой случай — когда для
этого обогащения само исходное сообщение модифицируется: киносце-
нарий, сценическая редакция или оперное либретто по роману и т. д.)
Под редукцией я понимаю уменьшение количества симультанных
сообщений в готовом произведении за счет элиминирования некоторых
из них.
Музыка освобождается от зрительного ряда, когда мы слушаем
оперу в концертном исполнении, или сюиту из балета «Ромео и Джульет-
та», или «Александра Невского» как кантату, или сюиту из «читаемой,
играемой и танцуемой», как сказано в подзаголовке, «Сказки о солдате»
Стравинского, или даже «Грустный вальс» Сибелиуса (в оригинале —
театральная музыка, сопровождавшая сцену предсмертных галлюцина-
ций), или церковную музыку в концертном зале, или, тем более, все это —
не в концертном зале, а по радио или в звукозаписи.
Музыка освобождается 07 слов в инструментальных транскрипциях
вокальной музыки (песни Шуберта-Листа) и от тембрового сообщения в
фортепианных переложениях оркестровых пьес.
Слово освобождается от звука при чтении про себя текстов, пред-
назначенных для звучания — от Гомера или былин или частушек до
любой пьесы (тут элиминируется и зрительный ряд).
.Зрительное сообщение лишается сопутствующих зрительных же
(и, может быть, ореольных), когда мы смотрим на икону (скажем, из
иконостаса) не в церкви, а в картинной галерее.
Единственная закономерность, которую можно здесь проследить —
это то, что с наибольшим трудом эмансипируется зрительное сообще-
ние — от речевого или музыкального, а легче всего — музыкальное.
В отличие от мультипликации, имеющей «имманентный», естествен-
ный, эстетический характер, редукция идет скорее «извне», имеет праг-
матическую, если угодно социальную цель — обслужить бблыпую ауди-
торию и/или дать возможность исполнителям сделать то, чего они не
смогли бы с нередуцированным текстом, словом, принести благо (хотя
бы редуцированное) наибольшему числу людей. То есть мультиплика-
ция — явление культуры, редукция — скорее, цивилизации.
* * *
Я перейду к краткому и поневоле крайне схематическому обзору с
точки зрения симультанности некоторых искусств — уже не с типоло-
гической, а с «внутренней» точки зрения.
620
Семиотика
МУЗЫКА
7. Самое характерное свойство музыки — это возможность совме-
щения на одном носителе двух сообщений — собственно музыкального
и словесного — с разными вариантами доминирования одного над дру-
гим (ср. исполнение былины и колоратурной арии). (В новой камерно-
вокальной музыке наибольшие удачи — Шуберт, Шуман, Глинка, Г. Вольф,
Свиридов — связаны с равновесием 222 и 212, при этом оба сообщения
как бы срастаются воедино — во всяком случае, с психологической
точки зрения.) Отметим попутно, что как изобретение мелодии, так и
изобретение пения (т. е. текстового вокала) принадлежат к величай-
шим достижениям человеческого творчества (К. Поппер добавлял сюда
и изобретение полифонии).
В истории музыки наблюдаются борьба и смена, с одной стороны,
статики и динамики, с другой — гомофонических и полифонических
тенденций. О второй паре — ниже, что же касается первой, то в течение
долгого времени музыка была преимущественно статическим — 221 —
или, что практически то же самое, циклическим сообщением (много-
кратное повторение краткой попевки или фигурации). Таким было,
видимо, музыкальное сопровождение первобытных плясок и ритуалов,
позже — музыкальный текст при исполнении эпоса — от гомеровских
поэм до русских былин и духовных стихов. Позже (в стадиальном смыс-
ле) статичность почти полностью вытесняется динамичностью (222),
сохраняясь иногда лишь в виде аккомпанемента типа органного пунк-
та, — что в какой-то мере соответствует переходу от циклической к
линейной модели времени или от «холодного» к «горячему» типу куль-
туры. В наше время, в рамках «контркультуры», наблюдается частич-
ный возврат к статике — в некоторых наиболее экстремистских на-
правлениях рок-музыки и в музыкальном минимализме (у нас —'
Мартынов, Сильвестров).
Начинается музыка — в первобытные времена — как недоминант-
ное сообщение, сопровождающее 122 — ритуал и/или танец. Пение ос-
мысленных текстов возникает, видимо, позже, причем доминантна была
опять-таки не музыка, а текст. Еще позже появляется первый намек на
многоголосие — пение с аккомпанементом инструментов (Египет, Иудея,
Греция); но и здесь из трех СС — текст, собственно пение, аккомпане-
мент — доминантным остается текст (что особенно очевидно на приме-
ре рапсодов). И еще в далеком будущем — то, чего «нет чудеснее на
свете», — «пение, украшенное множеством голосов» (Лютер).
В средние века церковное пение первоначально было строго одно-
голосным (грегорианский хорал, VII—VIII вв.). Около IX в. возникает
«органум»: один голос ведет cantus firmus (канонический напев), другой
(обычно орган) — мелодию, то сходящуюся, то расходящуюся (не даль-
ше кварты) с cantus firmus. Тут, стало быть, появляются, параллельно с
Симультанность в искусстве
621
текстовым, два музыкальных сообщения, притом подобных. (Важный
момент истории музыки — изобретение и, главное, внедрение в обиход
клавишных, то есть потенциально полифонических, инструментов: орга-
на — клавишно-духовой, изобретен еще в древнем Риме, во II в. до Р. X.,
вошел в обиход около IX в. — и клавесина и его родственников — кла-
вишно-струнный, изобретен в XIV в., распространился в XVI—XVII вв.)
С 12 в. эти зачатки полифонии стремительно развиваются: появ-
ляется «блуждающий органум», где голоса в той или иной степени рас-
подобляются, « фобу р дон» — трехголосие с двумя параллельными и од-
ним самостоятельным голосом и т. д. И тот же революционный XII в.
рождает мотет, где достигается, может быть, максимум чисто музыкаль-
ной и музыкально-текстовой симультанности: здесь могут звучать одно-
временно несколько (обычно три) мелодий с разной ритмикой и разны-
ми — в том числе и разноязычными — текстами, причем застольная
песня может соединяться со строгим церковным напевом (акме: Гийом
де Машо, XIV в.). В ХП-м же веке — может быть, как противовес чрез-
мерной свободе сочетания голосов в мотете — возникает канон, где го-
лоса (и тексты) одинаковы (или подобны), но разновременны — начало
строгой имитационной полифонии. Апогея полифонические крайности
достигают в XV в., особенно у Окегема, число голосов в композициях
которого достигает 36.
В XVI—XVII — начале XVIII в. продолжает господствовать поли-
фония, но полифоническая вакханалия XV в. постепенно укрощается и
упорядочивается (Палестрина, Орландо Лассо — XVI в.). Преобладает
одновременное звучание нескольких подобных (с временном сдвигом)
и неподобных голосов, часто с инструментальным сопровождением. По-
является basso continuo (221) как организующий целое фон, и все сильнее
становятся гомофонические тенденции. Однако о сохранявшемся еще в
баховские времена господстве полифонии — в смысле ориентации на
несколько равноправных СС — свидетельствует даже терминология:
так, термин «трио» означал не пьесу для трех инструментов (как это
стало уже при Гайдне), а трехголосную пьесу — «считали не инструмен-
ты, а облигатные голоса» (А. Швейцер).
Одновременно — в том же XVI в. — возникает опера (Пери, Мон-
теверди) — жанр, сочетающий СС типов 121 (декорации), 122 (сцениче-
ское действие), 222+212 (пение) и 222 (оркестр). В дальнейшем — вплоть
до Вагнера и далее — общая структура оперы остается такой же, лишь
увеличивается количество возможных симультанных певческих сообще-
ний (ансамбли), варьирует роль оркестра — от скромного «гитарного»
сопровождения у Россини до самостоятельной и даже сюжетообразую-
щей роли у Вагнера — и попеременно меняется соотношение музыки и
слова, драмы и вокальной виртуозности.
Конец XVIH-ro и XIX в. — полное господство гомофонии: основ-
ной тип СС — ведущий мелодию голос и аккордовый аккомпанемент
622
Семиотика
(будь то песня, инструментальная соната или концерт, камерный ан-
самбль или симфония; разумеется, я говорю об основной тенденции)'.
Относительная бедность такой симультанности чем дальше, тем боль-
ше компенсируется обогащением и усложнением гармонической со-
ставляющей (в «Тристане» гармония и тональные переходы образуют
чуть ли не самостоятельное сообщение), а также возрастающей ролью
инструментовки (у Берлиоза, Вагнера, Римского-Корсакова, Малера и др.).
что может приводить к появлению особого «тембрового» сообщения.
Музыкальные тенденции XX в. слишком разнообразны и разно-
направлен ы, и я могу лишь наметить некоторые — может быть, не са«
мые важные — направления.
Реакция на гомофонию XIX в. как в виде возврата к традицион-
ным полифоническим формам (например, concerto grosso), так и в виде
«сочетания разнородных инструментов как индивидуумов с различными
прирожденными ... способностями и как характеров с противоборствую-
щими тенденциями ... [, что] естественно ведет к необычайному услож-
нению линеарной техники ... и к своеобразной полифонии и полирит-
мии с уклоном в политональность» (И. Глебов. Книга о Стравинском).
В том же направлении увеличения «кратности» СС работают раз-
нообразные «постмодернистские» (условно говоря) тенденции, квинтэс-
сенцией которых является, например, симфония Л. Берио (1965): во-
кальные партии 8-ми солистов, оркестр, цитирующий Бетховена, Малера,
Равеля, Штокхаузена и мн. др., в том числе самого Берио, плюс включе-
ние в музыкальную ткань немузыкального материала — шумов и чело-
веческих голосов, произносящих осмысленные тексты.
С другой стороны, реакцией как на вышеупомянутые «усложняю-
щие» тенденции, так и на доминирование «динамичности» в музыке
последних двух веков, является, как уже говорилось, минимализм с его
установкой не только на сингулярность, но и на статичность музыкаль-
ного сообщения: 222 переходит в 221. (Аналогичная тенденция — в
смене динамики джаза статикой некоторых направлений рок- и, далее,
диско-музыки; в отличие от «академического» минимализма, здесь соб-
ственно музыкальное сообщение перестает быть доминантным.)
Может быть, стоит отметить также тенденцию к освобождению от
зрительного ряда: опера уступила позиции кантатно-ораториальному
жанру (характерно, что даже «сценические кантаты» (Орф, Онеггер, «Сва-
дебка» Стравинского), где по авторскому замыслу зрительный ряд толь-
ко редуцирован, почти всегда идут в чисто концертном исполнении).
Ср., с другой стороны, такие эксцессы, как композиции Маурицио Каге-
ля, где зрелище звукоизвлечения (главным образом из «немузыкаль-
ных» инструментов) доминирует над звуковым рядом.
Обобщения, которые можно было бы сделать на основе сказанного
выше, достаточно тривиальны:
Симулътанность в искусстве
623
1. Одиночное музыкальное сообщение имеет тенденцию обрастать
симультанными ему — как текстовым, так и чисто музыкальными, по-
добными и/или неподобными (иначе: мелодия не любит одиночества);
даже в таком самодовлеющем жанре, как симфония, время от времени
происходит прорыв к слову (Бетховен, Малер, Шостакович); когда же
СС достигают избыточности, начинает действовать противоположная
тенденция — к редукции, упрощению, уменьшению числа голосов.
2. В начале (исторически) немузыкальные сообщения (ритуал, та-
нец, позже — поэзия рапсодов или трагедия) привлекали к себе в каче-
стве симультанного вспомогательного сообщения музыку; впоследствии
же музыка, достигнув самостоятельности, начинает привлекать к себе
сообщения других типов (опера, рок-музыка).
(Говоря о музыке, я сознательно отвлекался от роли в ней исполни-
тельского сообщения, которое в этой сфере (как и в театре) играет пер-
востепенную роль. Но нельзя хотя бы не упомянуть о роли «обстановоч-
ного» сообщения: зрительный и даже звуковой «фон» (хотя последний
является «шумом», даже в теоретико-информационном смысле слова),
скажем, концерта в Большом зале Московской консерватории, с портре-
тами композиторов, фон-Дервизовским органом, матовой люстрой с тор-
чащими трубами, нарядно-торжественной публикой и поднятыми вверх
раструбом валторнами в коде «Поэмы экстаза» Скрябина — создают, в
сочетании с «основным» сообщением, «концертный» комплекс СС, куда
более богатый, чем тот, что можно услышать по радио или в звукозапи-
си. В этой связи стоит особо отметить эволюцию массовой концертной
музыки в XX в. В джазовых и ранних рок-концертах доминирующим
было собственно музыкальное сообщение, но все большую роль — с кон-
ца 50-х гг. — играло «обстановочное», создаваемое поведением аудито-
рии (рев, ритмические телодвижения, топот, аплодисменты...), включая
самого адресата (особый случай автокоммуникации), — пока, наконец, —
особенно в панке и металле — за этим «фоном» не перестало быть
слышным «основное» музыкальное сообщение, воспроизводимое, одна-
ко, «соисполнением» самого адресата (как правило, посетитель рок-кон-
церта знает исполняемую музыку и текст по пластинкам или другим
видам звукозаписи) — интро- или экстравертным. В последние годы,
однако, в некоторых направлениях рока (фолк-рок, например) намети-
лась обратная тенденция к возврату музыкальной доминанты, «хоро-
шей музыки» (П. Маккартни).)
КИНО
8. Кино начиналось как сингулярное сообщение типа 122 (титры
несимультанно добавляли параллельное сообщение 111). Однако очень
скоро почувствовалась «голизна» такого сообщения — и появились та-
624
Семиотика
перы и даже кинооркестры, дававшие симультанное с доминантным
сообщение 222. При этом обычно это второе сообщение было «непред-
писанным», произвольным: тапер в меру своего умения старался сде-
лать его квазиподобным изобразительному. Лишь в редких случаях
писалась специальная (и как бы обязательная) партитура («Броненосец
Потемкин», «Тартюф» Мурнау).
Далее, еще в рамках немого кино делались попытки «десингуляри-
зировать» и сам изобразительный ряд: зачатки глубинного кадра (типа
«герой и толпа») у Гриффита, двойная экспозиция у экспрессионистов,
монтажная кинометафора у Эйзенштейна и т. д.
Звуковое кино, добавив к доминантному сообщению 122 квазипо-
добные ему речевое 212 и обязательное музыкальное 222, сделало кино-
искусство «симультанно полноценным», хотя первоначально и не без
потерь: изобразительный ряд утратил изощренность и снова «сингуля-
ризировался»; однако со временем вернулось и приумножилось и бы-
лое богатство изобразительного ряда.
Вообще же «симультанная структура» звукового кино почти априор-
но может быть выведена из структуры киноленты: изображение + звуко-
вая дорожка. Все богатство киносимультанности возникает как теоре-
тико-множественное произведение возможностей изобразительного и
звукового рядов, с добавлением разных типов соотношений между тем
и другим.
Звуковой ряд: речь, музыка, шумы; всевозможные их сочетания;
возможность мультиплицирования каждого звукового типа (например,
два или больше симультанных речевых сообщений — «глубинный рече-
вой кадр» у К. Муратовой).
Изобразительный ряд: наряду с «нормальным» сингулярным, —
глубинный кадр и двойная экспозиция (два способа одновременной пе-
редачи двух СС на одном носителе), а также более экзотические прие-
мы вроде разделения кадра на две или более частей с самостоятельным
действием в каждой (Эйзенштейн, Ф. Ланг), вплоть до одно время мод-
ного, а теперь забытого полиэкрана. К этому стоит добавить различные
виды изобразительных кинометафор.
Их соотношение: (квази)подобие или неподобие в самых разнообраз-
ных вариантах, вплоть до крайнего случая неподобия — нулевого сообще-
ния (отсутствие речевого ряда или замена его шумовым в первых звуковых
фильмах Чаплина или в «Голом острове»; см. также п. З.б). Существенно
также, является ли музыка или словесный текст «кадровыми» (в кадре —
играющий оркестр или разговаривающие люди) или «закадровыми». В
первом случае обычно зрительное и слуховое сообщения воспринимаются
как единое сообщение, во втором — как соединение относительно само-
стоятельных сообщений.
Отмечу, что такие — в свое время — новшества, как цвет, стерео-
изображение, широкий экран и т. д., в отличие от звука, ничего суще-
Симультанность в искусстве
625
ственного в симультанную структуру кино не внесли (кроме, в некото-
рых случаях, цвета — при его не «реалистическом», а «метафориче-
ском» или «символическом» использовании, как у Эйзенштейна, Пара-
джанова или, кое-где, у Антониони). О попытках добавить к зрительному
и слуховому рядам еще и обонятельный лучше ничего не говорить. С
семиотической точки зрения небезынтересно такое — внехудожествен-
ное — явление, как субтитры (в иноязычном кино): перемещение одно-
го из СС в зрительный ряд из слухового.
Невозможно, говоря о кино, не упомянуть о роли в нем исполни-
тельских сообщений (и сопутствующих им ореольных): слишком зна-
чим в культуре XX в. культ кинозвезд. При этом не исключена и
отрицательная художественная роль того обстоятельства, что вместо
Гамлета мы видим на экране Смоктуновского и Гамлета, вместе с Ни-
ночкой — Грету Гарбо, вместе с героиней Фасбиндера — Шигулу и т. д.
Отметим, что, в отличие от музыкального исполнительства, существен-
ную часть исполнительского киносообщения несет просто внешность
актера (а не тонкие особенности его игры).
В заключение упомяну о таком киномузыкальном жанре, как клип.
От «нормального» кино его отличает доминантная, как правило, роль
музыкально-текстового сообщения и практически полная произволь-
ность соотношения изобразительного ряда со звуковым (точнее: «ритми-
чески» изобразительный ряд обычно подобен музыкальному, зато «тема-
тически», как правило, абсолютно и даже вызывающе немотивирован).
СЛОВЕСНОСТЬ
9. Я буду — за редкими исключениями — рассматривать только
письменные тексты, то есть сообщения типа 113. Оставив в стороне за-
ведомо сингулярные нехудожественные (деловые) тексты, можно поста-
вить вопрос: как возможна симультанность в этом типе сообщений,
представляющих собой последовательность запечатленных на бумаге
неподвижных букв и слов, несущих некоторый смысл, динамику кото-
рым придает только последовательное движение глаз читателя?
A priori она возможна либо за счет специальной организации внешне-
го вида сообщения, то есть его означающего, либо за счет специальной
организации означаемого, использующей многозначность или омо-
нимию — в самом широком смысле слова.
Первое используется почти исключительно в поэзии, второе — ив
поэзии, и в прозе.
Кроме того, поскольку за визуальным означающим письменного
текста стоит (или может стоять) определенное звучание, оно также мо-
жет участвовать в создании СС.
Итак, симультанность в литературе может осуществляться с помощью:
626
Семиотика
1) визуальной организации текста, 2) его (виртуального) звучания,
3) его семантической организации.
Целесообразно различать локальную (или краткую) и глобальную
(или долгую) симультанность, то есть распространяющуюся на неболь-
шой сегмент текста — и на весь текст (для малых жанров, вроде посло-
вицы или каламбура, это различие нейтрализуется).
После этих предварительных замечаний перейдем к конкретным
явлениям симультанности в словесном искусстве.
9.1. Симультанность, связанная с визуальной организацией текста.
Главный, жанрообразующий принцип такой организации — это
построчная запись стихотворного текста, делающая возможным то «прое-
цирование принципа эквивалентности с оси отбора на ось комбинации»,
которое, по Р. Якобсону, и является основой «поэтической функции».
Тем самым в поэзии, наряду с «горизонтальной» сукцессивностью, воз-
никает еще и «вертикаль», партитурность: грубо говоря, строки, проек-
тируясь друг на друга, существуют не только в последовательности, но и
в одновременности, симультанно. Семантические последствия подобно-
го построения интенсивно исследовались — от Тынянова до Лотмана и
далее.
Упомяну и другие, более экзотические способы создания СС через
визуальную организацию. Это «визуальная поэзия» в форме фигурных
стихов, от эпохи барокко до Брюсова и А. Вознесенского («видеомы»),
причем фигура, образованная графикой текста, может быть смыслоне-
сущей (стихи в форме сердца у С. Полоцкого, креста у Д. Бобышева,
многие видеомы) или чисто абстрактной — ромб, треугольник. Это, да-
лее, акростихи и родственные им конструкции, несущие, сверх основно-
го текста, дополнительное сообщение (обычно — имя адресата).
Наконец, это «конкретная поэзия», использующая для передачи
дополнительного сообщения различные шрифты, специальное располо-
жение слов на странице и т. д. (в англоязычной традиции — Ян Фин-
лей, Э. Уильяме, в России — В. Каменский, Д. А. Пригов и др.).
9.2. Симультанность, связанная с «озвучиванием» письменного
текста.
Якобсоновский принцип работает, хотя и слабо, даже в верлибре.
Чем больше в стихе обязательных инвариантов (прежде всего, размер и
рифма), тем более явственной становится «партитурность» стиха. Одно-
временно происходит все большая актуализация его звуковой структу-
ры. Стих как таковой существует только в звучании, хотя бы неслышном,
«про себя», в интонировании его читателем — иначе он воспринимает-
ся как проза, «да и дурная», как правило. Звуковое, или, как минимум,
интонационное, связанное с внутренней артикуляцией, сообщение, па-
раллельное словесно-смысловому, — обязательная часть того комплекс-
Симулътанностъ в искусстве
627
ного сообщения, которое несет стихотворение (иными словами: передается
113, а принимается 212).
На обязательные составляющие — метр и рифму — накладывает-
ся ритмическая организация (как способ реализации метра), а также
могут накладываться факультативные составляющие, связанные с та-
кими «чисто звуковыми» явлениями, как аллитерация и ассонанс, и
имеющие, как правило, локальный характер. Exempla sunt odiosa.
Наряду с этими «общепринятыми» (квази)звуковыми сообщения-
ми или составляющими, поэт может использовать и более изощренные
приемы «штучной выделки», например, связанные с игрой словоразде-
лов («Пэон и цезура» Вл. Ходасевича, имеющее подзаголовок «Трилист-
ник смыслов», — см.: М. Л. Гаспаров. Русские стихи 1890—1926 годов
в комментариях. М., 1993).
Любое из этих (квази)эвуковых сообщений может иметь чисто орна-
ментальный, несмысловой характер, а может быть и носителем смысла,
дополнительного к основному (ср. с фигурными стихами). Этот смысло-
вой характер актуализируется в случаях «соответствия» (квазиподобия)
звукового сообщения словесно-смысловому («Наш марш» Маяковского —
ритм, его же «Пустяк у Оки» — аллитерация, «Пэон и цезура» — слово-
разделы).
9.3. Симультанность, связанная с многозначностью.
Ввиду обширности — и разработанности — темы, ограничусь крат-
ким обзором с минимумом примеров.
9.3.1. Локальная или краткая симультанность.
Сюда относятся, прежде всего, метафора и каламбур. Это «канони-
зированная» симультанность — жанро- или фигуро-образующая.
Метафора обязана своим существованием потенциальной неодно-
значности слова, и симультанный эффект ее состоит в просвечивании
(этим она близка к двойной экспозиции в кино) прямого и переносного
значения слова, причем переносное значение возникает и актуализирует-
ся из-за «неподходящести» основного значения в данном контексте. В
развернутой метафоре («Лысый фонарь сладострастно снимает С улицы
черный чулок») просвечивают друг сквозь друга уже не только два зна-
чения слова, но два смысла предложения, или две «картинки».
Каламбур, напротив, основан на омонимии (или паронимии) или
омофонии, не снимаемой контекстом, то есть на актуальной многознач-
ности слова («Еда краденая, питье ворованное и даже воздух спертый»,
* дорогие зоотечественники!») или бблыпих сегментов текста, в том числе
неоднозначности расстановки словоразделов («Седеет к октябрю сова —
Се деют когти Брюсова») или синтаксической структуры («Казнить
нельзя помиловать»). В каламбуре, опять-таки в противоположность
метафоре, два сообщения не просвечивают, а скорее «осциллируют», как
при рассматривании двузначных картинок типа «два профиля или ваза?»
628
Семиотика
Только упомяну о краткой симультанное™, порождаемой (локаль-
ной) цитацией, когда просвещенный читатель совмещает сообщения
цитируемого и цитирующего текстов (ср. цитаты из Евангелия, Тютчева
или Вл. Соловьева у Блока, из Ахматовой, Лермонтова или Державина у
Мандельштама и т. д. ad infinitum). В отличие от предыдущих случаев,
здесь совмещаются не столько два значения, сколько два «голоса».
Другие случаи краткой симультанности не канонизированы и пред-
ставляют собой плоды индивидуального изобретательства. Целую эн-
циклопедию таких штучных приемов можно найти в прозе Вл. Набоко-
ва-. Напомню только такой фрагмент, как «... уголок ... рукописного
объявленьица — о расплыве синеватой собаки» — компрессия двух
сообщений в как бы одно, формально напоминающее «зеленые идеи», но
легко расщепляемое, или рассказ «Terra incognita», построенный на вир-
туозно воспроизведенной в слове технике двойной экспозиции (локаль-
ный прием тут становится глобальным, распространяясь на большую
часть текста); см. подробнее в моей статье о «Даре» (Russian Literature,
IX—II, 1981; настоящее издание, с. 287—322), а также о «биспациально-
сти» (см. п. 4).
9.3.2. Глобальная или долгая симультанность.
Начнем с очевидного случая, когда сам жанр предполагает нали-
чие двух СС, — жанра пародии, обязательно несущей, одновременно с
основным, также и сообщение о пародируемом тексте. Достигается это
тем, что какие-то существенные элементы последнего (могущие отно-
ситься и к плану содержания, и к плану выражения) используются для
построения текста пародии. Так или иначе, любая пародия — это «двух-
голосое слово».
Другой случай двухголосого слова — несобственно-прямая речь, в
которой совмещается авторская речь и речь персонажа. Обычно это
локальный црием, но он может перерастать и в глобальный («Ленин в
Цюрихе»). Ответвлением несобственно-прямой речи — уже определен-
но локальным — является такой прием, как проникновение речевого
склада персонажа в авторскую речь, а это последнее может разрастаться
до сказа, где весь текст передан рассказчику, за которым, однако, торчат
уши автора. Случай сказа, впрочем, выводит нас из сферы неоднознач-
ности в иную: здесь актуализируется, наряду с основным, стилистиче-
ское сообщение.
Чистый случай глобальной неоднозначности — тексты, рассчитан-
ные на возможность различных интерпретаций, то есть такие, где не-
однозначен статус существования означаемого, например, неясно, проис-
ходит ли описываемое в действительности или во сне, в бреду и т. д.
(последняя глава «Лотты в Веймаре» Т. Манна или «Москва-Петушки»
Вен. Ерофеева); важный частный случай — фантастическая литература
в смысле Вл. Соловьева — Ц. Тодорова, где допустима как «естествен-
Симулътанндстъ в искусстве
629
ная», так и «сверхъестественная» интерпретация. В некоторых особо
изощренных случаях («Приглашение на казнь» Вл. Набокова) возмож-
ны не две, а три-четыре или более интерпретаций.
Близка сюда и симультанность, возникающая благодаря возмож-
ности разных уровней прочтения текста. Так, романы Достоевского мо-
гут читаться на криминальном, психологическом, экзистенциальном и
метафизическом уровнях, причем читатель какого-либо из высших
уровней, как правило, симультанно воспринимает и низшие. При этом
наличие высших уровней может и не предполагаться автором, а привно-
ситься читателем (толкователем, интерпретатором, экзегетом): так, еще
Филон говорил о двух смыслах Библии — буквальном и сокровенном,
или символическом. С другой стороны, ср. чтение Библии иудеем — и
христианином, видящим в ней дополнительное сообщение о новозавет-
ных событиях (которое может восприниматься и как основное). С фор-
мальной точки зрения такую симультанность можно сопоставить с воз-
никающей у «посвященных» при восприятии текстов, рассчитанных на
«расслоение аудитории» (см.: Ю. М. Лотман. Избранные статьи, т. I.
Таллинн, 1992, с. 161—166).
Симультанность, связанная с истинностным статусом сообщения,
отнесена была выше к разряду «ореольной»; но, возможно, это не со-
всем точно — в той мере, в которой истинностные «обертоны» заложе-
ны в сам текст (или жанр) сообщения. Прежде всего, всякая fiction (с
реалистическими мотивировками) имеет двоякий и даже внутренне
противоречивый статус: «внутри себя» она, как правило, озабочена тем,
чтобы повествование воспринималось как истинное, или реальное; но
«извне» утверждается его выдуманность, нереальность, неистинность —
в качестве «романа», «повести», «рассказа» (а не очерка или другого
документального текста).
Особый тип истинностного раздвоения возникает при наличии «не-
надежного повествователя» («Отчаяние» и «Соглядатай» Набокова, «Бес-
смертный» и «Другая смерть» Борхеса), когда ставится под сомнение
истинность излагаемого даже «внутри себя».
Иной случай — «полудокументальное» повествование типа исто-
рического романа. Если читатель принимает все за чистую монету, то
это сингулярное сообщение; но для искушенного читателя сообщение
раздваивается, грубо говоря, на документальное и fiction. Особенно сло-
жен случай сочетания в одном повествовании исторических и вымыш-
ленных персонажей. То же относится и к повествованию с прототипами,
с «ключом» или к помещению фиктивных персонажей в реальное со-
временное топографическое пространство (когда можно, так сказать,
проверить, действительно ли NN жил или живет там-то).
Я могу только упомянуть о той роли, которую в мультипликации
сообщений может играть прием рамки, или текста в тексте: здесь за-
трагивается и «существовательный», и истинностный статусы излагав-
630
Семиотика
мого, возникают различные уровни «реальности» и т. д. Особенно эф-
фективен в этом отношении прием прорыва рамки, выводящий из внут-
реннего повествования во внешнее или из внешнего в «реальный» мир
(см. мою статью о «биспациальности», а также о тексте в тексте у Бор-
хеса — см. п. 4). Также особая тема — множественность СС в лирике,
возникающая в результате множественности ипостасей как адресанта,
так и адресата лирического стихотворения (см. мою статью о лирике —
НЛО № 8, 1994).
В заключение замечу, что «слои» литературного произведения в
смысле как Р. Ингардена, так и Н. Гартмана, вообще говоря, не образуют
СС; так, звуковой, смысловой, предметный и «видовой» слои Ингардена
сливаются в одно, хотя и «многослойное» сообщение — хотя бы потому,
что они неотделимы друг от друга (частичное исключение — звуковой
слой, который, как отмечено выше, может и эмансипироваться в относи-
тельно самостоятельное сообщение).
1995
ТРИ ЗАМЕТКИ
О ГРАНИЦАХ ФОРМАЛИЗАЦИИ*
1. Над входом в храм формализации следует высечь стихи Тютчева:
Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна ...
Храм этот обречен оставаться недостроенным, подобно Вавилон-
ской башне, и приблизительно по тем же причинам: попытка достичь
неба неадекватными средствами и проистекающее отсюда смешение
языков (ср. споры о терминологии среди лингвистов и все продолжаю-
щиеся жалобы на отсутствие общего языка у лингвистов и Логиков).
2. Нужно различать разные порядки (или слои) бытия, несводимые
один к другому: неорганический мир, мир живого, мир человеческого
сознания. Попытки редукции высших слоев к низшим (дарвинизм, би-
хевиоризм и др.), могущие давать и великолепные научные результаты,
в целом обречены на неудачу. Математика — продукт третьего слоя,
ориентированный на первый. Уже в применении к живому она дает
лишь достаточно поверхностные результаты, и тем более это относится
к ее применению в сфере языка и культуры. Для адекватной формализа-
ции продуктов человеческого сознания нужно выйти за его пределы —
в новые, нам неизвестные и для нас непредставимые (и, видимо, еще не
существующие, как не существовало 10е лет назад сознание) слои бытия.
3. При всем том математизация и формализация в сфере языка и
культуры полезна и необходима — и вполне уже доказала свою пользу
и нужность; но при этом следует помнить, что она выявляет в этой
сфере элементы и структуры низших слоев бытия (скажем, логико-ма-
тематический порядок в композиции сказки или даже романа). Имеет
место аналогия между формализацией в сфере продуктов сознания и
линейными методами в математике, — ив этом смысле не будет обид-
ным сказать, что формализация идет «по касательной» к деятельности
человеческого духа.
4. Хотя понятия конечность и формализуемость — отнюдь не адек-
ватны, они до некоторой степени аналогичны, «моделируя» в некотором
смысле друг друга. И в связи с этим стоит обратить внимание на то, что
* Опубликовано в: Семиотика и информатика, вып. 28. М., 1986 (материалы
круглого стола школы-семинара «Семиотические аспекты формализации ин-
теллектуальной деятельности» (Кутаиси-85)).
632
Семиотика
так называемый объективный мир, по-видимому, конечен (хотя бы в
смысле количества элементарных частиц, из коих он состоит), а беско-
нечность — это конструкт человеческого сознания, которому в объек-
тивном мире ничто не соответствует. Грубо говоря, бесконечность (и,
соответственно, системы бесконечной сложности) — не в «мире», а в
«голове». На простейшем и поверхностном уровне это означает способ-
ность человеческого сознания к построению бесконечных конструкций
типа ... {... {{{а}}} ...} ..., натурального ряда, континуума, рефлексивных
конструкций типа я знаю, что он знает, что я знаю... и других конст-
рукций с бесконечным самовложением (у попа была собака, карта в
карте, зеркало в зеркале и т. д.)- В более существенном смысле это
означает неисчерпаемость человеческого сознания (включая самосозна-
ние) вглубь, неисчерпаемость творческих способностей человека в науч-
ной и эстетической сферах и т. д.
На дискуссии никто, кажется, не отстаивал возможность формали-
зации sans rivages, — но апеллировали при этом преимущественно к чрез-
мерной сложности внешнего мира. Между тем, суть дела — в бесконеч-
ной сложности и неисчерпаемой глубине мира внутреннего (и его
порождений). Каждый, кто пытался формализовать семантику какого-
либо фрагмента естественного языка, не мог не почувствовать, что как
бы далеко он ни зашел в этом направлении, — пройден лишь конечный
отрезок, а впереди — бесконечность, равномощная исходной (более эмо-
ционально говоря: не мог не почувствовать, что перед ним разверзается
бездна). Это относится и к таким «глобальным» и сверхсложным моде-
лям, как Смысл ** Текст и Тема **• Текст. Неслучайно крупный линг-
вист, посвятивший жизнь максимально эксплицированному и машин-
но-ориентированному описанию языка, приходит к концепции «личной
сферы говорящего», категории которой принципиально нечетки и заве-
домо не могут быть до конца формализованы.
5. Формализация предполагает предварительную полную эксплика-
цию всего формализуемого корпуса знаний, т. е. представление его в
ясной и отчетливой дискретной форме, без лакун, неясностей и двусмыслен-
ностей. Быть может, что-то подобное возможно, хотя бы в принципе, в
сфере наук о природе, где на каждом этапе развития науки достигается —
или, по крайней мере, в принципе может быть достигнуто — согласие
между работающими в данной области о том, что составляет на сегод-
няшний день «парадигму» данной науки. Между тем, в сфере «наук о
духе» перманентно имеет место ситуация, известная философам под
именем «скандала в философии» и заключающаяся в том, что, несмотря
на непрерывные усилия лучших умов человечества в течение вот уже
2500 лет, не достигнуто взаимное понимание и согласие даже (и прежде
всего) по самым основополагающим вопросам — о предмете, методе,
задачах и основных понятиях философии, — не говоря уже о решениях
Три заметки
633
частных вопросов. Если взглянуть на современную лингвистику, семиоти-
ку и связанные с ними науки, то мы увидим аналогичную картину. И
вряд ли это можно считать случайным плодом временного недоразуме-
ния, скорее такое положение дел укоренено в самой «природе вещей».
6. Добавлю в заключение, что естественный язык,"— видимо, един-
ственная система (если не считать культуры в целом), содержащая в
себе свою собственную метасистему, — как человеческое сознание несет
в себе самосознание. Между тем, никакая формальная система, видимо,
не может содержать в себе свои собственные основания.
1985
ОБ ИТОГАХ И ПЕРСПЕКТИВАХ
СЕМИОТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ*
(ответ на анкету)
1. Не берясь, по некомпетентности, выделить наиболее значимое из
сделанного в области семиотики за 20—25 лет ее более или менее офор-
мленного существования, я могу сказать только, что, с моей точки зрения,
наиболее важным результатом возникновения и развития семиотики в
нашей стране было влияние, оказанное семиотическими исследования-
ми на весь комплекс гуманитарных наук. Результатом этого влияния
было осознание некоторого единства наук этого комплекса — как наук
о культуре; развитие интереса к междисциплинарным исследованиям;
расширение точки зрения на объект каждой данной науки и стремле-
ние увидеть с новых, нетрадиционных точек зрения и в единстве с куль-
турным контекстом объект данного исследования; тенденция к исполь-
зованию точных, или хотя бы более точных, чем это было принято, методов,
к формализации и вообще к повышению уровня стандартов точности и
эксплицитности, к по возможности исчерпывающему охвату материала
(если уж не дедукция, то полная индукция), к «понимающему» анализу.
Конечно, все эти тенденции «носились в воздухе», — но именно в луч-
ших работах московско-тартуской школы они нашли наиболее полное
выражение, что и обусловило ее стимулирующее влияние, в результате
которого изменили свой облик и такие дисциплины, представителей
которых не было среди участников семиотического движения, — как,
например, синология (новейшие работы по истории Китайской культу-
ры и анализу древнекитайских текстов, дискуссия о категориях древне-
китайской культуры и о проблеме «перевода» этих категорий на язык
* Опубликовано в: Труды по знаковым системам, 20. Тарту, 1987.
634
Семиотика
европейской культуры и мн. др. — вряд ли были бы возможны без
воздействия соответствующих семиотических исследований). Не будет
большим преувеличением сказать, что тартуские летние школы (и
сопутствующие публикации) были школой не только для их участ-
ников, но и для большого числа ученых, особенно молодых, в разных
областях гуманитарного знания и в нашей стране, и за рубежом. Наи-
большую роль тут, как мне кажется, сыграли работы В. Н. Топорова,
В. В. Иванова, Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского, И. И. Ревзина,
А. М. Пятигорского.
2. Мне кажется, что ждут своего продолжения некоторые направ-
ления исследований, интенсивно развивавшиеся в начальную пору, но
как-то увядшие в последнее десятилетие, Сюда я отношу, в частности,
исследования «простых» семиотических систем, «малых» и массовых
жанров, а также исследования в области семиотической персонологии и
семиотических аспектов поведения.
Перспективным представляется дальнейшее выявление и анализ
«гиперсемиотических» культурных образований (из уже изученного, хотя
бы частично, назову в качестве примеров таких явлений этикет, драма-
тургию Ионеско, явление «текста в тексте», акмеизм).
Очень нужными представляются дальнейшие исследования в на-
правлении семиотического осмысления историко-культурных комплек-
сов — таких, например, как Ренессанс или первоначальное христианст-
во (и мн. др.) — подобно тому, как в работах, прежде всего, Ю. М. Лотмана
и Б. А. Успенского был осмыслен ранний петербургский период рус-
ской истории, от Петра I до декабристов.
С другой стороны, ждет своей разработки «метасемиотика». Я имею
в виду то, что уже накопленный огромный материал публикаций по
семиотической проблематике взывает к обобщениям — как в отно-
шении предмета, так и методов. Речь идет, например, о разработке
«кросстематической» типологии предметных единиц семиотического
исследования (отдельный объект, пара объектов, так или иначе — эк-
стенсионально или интенсионально — определенный класс объектов,
так или иначе заданный концепт, метаобъект и т. д.) и соответствую-
щей типологии методов исследования (статистика, построение «действую-
щей» модели, генеративный метод, выявление сети внутренних и/или
внешних связей, собственно типология, феноменологический метод
и т. д.).
3. С моей точки зрения, не оправдались надежды (если они были)
на отыскание семиотического философского камня, т. е. универсальной
отмычки (метода, аппарата и т. д.), которая позволила бы описать и
понять с единой точки зрения если не все вообще семиотические явле-
ния и объекты знаковой природы, то, по крайней мере, объекты опре-
Три заметки
635
деленного достаточно широкого класса (миф, поэзия и т. д.)- Так, не
оправдались надежды на построение единого и адекватного формально-
го языка для записи (и анализа) мифа, — как, соответственно, и ожида-
ние, что построение такого языка и запись на нем достаточно предста-
вительного массива мифологических текстов решит фундаментальные
проблемы, связанные с изучением мифов. Не оправдались надежды на
отыскание универсального аппарата в поэтике — будь то аппарат би-
нарных семантических оппозиций, «приемов выразительности» как
операторов переработки «темы» в «текст», или понятия ритма, монтажа
и т. д. Не оправдались надежды на построение достаточно строгой, бога-
той и при этом «действующей» модели «культуры вообще». Не оправ-
дались «искусствометрические» надежды и, шире, ожидания, связанные
с применением количественных (и вообще математических, включая,
скажем, топологию) методов. Наконец, не оправдались надежды (опять-
таки, если они были) на построение единого концептуального аппарата,
и, соответственно, единой по методам и предмету изучения дисциплины
(«теория вторичных моделирующих систем» вообще).
Сказанное ни в коей мере не означает, что попытки в указанных
направлениях были бесплодными. Напротив, все они были плодотвор-
ными в своей сфере. Благодаря предпринимавшимся в соответствую-
щих направлениях исследованиям мы теперь, бесспорно, лучше, чем 20
лет назад, понимаем, «что такое миф» или «что такое поэзия» и даже
«что такое культура». Не оправдались лишь универсалистские претен-
зии (если они были). Но и эта, условно говоря, неудача имеет свою цен-
ность (подобно «доказательствам невозможности» и другим отрица-
тельным результатам в математике и логике), ибо она показала (не
доказала — и вряд ли точные результаты типа гёделевских в этой сфе-
ре возможны), что, по-видимому, природа культурных объектов доста-
точно высокого уровня такова, что не допускает полной формализации
и вообще достаточно адекватного описания с единой точки зрения (тут
особенно показательны такие «блистательные неудачи», как сверхслож-
ные модели типа «тема — приемы выразительности — текст»: оказа-
лось, что для «порождения» нехитрого авторского текста объемом в
несколько слов требуются десятки страниц сложнейшего исследователь-
ского текста: парадокс, достойный Борхеса). Теперь скорее может быть
поставлен вопрос, существует ли такой конечный набор различных и не
сводимых друг к другу точек зрения (подходов, «аппаратов»), который
позволил бы дать адекватное описание (анализ) данного объекта. Что, в
свою очередь, вызывает вопрос — может быть, неразрешимый — о том,
что мы делаем с (семиотическим) объектом, давая его описание или
анализ, и каковы (и существуют ли) критерии адекватности и полноты, —
вопрос, между прочим, также относящийся к сфере семиотики (или ме-
тасемиотики). Заметим, кстати, что ситуация в семиотике — не уни-
636
Семиотика
кальна и достаточно близка той, которая описывается как «скандал в
философии», — с той разницей, что последний продолжается не 26 лет, а
более 25 столетий.
Остановлюсь на проблеме формализации или математизации. Если
некто X не может приспособить (в некотором смысле) вещь Y к вещи Z,
то, вообще говоря, возникает вопрос — кто виноват: X, Y или Z? В нашем
случае X — совокупность исследователей, Y — логика, математика, Z —
культура (или хотя бы некоторое множество культурных (семиотиче-
ских) объектов. Оставляя в стороне вопрос о виновности X (это вопрос о
его компетентности или, напротив, профнепригодности), можно сказать,
что на начальной стадии развития семиотики уважение гуманитариев
к мало знакомому им Y-y заставляло их думать, что виноват Z (если не
они сами, Х-ы). Теперь же скорее можно говорить о виновности Y-a. В
самом деле, можно ли сказать, что культура «слишком сложна»? Куль-
тура создана человеком, чтобы жить в ней, она создана по человеческим
меркам, по его (духовному) размеру, в (духовный) рост ему; в ней, конеч-
но, могут развиваться и болезненные, отклоняющиеся явления, но в це-
лом она не может («по определению») характеризоваться словом «слиш-
ком». Обращаясь же к Y-y, мы видим — именно соотнося математику и
логику с культурой в целом, — что она развивалась и продолжает разви-
ваться некоторым специализированным образом, обслуживая опреде-
ленный, достаточно узкий круг человеческих нужд (технических — в
широком смысле слова) и очень специфическую сферу духовных инте-
ресов (родственную той, которую обслуживают, скажем, шахматы), —
если отвлечься от почти не давшей собственно математических резуль-
татов мистики пифагорейского типа. Пытаться осмыслить и достаточно
полно описать Z с помощью Y — то же, что строить аппарат для полета
в космос из деталей холодильника или пылесоса (как бы отлично они
ни работали каждый в своей сфере); заметим, что этот пример показы-
вает, что «взаимная (неприспособленность» Y-a и Z-a не так относи-
тельна, как может представиться: можно сказать, что пылесос «не при-
способлен» для космического полета (соответственно, «математика» для
«культуры»), но нельзя сказать, что космос «не приспособлен» для поле-
та в него на пылесосе.
4. Круг явлений, ставших объектами зародившейся у нас на грани
50—60-х гг. семиотики, сформировался в значительной степени случай-
но и был обусловлен 1) научными интересами и пристрастиями несколь-
ких крупных ученых, «отцов-основателей», стоявших у колыбели этой
науки (или, скорее, научного движения) и 2) структурой и тематиче-
ским кругом сложившихся к тому времени «академических» исследо-
ваний в гуманитарных дисциплинах: семиотика стала приютом для
безнадзорных в академических кругах тем и проблем.
Три заметки
637
Иллюстрация к п. 1: большой удельный вес индологических штудий,
особенно в начальный период; повышенный интерес к русскому XVIII —
началу XIX вв.; в области поэтики — интерес к символизму и, особенно,
акмеизму. С другой стороны — отсутствие, скажем, синологических или,
из другой сферы, социологических исследований.
Иллюстрация к п. 2: первоначально в круг семиотических иссле-
дований входило изучение некоторых аспектов естественного языка,
которые потом ушли в круг ведения таких (позже сформировавшихся)
дисциплин, как лингвистика текста, паралингвистика или теория рече-
вых актов. Далее, ни в каких «официальных» науках не изучались та-
кие явления, как этикет, вообще структура знакового поведения, как
карточные гадания или алхимические тексты; в рамках академическо-
го искусствоведения не было места структурному анализу живописного
произведения и т. д.; с другой стороны, социология нашла в это время
академическое прибежище в ИКСИ.
Но эта относительная случайность формирования семиотического
движения, вместе с отсутствием какой-либо институционализации, со-
служила хорошую службу. Образовалось —- «не по программе» и «вне
школ и систем» — свободное научное сообщество, в котором объедине-
ние научных интересов было необычайно широко (а пересечение, во вся-
ком случае, непусто). Возможность свободного выбора обусловила пре-
обладание интересной тематики. Существенно было то обстоятельство,
что в центре движения стояли и «задавали тон» ученые чрезвычайно
широкого профиля. Всё это, вместе с определенными социальными об-
стоятельствами, создавало, через взаимный интерес к работам других (в
том числе далеким по тематике от специализации данного ученого) и
личные контакты, ощущение некоего единства, почти что коллективно-
го авторства, — чему не мешала ни гетерогенность «школы», ни даже,
скажем, некоторые методологические разногласия.
1986
ЗА ЗДОРОВЬЕ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА!*
Статья Б. М. Гаспарова написана с присущей ему глубиной, широ-
той подхода и изяществом. Лишь несколько мелочей — и один доста-
точно важный пункт — требуют (с точки зрения пишущего эти строки)
уточнений или поправок.
* Отклик на статью Б. М. Гаспарова «Тартуская школа 1960-х годов как
семиотический феномен» (Wiener Slawistischer Almanach, 1989, Bd. 23). Опубликова-
но в газете Alma Mater, № 3 (8), сентябрь 1992, Тарту. Перепечатано в: Новое
литературное обозрение, № 3,1993.
638
Семиотика
Итак, мелочи.
1. Верно, что среди участников Тартуских школ были представители
многих гуманитарных профессий. Но существенно, что преобладали три
из них: лингвистика, литературоведение (русское) и индология (мифоло-
гия и фольклор были, по преимуществу, побочным занятием), — и именно
представители этих дисциплин определили основные направления ис-
следований (например, русская культура XVIII — начала XIX вв., сим-
волизм, акмеизм, индология, а также исследования мифа) и их методоло-
гический пафос (идущий, главным образом, от лингвистического
структурализма). Существенно и то, что ведущие ученые школы были
универсальны (В. Иванов, В. Топоров) или, по крайней мере, «многоста-
ночники» (Ю. Лотман, И. Ревзин, А. Зализняк, А. Пятигорский и мн.
др.), — и практически никто не замыкался в рамках своей «официаль-
ной» специальности, — наоборот, суть была именно в выходе из нее. С
другой стороны, случайности формирования «личного состава» школы
привели к отсутствию в ней, скажем, синологов, социологов, юристов, —
и эти направления исследований тогда не вошли в круг семиотических
штудий. Между прочим, характерно отсутствие философов (появлявшие-
ся на школах Ю. Левада и Л. Столович не вписались в семиотический
круг, а А. Пятигорский шел по индологическому ведомству, как и
Л. Мял ль), — характерно в плане специфического отношения к филосо-
фии у нашей интеллектуальной элиты, — что восходит как к традицион-
ной слабости философской культуры в России, так и к упразднению
философии в 1922—23 гг. и замене ее марксизмом. В результате даже
не возникал вопрос о философской базе семиотических исследований
(ср. ситуацию во Франции и Италии).
2. Специфический язык («птичий», как, цитируя Герцена, повторял
Г. Лесскис) семиотических публикаций возник и из цензурных сообра-
жений: «чтобы цензор (редактор и т. д.) не понял, о чем речь».' В каче-
стве иллюстрации напомню вполне заумное заглавие статьи пяти авто-
ров: «Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная
парадигма» (Russian Literature 7/8, 1974), — речь в которой шла попросту
об особенностях поэтики Мандельштама и Ахматовой. Помню, в ходе
обсуждения заглавия (статья писалась в расчете на отечественную пуб-
ликацию), В. Н. Топоров предложил (в шутку, разумеется) назвать ее
«Долой!». Действительно, на фоне тогдашней академической науки мно-
гие из тартуских работ своим полным отвержением и игнорированием
советских научных условностей и приличий заслуживали такого крат-
кого заголовка.
3. Совсем уж мелочь: неверно, что «никто не приезжал на Летнюю
школу с „командировкой" от своего учреждения». Напротив, больший-
Три заметки
639
ство. Начальство зачастую проглатывало наживку таких названий, как
«вторичные моделирующие системы»или «теория моделей» — ср. пре-
дыдущий пункт. Помню наше общее возмущение тем, что А. Пятигор-
скому (кажется, в 1964 г.) институтское начальство грозило неприятно-
стями за самовольную отлучку в Кяэрику, — это было редкое исключение.
4. Вряд ли можно утверждать, что Школе были присущи «жизне-
строительные» тенденции, хотя бы и в языковом плане. Скорее был
возврат к ♦домашней» естественности в «научном» кругу — естествен-
ности, невозможной в служебно-академической сфере с ее стукачами и
«свиноподобными рожами» (Пастернак).
5. Мне кажется, что Б. М. преувеличивает «западничество» Шко-
лы и важность для нее «последних выпусков международных лингви-
стических и семиотических журналов». Думаю, что это может быть до-
казано анализом ссылок в первых выпусках «Трудов по знаковым
системам». А в лице В. Иванова мы имели, напротив, постоянного от-
крывателя все новых и новых отечественных приоритетов.
* * *
В чем я серьезно не согласен с Б. М. — это с его тенденцией пред-
ставить Тартускую школу более унифицированной, единой и целеуст-
ремленной, более методологизированной, чем она, с моей точки зрения,
была. Б. М. видит в ней «явственные черты утопического мышления»,
«стремление к абсолютному синтезу», «тотальное мышление, преоблада-
ние общей цели над частными „эмпирическими" интересами», наличие
«начертанного плана», попытки построения «семиотической утопии».
Элементы этого, конечно, были, — но Б. М. рисует картину сплоченных
рядов, идущих на штурм здания мировой культуры под флагом единой
структурно-семиотической идеологии, — мне же рисуется, скорее, анар-
хистская вольница, — хотя и были, может быть, слабые попытки един-
ственного, на мой взгляд, действительного «семиотического утописта»,
Ю. М. Лотмана, обуздать ее. Были, правда, и другие попытки выдвиже-
ния единых программ (создания метаязыков описания семиотических
объектов; глобального описания тех или иных фрагментов русской куль-
туры или фольклора), — но они носили локальный характер. В целом
же для участников школ было характерно стремление заниматься ин-
тересными и нестандартными проблемами (как правило, далекими от
«плановых тем» в соответствующих академических институтах). Ре-
зультатом было исключительное разнообразие обсуждаемых тем и проб-
лем, почти пестрота, в том числе и в методологии, — что вызывало зача-
стую у многих участников впечатление идейного разброда и даже чувство
640
Семиотика
недоумения (в один день могли читаться доклады, скажем, «о структуре
абзаца» и «о древнеиндийском свадебном гимне»). Другое дело, что это
разнообразие, имеющее, однако, общий знаменатель в виде стремления к
точности и эксплицитное™, а также, до некоторой степени, общего мета-
языка, — было одним из факторов, обусловивших глубокое влияние
работ Тартуской школы на весь комплекс гуманитарных наук в СССР.
* * *
В заключение я остановлюсь на некоторых моментах, которые, на
мой взгляд, были упущены в статье Б. М.
1. В формировании и функционировании Тартуской школы ис-
ключительно велика была «роль личности», точнее, нескольких «зада-
вавших тон» (и уровень) личностей. Назову Ю. М. Лотмана, В. Н. Топо-
рова, В. В. Иванова, А. М. Пятигорского, И. И. Ревзина, Г. А. Лесскиса.
Существенна была не только (и, может быть, даже не столько) их сила и
многосторонность как ученых, но и их человеческие качества, их, я бы
сказал, рыцарский облик (у каждого свой), определивший особую нрав-
ственную и человеческую атмосферу тартуского сообщества. При этом,
нечего и говорить об отсутствии «культа личности» или чинопочита-
ния: рядовой Левин или лейтенант Лекомцева спокойно могли возра-
жать генералу Якобсону и спорить с ним.
2. Б. М. справедливо пишет о том, что уединенное положение Кяэ-
рику способствовало ограничению и замыканию круга участников Школ.
Но затеряться и замкнуться можно и в большом городе — при хорошо
налаженной конспирации. Знаменитые «московские (питерские и т. д.)
кухни» тоже были замкнуты. Важно, что духовное пространство Лет-
них школ было вписано в прекрасный холмистый и озерный пейзаж
южной Эстонии (как в платоновском «Федре» с его тенистым плата-
ном на берегу Илисса — vs. «афинская кухня» «Пира»).
3. Наконец, надо упомянуть о специфической праздничной атмосфе-
ре, царившей на школах. Я бы сказал «карнавальной», если бы не пере-
груженность этого слова «амбивалентно-низовыми» коннотациями. Этот
дух царил не только на банкетах (с неизменным тостом «За здоровье ее
величества королевы английской Елизаветы II!»), или во время пла-
ванья по Эмайыги и Чудскому озеру, или на вечерних посиделках, когда
Р. О. Якобсон и П. Г. Богатырев у камина вспоминали МЛК и Хлебни-
кова или Лена Падучева пела песни Галича, — но и в повседневности
заседаний или трапез за длинным монастырским столом, в вечных ку-
луарных спорах (например, «западника» Лесскиса со «славянофилом»
Три заметки
641
Пятигорским), в ежедневных прогулках по пустынному шоссе (особен-
но с участием Р. О. Якобсона, когда пустынность эта нарушалась стоя-
щими машинами с читающими в них газеты кагебешниками)... Два
символа ассоциировались с кяэрикскими школами — «Телем» и «Кас-
талия». Стало быть, Б. М. не совсем неправ, говоря о «семиотической
утопии», но эта утопичность относилась более к образу жизни и духу
общения, нежели к построению научного «хрустального дворца». Гес-
севская же ассоциация включала, конечно, и «игру в бисер» (так же как
раблезианская — «делай, что хочешь») — как модус научных занятий,
веселый, виртуозный и бескорыстный, бесконечно далекий от обычной
угрюмой советской «плановой» и с «присутственными днями» акаде-
мической повседневности.
* * *
Если читатель увидит в написанном идеализирующую носталь-
гию, то, наверное, он будет прав.
1992
21-2458
VI. В СТОРОНУ ФИЛОСОФИИ
21е
ИСТИНА В ДИСКУРСЕ*
... с седьмого класса он считал себя
толстовцем. Но вот дали ему Лав-
рова с Михайловским — как будто
правильно, очень верно! Плеханова
дали — опять-таки верно... Кропот-
кин — тоже к сердцу, верно. А рас-
пахнул «Вехи» — и задрожал: все
напротив читанному прежде, но —
верно! пронзительно верно!
А. Солженицын.
Август Четырнадцатого
ВВЕДЕНИЕ
Предлагаемая работа — попытка разрешить давно мучивший ав-
тора вопрос: едина (единственна) ли истина, или истин много; как воз-
можно сосуществование (в частности, в одном сознании) двух или более
несовместимых или противоречащих друг другу суждений? Русский народ
ленив — наверное, истина; но не является ли истиной и то, что русский
народ трудолюбив? Легче всего, конечно, следуя раннему Витгенштейну,
объявить оба высказывания бессмысленными, — но тем самым мы
лишимся возможности думать и говорить о наиболее насущном и инте-
ресном, ограничив себя кругом тривиальностей в духе учителя Белико-
ва. Итак, по существу единственная идея, проводимая в этой работе,
заключается в том, что закон противоречия имеет весьма ограниченную
сферу действия в «человеческом дискурсе».
1. Договоримся вначале, что мы будем понимать под истиной. Но-
сителем истины (или «не истины») будем считать, как правило, не пред-
ложение, а высказывание, отнесенное к определенному контексту, точ-
нее, пропозицию, передаваемую таким высказыванием. Высказывание
описывает некоторое положение вещей; если это положение вещей имеет
место в реальном мире, то высказывание истинно. То есть в качестве
базовой возьмем идею истины как соответствия — корреспондентную
теорик) истины. Методологические слабости этой теории очевидны и
многократно описаны, — но, подобно демократии, это, может быть, очень
плохая идея, однако лучшей человечество не создало1. При этом огово-
* Опубликовано в: Новый круг, № 2, 1992, Киев. Перепечатано в: Семиотика
и информатика, вып. 34. М., 1996.
1 Я оставляю в стороне контексты типа «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ио.
14, б), в рамках этой работы нерелевантные.
646
В сторону философии
римся, что жестко связывать себя ею мы не будем: так, в некоторых
случаях более адекватной оказывается так называемая когерентная тео-
рия истины.
2. Как будет видно из дальнейшего, возможность сосуществования
несовместимых истин — лишь частный случай господствующей в ♦че-
ловеческом дискурсе» истинностной неопределенности или сомнитель-
ности. И, прежде чем пускаться в океан этой неопределенности, остано-
вимся на истинностно-определенных высказываниях.
Опираясь на здравый смысл и общепринятые, по крайней мере, в
науке, воззрения, можно выделить два класса высказываний, наличие
четкого истинностного значения (И-значения, ИЗ) у которых не вызы-
вает сомнения: 1) истины разума и 2) истины факта (если следовать
Лейбницу); или, что приблизительно то же: 1) логические (или интуитив-
ные) истины и 2) эмпирические истины; или еще, по Канту, 1) априорные
синтетические суждения и 2) апостериорные синтетические суждения.
Первые базируются на интеллектуальном опыте, или на самовосприятии
субъекта, вторые — на чувственном опыте, или на восприятии объекта.
При этом необходимы некоторые оговорки и ограничения. К 1-му
классу относятся простейшие высказывания («истины») логико-мате-
матического характера, а также выводимые из них посредством интуи-
тивно же очевидных правил логического рассуждения. Ко 2-му классу
относятся, прежде всего, элементарные (атомарные, протокольные) выс-
казывания, основанные на непосредственном восприятии, но также и
надстраиваемые над ними суждения (и даже теории невысокой степени
абстракции), использующие интуитивно ясные приемы логической об-
работки данных (вода состоит из кислорода и водорода; Земля непод-
вижна; NN не мог совершить это убийство; металлы при нагревании
расширяются; все люди смертны; Наполеон умер на о. Се. Елены; Ваня
и Катя подали на развод). Конечно, и сама перцепция, как известно,
может обманывать («врет, как очевидец»); и чем больше рефлексии
потрачено для получения данного суждения, т. е. чем больше его рас-
стояние от непосредственного данного, тем менее несомненным оно стано-
вится2, но наличие четкого И-значения в подобных случаях сомнения
не вызывает, и в худшем случае оно может измениться на обратное (Зем-
ля, как оказалось, вращается; алиби NN оказалось опровергнуто и т. д.).
Можно еще добавить, что ббльшая часть подобных истин восприняты
нами на основе доверия к авторитету (данного человека, учебника, пре-
дания, вообще традиции), причем обычно мы руководствуемся «презумп-
цией истинности высказывания», — если нет оснований предполагать
сознательную ложь или добросовестное заблуждение (впрочем, тогда уже
нет речи об «авторитете»).
2 «... слепая интуиция — синица в руках,... разумная дискурсия — журавль
в небе» [19, с. 32].
Истина в дискурсе
647
Таким образом, даже и в этой цитадели четкости и определенности
(«да — да, нет — нет; а что сверх этого, то от лукавого» — Мф. б, 37) не
все так уж несомненно.
3. То обстоятельство, что четкое разграничение И/Л возможно лишь
в достаточно узкой сфере, неоднократно отмечалось философами, логиками
и лингвистами. Я ограничусь лишь несколькими случайными примерами.
П. Флоренский: «Жизнь бесконечно полнее рассудочных опреде-
лений, и потому ни одна формула не может вместить всей полноты жиз-
ни ... Следовательно, рассудочные определения всегда и везде подвергают-
ся и будут подвергаться возражениям ...»; «... истина есть суждение
самопротиворечивое» [19, с. 146].
О том же более прозаически пишет Й. Меллер: «Чистый факт,
который сообщался бы в информации, есть абстракция. Ибо всякий факт
находится в системе связей, которые не могут быть охвачены в одном
сообщении» [3, с. 134].
Г. Риккерт: «...историческому изложению ... присущ характер,
заставляющий сомневаться в том, следует ли к нему вообще применять
предикат истинности» [12, с. 186].
A. Тарский: «Сама возможность последовательного употребления
выражения „истинное предложение14, которое не находилось бы в про-
тиворечии с законами логики и духом повседневного языка, кажется
весьма проблематичной» [10, с. 110].
Согласно Дж. Остину, И/Л — лишь одно из измерений высказыва-
ния, он даже говорит о «фетише» И/Л, который его «так и подмывает
подорвать изнутри» [9, с. 118]. В русле тех же идей Г. Грайс рассматривает
истинность как лишь один из параметров высказывания, наряду с ин-
формативностью, релевантностью, ясностью [8, с. 222].
С. Клини, наряду с И/Л, рассматривает такие И-значения, как «не
определено», «неизвестно», «несущественно» (т. е. не хотим знать или
не играет роли), «нельзя установить алгоритмически» [см. 4, с. 39].
B. Санников: «... если в логике высказывание может быть либо
истинным, либо ложным, то в языке мы, скорее, имеем дело со шкалой,
где правда и неправда — крайние точки, между которыми находится
много промежуточных» [16, с. 54].
Таким образом, «аристоте л евско-булевское» начало в мире, по-ви-
димому, сильно преувеличено обыденным сознанием: огромная сфера
того, с чем мы имеем дело не только в повседневной жизни, но и в
культуре (философии, религии, науке, политике и т. д.) не укладывается
в жесткие рамки разделения И/Л8.
3 Я бы даже рискнул сказать — из осторожности делаю ато в сноске, — что
основной порок всякой философии и религии — в их категоричном характере,
если угодно — в их стремлении к Истине.
648
В сторону философии
На этом фоне неудивительно появление «Логико-философского
трактата», автор которого хотел «поставить границу мышлению, или
скорее ... выражению мыслей ... все, что лежит по ту сторону границы,
будет просто бессмыслицей» и провозгласил, что «то, что вообще может
быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о
том следует молчать* [1, с. 29J1. Я считаю этот методологический риго-
ризм одним из самых вредных явлений во всей истории философии:
самооскопление, даже во имя идейной чистоты, никогда не может быть
плодотворным.
4. Последующее изложение можно обвинить в терминологической
нечеткости, классификационной непоследовательности и т. д., а работу
в целом — в отсутствии четкой методологической, базы и вообще в
крайней эклектичности. Все эти упреки справедливы, но выбранный
способ изложения обусловлен не только ограниченными способностями
автора, но его взглядом на предмет работы: диффузность изложения
соответствует, с моей точки зрения, диффузности предмета; введение,
скажем, четкой системы дифференциальных признаков дало бы, воз-
можно, более четкую классификацию, которая, скорее, фальсифицирова-
ла бы картину, по самой своей природе нечеткую.
I. ВЫСКАЗЫВАНИЯ С СОМНИТЕЛЬНЫМ
ИСТИННОСТНЫМ ЗНАЧЕНИЕМ
Многие из рассматриваемых в этом разделе типов высказываний
неоднократно изучались, в частности, с точки зрения их И-значения, но,
кажется, этот материал никогда не сводился воедино, и притом именно
sub specie veritatis.
1. И-ЗНАЧЕНИЕ НЕИЗВЕСТНО
1.1. Высказывания о будущем — «идеальный тип»
таких высказываний. Именно в сфере будущего очевидным образом
возможно и законно сосуществование высказываний, противоречащих
Друг другу и одинаково претендующих на истинность. Не очень суще-
ственно, будем ли мы считать, что они имеют И-значение, но оно сегодня
нам неизвестно, или что они сегодня не имеют И-значения, но получат
его завтра. Это, впрочем, относится к высказываниям с более или менее
точно определенным сроком (Нынешнее поколение советских людей
будет жить при коммунизме) — они и верифицируемы, и фальсифици-
* Справедливости ради надо сказать, что «самый поздний» Витгенштейн от-
казался от такого радикализма и даже согласился считать высказывания типа
«Разумный человек в это верит» достаточно веским аргументом [2, с. 147].
Истина в дискурсе
649
руемы. Особняком стоят «когда-/ш0!/дь-высказывания» (Когда-нибудь
на земле установится гармонический общественный строй, при кото-
ром не будет несчастных людей): они могут быть верифицированы, но
не могут быть фальсифицированы.
1.2. Непроверяемые высказывания. Сюда мы от-
носим лишь высказывания с четким объектом и предикатом (ср. п.
2.2.2.). Тем самым они имеют определенное И-значение, которому, од-
нако, суждено навсегда остаться неизвестным, поскольку речь идет о
недосягаемых для познания фактах или состояниях5.
Здесь можно выделить:
а) высказывания о внутренних (ментальных) состояниях чело-
века — их И или Л может быть известно лишь этому человеку;
б) высказывания (догадки) о недокументированных исторических
фактах6;
в) по крайней мере некоторые (нефальсифицируемые) теории, свя-
занные с прошлыми состояниями мира (будь то big bang или происхож-
дение языка);
г) условные высказывания о неосуществившейся (или невыбран-
ной) альтернативе: Если бы ты смазал царапину йодом, у тебя не было
бы нарыва; Если бы не политика Сталина по отношению к социал-
демократам, Гитлер не пришел бы к власти. В этой сфере иногда (в
случае повторяемых или воспроизводимых событий) возможны И-опреде-
ленные статистические суждения, но никогда — о конкретных событиях7.
Все эти сферы — неисчерпаемый источник фантазий и умствен-
ных спекуляций. Впрочем, если здесь и нельзя говорить об истинности/
ложности, то можно — о степени правдоподобия или вероятности. Так,
если и нельзя доказать, что «Государство» написано Платоном раньше
«Законов», то можно аргументированно утверждать, что противополож-
ное крайне неправдоподобно и/или маловероятно.
1.3. Научные теории (по К. Попперу).
Если принять весьма убедительную концепцию К. Поппера [11], то
мы не вправе употреблять категорию истинности применительно к науч-
ь Тут надо быть осторожным: вспомним Дюбуа-Реймона с его ignorabimus
относительно химического состава звезд — буквально накануне открытия спект-
рального анализа.
0 П. Флоренский, ссылаясь на неизбежную заинтересованность историка в
тех или иных ценностях, отвергал возможность «объективного» обсуждения
даже таких проблем, как время написания диалогов Платона или поэм Гомера
[19, с. 546].
7 Отнесение таких высказываний к тем, для которых И-значение неизве-
стно, — достаточно условно и предполагает существование понятие «истины в
возможных мирах». С более приземленной точки зрения их следовало бы отне-
сти к классу высказываний с отсутствующим И-значением (см. ниже п. 5).
650
В сторону философии
ным (т. е. фальсифицируемым) теориям. Истина сохраняет роль регу-
лятивного принципа; в процессе смены научных теорий происходит
движение к истине; но любая научная теория по определению может
быть фальсифицирована, и поэтому в каждый данный момент времени
мы не можем знать, найдена ли уже истина. То есть вещи в принципе
познаваемы, но непознаваемо, познаны ли они. И-статус научных тео-
рий, таким образом, в некотором смысле противоположен статусу «ког-
да-нибудь-высказываний» (п. 1.1): в противоположность последним, они
не могут быть верифицированы, но могут быть фальсифицированы.
2. И-ЗНАЧЕНИЕ РАЗМЫТО ИЛИ ОТНОСИТЕЛЬНО
2.1. Односторонние высказывания — высказыва-
ния о сложных, «многоипостасных» объектах. Такие высказывания могут
быть истинными в применении к одной из «ипостасей», но не учитывают
других. Модель возникновения таких высказываний даст известная
притча о слепых и слоне (см. также III).
Человек (от природы) добр (зол).
Человек человеку волк (друг, товарищ и брат).
Тургенев был трус и себялюбец (благороден и щедр).
Русский народ обладает всемирной отзывчивостью (глуп, ленив,
склонен к анархии, по природе раб, религиозен, безрелигиозен...)6.
Все эти высказывания неполны — но вряд ли могут быть адекват-
но «дополнены», чтобы стать бесспорно истинными, не став при этом
тривиальными (одни люди добры, другие злы).
К сложным объектам относятся, в частности, «массовые», или «ста-
тистические» объекты: люди, народ, холодильники «Ока», москвичи, со-
ветские ракеты и т. д. — высказывания о них (кроме тривиальных или
чисто технических) почти всегда сомнительны и односторонни, если
только не эксплицированы статистически.
Еще один класс сложных объектов — культурно-исторические об-
разования — такие, как христианство, Возрождение, марксизм, социа-
лизм, русская история (сюда тоже относится сказанное в предыдущей
сноске):
Чаадаев оклеветал (трезво оценил) русскую историю.
Старая Россия с ее традиционными ценностями умерла (жива).
Погубила Россию литература (В. Розанов)9.
Марксизм делает из человека ничтожное колесо огромной эконо-
мической машины (Вл. Соловьев).
8 Сложность объекта часто сочетается с нечеткостью лексического значения
соответствующего слова или его предиката: что такое «человек от природы*,
добр, себялюбец, по природе раб? — так что приведенные примеры относятся и к
классу высказывании с нечеткой пропозицией (п. 2.2).
9 Только иногда я буду снабжать примеры указанием авторства — там, где
оно релевантно для понимания смысла высказывания.
Истина в дискурсе
651
Христианство есть радость, и только радость, и всегда радость
(В. Розанов).
Христианство смотрит на жизнь как на бесконечную скорбь и
неодолимый грех; под его воздействием человек потерял вкус к окру-
жающему его миру; мир для него стал плоек, горек, скучен
(В. Розанов).
Пожалуй, стоит отличать изолированные односторонние высказы-
вания (все мужчины подлецы) от входящих составной частью в некото-
рую теорию или концепцию («модель»; ср. п. 3.1). В последнем случае
они, будучи фундированными и согласованными, как бы приобретают
ббльший истинностный вес. В таких случаях можно сказать: «Он прав
(или: это истинно) со своей (такой-то) точки зрения».
Понятие односторонней истины можно расширить, если ввести в рас-
смотрение диахроническую и/или «культурную» координату. Поскольку
любой познавательный процесс привязан к той или иной эпохе и культу-
ре—со всей присущей этой эпохе и культуре ограниченностью, — то и
добытые в его результате истины имеют ограниченный, или относитель-
ный, характер.
Упомянув о познавательном процессе в его историческом разви-
тии, стоит отметить, что часто односторонние высказывания — это выс-
казывания с «неразвитой напряженностью принципа» (Гегель). В этом
и их относительное оправдание — именно благодаря своей односторон-
ней напряженности соответствующий принцип пробивает себе дорогу в
мир человеческих идей, чтобы там постепенно включиться в состав
многосторонней истины о мире (ср. всю историю европейской мысли, от
«безумия» догматов христианства до не менее безумных концепций
Ницше или Н. Федорова).
Своеобразную энциклопедию односторонних истин — с указанием
на их односторонность и по крайней мере попытками ее преодоления —
представляет собой «Критика отвлеченных начал» Вл. Соловьева, как,
впрочем, и другие его сочинения, включая публицистику. «Отвлечен-
ные начала» — это такие «частные идеи ..., которые, будучи отвлекае-
мы от целого и утверждаемы в своей исключительности, теряют свой
истинный характер» [16]. Подобные суждения, по Соловьеву, основаны
на методологическом приеме, заключающемся в прибавлении к пусть
даже истинному предикату частиц «только», «единственно» и т. д., тог-
да как надо добавлять «но вместе с тем», «с другой стороны» и т. д.
Отвлеченные начала несут в себе относительную правду; но, выдавае-
мая за абсолютную, она становится ложью10.
10 В хрестоматию по «веритологии» или «алетологии» заслуживает быть
включенной и статья И. Крупника «Семь объяснений» («Дружба народов», 1900,
№11), где приводится семь, казалось бы, несовместимых «истин» об источниках
национальных конфликтов в СССР. В конце статьи автор искусно синтезирует
их в многостороннюю и, возможно, «окончательную» истину.
652
В сторону философии
С односторонними высказываниями связана проблема «истин раз-
ных порядков», «мелких» и «высоких» истин. Например, по В. Розано-
ву, Л. Толстой прав в своих обличениях православной церкви, — «но
мелкою правдою. Есть в мировых и исторических вещах крупная прав-
да и мелкая правда ... Он не понял ... великую задачу, над которою
трудились духовенство и Церковь 900 лет ... Это выработка святого
человека, ... самого типа святости ... и — благочестивой жизни* [13, с.
360]. Т. е. различные стороны сложного объекта обладают различным
«весом», разной значимостью, и неправда («мелкая правда») Толстого —
в выборе второстепенных сторон и игнорировании главных11.
2.2. Высказывания с нечеткой пропозицией —
наиболее широко распространенный класс среди высказываний с раз-
мытым И-значением. Именно они, совместно с односторонними, а также
модальными высказываниями, и образуют в основном тот океан истин-
ностной сомнительности, в котором все мы плаваем — ив бытовом
общении, и в mass media, и в гуманитарных науках, — как только выхо-
дим за рамки атомарных фактов и обращаемся к абстракциям того
или иного уровня. Видимо, это и имел в виду Л. Витгенштейн, когда
писал: «Не являются ли нечеткие понятия именно тем, что нам нуж-
но?» [8, с. 110].
Нечеткость пропозиции, как правило, проистекает из нечеткости
лексических значений, составляющих высказывание слов — как преди-
катных, так и актантных. В свою очередь, эта нечеткость значений («язы-
ковая») соотносится с нечеткостью соответствующих объектов — рефе-
рентов («предметная»): эти два разноуровневых явления — две стороны
одной медали12. Кроме того, нечеткость предмета не вполне ясным об-
разом соотносится с его сложностью (многоипостасностыо). Ср. такие
объекты (и слова), как «христианство», «демократия» или «социализм».
Приведем ряд примеров (выделяя разрядкой слова с характерно
нечеткими значениями):
*Тихий Дон* нельзя назвать гениальным романом — в
нем нет художественных открытий; Национальная идея
11 В более общем плане сюда же относится вопрос о «правде легенды (поэ-
зии)» и «правде истории», — восходящий к Аристотелю. Согласно П. Флорен-
скому, «легенда не ошибается, как ошибаются историки, ибо легенда — это очи-
щенная в горниле времени от всего случайного, ... возведенная в тип сама
действительность ... Легенда — это и есть история по преимуществу ...» [19,
с. 784]. Разумеется, истинность самого этого суждения зависит от того, что пони-
мать под «самой действительностью».
12 Ср. следующий обмен репликами по поводу трудности выразить словами
впечатления, полученные в некоем фантастическом космическом путешествии:
«О/ course I realise it's all rather vague for you to put into words* — Юп the contrary, it is
words that are vague. The reason why the thing can't be expressed is that it's too definite for
language* (Lewis C. S. Voyage to Venus. L., 1961, p. 28).
Истина в дискурсе
653
не может стать объединяющим началом, если она не опи-
рается на общедемократические ценности; Чело-
веческая душа по природе христианка (Тертул-
лиан) / язычница (В. Розанов); Человек есть мера всех вещей;
Волна преступности захлестнула страну; В
СССР построен социализм.
Как уже отмечалось, типичен случай, когда многоипостасный объект
сочетается с нечетким предикатом.
Все подобные высказывания бессмысленны с точки зрения анали-
тической философии и вообще неопозитивизма. Но без высказываний
такого рода невозможно ни движение научной, философской или поли-
тической мысли, ни политика, ни вообще интеллектуальное общение.
И-значение во всех этих случаях нечетко, сомнительно, размыто, неопре-
деленно — или, с другой точки зрения, относительно.
Мы не будем строить типологию таких высказываний — само их
множество крайне нечетко. Попробуем выделить, пусть приблизитель-
но, лишь некоторые подклассы.
2.2.1. Высказывания с гипостазированием, где абстрактному или
собирательному объекту присваиваются (через предикат) личностные
свойства. В результате возникает «квазиобъект» — нечто промежуточ-
ное между нечетким и несуществующим (см. п. 5.1) объектом:
Чаадаев презрел и возненавидел самую душу Р о с с и и, ее на-
циональную субстанцию (Н. И. Ульянов); Россия верите выс-
шие начала, человека и его совесть, — и не верит в человеческие поста-
новления и учреждения; Демократические силы не сумели
стать опорой перестройки.
2.2.2. «Непроверяемые» высказывания — не в смысле п. 1.2, где
истинное положение дел скрыто от нас в силу «природы вещей» или
стечения обстоятельств, а скорее в «языковом» смысле: о нечетких или
крайне сложных объектах и отношениях говорится так, как если бы
они были четкими и простыми.
Здесь можно выделить квазиколичественные высказывания, где
речь идет об измерении таких «величин», которые измерены быть не
могут:
Чем больше прав получает Горбачев, тем слабее его влияние на
ход событий; Существование легальной проституции укрепляет семью;
Сумма прав в управляемой системе — величина постоянная; КПСС
остается сегодня единственной политической силой общесоюзного
масштаба: как измерить «влияние на ход событий», «крепость семьи»,
«сумму прав»? какова мера «общесоюзности» (относится ли это к При-
балтике, Армении и т. д.)18?
" Значительная часть примеров заимствована из прессы конца 1900 г.
554 Я сторону философии
Аналогичная ситуация — с квазиструктурными высказывания-
ми, где те «связи», о которых говорится, не могут быть четко установлены:
Горбачеву помогает держаться у власти только страх правых,
что победят левые, и страх левых, что победят правые; Спасение воз-
можно^ лишь если Горбачев добровольно сойдет с арены; Не может быть
крепкой власти без нравственной связи этой власти с народом — во
всех этих примерах объектом является сверхсложная структура поли-
тической ситуации, — а говорится о ней как о простой и с легко наблю-
даемыми связями.
Сюда же можно отнести и метафизические высказывания, в не-
проверяемости которых, наряду с нечеткостью лексических значений и,
может быть, неисчерпаемой сложностью объектов, основную роль играет
ограниченность человеческого разума: здесь истину знает только Бог:
Человек спасается делами (или: sola fide); Русский народ — народ-
Богоносец; Трансцендентное бытие угнетает человека. Только без него
мы обретаем свободу; Жизненная задача человека — осуществление
воли Божьей на земле; Материя первична, сознание вторично — все
такие высказывания, если отвлечься от тех «моделей» (концепций), со-
ставными частями которых они являются, могут быть охарактеризова-
ны как «догадки».
2.2.3. Высказывания с нечетким квантором.
Истинно ли, что «В союзных республиках формируется вполне де-
еспособная власть* (В. Селюнин)? Если отвлечься от нечеткости значе-
ния слова дееспособная, это зависит от того, имеется ли в виду «во всех»,
или «в большинстве», или «в некоторых», — так что И-значение остает-
ся неопределенным.
Наиболее типичный образец таких высказываний — это послови-
цы и близкие к ним речения. Недаром столь распространены послови-
цы-антонимы (Свой хлеб приедчив — Свой хлеб сытнее; Чего нет, того
и хочется — То лучше всего, что есть у кого; Есть рубль — есть и ум —
На деньги ума не купишь). Будучи знаками ситуаций, пословицы и
«прилагаются» к подходящим ситуациям, в том числе жизненно про-
тивоположным. Поэтому, по-видимому, естественнее всего считать, что
подразумеваемый квантор при таких речениях — это квантор суще-
ствования «бывает так, что ...» или, самое большее, «обычно бывает так,
что ...». Однако внешняя форма говорит скорее о кванторе общности,
что и создает И-неопределенность.
Иногда в подобных высказываниях есть явно выраженный кван-
тор общности, который, однако, при экспликации должен быть снят. У
того же В. Селюнина читаем: Брань никогда еще не была признаком
силы, — ясно что при буквальном понимании это заведомо ложное выс-
казывание; но «никогда» здесь употреблено для эмфазы, и экспликация
Истина в дискурсе
656
должна давать нечто вроде «Обычно сильный не бранится» или «Обыч-
но брань — признак слабости».
2.2.4. Квазиточные высказывания.
Речь идет о высказываниях типа: Земля -— шар; От Москвы до Симфе-
рополя 1200 км; Франция шестиугольна (Дж. Остин); V2 = 1, 4 — т. е.
речь идет о высказываниях «с допуском», «с (грубым) приближением»,
«с точностью до членов такого-то порядка», — но без оговорок об этом
допуске или степени точности.
Формально такие высказывания можно отнести к «неполным»:
говорится только *S\ тогда как истинно 'S & Q\ где Q — уточнение,
допуск. В отличие от «вводящих в заблуждение» высказываний (см.
п. 2.4), здесь S релевантно.
Близки к рассмотренным высказывания о похожести: Италия
похожа на сапог; Это облако похоже на рояль (недоговорено, в каком
отношении и насколько похоже). Во всех подобных высказываниях И-
значение размыто. Почти всегда можно возразить: «нет, не шар (а геоид)»,
«нет, не 1200, а 1240», «нет, не 1,4, а 1,4142», «нет, не похожа (мало
похожа)» и т. д.
2.2.6. Высказывания с навязанной оценкой.
Для правильной жизни достаточно сердечной веры и
добрых чувств, а все рассуждения ума тщетны; Сознательная
интеллигенция Белоруссии поддерживает Горбачева — специ-
фически пропагандистское структурно-семантическое клише: выделен-
ным словам нечеткой семантики и оценочного характера говорящий
навязывает желательный ему смысл, а именно такой, который (экстен-
сионально или интенсионально) соответствует «правой части» выска-
зывания («сознательными», например, автор называет именно тех, кто
поддерживает Горбачева). В результате возникает — в зависимости от
точки зрения — либо тавтология, либо ложь.
2.3. Модальные высказывания.
Сюда относятся высказывания, содержащие, кроме пропозиции, так-
же и пропозициональную установку.
2.3.1. Прежде всего, речь идет об установках (модальных операто-
рах) отнесения к говорящему, лексически выражаемых через я допус-
каю^ полагаю, думаю, считаю, (почти) уверен, по-моему, А, а также: как
будто, пожалуй, быть может, возможно, кажется, вероятно14, по-види-
14 Заметим, что «научные» высказывания о вероятности событий не относят-
ся к модальным и подлежат обычной проверке на истинность-ложность (они
истинны, если вероятность вычислена или оценена верно).
666
В сторону философии
мому, очевидно, несомненно, наверное, А. В последней группе «субъекти-
визация» явно не выражена, но, несомненно, имеет место. Все эти опера-
торы располагаются на некоторой «шкале уверенности».
Все подобные высказывания могут быть эксплицированы в виде
конъюнкции трех утверждений:
(а) имеет место A v не имеет места А;
(б) я этого не знаю;
(в) я (в той или иной степени) склоняюсь к тому, что А.
Поскольку дизъюнкция (а) всегда истинна, постольку истинность
подобных высказываний зависит только от истинности (б) и (в). Здесь
нужно выделить следующие случаи:
(1) я (на самом деле) знаю;
(2) я не знаю, но склоняюсь к тому, что А;
(3) —»— »— » —» — » —» — » —» — не-А;
(4) -»-»-> - и у меня нет предпочтений.
Только в случае (2) модальная конструкция употреблена адекват-
но, и соответствующее высказывание можно считать истинным — в
тем большей степени, чем более субъективный компонент высказыва-
ния соответствует субъективной (не)уверенности в А.
В случае (1) высказывание ложно; но, поскольку А имеет место, его
можно охарактеризовать как «полуправду* (1/4-правду, 3/4-правду —
в зависимости ov места использованного модального оператора на «шкале
уверенности»); если же имеет место не-А, то такое высказывание можно
охарактеризовать как «стыдливую ложь» — разной степени стыдливо-
сти, вплоть до «бесстыдной» (если говорится: я уверен, что А).
В случае (3) высказывание также ложно — с аналогичными града-
циями «стыдливости» при использовании операторов «малой уверенности».
Наконец, в случае (4) высказывания располагаются на шкале
Л—И, с тем большей близостью к И, чем более явно высказана именно
неуверенность.
В целом можно сказать, что высказывания этого типа — при их
адекватном (случай (2)) употреблении — имеют «веритизирующий»
характер: с их помощью строятся истинные высказывания о сомни-
тельных фактах. То же можно выразить и иначе: для этих высказыва-
ний истинность равносильна искренности.
Предельный случай таких высказываний: я знаю, что А. По-види-
мому, оно должно эксплицироваться как 'А' & 'я это знаю' и, соответ-
ственно должно считаться истинным, когда истинны оба компонента, и
ложным во всех остальных случаях (в частности, когда на деле 'не-А', и
я это знаю, это — «наглая ложь»).
2.3.2. Пропозициональная установка может также отсылать к
«третьему лицу», реализуясь в операторах «смещения субъекта»: гово-
Истина в дискурсе
657
рят, я слышал, по сведениям, исходящим из осведомленных кругов, как
сказал NN, ученые обнаружили (доказали), что и т. д.
В экспликацию таких высказываний, помимо 'A v не-А\ входит
конъюнкция
(а) я не знаю, А или не-А (пресуппозиция);
(б) я знаю, что такой-то источник утверждает, что А.
Вопрос об истинности поэтому зависит от того, действительно ли «я
не знаю» и действительно ли «источник утверждает». Именно:
а
Па
я знаю, что А
я знаю, что не-А
б
И
И (стыдлива)
Маленькая И,
скрывающая большую Л
16
Л
Л(полуправда)
Л(наглая)
* * *
Так или иначе, во всех модальных высказываниях рассмотренных
типов происходят некоторые манипуляции с истиной, добросовестные в
случае искренности говорящего («веритизация») и недобросовестные в
случае неискренности: переложение ответственности на другого, стра-
ховка, т. е. стремление обезопасить себя; при этом возникают различ-
ные промежуточные категории вроде полуправды и стыдливой лжи.
2.4. Высказывания, вводящие в заблуждение.
Речь идет о таких формально истинных высказываниях, в которых
некоторая релевантная информация замалчивается (или, может быть,
дается, но разбавленная нерелевантной). Как правило, эти высказыва-
ния могут быть описаны так: само высказывание S истинно, но оно
имеет очевидную пресуппозицию Р, которая является ложной. В ре-
зультате возникает своеобразный парадокс: чтобы опровергнуть гово-
рящего, мы должны сказать: «Нет, не S, а ...», — тогда как на самом
Деле "1 S формально ложно.
Я не занимался греблей о Кембридже (Н. Паркинсон); здесь Р - *я
учился в Кембридже', и это ложно.
После кратковременного пребывания в Чердыни-на-Каме он
[О. Мандельштам] поселился в Воронеже ... Поэт умер в начале 1938 г.
(А. Дымшиц). «Пребывание» и «поселился» имеют пресуппозицией доб-
ровольность; «умер» — предполагается нечто вроде «в своей постели».
Возражение: «не пребывание, а ссылка; не поселился, а был сослан; не
умер, а погиб в лагере».
658
В сторону философии
Кто разбил стекло? — Коля или Петя [говорящий знает, что Коля];
пресуппозиция — незнание отвечающего (если он отвечает дизъюнк-
цией); возражение: «не „Коля или Петя", а Коля».
Где ты был? — Я встретил старого друга [на деле — бывшую
любовницу]; пресуппозиция — мужской пол встреченного и невинность
встречи; возражение: «не старого друга, а эту старую...!»
Такие высказывания характерны для бытовой речи (при попыт-
ках утаить истину, соблюдя невинность) и для рептильной, эзоповой
или идеологизированной прессы при подаче «неудобных» фактов. Тех-
ника их построения разобрана в [7], здесь же нас они интересуют как
еще один тип высказываний с размытыми границами И и Л: в частно-
сти, здесь высказывания 'S' и 'Нет, не S' оба оказываются, хотя и по-
разному, истинными. Что заведомо характеризует такие высказывания,
так это их неискренность.
2.5. Непрямые высказывания.
Сюда мы относим любые высказывания, в которых говорящий имеет
в виду не то, что он говорит, а нечто иное (иногда противоположное):
ирония, намек, метафора, гипербола, литота и др.
Сомнительность И-статуса таких высказываний проистекает из
двойственности их смысла (интенция vs. буквальный смысл). При этом
если подразумеваемое — И, то буквальный смысл может быть Л. Таким
образом, в непрямых высказываниях истина отягощена ложью, или хотя
бы ее тенью. Слушающие разбиваются на два класса: понимающие не-
прямой характер высказывания — и не понимающие. Для одних вы-
сказывание может оказаться И, для других — Л, бессмыслицей или чем-
то нерелевантным.
3. И-ЗНАЧЕНИЕ УСЛОВНО ИЛИ СУБЪЕКТИВНО
В эту группу мы объединяем такие высказывания, о которых мож-
но сказать: это истина, если принять такие-то условия или стать на
такую-то точку зрения.
3.1. Модельные высказывания.
Здесь — царство когерентной теории истины, т. е. истины как со-
гласованности данного утверждения с другими, — ибо речь идет об ис-
кусственно построенном (возможном) мире, где существенна внутрен-
няя согласованность его частей (т. е., соответственно, высказываний
между собой, а не с действительным миром). Внутри модели каждое
высказывание имеет определенное истинностное значение (ИЗ), а со-
мнительность возникает лишь при выходе за рамки данной модели, в
действительный мир или другую модель. Поэтому ИЗ модельных вы-
сказываний может быть охарактеризовано как условное.
Истина в дискурсе
659
На крайних полюсах здесь находятся:
а) высказывания в рамках аксиоматической (гипотетико-дедуктив-
ной) научной теории (сумма углов треугольника < 180° — в геометрии
Лобачевского);
б) высказывания в рамках возможного мира художественного про-
изведения (Татьяна отказала Онегину в его домогательствах — в
мире «Евгения Онегина»).
В этих «чистых» случаях сложности с ИЗ могут возникать тогда15,
когда происходит прорыв рамок модели в действительный мир, т. е.
когда мы спрашиваем (как спрашивали себя Гаусс и Лобачевский), ка-
кова на самом деле сумма углов треугольника, или утверждаем, что Татья-
на была неправа, отказав Онегину. Специфические И-проблемы возни-
кают и для таких моделей, которые, будучи аксиоматическими,
претендуют и на God's truth: так, есть основания полагать, что аксиома-
тика теории чисел «выполняется» и в «действительном мире», и пото-
му, скажем, утверждение множество простых чисел бесконечно истин-
но «безусловно», а не только в рамках теории чисел, — в отличие от
теорем неевклидовой (а также и евклидовой? — ау, Иммануил!)
геометрии.
Но между случаями а) и б) — огромное поле «моделей» не вполне
«научных», но и не вполне «выдуманных». Это научные системы неак-
сиоматического характера (в естественных и особенно гуманитарных
науках), философские, богословские, социологические системы, еще бо-
лее размытые «мировоззренческие» системы. Все они отличаются от а)
и б) заведомой претензией на соответствие действительному миру. От-
влекаясь от бесконечного многообразия возможностей, отметим лишь,
что во всех этих случаях, как в а) и б), можно говорить об ИЗ в рамках
модели (системы, теории), — впрочем, тем менее уверенно, чем менее
формализована сама модель, — а при соотнесении с действительным
миром, естественно, возникают проблемы типа выраженной в следую-
щей цитате (касающейся теорий метафоры): «... обе эти теории ... не-
адекватны; тем не менее, обе пытаются выразить нечто истинное, и мы
должны попытаться извлечь из них эту истину» [17, с. 315].
Есть еще один аспект модельных высказываний — связанный с
объемом «круга пользователей» соответствующей модели. Крайние слу-
чаи: личная точка зрения (могущая проводиться весьма последователь-
но) — «со своей точки зрения он прав», — и общественное мнение, или,
еще шире, «точка зрения» данной культуры (ср., например, такие исти-
ны, как частная собственность — основа процветания всего обще-
15 Мы отвлекаемся от внутрилогических и внутриматематических проблем
неполноты, недоказуемости, как и от логико-математических парадоксов: в рам-
ках этой работы, твердо стоящей на позициях обыденного здравого смысла, им
нет места как экзотике.
660
В сторону философии
ства и частная собственность — источник эксплуатации, неравен-
ства и социальной несправедливости в рамках системы современного
американского и советского общественного мнения (менталитета, куль-
туры).
Таким образом, при рассмотрении модельных высказываний воз-
никают такие понятия, как «условная истина», «истина в рамках моде-
ли», «истина с данной точки зрения», «то, что в данном обществе (куль-
туре) принимается за истину» и т. д. Понятие истины до бесконечности
мультиплицируется и, кроме того, в каждом своем проявлении двоится
в зависимости от «внутреннего» или «внешнего» взгляда на объект.
3.2. Оценочные высказывания.
Речь идет, прежде всего, о высказываниях, где оценка является ре-
мой. Тут основная посылка — de gustibus поп est disputandum: личность
суверенна в своих оценках, и каждый имеет право на свою истину. Ива-
нов — бездарный стихотворец = с моей точки зрения (по-моему), Ива-
нов — бездарный стихотворец = я не люблю Иванова, и, если говоря-
щий искренен, то это истина, хотя и его истина. Т. е. тут истина
субъективна и равна искренности; неискренность же равносильна лжи.
Заметим, что если высказывание с оценкой в качестве ремы несет в
себе и внеоценочную пропозицию, и эта пропозиция ложна, то высказы-
вание бессмысленно (абсурдно): хорошо, что сегодня такая ясная пого-
да, если на дворе дождь и буря.
Детализируем. Оценки, хотя и не слишком четко, делятся на два
класса: субъективные и объективные (см. 5). Первые служат выраже-
нию чувств по поводу того или иного объекта или события, т. е. имеют
преимущественно экспрессивную функцию; вторые соотносят объект
или событие с соответствующими образцами или стандартами, или с
более или менее определенной «шкалой качества»: хороший (плохой)
нож, шофер, сердце, память, план. Именно для 1-ых имеет место «субъек-
тивная истина» (по А. Ивину, они не имеют ИЗ, будучи лишь словес-
ным выражением психических состояний [5, с. 45]). Для 2-ых, при
наличии определенных шкал или стандартов, есть обычные И-эначения,
действующие в культурном круге, принимающем эти стандарты. (По-
моему, каждый человек может рассматриваться как «культурный круг»,
и потому непроходимой разницы между субъективными и объективны-
ми оценками нет.) Но, так или иначе, между субъективными и объек-
тивными оценками лежит огромная и крайне важная промежуточная
область. Если по поводу оценки ножа, чьего-либо, поведения или даже,
может быть, адвоката между А. Швейцером и его пациентом из Ламба-
рене может и не возникнуть разногласий, то иначе окажется с оценкой
Баха или представительной демократии. Применительно практически
к любому культурному объекту (будь то Рильке, Шнитке, Асадов, Битлз,
Фет, расовая теория, марксизм, диктатура и т. д. до бесконечности) воз-
Истина в дискурсе
661
никает прежде всего вопрос о том, относится ли этот объект вообще к
ценностям (неважно, положительным или отрицательным), и если от-
носится, то какое место на ценностной шкале он занимает. Соответ-
ственно, человечество делится на огромное количество пересекающихся
кругов, со своими «истинами» в каждом.
Таким образом, в области оценочных высказываний мы имеем дело
либо с «субъективными», либо с «групповыми» истинами, — что роднит
эти высказывания с модельными (с некоторой натяжкой оценочные
высказывания вообще можно считать частным случаем модельных).
Особняком стоят высказывания с периферийными оценками, т. е.
такие, где оценка является частью темы (великий Ленин наш народ
сплотил) или относится ко всей пропозиции, но нерематически (к сожа-
лению, он заболел). Здесь И-значение всего высказывания совпадает с
И-значением пропозиции, а неадекватность или неискренность оценки
лишь накладывает на него некоторую зыбкость, сомнительность. Во вся-
ком случае, если пропозиция истинна, то нельзя возразить: это не так,
а скорее: это так, но...
3.3. Высказывания о должном.
К этому классу мы отнесем высказывания, которые могут быть
перефразированы в форме НАДО, чтобы А:
пресса должна быть свободной -» надо, чтобы пресса была сво-
бодной;
езда на красный свет запрещена -» надо, чтобы водитель не ехал
на красный свет;
люби ближнего своего -+ надо любить ближнего;
Карфаген должен быть разрушен -» надо, чтобы Карфаген был
разрушен;
России нужен рынок -» надо, чтобы в России была рыночная эко-
номика;
Россию нужно подморозить -» надо, чтобы Россия была подморо-
жена и т. д.
В представлении с НАДО удобна безличность: субъект долженство-
вания (= адресат обращения) определяется лишь контекстом ситуа-
ции. Далее, такое представление — в рамках нашего обсуждения —
позволяет обойти вопрос о том, что такое норма, регулятив, проскрипция
и т. д.: все эти значения могут присутствовать в надо-высказываниях,
но они как бы нейтрализованы, а на первое место выступает констати-
рующая функция.
i/адо-высказывания связаны с оценками приблизительно следую-
щим образом: 'надо, чтобы А* - 'А — Воп* & 'не-А — МаГ — без конк-
ретизации того, что Воп — это всеобщее благо, нравственно должное, воз-
можное поощрение и т. д., a Mai — всеобщее несчастье, морально
недопустимое, какая-либо санкция и т. д. Отсюда и характер И-значе-
662
В сторону философии
ний таких высказываний: это обычно «групповые» (редко — индивидуаль-
ные), а в иной трактовке — условные (модельные) истины.
Отметим, что такие высказывания все же не сводятся к оценкам,
поскольку даже в самом обезличенном виде имеют в себе «прескрип-
тивную» компоненту. Поэтому, если даже о вкусах спорят, то тем более —
о высказываниях о должном. Возражения при этом могут иметь двоя-
кий характер: нет, не надо; надо другое; это неверно, — но также и: а
почему? зачем? с какой целью? В большей степени, чем по поводу оце-
нок, здесь возможен спор и обоснование, а, может быть, даже и доказа-
тельство (в рамках некоторой модели).
В качестве же призывов, приказов и т. д. надо-высказывания, ко-
нечно, лишены И-значения.
4. И-ЗНАЧЕНИЕ НЕРЕЛЕВАНТНО
A priori ИЗ оказывается нерелевантным тогда, когда высказывание
не выполняет свою прямую и «нормальную» функцию: не несет информа-
ции. А это происходит в игровом и ритуальном дискурсах (а, может
быть, и в других дискурсах с обесцененной информационной функцией).
4.1.Об игровом использовании речи можно говорить
в тех случаях, когда «плетение словес», самоцельное или подчиненное
той или иной внеречевой задаче, является доминантой высказывания.
Именно сюда относится присловье «Ради красного словца не пожалеет
родного отца». Ср. известный (по комментариям Байрона к «Дон Жуа-
ну») обмен репликами: «/, John Sylvester, / Lay with your sister* — ♦/, Ben
Jonson, lay with your wife* — tThat is not rhyme* — *Noy but it is true*, где реле-
вантна не оппозиция true/false, но true/rhyme; т. е. то, что «зарифмовано»,
не имеет отношения к истинности, а, следовательно, и к ложности.
Детализируя, можно выделить два случая.
4.1.1. Самоцельно-игровое использование речи. Сюда относится —
в некотором отношении — вся поэзия (ср.: Е. Д. Поливанов. Общий
фонетический принцип всякой поэтической техники — Вопросы
языкознания, 1963, № 1, а также концепция поэтической функции языка
Р. Якобсона с ее «направленностью на сообщение»), но особенно такие
специфические жанры, как палиндромы и другие стихотворные фокусы
(фигурные стихи и пр., ср. «Опыты» В. Брюсова, стихи Н. Моршена или.
недавние «пробы» А. Вознесенского), — а также каламбуры, т. е. остро-
ты, построенные исключительно на «игре слов».
4.1.2. Использование языка в качестве средства создания игровой
ситуации. Эта ситуация может быть:
Истина в дискурсе
663
а) жизненной: жанр (словесного) розыгрыша (впрочем, с другой
точки зрения розыгрыш может рассматриваться как специфическая —
игровая — форма лжи);
б) собственно игровой: дразнилки, считалки, игровые песни;
в) ментальной: небывальщины, многие частушки, лимерики, — и, в
некотором отношении, вся область fiction (а в ней особенно — такие
специфически игровые тексты, как проза Набокова или Борхеса)» — что
не мешает ей относиться, с иной точки зрения, к «модельной» сфере —
ср. п. 3.1.
Подчеркну лишний раз: «форма» и «содержание», «средства» и
«цели» — не отграничены друг от друга; один и тот же каламбур и одну
и ту же частушку можно отнести к обоим классам, а внутри второго —
и к а), и к б), и к в).
4.2. Ритуализованная речь построена на формулах, со-
ответствие которых объекту речи нерелевантно, поскольку весь смысл
сосредоточивается именно в самом соблюдении ритуала; оппозиция
И/Л замещается оппозицией «правильно/неправильно» (ср. п. 5.2).
Ритуальные тексты варьируют по степени своей жесткости (канонич-
ности): от богослужебных или инициационных (типа присяги), через
тексты свадебного и похоронного ритуалов (внецерковных), к жанрам
некролога, тоста, надгробной, приветственной, поздравительной речей и
еще более свободным текстам, скажем, ритуала ухаживания. Вообще,
ритуализованная речь тяготеет к «праздничному» (в широком смысле)
дискурсу, разновидностями которого можно считать и «церковный», и
«юбилейный», и «некрологический», и «инициационный». Но достаточ-
но много остается и на сферу быта (например, ответ на «как поживае-
те?» и др. стандарты бытовой речи), в том числе «делового» (например,
жанр характеристики с формулами типа «морально устойчив» — но это
уже выводит нас в другую сферу).
4.3. Тоталитарный дискурс (ТД). В тоталитарном об-
ществе ритуализованная речевая сфера, имеющая в «нормальном» об-
ществе достаточно узкие пределы употребления, разбухает, перерождается
и поглощает исконно чуждые ритуалу области. Ритуализованным ока-
зывается весь mass-media-дискурс, все тексты речей, докладов и выступ-
лений — будь то на митинге, одобряющем братскую помощь Чехослова-
кии, или на производственном совещании, — все, вплоть до стихов,
романов и даже бытовых разговоров. В пределе весь человеческий дис-
курс переходит в ритуальную сферу; оппозиция И/Л теряет релевант-
ность, заменяясь на «правильно/неправильно», причем последнее уго-
ловно наказуемо.
Центральное место в ТД занимает «лозунговый субдискурс», задаю-
щий — в спущенных сверху лозунгах-констатациях (КПСС — ум, честь
664
В сторону философии
и совесть чашей эпохи; Дело Ленина живет и побеждает; Советско-
румынская дружба нерушима) — узловые точки ТД в целом.
Большая часть ТД носит чисто ритуальный, если угодно, орнамен-
тальный характер; но есть в нем и «деловая» часть, наиболее характер-
ный жанр которой — донос (тайный или публичный); однако «деловая»
компонента есть и в любой речи, докладе, газетной статье: то, что идет
«сверху», — это установка, как и что следует говорить (и думать); иду-
щее же «снизу» — свидетельство о лояльности, преданности, «глубоком
удовлетворении», энтузиазме.
«Неделовая» часть ТД является по преимуществу имитацией «празд-
ничного» дискурса. Это и понятно: для тоталитарного общества харак-
терна гиперсемиотизация всех сфер жизни именно в сторону празднич-
ности. «И никто на свете не умеет Лучше нас смеяться и любить».
Чем определяется нерелевантность И-значения в ТД?
«Тоталитаризм ... не допускает никакой деятельности, которая не
была бы полностью предсказуема» (Ханна Арендт). Это относится прежде
всего к речевой деятельности. Но если речь заранее предсказуема, то
она должна иметь ритуалиэованный характер, должна быть построена
на основе формул-клише и, главное, может быть только «правильной»
или «неправильной» (т. е. выходящей за рамки дискурса, непредсказуе-
мой), но не истинной или ложной (истина, по крайней мере содержа-
тельная, не может быть полностью предсказуемой).
X. Арендт пишет далее про «ужасный, деморализующий восторг,
возникавший от одного предположения, будто гигантская ложь и чудо-
вищный обман смогут ... утвердиться как безусловные факты, что чело-
век будет в силах менять свое прошлое как захочет, и что разница меж-
ду правдой и ложью уже не будет объективной, а станет ... делом власти
и хитроумия, давления и бесконечных повторов». В описанной ситуа-
ции вовсе не обязательно, чтобы любое высказывание текста было лож-
ным; но ложные высказывания в таких текстах ничем не хуже истин-
ных, они равноправны с ними. «Широка страна моя родная» формально
истинно, а «Старикам везде у нас почет» формально ложно, — но в
тексте знаменитой песни эти высказывания совершенно равноправны.
В отличие от других типов дискурса, в ТД нет смысла говорить об И-
значении отдельных высказываний10, но только о дискурсе в целом или,
по крайней мере, об отдельных субдискурсах, жанрах или текстах в це-
лом: если они попадают в сферу ТД, то тем самым автоматически про-
исходит «нейтрализация» И-значения.
10 И в бытовом разговоре, и в научной статье одни высказывания могут быть
И, а другие — Л.
Истина в дискурсе
665
* * *
К ТД можно подходить с разных точек зрения. Заведомо неадек-
ватным является подход «извне», подход человека, для которого deliberate
lie в общественной сфере является чем-то трудно представимым. При
таком («советологическом») подходе в текстах ТД тщательно — там,
где это возможно, — проверяется И-эначение, считающееся релевант-
ным, плевелы отделяют от пшеницы.
Более адекватны точки зрения «изнутри». Их, как минимум, две:
1) конформистская (официальная), согласно которой любое выска-
зывание, надлежащим образом оформленное (например, напечатанное
в газете или произнесенное по радио), является истинным; но, посколь-
ку истинность ставится в зависимость от внешних формальных свойств
высказывания, тем самым (с некоей обобщающей точки зрения) И-зна-
чение теряет прямой смысл, становясь нерелевантным;
2) нонконформистская, с порога отвергающая различение И/Л в
ТД, или, иначе, считающая, что в рамках ТД даже истина заражается от
окружающей ее лжи, становясь ничем не лучше последней. Легче всего
увидеть нерелевантность И-значения в жанре доноса (в том числе на
себя, т. е. самооговора): конечно, бывают и ложные, и «истинные» доно-
сы, но различие между ними несущественно.
* * *
Возможны и методологически другие подходы к ТД. Так, в значи-
тельной своей части ТД имеет дело с объектами, которые можно счи-
тать несуществующими (см. ниже, п. 6.1). С этой точки зрения ИЗ в
соответствующей части ТД не нерелевантно, а просто отсутствует. Мож-
но рассматривать Т-дискурс и как частный случай «модельного» (см.
п. З.1.)17, — но вряд ли стоит пренебрегать тем обстоятельством, что
И-значение в той или иной модели хотя и «условно», но все же И и Л
различаются, а, главное, что факт истинности в модели имеет ценность
(хотя бы при взгляде «изнутри»), а в ТД — нет.
5. И-ЗНАЧЕНИЕ ОТСУТСТВУЕТ
6.1. Высказывания о несуществующем
объекте встречаются чаще, чем кажется, и отнюдь не только в кни-
гах по логике с их Пегасами и нынешними королями Франции (огово-
рюсь, что речь идет об объектах, несуществующих именно в реальном
17 Попутно отметим некоторое сходство между текстами в ТД и в (неинтер
претированных) формальных системах — вспомним хотя бы понятие «пра-
вильно построенной формулы».
666
В сторону философии
мире, а не в возможных мирах-моделях); наиболее плодородная почва
для их произрастания — идеологический (и, прежде всего, тоталитар-
ный) дискурс: морально-политическое единство советского народа
крепнет с каждым днем; братская помощь народу Афганистана ...;
советско-германская дружба ... и т. д. Можно было бы ограничиться
логически безупречной констатацией, что такие высказывания бессмыс-
ленны и, соответственно, не имеют И-значения (нельзя осмысленно воз-
разить: неверно, что МПЕ крепнет, оно ослабляется). Стоит, однако,
заметить, что, поскольку такие высказывания содержат пресуппозицию
существования, то они оказываются также и ложными, т. е. могут быть
охарактеризованы как ложно-бессмысленные. Но более существенно то,
что обычно такие высказывания выступают не изолированно, а появляют-
ся в составе в целом ложных дискурсов, в которых чередуются ложные
высказывания, утверждающие существование несуществующего (совет-
скому народу присуще МПЕ) и дальнейшие бессмысленные высказыва-
ния об этом несуществующем (ср. п. 4.3).
5.2. ПЕРФОРМАТИВЫ
По Дж. Серлю [9, с. 182], в отличие от констативов, направленных
на то, чтобы слова соответствовали миру, перформативы направлены на
то, чтобы мир соответствовал словам, — т. е. перформативное высказы-
вание само по себе изменяет (или должно изменить) мир. Если оно
этого достигает, то оно в некотором смысле ♦истинно*; но, по общему
мнению, принятому в теории речевых актов, такое употребление слова
«истина» представляло бы насилие над общепринятым смыслом этого
слова, и поэтому предпочитается слово «успешность». Успешность, ста-
ло быть, предполагает, что в результате произнесения перформатива мир,
действительно, изменился в соответствующем направлении. А для это-
го нужно, чтобы говорящий (а) действительно имел в виду то, что он
произносит (искренность), (б) имел полномочия для произведения соот-
ветствующих изменений в мире и, может быть, (в) выполнил при этом
определенные формальные требования, без которых соответствующий
акт не может считаться совершенным. Выполнение п. (а) является не-
обходимым уровнем успешности для всех видов перформативов, а для
комиссивов и экспрессивов, предполагающих изменение мира, связан-
ное только с говорящим, также и достаточным — быть может, также
при минимальном соблюдении (в). Для директив и деклараций, связан-
ных с изменением мира, касающимся не только говорящего, необходи-
мо и выполнение (б).
Классическое понятие истины неприменимо к перформативам по
двум причинам формального характера. Во-первых, требования (б) и
(в) — в отличие от (а) — нерелевантны (и даже бессмысленны) при
истинностной оценке высказываний: каждый имеет «право на истину»,
и высказывание истины не предполагает выполнения никаких формаль-
Истина в дискурсе
667
ных требований. Во-вторых (и это главное), любой «успешный» перфор-
матив создает ту ситуацию, которую он предполагает, и тем самым как
бы истинен по определению, что делает по отношению к нему понятие
истинности нерелевантным. (Если бы мир был устроен так, что любое,
скажем, синтаксически правильное высказывание о нем было бы истин-
ным, то противоотавление И/Л не имело бы в нем смысла — но именно
подобным образом обстоит дело в мире действия перформативов.)
Что же касается связи между успешностью и истинностью, то, как
заметил Дж. Остин, успешность перформатива влечет за собой истин-
ность соответствующего констатива: если Прошу прощения успешно, то
NN просит прощения истинно [9, с. 67].
6. ПРОЧЕЕ
В пп. 1—б мы далеко не исчерпали типы высказываний с сомни-
тельным в том. или ином смысле И-значением. Лишь в качестве иллю-
страции приведем еще несколько типов.
6.1. Определения.
Следует различать определения внутри научной теории и опреде-
ления ad hoc.
Внутри научной теории надо различать «первое употребление»,
впервые вводящее новое понятие или термин, и «воспроизведение». 1-е
употребление должно быть конкретным и содержательным, воспроиз-
ведение должно быть правильным. Все эти понятия заменяют понятие
истинности применительно к научным определениям.
С определениями ad hoc (Социалистическое государство — это
такое государство, которое берет на себя социальную защиту граж-
дан; Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей
страны) дело обстоит сложнее, поскольку они должны рассматриваться
не в рамках строго очерченной модели, а внутри какого-то недостаточно
строго определенного культурного пространства, — и здесь можно гово-
рить об определениях более или менее удачных, или, в лучшем случае и
с оговорками, более или менее правильных.
6.2. Риторические вопросы, в отличие от реальных,
можно считать имеющими И-значение: при их экспликации вопроси-
тельность снимается и остается пропозиция: Что это — глупость или
измена? (П. Н. Милюков) -» Это либо глупость, либо измена. Все же
вопросительная пропозициональная установка набрасывает на И-значе-
ние таких высказываний некоторый флер сомнительности; а главное —
нет средств для четкого отделения риторических вопросов от реальных.
6.3. Высказывания с (заведомым) преувели-
чением очень распространены как в бытовой речи, так и в публици-
668 В сторону философии
стике. Я пять дней работал над этой статьей, не отрываясь ни на
минуту; Вся Москва вышла на этот митинг — при буквальном по-
нимании такие высказывания, конечно, ложны, — хотя «по существу»
могут быть и истинными. Как и в предыдущем пункте, нужна экспли-
кация, связанная со снятием риторического преувеличения. Так или
иначе, И-значение таких высказываний остается сомнительным.
И. ИСТОЧНИКИ ИСТИННОСТНОЙ
НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ И ПРОТИВОРЕЧИВОСТИ
В разделе I феномен И-неопределенности был рассмотрен на конк-
ретном материале разных типов высказываний, причем в основу было
положено то, какой именно род (неполноценной) истины — не извест-
ная нам, нечеткая, условная и т. д. — возникает в соответствующих
высказываниях. В этом кратком разделе я попытаюсь подойти к той
же проблематике с другой стороны: какими факторами обусловлено такое
многообразие и обилие неполноценных и взаимопротиворечивых истин.
A priori, такими факторами являются:
(а) устройство действительного мира;
(б) устройство человека (61) как трансцендентального субъекта, (62)
как социального существа, (63) как конкретной личности;
(в) устройство языка.
По-видимому, эти факторы взаимодействуют друг с другом.
1. Наиболее очевидный вклад в И-неопределенность вносит соче-
тание факторов (а) и (б 1). Как формулирует, вслед за «Книгой Иова»,
П. Флоренский: «Вселенная построена по плану, который бесконечно
превосходит человеческий разум» [19, с. 167].
В частности, временная структура мира с однонаправленным вре-
менем и невозможностью прыжков ни вперед, ни назад ставит жесткие
преграды И-определенности. Человек может перенестись в прошлое или
будущее лишь метафорически, «душой» или «воображением», но, как
правило, не разумом и, главное, не во плоти. Отсюда — неизвестность И-
значения для фактов будущего и недокументированного прошлого.
Другая преграда — количественное многообразие мира (хотя бы
только физического). Не будучи в состоянии «увидеть» прошлое или бу-
дущее, мы могли бы надеяться хотя бы «рассчитать» его. Кое-что в этом
направлении удается: предсказание солнечных и лунных затмений, на-
пример, или великих противостояний Марса. Но таких удач ничтожно
мало, и это — сверхпростые задачи. А ведь даже при самых смелых
детерминистских предположениях исчерпывающее решение «простой»
задачи трех тел оказывается недостижимым, — между тем, мир ставит
задачу не трех, а неограниченно большего числа тел. Вдобавок и детер-
Истина в дискурсе
669
министские предположения оказываются неприложимыми не только в
микромире (соотношение неопределенностей), но и в макромире (неус-
тойчивость даже физических процессов при малых изменениях началь-
ных условий и т. д.)- И никакие суперкомпьютеры n-ного поколения не
помогут, ибо заложить в них мы можем лишь то, что уже знаем.
Но на количественное многообразие мира наслаивается и качествен-
ное многообразие, позволяющее при любой «точке зрения» (установка
разума) получить в лучшем случае лишь часть истины (ср. принцип
дополнительности Бора), причем другая установка может принести про-
тиворечащие выводы (Флоренский даже считал внутреннюю противо-
речивость или антиномичность конститутивным свойством истины).
Уже упоминавшаяся притча о слоне и слепых как нельзя лучше описы-
вает познавательную ситуацию человека в мире. «На предмет надо иметь
именно 1000 точек зрения. ... действительность только через 1000 и
улавливается», — писал большой специалист по созданию противореча-
щих друг другу истин В. Розанов.
2. Подключение факторов (62) и (63), т. е. учет, наряду с общими
свойствами человеческого разума, еще и социальных и индивидуальных
факторов, — и одновременное расширение мира за счет включения в
него Социума, Культуры и Истории, — делает ситуацию с И-определен-
ностью и вовсе безнадежной, что вряд ли нуждается в обоснованиях:
достаточно открыть любую газету или журнал эпохи плюрализма, чтобы
увидеть бесконечное многообразие взаимопротиворечивых «истин» и
«своих правд», обусловленных различием групповых и индивидуаль-
ных точек зрения. Отметим попутно, что сугубо «индивидуальные» ис-
тины, исходящие от неординарных людей, могут отличаться особенной
яркостью и неповторимостью, а тем самым оказываться особенно привле-
кательными или, чаще, особенно неприемлемыми для других (ср., на-
пример, восприятие «истин» П. Чаадаева, К. Леонтьева или В. Розанова).
Фактор (63) ставит еще одну проблему: рядом с вопросом об истин-
ности возникает вопрос об искренности, о соотношении между утверж-
дениями и убеждениями. Это еще более осложняет ситуацию с И-опре-
деленностью, добавляя на множестве высказываний дополнительное
измерение (причем люди, по большей части, склонны выше ценить со-
ответствие утверждений убеждениям, нежели фактам).
Упомяну и еще об одном, хотя и не таком универсальном, дополни-
тельном измерении высказываний, как (не)заинтересованность (в кан-
товском смысле): мы склонны выше ценить высказывания, в которых
не просматривается заинтересованность автора в своем предмете. В
противном случае даже вполне «похожее на правду» подвергается ес-
тественным сомнениям. При этом не обязательно подозревать автора в
сознательной лжи: человеку, как известно, свойственно wishful thinking.
670
В сторону философии
Отметим также такую категорию, как добросовестность (ср. «добро-
совестное заблуждение»), промежуточную между искренностью и неза-
интересованностью. И, наконец, существенную роль играет такое «су-
персегментное» качество высказываний (точнее, их источника), как
последовательность, которая, как минимум, означает отнесенность вы-
сказываний к одной модели.
Искренность, незаинтересованность и последовательность как бы
повышают качество истины, а в определенных условиях способны даже
заменять ее, конституируя то, что называют «своей правдой», — кото-
рую мы зачастую склонны «уважать», хотя бы и не разделяя.
3. Наконец, свой вклад в расшатывание И-определейности вносит
коренное «несовершенство» самого языка: (1) то обстоятельство, что он
дискретным и достаточно произвольным образом сегментирует непре-
рывную действительность; (2) то, что он создает своего рода фантомы в
виде абстрактных понятий и квази-идеальных объектов, не имеющих
четко очерченных денотативных или сигнификативных границ; (3) —
он просто беден для выражения внутренних состояний человека, в ре-
зультате чего «мысль изреченная есть ложь». Таким образом, во всех
трех попперовских мирах — в мире конкретной внешней реальности
(1), в мире «идей» (2) и в мире человеческой субъективности (3) — он
оказывается или может оказаться неадекватным, т. е. неспособным к
четкому и определенному «согласованию» с той или иной действитель-
ностью, а стало быть и к полной И-определенности.
Правда, в языке же заключен механизм, позволяющий к грубому,
нечеткому и т. д. «1-му приближению» присоединять уточняющие «чле-
ны высшего порядка», — механизм экспликации. И часто путем эксп-
ликации первоначально И-неопределенных высказываний удается до-
биться какой-то степени И-определенности, переведя «спор о словах» в
спор о вещах.
Другой аспект воздействия языкового фактора на И-определен-
ность — это сознательное использование языковых средств для созда-
ния И-неопределейности. Сюда относятся, с одной стороны, модальные
операторы, которые, в случае их добросовестного употребления, способ-
ствуют адекватности высказывания; с другой стороны, это различные
способы создания «уклоняющихся» высказываний (иронических, ал-
люзионных, метафорических), а также средства «индефинитизации»,
используемые для сознательного введения в заблуждение18.
18 Автор отдает себе отчет в том, что предмет этого раздела необъятен, охва-
тывая, по существу, всю гносеологию, частично — онтологию, философию языка,
культурную антропологию, социальную психологию, социолингвистику, теорию
речевых актов, а также семантику и прагматику как части семиотики, и что,
соответственно, предложенные несколько страниц — лишь жалкие и случайные
маргиналии к неисчерпаемой теме Истины в мире, социуме и языке.
Истина в дискурсе
671
III. РАЗНОЕ
2. МОДЕЛЬ ДИСКУРСА С НЕВЫПОЛНЕННЫМ
ЗАКОНОМ ПРОТИВОРЕЧИЯ
Предлагаемая примитивная модель, как представляется, достаточ-
но хорошо описывает по крайней мере некоторые из рассмотренных в
разд. I ситуаций И-неопределейности и объясняет возможность суще-
ствования высказываний с неопределенным или противоречивым И-
значением.
Рассматривается мир, состоящий из объектов {а}, на которые наве-
шиваются предикаты из множества {Р}. У каждого объекта а (предика-
та Р) есть имя «а» («Р»). Факты или ситуации описываются высказы-
ваниями вида *аР*.
Пусть, далее, каждый объект а (предикат Р) может иметь некоторое
множество «ипостасей»: а = {а,, а2, ...} (Р = {Р,, Р2, ...}). Ипостаси могут
интерпретироваться как различные «стороны» объекта (предиката), как
разные «субъективные восприятия», как референты (сигнификаты) раз-
личных значений имени объекта (предиката) и т. д. Ипостаси не имеют
имен! Тогда в мире может иметь место, например, ахР2 и а^, но не иметь
места, например, ахРх и а2Р2- Между тем, все 4 «факта» описываются
одним высказыванием *aP*f которое тем самым оказывается одновре-
менно истинным и ложным, или, что то же, ^аРь и «не аРь — оба истин-
ными (или оба ложными)19.
2. ИСТИННОЕ vs. ИНТЕРЕСНОЕ
«То, что предложение интересно, более важно, нежели то, что оно
истинно», — писал А. Уайтхед [18, с. 646]. Примерно то же имеется в
виду в речении *se поп ё vero, ё ben trovato*. В еще более заостренном
виде: «Тьмы низких истин нам дороже Нас возвышающий обман», —
где (в контексте стихотворения) мифологическое прямо ставится над
фактическим. Действительно, в большинстве своем бесспорно истин-
ные высказывания оказываются «малоинтересными» с «человеческой»
точки зрения, а то и просто тривиальными (снова вспомним учителя
Беликова). Сам по себе несомненный факт развода Вани с Машей или
государственного переворота в Таиланде, вообще четкий факт — обычно
малоинтересен по сравнению с далеко не столь несомненными и, как
правило, И-неопределенными суждениями или предположениями о его
причинах, об отношениях к нему его участников, о его возможных по-
19 С точки зрения этой модели учение П. Флоренского об антиномичности
истины получает простое до примитивности обоснование. «Тезис и антитезис
вместе образуют выражение истины» [19, с . 147] означает просто одновремен-
ную истинность «аР» и «не аР».
672
В сторону философии
следствиях и т. д. Недаром неистовый ревнитель И-определенности —
Л. Витгенштейн — счел необходимым оправдываться: «В чем же важ-
ность нашего исследования, если оно ... лишь разрушает все интересное,
т. е. все крупное и важное? ... Но мы разрушаем только воздушные
замки ...» [8, с. 125]. Ему противостоит Фейерабенд с его методологи-
ческим анархизмом: everything goes! все годится: самое сомнительное,
туманное, парадоксальное, может быть даже заведомо ложное, — если
приводит к сколько-нибудь ценным (интересным) результатам. Более
умеренно выражает свое отношение к истине И. Д. Левин: «Для того,
чтобы абсолютная интуитивная Истина не оставалась бесплодной, она
должна сочетаться с Риском» [в, с. 69]. Даже если бы язык служил
только научным целям, ограничение несомненно истинными высказы-
ваниями (хотя бы и в смысле когерентной теории истины) вело бы в
тупик — это вряд ли требует доказательств хотя бы после работ К.
Поппера. Но язык служит и другим, не менее важным целям — от
религии и культуры до бытовой коммуникации, и здесь И-неопределей-
ность абсолютно неизбежна.
И все же остается вопрос: почему же именно высказывания с не-
четким И-значением оказываются важными и интересными? Тема эта
слишком обширна, и я могу высказать лишь несколько догадок доста-
точно метафизического свойства и привести ряд ссылок на авторитеты.
«Интересны» те высказывания, которые так или иначе (может быть
и очень косвенно) затрагивают экзистенциальные глубины человечес-
кой личности (конкретной, «групповой» или «трансцендентальной» —
здесь это безразлично) и, следовательно, так или иначе связаны с проб-
лемой «смысла жизни» и будущего («как жить?» или «как я буду
жить?»)20. Но эти проблемы принципиально не могут иметь однозначного
И-определенного ответа: если бы такой ответ существовал, то сама жизнь,
будучи предопределена (хотя бы ценностно), потеряла бы смысл. Ины-
ми словами, речь идет об онтологической свободе: «... если бы [мир]
был „необходим", он был бы безусловно замкнут, был бы насквозь пред-
определен, был бы миром смерти», — писал Г. Флоровский [20, с. 94].
И-неопред елейность обеспечивает «разомкнутость» мира и тем самым
человеческую свободу, тогда как полная И-определенность не оставляет
ей места.
Но при этом я не солидаризуюсь с Л. Шестовым, переходящим все
границы в своем бунте против И-определенности, отвергающим даже
истины факта и чувствующим себя оскорбленным в сознании своей
свободы наличием логических истин с их «принудительностью». Здесь
скорее прав «самый поздний» Витгенштейн с его «теорией дверных пе-
20 Ср. у К. Поппера, даже и применительно к научной истине: «Только исти-
ны нам не достаточно, ибо мы прежде всего ищем ответы на наши проблемы»
[11, с. 228].
Истина в дискурсе
673
тель» [2]: ведь и свобода тоже должна базироваться на чем-то твердом
и несомненном, иначе все распадается в хаос, который тоже, между про-
чим, «неинтересен» именно в силу своей абсолютной непредсказуемости,
в которой человеческому сознанию вообще не за что зацепиться, и само
его — сознания — существование теряет смысл.
Конкретизацию этой проблематики в плане противопоставления
точной науки (способной достигнуть И-определенности) и метафизики
(принципиально неспособной к этому) можно найти в работах И. Д. Левина.
«Метафизическая тайна и научная проблема соприкасаются друг с
другом. Время, пространство, сознание, жизнь, логико-математический
порядок — все это изучается наукой ... Но наука изучает эти вопросы
так, как заключенный изучает свою камеру ..., и притом как заключен-
ный, для которого не существует ничего вне его камеры и который не
нуждается в свободе и не знает, или не хочет знать, или забыл, что он
заключенный, — в то время как метафизика пытается занять положе-
ние свободного человека или с помощью мысленного эксперимента пе-
ренестись в положение свободного человека. Это узник, который осоз-
нал, что он заключенный, для которого поэтому его камера является
частью чего-то объемлющего. ... Нам скажут: первый заключенный
сумел добиться точного знания обо всем, происходящем в пределах его
камеры. Он измерил её вдоль и поперек, он познал законы падения тел
в ней и многое другое, что он может использовать для облегчения своего
существования в тюрьме, в то время как второй заключенный строит
лишь домыслы о мире свободы ... На это я могу ответить ...: одно лишь
предположение второго заключенного, что он находится в тюрьме, пере-
вешивает по своему значению все результаты, достигнутые первым зак-
люченным, ибо в этом предположении таится проблеск внутренней сво-
боды» [в, с. 62, 64].
3. ИСТИНА И ЦЕННОСТЬ
Утверждения разнятся по важности или ценности утверждаемого
(в этой коробке пять спичек; Бог существует), и эта ценность, вообще
говоря, независима от И-определенности (или степени — вероятности —
истинности) утверждения (впрочем, самое важное — см. п. 2 — вряд ли
может быть И-определенным). В связи с этим естественно возникает
понятие «ценности высказывания» (не «высказанного»!) как некоторой
монотонно возрастающей функции ф(р, а), где р — вероятность (или
какая-либо другая мера) истинности, а а — мера ценности высказанно-
го (в простейшем случае ф(р, а) = р • а). Идея эта идет от знаменитого
пари Паскаля, была подробно развита П. Флоренским21,' нашла свое науч-
11 Вводя две величины, связанные с каким-либо культурно-историческим
памятником, Ф. считает, что они даны нам только вместе, предвосхищая идею
соотношения неопределенностей [см. 19, с. 648].
22 — 2858
674
В сторону философии
ное оправдание в теоретико-вероятностном понятии математического
ожидания и математико-экономическое оформление в так называемой
теории полезности (внутри той же теории вероятностей). В рамках дан-
ной работы достаточно констатировать, что величина ф(р, а) — незави-
симо от нашего умения ее вычислять — может служить субститутом
«истинности»; что в этой ценностной проблематике, быть может, коре-
нятся основы самого понятия веры; что здесь же лежат корни того, что
называется wishful thinking. Приведу выразительные слова П. Флоренского
по поводу предполагаемого письма Игнатия Богоносца к Деве Марии:
«Говорят, что, „быть может", эта переписка — апокрифична. Я не спорю,
ничего не знаю ... Но ведь только — „может быть". А, может быть, — и
обратное. Ведь остается „а если", и ценность этого „а если" бесконечно
умножает вес „может быть". Прошу, вникни сколько-нибудь в то чув-
ство, которое делает для меня это Письмо, если даже оно и впрямь мало-
достоверно, бесконечно дорогим ...» [19, с. 362].
4. ЕСТЬ ЛИ ДЛЯ ПОНЯТИЯ «ИСТИНА»
РОДОВОЕ ПОНЯТИЕ?
В наиболее авторитетной традиции, идущей от Платона, «истина» —
не имеет рода, вместе с «благом» и «красотой».
Для прагматизма и родственных ему течений «истинное» — част-
ный случай «полезного» или «успешного» (впрочем, для близкого этой
традиции Дж. Остина «истинность» — одно из измерений высказыва-
ния, наряду с «успешностью»).
В. Розанов считал (по крайней мере, в августе 1891 г.), что «исти-
на» — частный случай «хорошего»: «Что хорошо, то и истинно; и логи-
чески верная мысль потому и истинна, что она хорошо пришлась для
ума, что она лучше всех ей подобных, о том же и почти так же мысли-
мых, но чуть-чуть неправильно, ошибочно. Иначе какой же смысл хоро-
шего? ... Хорошее потому и хорошо, что оно действительно, ensrealissimus—
optimus ens* [14, с. 486].
Я думаю, что «истинность», как считал и Остин, это одно из многих
измерений в пространстве высказываний, наряду с успешностью (праг-
матической релевантностью), искренностью, интересноетью, важностью
(ценностью), смысловой релевантностью... Выделено ли это измерение
среди других, можно ли считать его особенно важным? Возможно, для
некоторого класса высказываний (именно, констативов) и притом в не-
которых ситуациях (скажем, в ситуации «поисков истины» — будь то в
научном исследовании или в суде). Ничего сверх4 этого я утверждать
не могу.
Истина в дискурсе
675
Литература
1. Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат. М., 1958.
2. Л. Витгенштейн. О достоверности — Вопросы философии, 1984,
№8.
3. Зарубежные исследования по теории познания. Реферативный
сборник. М., 1978.
4. А. А. Зиновьев. Философские проблемы многозначной логики.
М., I960.
5. А. А. Ивин. Основания логики оценок. М., 1970.
6. И. Д. Левин. Сочинения, т. 1. М., 1994.
7. Ю. И. Левин. О семиотике искажения истины — Информаци-
онные вопросы семиотики, лингвистики и автоматического перевода,
вып. 4. М., 1974; настоящее издание, с. 595—605.
8. Новое в зарубежной лингвистике, вып. XVI. М., 1985.
9. Новое в зарубежной лингвистике, вып. XVII. М., 1986.
10. Новое в зарубежной лингвистике, вып. XVIII. М., 1986.
11. К. Поппер. Логика научного исследования. М., 1979.
12. Г. Риккерт. Науки о природе и науке о культуре. СПб., 1911.
13. В. В. Розанов. Религия и культура, т. 1. М., 1990.
14. В. В. Розанов. Сочинения. М., 1990.
15. В. Санников. Конъюнкция и дизъюнкция в естественном язы-
ке — Вопросы языкознания, 1990, № 5.
16. В. С. Соловьев. Сочинения в двух томах, т. 1. М., 1988.
17. Теория метафоры. М., 1990.
18. А. Й. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., 1990.
19. П. А. Флоренский. Столп и утверждение истины. М., 1990.
20. Г. В. Флоровский. Метафизические предпосылки утопизма —
Вопросы философии, № 10,1990.
1991
22»
ИНВАРИАНТЫ ФИЛОСОФСКОГО ТЕКСТА:
ВЛ. СОЛОВЬЕВ*
ВВЕДЕНИЕ
Внимательное чтение философских текстов Вл. Соловьева (далее
С.) показывает, что в основе большей их части лежит некий единый
«образ», «парадигма», или «схема» — условно можно назвать ее «основ-
ной схемой» (ОС), или «схемой всеединства», — являющаяся, таким
образом, инвариантом философии С. и обусловленная, по-видимому, со-
ловьевской интуицией изоморфизма (или, по крайней мере, гомомор-
физма) всех частных сфер жизни и мысли. Целью настоящей работы
является экспликация этой инвариантной схемы (разд. I) и рассмотре-
ние ее конкретных интерпретаций в текстах С. на разном тематиче-
ском материале (последующие разделы).
В идеале — для меня неосуществимом — я вижу в ОС некий абст-
рактный механизм, вроде исчисления или алгоритма, такой, что если на
вход его подается некоторая жизненная или ментальная сфера, упоря-
доченная и формализованная в виде базы данных, то на выходе мы
должны получить результаты типа: каков предполагаемый путь разви-
тия этой сферы; как она должна быть организована; в чем недостатки
и достоинства ее нынешнего устройства и функционирования и т. д.
С другой стороны, эта работа мыслится как кратчайший конспект
большей части философских и публицистических работ С. или, если
угодно, как путеводитель по его творчеству.
Я отдаю себе отчет в недостатках такого «модельного» и схемати-
зирующе-конспективного подхода — это прежде всего заведомое упро-
щение и логизирование объекта анализа. Позволю себе, однако, обра-
тить внимание и на его достоинства. Весь комплекс философских работ
данного автора становится обозримым и более доступным для восприя-
тия и усвоения, хотя бы первоначального; давая взгляд с птичьего поле-
та, игнорирующий детали и глубины, он позволяет зато, подобно мелко-
масштабной карте, лучше увидеть единство целого, а может быть, и
проследить в основных чертах эволюцию автора. Такой подход, далее,
позволяет читателю, не разделяющему, например, религиозных взглядов
автора и тем более мистических элементов его философии, все же доста-
точно полноценно воспринять его идеи1 — пусть даже при этом многое
* Опубликовано в: Серебряный век в России. М., 1993.
1 Например, внецерковный читатель может высоко оценить идеи С. по нацио-
нальному вопросу или его эстетику, но даже и читать не станет, скажем, «Исто-
рию и будущность теократии» и другие работы, связанные с идеей вселенской
церкви. А при подходе с точки зрения ОС выявляется, что эта идея — лишь
вариант идеи всеединства, воплощенной в ОС, и также может заслуживать вни-
мания.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
677
окажется элиминированным. Наконец, этот подход эксплицирует «струк-
турность» и «системность» философии С, что сближает ее с определен-
ным мощным потоком мысли XX в. и тем самым приближает к широ-
кому кругу современных читателей — носителей «системно-структурного»
мышления.
И тут я хочу высказать свое убеждение, что сегодня нам, как ни-
когда, необходима философия: и разработка фундаментальных проблем,
и популяризация достижений мировой философской мысли. Образо-
вавшийся в нашей стране идеологический вакуум должен быть запол-
нен, и не скороспелыми идеологическими же поделками, а чем-то,
могущим напитать душу и подвигнуть на дела. Из одного только домо-
рощенного здравого смысла да обрывков Маркса и Энгельса не скроить
«нового мышления» — оно может базироваться лишь на добротном
философском фундаменте. Презрение к философии, особенно среди пред-
ставителей точных наук и технической интеллигенции, вольно и не-
вольно воспитывавшееся десятилетиями преподавания диамата и шель-
мования «идеализма», должно быть преодолено, а это может быть сделано
прежде всего популяризацией «настоящей» философии. И мне кажется,
что философия Вл. Соловьева могла бы сыграть важную роль в преодо-
лении этого презрения и построении этого фундамента. Здесь суще-
ственны такие черты этой философии, как ее синтетический характер,
далекий при этом от эклектизма, ибо соловьевский синтез проникнут
мощной основной идеей — идеей всеединства; как гармонический союз
науки и религии, ею осуществляемый; как высокая духовность и обра-
щенность не только к разуму, но и к сердцу; как оптимистический (если
отвлечься от эсхатологических предсмертных сочинений), конструктив-
ный и действенный характер. В контексте философской мысли XX в. с
ее склонностью к крайностям бездуховного сциентизма (как будто в
мире нет ничего, кроме аксиом геометрии и принципа причинности) и
катастрофического иррационализма (как будто в жизни нет ничего, кроме
Тоски, Заботы и пограничных ситуаций) сочинения Соловьева с их гар-
моническим мироощущением и охватом всей полноты жизни — как
глоток свежего воздуха. Можно упомянуть и о многочисленных пред-
восхищениях Соловьевым сугубо современных проблем — от экологии
до преподавания языков в национальной школе, и все это не по случаю,
а в рамках единой всеохватывающей концепции.
И в заключение несколько слов pro domo sua. В этой работе автор
использовал свой опыт — и, разумеется, опыт своих коллег — анализа
поэтических структур и прежде всего поэтической семантики, прило-
жив его к философскому материалу. Другие подобные работы на мате-
риале философии мне не известны, если не считать работы И. Д. Левина
(1901—1984), моего отца, о философском рационализме XVIII в., напи-
санной в 1922 г., где труды Декарта, Спинозы и Лейбница рассматрива-
лись как единый синхронный текст и выявлялись его, говоря современ-
678
В сторону философии
ным языком, инварианты. Она была рекомендована к печати Г. Г. Шпе-
том и должна была выйти в издательстве «Academia», но запрещена цен-
зурой в 1924 г. и уничтожена автором в начале 1953 г. Памяти отца и
его погибшей работы я и посвящаю эту статью.
I. ОСНОВНАЯ СХЕМА
1. Универсум и его органическая и реальная структуры
ОС представляет собой описание некоего абстрактного универсума
(У), представляющего собой множество элементов, один из которых выде-
лен и будет обозначаться ВН (высшее начало2), а остальные будем назы-
вать просто элементами (Э.), или частными элементами3. На У заданы
два класса отношений. Во-первых, естественные, или органические,
имманентно присущие У, установленные раз навсегда и неотменяемые:
1) естественного (органического) доминирования ())),
2) естественной (органической) связи («)4.
При этом V i [(ВН )) Э.) & (Э. - ВН)], т. е. ВН естественно домини-
рует над всеми Э., и каждый Э. естественно связан с ВН; а кроме того, эти
отношения имеют место для определенных пар Э.. Отношение )) уста-
навливает в У некоторую, может быть, нестрогую иерархию: одни Э.
оказываются «выше», или «совершеннее», других5. Эта имманентная
структура обусловливает уникальность каждого Э^ и его «естественное
место» в У. Э. «не равны, но равноценны» и все «необходимы для все-
цельной полноты» У (I, 286)*.
2 Синонимы (у С): верховное начало, единое начало, а также, в основной —
метафизической, или космологической, интерпретации ОС — абсолютное), абсо-
лютное (перво)начало, абсолютная целость, абсолютно-сущее, всецело-сущее, ис-
тинно-сущее, самосущее, сверхсущее абсолютное, безусловное начало, безуслов-
но-сущее, единое, всеединая основа, Бог, Божество. Здесь выделяются следующие
лексические единицы:
начало, основа — говорящие о «базисном» характере ВН;
высшее, верховное — говорящие о его месте в У;
абсолютное, сущее, безусловное — говорящие о его онтологическом статусе;
(все)единое, всецелое — говорящие о его назначении в У.
3 Синонимы: частные начала (сферы, формы), индивидуальные элементы.
Л С. обычно использует определение органический', органическая связь, орга-
ническое неравенство или различие (последнее означает отсутствие в У имма-
нентного отношения тождества, или смешения — см. ниже).
г> Отношение )) антисимметрично (при этом если Э{ доминирует над Э., то Э.
подчинен Э,), а отношение - симметрично. Вопрос о том. считать ли отношения
- и )) транзитивными, в рамках нашей модели нерелевантен, как и вопрос о
рефлексивности отношения -. То же относится и к рассматриваемым ниже
реальным отношениям.
* Все ссылки на сочинения Соловьева даются по изданию: Собрание сочинений
Вл. С. Соловьева, 2-е изд. СПб., 1911—1914, т. I—X — первые 10 томов издания:
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
679
Во-вторых, в У устанавливается (действием ВН, отдельных Э. или
извне) система реальных отношений:
1) (реального) доминирования ()),
2) (реальной) связи (~),
3) тождества, смешения, или слияния (=).
Эти отношения в отличие от органических могут для каждой дан-
ной пары и устанавливаться, и отменяться.
2. Состояния универсума. Норма
Структуру реальных отношений, установившуюся в У (или в ка-
ком-либо его подмножестве), будем называть положением вещей, или
состоянием У.
Будем различать три типа состояний:
1) норма: соответствие реальной структуры имманентной, т. е.:
VU [(ВН > Э.) & (Э, ~ ВН) & (О, > Э,) ~ (Э,)) Э,)) & (Э{ - Э,) ~ (Э{ - Э,))
& ~| (Э( = 9j)] (все отношения реального доминирования и реальной связи
имеют место тогда и только тогда, когда имеют место соответствующие
органические отношения; ни один из Э1 не тождествен другому);
2) ненормальное положение — когда какие-либо из частей этой
формулы не выполнены;
3) идеал — см. ниже.
Элементам Э, могут быть присущи ментально-волевые и действен-
ные потенции, описываемые предикатами 2-го порядка: Des (Э,, А) (Э,
желает (стремится, чтобы) А, где А — некоторое положение вещей) и
Caus (Э., А) (Э. каузирует А).
Нормальное положение вещей получает у С. следующие характери-
стики — эксплицируемые в нашей модели через введенные отношения:
самостоятельность Э.: V J "1(Э, = Э}) & ((Э3 > Э,) =» (Э, » Э{))] (эле-
мент не тождествен никакому другому и реально подчинен какому-
либо другому элементу, только если он органически подчинен ему);
свободная множественность (многообразие): V W П (Э, = Э^ (ника-
кой элемент не тождествен никакому другому);
свобода: самостоятельность всех Э,;
единство*: уМ[(Э. - Э^ => (Э{ - Э^] (любые два элемента, органи-
чески связанные, связаны и реально);
внутренняя целость (цельность): единство & yi [(ВН > Э^ & (Э,
~ ВН)] (все элементы реально подчинены ВН и реально связаны с ним).
Собрание сочинений В. С. Соловьева, фототипическое издание, Брюссель. [Б. г.]
Т. I—XIV: ссылки на т. XI—XII даются по этому последнему изданию. В цита-
тах все отточия означают пропуски текста, все курсивы — авторские. Арабские
цифры обозначают номера страниц.
0 Синонимы: единение, братство, лад.
680
В сторону философии
Все эти характеристики вытекают из общей формулы нормы и
являются ее частными аспектами. Можно добавить сюда еще свободное
подчинение (низшего высшему): У*»Ж(Э, )) Э^ =*• Des (3jf Э, > Э^ & (Э, >
Э)) & Des (Э., ВН > Э,) & (ВН > Э,)], т. е. если какой-либо Э[ естественно
доминирует над 3Jf то этот Э]# желает реально подчиниться Э1 и действи-
тельно подчиняется; каждый элемент желает реально подчиниться ВН
и действительно подчиняется.
Состояние нормы С. часто характеризует также словами: солидар-
ность, согласие, внутреннее свободное соединение, свободное общение.
Этим терминам соответствует, по-видимому, конъюнкция свободы, цель-
ности (в том числе единства) и свободного подчинения.
3. Ненормальные состояния
Отклонения от нормы могут происходить в двух основных направ-
лениях: грубо говоря, в сторону ненормального усиления или, наоборот,
ослабления связей.
Первый тип отклонения С. характеризует словами: однообразие,
неподвижность, слитность, смешение, безразличие, неотделенность, мерт-
вое (внешнее) единство, обезличение. В пределе это означает безраздель-
ное господство отношения «=» : ViJ(3, = Э^, — частные элементы не-
различимы и сливаются в безразличную массу. На долю ВН остается
функция деспота, осуществляющего подавление этой массы, т. е. отно-
шение ВН > Э. не сопровождается Э, ~ ВН.
Второй тип отклонения от нормы требует более детального описа-
ния, для которого мы введем унарные предикаты:
обособление Э, (= отделение, выделение, замкнутость, утвержде-
ние себя в своей особости): Об(Э,) = \/Ц (Э, ~ Э^, т. е. Э, не имеет
реальной связи ни с каким другим элементом;
отпадение Э, от высшего начала: ] (Э, ~ ВН) & ] (ВН > Э,) (нет ни
реальной связи с ВН, ни реального подчинения ему);
самоутверждение Э,: -|(ВН > Э,) & yi[Des Э,, (Э{ > Э^ &П (Э, > Э.],
т. е. элемент хочет реального доминирования над всеми и не подчиняется
никому, в том числе и ВН (Des здесь выражает притязания Э, на гос-
подство);
эгоизм Э,: Eg(3) = обособление & отпадение от ВН & самоутверж-
дение.
Положение вещей, к которому приводит господство обособления,
может быть названо раздробленностью, разъединением, разделением:
V 106(3,).
Обособление обычно сопровождается отпадением от ВН и самоут-
верждением, т. е. приводит к эгоизму, а всеобщее господство Эгоизма
создает состояние анархии: у1Б^(Э().
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
681
В отличие от состояния разъединения как такового, которое может
быть и стабильным, состояние анархии внутренне противоречиво, ибо
приводит к столкновению взаимно противоречащих Des и чревато рознью,
разладом, раздором, соперничеством, враждой, борьбой, насилием; оно
может приводить к подавлению одних элементов другими (Э{ подавляет
3j если 1 (Э. )) Э,) & (Э{ > Э,) & Des (Э}Л (Э, > Э^), — 3t, органически не
доминируя над 9Jf реально подчиняет его, причем тот не желает быть
подчиненным Э{).
Обособление и самоутверждение какого-либо Э( порождают в нем
ограниченность, односторонность — и вместе с тем состояние исклю-
чительности, которое в пределе может привести к утверждению себя в
качестве ВН. Тот же процесс С. описывает и в других терминах: само-
любие — самомнение — самодовольство — самообожание (= самообо-
жение). Такой процесс связан с «субъективной» перестройкой структу-
ры У. Самоутверждающийся Э{ может принять свою окрестность7,
остальные элементы которой он подчинил, за весь универсум, — и соот-
ветственно себя за его ВН; обособившийся же, порвавший все свои свя-
зи Э,, ставший «изолированной точкой», может солипсически свести весь
У к себе самому (solus rex).
4. Локальная динамика
Под действием (Caus) ВН и отдельных Э( состояние У может изме-
няться, в частности, в направлении к норме или от нее. Приближение к
норме естественно называть прогрессом, удаление от нее — регрессом.
В этой динамике важна оппозиция добровольного (свободного)/при-
нудительного: добровольно то, что происходит или производится с дан-
ным Э, в соответствии с его Des*, принудительно — вопреки. Еще важ-
нее оппозиция действия из себя и для себя/подчинения и служения
высшей цели. Первый её член предполагает преобразование У со сторо-
ны Э. в направлении подчинения себе других Э без согласования со
структурой естественных подчинений (произвол); второй — преобразо-
вание У в направлении согласования реальных отношений с естествен-
ными, т. е. нормы.
Частный случай служения высшей цели — самоотвержение, или
самоотречение, которое представляет собой отказ Э, от не соответствую-
щих норме отношений Э, > Э. и добровольное принятие всех соответ-
ствующих норме отношений 3i > Э..
7 Окрестность Э, — множество тех 3Jf которые связаны с Эк теми или иными
(естественными или реальными) отношениями.
в Не все добровольное является благом: Des отдельных Э, могут противоре-
чить имманентной структуре У, и в результате могут возникать такие явления,
как рабское служение, или подчинение низшему:
(Э,)) Э}) & Des (Э,, Э, > Э.) & (Э, > Э).
682
В сторону философии
К числу способствующих прогрессу явлений относится стремле-
ние (влечение, тяготение) к другому: Des (Э., Э. ~ Э.).
Говоря о прогрессе, отметим, что поскольку Э, рассматриваются как
простые единицы — атомы или монады, не обладающие внутренней
структурой, то о совершенствовании самих Э. можно говорить лишь в
смысле их положения в У, определяемого структурой соответствующей
окрестности: Э. совершенствуется, когда эта структура приближается к
норме9. Но, как правило, приходится иметь дело с такими У, элементы
которых сами являются универсумами (в частности, в цепочке человек —
семья — народ — (многонациональное) государство — человечество
каждый член, включая первый, сам является универсумом — и одно-
временно элементом каждого из последующих членов как универсу-
мов), и тогда можно говорить и о внутреннем совершенствовании этих
сложных Э., заключающемся в их приближении как универсумов к нор-
ме. Совершенствование как в этом внутреннем смысле, так и во внеш-
нем (♦благоустройство» своей окрестности в объемлющем У) является
долгом каждого Э. (= У), обладающего самосознанием. С. говорит о том,
что лишь совершенствующийся Э. достоин существования. Отказ же от
совершенствования может иметь два смысла: или данный Э. уже считает
себя совершенным — а это в нашем мире безумие, или довольствуется
своим дурным состоянием, что не менее губительно.
Поскольку естественную структуру У следует считать достаточно
богатой, такие состояния Э., как, с одной стороны, смешение с другими Э
и, с другой стороны, обособление, крайне обедняют структуру его окрест-
ности и ведут к его деградации.
Для описания локальной (о которой только и говорилось выше) и
тем более глобальной (о чем ниже) динамики У удобно ввести понятие
цели, под которой естественно понимать желаемое (Des) данным Э (или
ВН) состояние У. Своей целью А. обладает или может обладать каждый
Э.; но для того, чтобы из Des (9., А.) могло последовать Caus (3it Aj), т. е.
чтобы цель эта была выполнимой, она должна согласовываться с целя-
ми остальных Э. Постановка и попытка реализации эгоистических (не-
согласованных и взаимопротиворечащих) целей порождают лишь зло и
страдания. А такое согласование во имя блага всех может, видимо, про-
изойти лишь в результате добровольного подчинения своих целей выс-
шей цели, т. е. цели ВН.
5
Идеал и является этой высшей целью. Идеальное состояние для
вселенной, т. е. «реального» У, описывается Соловьевым как Царство
Божие (ЦБ), как реализация идеального всеединства, как свободная со-
9 Кроме того, можно говорить о степени имманентного совершенства данного
Э4, определяемой его близостью к ВН в естественной иерархии.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
лидарность всех положительных сил и элементов вселенной, каклолно-
та индивидуального бытия, соединенная с полнотой Божества, как жи-
вое равновесие между единичным и общим, как соединение частных
элементов с всеиело-сущим и т. д.10 Хотя почти все эти формулировки
относятся к одной конкретной интерпретации ОС, — правда, фундамен-
тально важной, — но, mutatis mutandis, они применимы и к ОС в ее абст-
рактном, неинтерпретированном виде.
В рамках ОС идеал в абстрактном У может быть опиеан как такое
состояние У, когда реальные отношения отождествлены с органически-
ми (а не просто соответствуют им, как в норме) или когда первые эли-
минированы путем их замены вторыми11. То обстоятельство, что идеаль-
ное состояние не есть нечто абсолютно новое, но является состоянием
того же У, хотя и особым, и притом именно * естественным» (= боже-
ственным), С. формулирует (в инверсном порядке) так: наш мир, кото-
рый весь во зле лежит, «не есть какой-нибудь новый, безусловно отдель-
ный от мира божественного, состоящий из своих особых ... элементов, а
это есть только другое, недолжное, взаимоотношение тех же самых эле-
ментов, которые образуют и бытие мира божественного. Недблжная дей-
ствительность природного мира есть разрозненное и враждебное друг
другу положение тех же самых существ, которые в своем нормальном
отношении, именно в своем внутреннем единстве и согласии, входят в
состав мира божественного» (III, 122).
Идеальное состояние характеризуется максимальной солидарностью
Э. — при отсутствии смешения или слияния, т. е. при сохранении каж-
дым Э своей индивидуальности и свободы, и притом в максимальной
степени, — и при соединении каждого Э. и их всех в совокупности с ВН —
они как бы присутствуют в нем; У при этом превращается в организм,
т. е. единое существо, содержащее в себе множественность внутренне
связанных элементов, каждый из которых уникален и необходим в сво-
ей уникальности для полноты и совершенства целого.
Одновременно идеал можно рассматривать как регулятивную идею,
программу, следуя которой можно достичь состояния нормы, что, в свою
очередь, является необходимым условием достижения ЦБ, т. е. идеала
10 За «конкретное и реальное» описание «окончательного состояния челове-
чества» С. не берется, утверждая, что, «конечно, оно никому не доступно» и что
«самое понятие абсолютно окончательного состояния как заключе-
ния временного процесса содержит в себе логические трудности, едва ли
устранимые» (VII, 71), однако «для сознательного участия в историческом про-
цессе совершенно достаточно общего понятия о его направлении, достаточно
иметь идеальное представление о той ...предельной величине, к которой ...
приближаются переменные величины человеческого прогресса» (ibid.).
11 В некоторых У органические отношения могут по своей природе совпа-
дать с реальными («У без трансценденции»). В таком случае идеал и норма
совпадают.
684
В сторону философии
как реальности. При этом, по-видимому, состояние нормы достижимо (и
должно быть достигнуто) усилиями частных Э. (добровольно подчинив-
ших свои цели высшей цели), переход же в ЦБ может осуществиться
лишь через Caus самого ВН.
6
Закон развития У, которого мы здесь уже коснулись, пред-
полагает прохождение трех или четырех глобальных фаз.
Начальная фаза постулируется как состояние смешения, безразли-
чия: отдельные Э. не индивидуализированы, а, напротив, слиты. (Пребы-
вают ли они при этом в ВН или вне его, — вопрос для абстрактного У
нерелевантный: в разных интерпретациях ОС дело обстоит по-разному;
но во всяком случае эти слитые Э, жестко подчинены ВН.)
Чтобы из этой начальной фазы полного единства без различения,
индивидуальности и свободы попасть в конечную, У должен пройти через
вторую фазу — обособления, эгоизма, борьбы Э{ между собой и с ВН, —
фазу, негативное содержание которой очевидно, но необходимую для
полного развития индивидуальных потенций, заложенных в каждом Э,,
для появления и проявления самостоятельности и свободы. Только прой-
дя через опыт единства (1-я фаза) и опыт свободы (2-я фаза), У может
достигнуть состояния нормы (3-я фаза). 4-я же фаза — идеальное состоя-
ние, ЦБ.
Следует еще раз подчеркнуть (ср. п. б), что и для раннего, и для
зрелого Соловьева 4-я фаза не отделена каким-то особым барьером от
предшествующих — это соответствует его ощущению близости и в неко-
тором смысле посюсторонности ЦБ и связано с его мистическим опытом
непосредственного общения с тем, что для большинства является «иным»
миром. Радикальная перемена этой точки зрения и соответствующая
трансформация ОС (или, по крайней мере, схемы глобальной динамики
У) происходят лишь перед смертью, в период «Трех разговоров»12.
12 В «Повести об Антихристе» 3-я фаза, имеющая видимость нормы, гармо-
низированного У, является на деле царством Антихриста: истинное ВН отсече-
но от У и заменено на своего рода анти-ВН; преддверие рая, от которого только
шаг до ЦБ, оказывается вратами адовыми. Вместо «мирного перерастания» 3-й
фазы в 4-ю, истории в тысячелетнее царство, — радикальное отрицание истории
как пути к ЦБ: для соответствующего перехода требуется мировой катаклизм —
результат непосредственного Божьего вмешательства. Автопародийный харак-
тер «Повести» и гротескная автопортретность образа Антихриста неоднократно
отмечались в литературе (см., например: К. Мочульский. Владимир Соловьев.
Париж, 1951, с. 258—259). Любопытно, однако, что если взять «Три разговора» в'
целом, то вера С. в прогресс сохраняется и здесь, но само понятие прогресса'
приобретает амбивалентность: прогресс в истории происходит, он необходим и»
благотворен, но одновременно ускоренный прогресс новейшего времени высту-.
пает как «симптом конца» — наступления царства Антихриста, конца истории,
а тем самым и приближения ЦБ.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
685
7
Особая проблема — вопрос о внутренней структуре ВН. В рамках
абстрактной схемы этот вопрос, видимо, даже не может ставиться, но он
приобретает центральное значение в основной — «космологическо-ис-
торической» — интерпретации ОС (см. разд. V). Здесь же, в изложении
модели абстрактного У, представляется релевантным лишь вопрос о
характере связей между ВН иЭ.ио том, как следует мыслить соедине-
ние Э, с ВН в конечной фазе. Трудность в том, что эти связи и это соеди-
нение, в отличие от функционирования составных частей У в первых
трех фазах, не поддаются описанию в рамках аристотелевских катего-
рий и вообще в рамках дискурсивного мышления. Отмечу попутно, что
описание конечного состояния как максимальной свободы составных
частей при максимальном единстве целого противоречиво в чисто ма-
тематическом смысле (как задача оптимизации двух различных целе-
вых функций). Именно здесь С, обычно в высокой степени эксплицитный,
ясный и рациональный, ближе всего связан с самыми иррациональны-
ми моментами христианской догматики — с представлением о неслиян-
ном и нераздельном соединении трех ипостасей и особенно о соедине-
нии божеской и человеческой природы в Иисусе Христе.
8. Двучленная схема
Именно с этим последним символом связана 2-я «основная схема»,
двучленная Схема Богочеловечества (СБ; в противопоставлении с ней
изложенный вариант ОС может быть назван Схемой Всеединства —
СВ).
Собственно говоря, это не особая самостоятельная схема, а один
аспект ОС — взятая крупная планом схема взаимоотношений ВН с
одним отдельно взятым Э. (Э). Или, что почти то же самое, со всем
множеством {Э.}, взятым как единое целое (в основной интерпретации:
Бога с отдельным человеком или с человечеством как целым). Эта
схема гомоморфна ОС, и отличие лишь в том, что все «горизонтальные»
отношения — между Э. — в ней элиминированы, зато особое внимание
обращается на «вертикальные» отношения. Вообще, если в СВ основное
внимание уделяется «подуниверсуму» {Э.}, вплоть до того, что эта схема
сохраняет в основном свое содержание и смысл при полном элимини-
ровании ВН, то двучленная схема предлагает «дополнительный» (в смыс-
ле Н. Бора) вариант рассмотрения У.
Самое существенное и характерное для миросозерцания С. в дву-
членной схеме — это практическое равноправие двух ее полюсов: равно-
правие не «по природе» (ВН воплощает абсолютное, идеальное, вечное, а
Э — частное, материальное, временное), а «функциональное». Проявляется
это равноправие во взаимности отношении Э и ВН: их объединяет внут-
реннее сродство, они оба влекутся друг к другу; более того, именно Э
686
В сторону философии
принадлежит в этих отношениях более активная роль (ибо именно по-
люс Э наделен атрибутом свободы, нерелевантным для ВН). Конечной
целью, как и в СВ, является соединение Э с ВН, но ни в коем случае не
их слияние и не поглощение одного другим. А предпосылкой этого со-
единения является внутренняя причастность Э к ВН, т. е. наличие в
частном зерна абсолютного.
В силу этого функционального равноправия полюсов двучленной
схемы она может интерпретироваться и иначе: не как схема соотноше-
ния высшего и низшего (частного) начал, а как схема соотношения двух
более или менее равноправных начал (хотя, может быть, и разноприрод-
ных, причем природа одного может быть выше природы другого), т. е.
двух Э.. Именно в этом плане может истолковываться, например, соот-
ношение духа и материи или мужчины и женщины.
9. Дополнительные замечания
9.1. ОС ни в коем случае не является прогностической схемой:
«закон развития У» (п. 6) определяет лишь тенденции развития, и то
далеко не безусловным образом. Функции ОС можно определить как
эвристические и аксиологические: она подсказывает Э, обладающему
сознанием и доброй волей, как он должен (и как не должен) поступать
в той или иной конкретной ситуации, и дает критерий оценки того или
иного действия Э и вообще того или иного состояния или изменения
состояния У.
9.2. Я склонен утверждать, что ОС не является только исследова-
тельской абстракцией, но что в сознании С. с самого начала его фило-
софской работы был некий порождающий механизм типа ОС. Это об-
стоятельство подтверждается, с одной стороны, неоднократным
изложением подобной схемы по самым различным поводам и притом
в достаточно абстрактном и эксплицированном виде (см., в частности,
«Три силы» (1877), «Чтения о Богочеловечестве» (1877—1881), «Духов-
ные основы жизни» (1882—1884), «Общий смысл искусства» и «Разбор
книги С. Трубецкого...» (1890)) и, с другой стороны, тем, что, обращаясь
к новым для себя темам — например, национальному вопросу, эстетике
или «эротологии», — С. как бы — по крайней мере, такое впечатление
возникает при чтении — имеет готовую принципиальную трактовку
данного предмета, а уточнению подлежат лишь детали, т. е. мы как бы
присутствуем при работе единого порождающего механизма, могущего
творить из любого материала.
9.3. Е. Трубецкой справедливо писал о «разительном хронологи-
ческом совпадении отдельных эпох творчества Соловьева с последова-
тельной сменой трех царствований» («Миросозерцание Вл. С. Соловье-
ва». М., 1913, т. I, с. 91). Не будет большой натяжкой предположить, что
и вся ОС в значительной мере сформировалась под влиянием (а имен*
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
687
но — в отталкивании от) общей обстановки русской жизни и духа рус-
ской истории (вспомним, что он был сыном СМ. Соловьева): в основе
структуры ОС лежит острое неприятие двух начал — деспотизма и
анархии.
9.4. Полуформализованное изложение ОС может вызвать ожида-
ние хотя бы полудедуктивного вывода из нее основных аспектов фило-
софии С По двум, по крайней мере, причинам я не пошел этим путем.
Во-первых, хотя бы полуформальное применение ОС к какой-либо жиз-
ненной или умственной сфере требует построения чего-либо вроде «базы
данных» по соответствующей области, что, даже если бы это было мне
под силу (чего нет), непомерно утяжелило бы изложение, — и я предпо-
чел апеллировать к «естественной базе данных» любого читателя и его
интуиции. Во-вторых, мне было бы жаль, если бы в этой работе не отра-
зилось живое дыхание соловьевской прозы и естественное течение его
мысли. Поэтому в основной части статьи я ограничиваюсь «естествен-
ным» изложением отдельных сторон философии С. (местами даже сво-
дя его к монтажу цитат), — конечно, sub specie ОС, — и лишь время от
времени обращаюсь к терминам и понятиям ОС (которые, впрочем, по-
чти всецело взяты у С.) — в расчете на то, что внимательный читатель
сам проследит связи между тем или иным конкретным вопросом и
ОС и увидит в подходе С. к данной конкретной жизненной или мысли-
тельной сфере интерпретацию ОС.
II. ЭТИКА
Я начинаю изложение конкретных аспектов учения С. с его этики
и потому, что именно этот раздел философии разработан у С. наиболее
систематично, и главным образом потому, что сама ОС устроена, как
легко было заметить, на основе этических принципов: для учения С.
характерна этизация всех сфер бытия.
2. Общие основы
Этика имеет дело с «этическим У», элементами которого являются
человеческие индивиды. С точки зрения ОС, этику можно рассматри-
вать как систему внутренних (т. е. не навязанных индивиду извне)
правил, которым должен следовать каждый индивид как Э, чтобы по
мере сил привести универсум (или хотя бы свою окрестность) в состоя-
ние нормы. Отсюда, в силу иерархической структуры У, вытекает необ-
ходимость трех типов этических начал, соответствующих трем типам
отношений: вниз (к материальной природе), по горизонтали (к ближ-
ним) и вверх (к ВН). Т. е. нужно «добровольное подчинение Богу, еди-
нодушие ... друг с другом и владычество над природой» (III, 301). А
между тем «мы живем безбожно, бесчеловечно, в рабстве у низшей при-
688
В сторону философии
роды. Мы восстаем против Бога, отделяемся от ближних, подчиняемся
плоти» (ibid.)- Т. е. в реальном, сегодняшнем мире у индивида как эле-
мента универсума оборваны или ослаблены вертикальные (вверх) и го-
ризонтальные связи и подчинения, а доминирует недолжное подчине-
ние низшему.
Соловьев часто цитировал слова из 1-го послания Иоанна: «Мир
весь во зле лежит», интерпретируя это зло как отчуждение, разлад и
самоутверждение всех элементов вселенной: «Каждое существо ... от
малейшей пылинки и до человека ... говорит одно: я есмь, и все осталь-
ное только для меня ... И каждое ... покушается на всех и хочет всех
истребить» (III, 362). Т. е. каждый Э,, игнорируя структуру У, присваи-
вает себе роль ВН (к тому же искажая, «дьяблизируя» эту роль). Но
такое состояние мира не только является злом с нравственной точки
зрения, но и бессмысленно с точки зрения разума, ибо внутренне противо-
речиво. Мир приходит к состоянию войны всех против всех. Соответст-
венно и наш ум утрачивает истинный взгляд на У, «превращая всю все-
ленную в мертвое скопище ... ничем ... не связанных частиц» (III, 346).
Между тем высшее благо и смысл мира, в соответствии с ОС, —
согласие, единодушие, соединение всех в одной всеобъемлющей воле,
солидарность в общей цели, всемирное единение. Это единство вселен-
ной открывается нам через символ Богочеловека, явившего собой идеаль-
ное соединение материи и Божества. И если не в нашей власти осуще-
ствить высшее благо во вселенной, то должным умонастроением и
поведением каждый из нас может способствовать совершенствованию
мира и его движению по пути к норме (и идеалу). В посильном устрое-
нии своей окрестности в соответствии с нормой и идеалом и заключает-
ся «работа Господня», возложенная на каждого. И заповеди тут просты:
«... молись Богу, помогай людям, воздерживай свою природу, сообразуй-
ся внутренне с живым Богочеловеком Христом и ставь своей целью
проводить Его дух во все области человеческой и природной жизни,
чтобы сомкнулась чрез нас богочеловеческая цель мироздания, чтобы
небо сочеталось с землею» (III, 304). Или, в терминах ОС: поступай так,
чтобы твое действие видоизменяло реальное положение вещей в мире в
сторону соответствия его органической структуре, т. е. норме, и не по-
ступай противоположным образом.
В более общем плане речь идет о том, чтобы увидеть мир как ос-
мысленное целое, т. е. в его всеединстве, в результате чего он делается
не только прозрачным для нашего ума, но и проницаемым для нашей
воли: усвоив себе «мировой смысл», мы сможем и соединиться с ним, «а
такое внутреннее и свободное воссоединение каждого со всем и есть
истинное осуществление мирового смысла» (III, 358).
В этой последней формулировке основная этическая задача каждого
и всех заключается в реализации СБ, т. е., по существу, практически-
нравственная концепция С. есть концепция «подражания Христу».
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
Принимая наличие во вселенной трех начал — божественного, материаль-
ного и человеческого, С. рассматривает в качестве собственно челове-
ческого начала «разум (ratio), т. е. отношение двух других» (III, 369).
Человек призван одухотворить и обожествить материю прежде всего в
себе, путем свободного подчинения своей материальной природы боже-
ственному началу, а образцом для этого служит воплощение Логоса в
Иисусе Христе: именно в нем каждое из трех начал бытия, воспол-
няясь двумя другими, обнаруживает свое безусловное значение. Хрис-
тос, будучи воплощением СБ, является парадигмой должной структуры
как универсума в целом, так и каждой человеческой личности.
2. Принципы индивидуализма и общинности
Нравственная философия возникает как попытка ответа на вопрос
о смысле жизни. Человек застает себя в качестве элемента У в его дан-
ном состоянии; он осознает себя в двояком качестве — как часть ми-
роздания и как автономное существо. Из этого двоякого осознания вы-
текают два полярных пути к осмыслению жизни: 1) конформизм,
подчинение внешнему авторитету, т. е. подавление своей автономности
во имя подчинения наличной структуре мира; 2) нонконформизм, отри-
цание значимости всего исторического и общественного, т. е. наличной
структуры У, во имя этой автономии. В 1-м случае происходит абсолю-
тизация сложившихся форм, данной структуры У — и самоотрицание
личности. Частные особенности, богатство и многообразие человеческо-
го мира подавляются; общество становится «скудным по содержанию и
несвободным по форме» (II, 123); отношения тождества превалируют
над всеми другими: каждый поглощается всеми. Во 2-м случае струк-
тура У отрицается как нерелевантная, и личность самоутверждается в
противостоянии наличным формам. Результат — самоизоляция отдель-
ных элементов и распад всей структуры, «бесформенность и безнача-
лие», всеобщая вражда, хаос личных стремлений, разгул эгоизма, господ-
ство случая и голой силы.
В обоих случаях происходит недолжное — абсолютизация частно-
го и условного. То, что может быть и хорошим, и дурным — будь то
автономная человеческая личность или существующие формы государ-
ства, церкви, народные обычаи и т. д., — принимается за абсолютное, за
Добро (а противоположное — за Зло). Место ВН, воли Божьей, занимает
либо самоутверждающееся Я, либо священник, царь или другой вне-
шний авторитет.
Но этот выбор между идолопоклонством и иконоборчеством —
ложный выбор. Оба начала правы в том, что они утверждают, но не
правы в том, что отрицают: 1-е — самостоятельность и самодеятель-
ность личности, 2-е — необходимость тесной сети связей между Э, без
которой невозможно общество. Только полное взаимопроникновение этих
начал — общинности (коллективизма) и индивидуализма — и создает
690
В сторону философии
нормальное общество, в котором «сильнейшая индивидуальность долж-
на совпадать с полнейшей общинностью» (II, 125).
Все «Оправдание добра», по существу, посвящено выяснению ис-
тинных, или должных, отношений между индивидом и структурой У.
Три части книги говорят соответственно о структуре Э. и его связях,
рассматриваемых как исходящие из него (ч. I, «Добро в человеческой
природе»), об отношении ВН к У и Э. (ч. II, «Добро от Бога») и об «эти-
ческой» структуре У в процессе ее становления (ч. III, «Добро через
историю человечества »).
3
С. постулирует существование «неразложимой основы человече-
ской нравственности», присущей любому человеку. Это нравственное
чувство базируется на (пусть даже самом смутном) осознании структу-
ры У и определяет отношения человека с У и, следовательно, его пони-
мание своего места в нем. Как уже говорилось, речь идет о трех классах
отношений: к высшему, к равному и к низшему.
3.1. В качестве должного отношения к низшему — к материаль-
ной природе — выступает отношение стыда: Человек стыдится чисто
материального, животного в себе, и проявляется этот стыд прежде всего
в половой сфере, где физическое начало особенно сильно. В чувстве сты-
да человек «выделяет себя из всей материальной природы» (VIII, 53;
далее в этом разделе ссылки на этот том не оговариваются); стыд пока-
зывает человеку, что он — не только природное существо; в нем чело-
век преодолевает свою материальную природу, отказывается подчиняться
ей и тем самым утверждает «свою внутреннюю самостоятельность и
высшее достоинство, в силу которого он должен обладать, а не быть
обладаемым ей» (57). В стыде, таким образом, человек утверждается
как элемент У на должном, присущем ему уровне.
Стыд вызывается не материальным началом как таковым (на-
пример, мы не стыдимся своей протяженности), но именно попыткой
захвата с его стороны, стремлением его «сделать человека страдатель-
ным орудием или же ... придатком физического процесса» (70). Т. е.
стыд обороняет личность от покушений снизу и означает, что животная
жизнь человека должна быть подчинена духовной; он устанавливает,
таким образом, должную иерархию начал в самом человеке как микро-
косме. Материальная природа сама по себе не есть зло; она проявляет
себя в этом качестве, лишь поскольку стремится подчинить себе духовное
начало13. С. делает различие между телесным и плотским. Плоть — это
13 Отметим попутно, что Злу как таковому С. (до своих предсмертных сочи-
нений) уделял минимум внимания и отрицал его субстанциональность. В про-
тивоположность Добру, воплощенному в ВН и в органической структуре У, Зло
рассматривается им лишь как функциональное нарушение нормального поряд-
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
691
материальное начало в состоянии агрессии, тело же — материальное
начало как таковое, могущее быть и «храмом духа». Аскетическое на-
чало в нравственности состоит в победе духа над плотью в их борьбе за
власть над телом. Императивом здесь является «духовное самосохра-
нение» (83): «подчиняй плоть духу, насколько это нужно для его достоин-
ства и независимости» (74). При этом полное господство духа над
физической природой — лишь «уповаемая цель» (74), достижимая лишь
при идеальном состоянии У и означающая бессмертие.
3.2. Подавление плоти — не самоцель, а лишь средство для
обретения духовной силы. Но эта сила, если она не руководствуется
жалостью, может стать дьявольской и действовать во зло.
В основе жалости лежит естественная связь, солидарность всего
существующего, а в особенности всех живых существ, детей одной мате-
ри-природы.
Вопреки Шопенгауэру (который также считал жалость централь-
ным понятием этики14, — правда, в отличие от С, и единственным),
жалость не есть самоотождествление с другим (что приводило бы, с точ-
ки зрения ОС, к всеобщему смешению, а это отнюдь не является желае-
мым состоянием У), но признание за другим его собственного значе-
ния, права на существование и благополучие. Жалость есть выражение
правды (того, что другие подобны мне) и справедливости (ибо требует
одной мерки для себя и других). Чувство жалости диктует принцип
альтруизма: «поступай с другими так, как хочешь, чтобы они поступали
с тобой самим» (101), или: «не делай другому ничего такого, чего себе не
хочешь от других» (102). Здесь утверждается значение каждого как
самоцели, т. е. чего-то, что не может быть только средством для других
целей. Тем самым устанавливается основной принцип «горизонталь-
ного» строения У.
Жалости и альтруизму противостоит эгоизм — явление неесте-
ственное с точки зрения органической структуры У, ибо в основе его
лежит не связь, а отчуждение. Эгоизм утверждает противоположность
между Я и другими: Я для себя все и должен быть всем для других, а
другие — ничто и могут значить нечто лишь как средство для меня;
ка отношений в У, которое может и должно быть устранено в ходе мирового
процесса. «Всякое зло может быть сведено к нарушению взаимной солидарнос-
ти и равновесия частей и целого» (VI, 74); в частности, оно возникает, когда
низшее стремится господствовать над высшим.
14 Отмечу попутно, что ОС снабжает нас весьма многообъемлющим механиз-
мом. Так, и этика жалости Шопенгауэра, и категорический императив Канта
легко и естественно описываются в ее терминах: 1-я устанавливает характер
горизонтальных связей в У; 2-й представляет собой принцип согласования ин-
дивидуального поведения с нормой (норма при этом как бы устанавливается
самим индивидом, но тем, по-видимому, единственно возможным способом, ко-
торый обеспечивает непротиворечивое состояние У в целом).
692
В сторону философии
«моя жизнь и благополучие — абсолютная цель», «я — единое средото-
чие, а весь мир только окружность» (99). Эгоизм, таким образом, ставит
свое Я на место ВН. Он заменяет оппозицию добра/зла на оппозицию
своего/чужого и безусловно противопоставляет свое и чужое.
3.3. Должное отношение человека к тому, что выше него, есть благо-
говение, или преклонение. Это основное отношение «снизу вверх»; его
прототипом может служить отношение детей к родителям, предполагаю-
щее признание их превосходства над собою, зависимости от них, чувство
благоговения и обязанность послушания. «Признание высшего над со-
бою» (114), своей зависимости от чего-то обязательно для разумного су-
щества хотя бы потому, что человек из опыта знает, что достижение его
целей не всегда находится в его власти. Вопрос только в том, чтб при-
знать за это высшее, и имеет ли смысл то, от чего я завишу. Если
этого смысла нет, то все в мире оказывается бессмысленным. Поэто-
му мы должны признать разумность устройства мира. Эта вера в смысл
вселенной (= нравственный порядок, Провидение, Бога) составляет есте-
ственную религию (114).
Если же за это высшее принимается что-либо само по себе не бе-
зусловное, не имеющее собственного смысла, будь то государство, цер-
ковь или племенной обычай, то возникает то самое идолопоклонство,
замена идеала идолом, которое С. не уставал разоблачать во всех сферах
общественной жизни (см. разд. III и IV).
Вообще «нормальное, или должное, отношение человека ко всему»
(120) есть добродетель. Это — основа правильного миропорядка. А на-
рушение такого отношения, — когда к подобному или низшему отно-
сятся как к высшему или, наоборот, например, когда на человека смот-
рят как на вещь или как на божество (и тому, и другому слишком
много примеров), — разрушает этот миропорядок и пагубно для нару-
шающего. Так, умаление себя перед высшим есть смирение (одна из
добродетелей), а перед недостойным — низость (121).
Благоговение перед ВН, солидарность с равным и господство над
низшим и составляют основу нравственной жизни человечества — и
вместе с тем определяют структуру человеческого, или нравственного, У
в его самых общих чертах. А развитие этих начал — в степени господ-
ства над низшим, объема и глубины солидарности со всем живым, пол-
ноты внутреннего подчинения высшему — определяет весь ход истори-
ческого процесса (61).
4
В п. 3 (соответствующем ч. I «Оправдания добра») основные нача-
ла нравственности рассматривались статически. В центре рассмотре-
ния был человеческий индивид с имманентно присущими ему свойства-
ми, обусловливающими возможность «нормальной» структуры У. В части
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
693
II через выяснение отношений между ВН и индивидом (и / в целом)
обосновываются возможность и необходимость движения и совершен-
ствования этой структуры.
В основе возможности этого движения лежит чувство благогове-
ния перед ВН, предполагающее три момента: 1) несовершенства в нас,
2) совершенства в Боге и 3) совершенствования как нашей кизненной
задачи (с. XXII). Таким образом, предпосылкой соверше*ствования
является осознание органической структуры У в ее ценностном аспек-
те, «места человека во вселенной» (О. Мандельштам). Но процесс этот
был бы невозможен, если бы не заложенное потенциально в яуше чело-
века божественное начало, т. е. внутреннее родство человека с ВН, делаю-
щее его своего рода Мессией, посредником между Богом и *иром (см.
в п. 1 о парадигматической роли Христа).
Однако реализация этого начала в исторической жизн* человече-
ства наталкивается на противоположные тенденции человеческой при-
роды, «центробежные силы, отделяющие от абсолютного центра вселен-
ной» (174). Эти силы, так же, как и положительное основы
нравственности, связаны с тремя типами отношений — вниз, ДО горизон-
тали и вверх. Это «естественный материализм» — стремление рабски
отдаться слепым силам материи, «естественный эгоизм» — стремление
к обособлению и к постановке своего выше чужого и «естественный
атеизм» — стремление отрешиться от абсолютного начала я поставить
себя на его место. Эти силы либо прямо тянут вниз, либо отгораживают
нас от подобного нам и высшего.
Исторический процесс и состоит в борьбе центростремительных
тенденций с этими центробежными.
5
III часть «Оправдания добра» посвящена дблжной структуре У в
целом и путям достижения этого должного состояния в различных
структурах человеческого общества в их историческом раэ!итии.
Целью, должным состоянием является ЦБ, определяемое — без
обращения к метафизике — как «действительный нравственный поря-
док, выражающий безусловно должное и безусловно желательное отно-
шение каждого ко всему и всего к каждому» (227), как «высшее добро,
благо и блаженство» (ibid.). «Безусловно дблжное» означает в нашей
интерпретации совпадение (а не просто соответствие) всех реальных
отношений в У с органически заложенными в Божьем замысле мира;
«безусловно желательное» означает, что эта структура будет соответ-
ствовать Des каждого элемента вселенной, и потому при это* будет до-
стигнуто максимальное личное благо каждого; «каждого ко всему и
всего к каждому» означает всеобщую связь, охваченность этой
структурой всего У.
694
В сторону философии
Из этого видно, что «Царство Божие есть дело совершенно общее и
совершенно личное» (227), его можно получить «только вместе со все-
ми» (ibid.)» — и поэтому нельзя противополагать личность и общество,
спрашивать, чтб цель и чтб средство.
Именно в понятии ЦБ получает разрешение спор между «индиви-
дуалистами», утверждающими самодостаточность отдельной личности
и видящими в общественных связях и порядке лишь вредное стеснение,
и «коллективистами», считающими личность за ничто перед лицом
«общего интереса» (см. п. 2). Обе стороны правы в своих утверждениях
и не правы в отрицаниях. Справедливо и утверждение внутренней бес-
конечности и бесконечного значения отдельной личности, и утвержде-
ние необходимости общества и общественного порядка, ибо «каждое
единичное лицо есть только средоточие бесконечного множества взаи-
моотношений с ... другими» (227). Но невозможно истинное общество,
состоящее из «неличностей», из нравственных нулей, а с другой стороны,
если у личности отнять связи с обществом, то она превратится в живот-
ное (229).
Представление об отдельности личности — самообман; связь лич-
ности с обществом заключается уже в языке, без которого невозможно
разумное познание; в накопленном общественном опыте, без которого
личность невозможна, и т.. д. Общество не должно быть «внешним пре-
делом» личности, но ее «внутренним восполнением»; оно не есть «ариф-
метическая сумма или механический агрегат» личностей, «а нераздель-
ная целость общей жизни ... сохраняемой через ... общественное предание,
осуществляемой посредством общественных служений и ... предваряю-
щей в ... сознании общественного идеала свое будущее совершенное
осуществление» (230—231), т. е. ЦБ. Таким образом, общественная струк-
тура обладает памятью, благодаря которой каждая новая личность мо-
жет стать полноценным элементом этой структуры, и предполагает дея-
тельность этой личности, направленной на совершенствование этой
структуры, причем направление этой деятельности предуказано нали-
чием в обществе программы, определяемой идеальной целью общества.
При этом именнб личность с ее бесконечными потенциями является
началом общественного движения и прогресса, в то время как данная,
уже сформировавшаяся общественная структура является косным, ох-
ранительным, инерционным началом, но каждое из этих начал в их
взаимодействии и относительном равновесии играет свою положитель-
ную роль, ибо общественная стабильность так же необходима, как обще-
ственное движение.
5.1. С. дает краткий очерк развития общественной структуры и
общественной мысли, начиная с родового строя. Уже в эту эпоху возни-
кает организация нравственности, проявляющаяся в наличии трех ти-
пов отношений: «вверх» — почитание предков, «по горизонтали» —
солидарность внутри рода, «вниз» — упорядочение сексуальных отно-
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
695
шений, брачные и пищевые запреты (239). Эти отношения и образуемая
ими общественная структура развиваются и усложняются с переходом
к племенной и далее к государственной организации.
Даже такое «отрицательное» явление, как восточные деспотии, имело
свое положительное значение и свои функции в историческом прогрес-
се: там кристаллизовалась идея ВН, шло движение к универсализму, к
победе над природой (ирригация), вырабатывалась дисциплина как
«собирательный аскетизм», словом, совершался культурный (и струк-
турный) прогресс.
Дальнейший шаг вперед — пробуждение человеческого самосозна-
ния в Индии (упанишады, буддизм). В противовес одностороннему кол-
лективизму и господству внешней структуры над индивидом, «здесь
впервые личность ... стала цениться ... как носитель высшего сознания,
как существо, способное пробудиться от обманов житейского сна, осво-
бодиться от цепей причинности» (263), впервые на место партикуляриз-
ма — родового или государственного — становится всечеловеческое,
универсальное начало (Атман = Брахман).
Далее в Греции (Платон и стоики) впервые создается идеальный
мир, возникает — в виде мира идей — положительная норма жизни,
«личность ... утверждает ... свое безусловное значение не через отрица-
ние только того, что ложно [как в Индии], а чрез умственное причастие
тому, что истинно» (267). Но это причастие остается только умствен-
ным, идеал — трансцендентным, а в этом мире дух не получает никакой
безусловной задачи.
Эту'задачу дало христианство, которое «утверждается на идее со-
вершенного человека и совершенного общества» (274). Оно Дало «от-
кровение совершенной личности — ... Богочеловека Христа» (277), дало
обещание общества, сообразного совершенной личности, — ЦБ, и поста-
вило перед человечеством абсолютную задачу — способствовать испол-
нению этого обещания через перерождение всей личной и обществен-
ной среды в духе Христовом.
Таким образом, мы получаем следующие этапы развития структу-
ры общественного У и мысли о нем с точки зрения ОС:
1) формирование базиса общественной структуры — трех типов
отношений — в родовом обществе, — и реализация этой структуры, но
в локальном масштабе, в виде рода и затем семьи;
2) создание жесткой общественной структуры с тенденцией к тож-
деству Э,, но зато глобальной, — и формирование идеи ВН;
3) пробуждение сознания самоценности и автономии личности, но
за счет ее обособления от окружения и отрицания его;
4) формирование идеи достойного бытия, т. е. представления о дол-
жной структуре мира в целом, — но лишь в виде трансцендентного
идеала;
696
В сторону философии
б) имманентизация этих идей, реальное воплощение совершенного
человека и программа реального пути к совершенному обществу.
5.2. Особо следует подчеркнуть «социальность» взглядов С, и при*
том именно в такой традиционно «индивидуалистической» сфере, как
нравственность. Не умаляя основополагающего значения личной нрав-
ственности, С. неустанно подчеркивает ее недостаточность и даже не-
реализуемость вне нравственного прогресса человеческого общества в
целом, т. е. совершенствования общественной нравственности; а это
последнее необходимо должно быть организовано, для чего и служит
(или должно служить) государство и другие общественные учрежде-
ния. «Внешний государственный акт» — такой, как освобождение ра-
бов в Америке или крестьян в России, — «сразу поднимает ... уровень
внутреннего сознания, т. е. делает то, чего не могли сделать ... тысячеле-
тия нравственной проповеди» (287). Добро не может победить, не буду-
чи «организованным добром». В центре внимания С. — У в целом, и
элемент его — личность — должен рассматриваться только в неоттор-
жимой связи с этим целым.
Общественной нормой является «внутреннее свободное согласие
всех» (298). Но что делать, если данная личность «не вписывается» в
свое окружение, если предъявляемые к ней общественные требования
не согласуются с ее представлением о должном? Тут должен действо-
вать, конечно, не принцип liberum veto, разрушающий общественную струк-
туру, а тот принцип, что «никакая общественная группа ... не имеет
права насильно удерживать кого-либо в числе своих членов», откуда
вытекает «право каждого ... свободно менять подданство, равно как и
вероисповедание» (297). Здесь, как и во многих других случаях (напри-
мер, в вопросе о смертной казни), видно, как из общего представления о
дблжной структуре У С. выводит вполне практические следствия.
С. прослеживает выработку и развитие принципа безусловного
значения каждого лица, начиная с пророков и Сократа, и далее у стои-
ков и римских юристов, отмечая ускорение в реализации его, начиная с
Возрождения и особенно с конца XVIII в. Он отмечает показатели нрав-
ственного прогресса в современном ему мире — признаки того, что че-
ловечество, пусть и медленно, приближается к норме общественной нрав-
ственности: сближение всех частей человечества, страх перед войной,
упразднение рабства и других грубых форм личной зависимости, изме-
нение отношения к преступникам и т. д. (304). Сейчас, почти век спу-
стя, при всех ужасах, виденных XX столетием, С. мог бы многое доба-
вить к этому обнадеживающему списку.
6
Далее в ч. III обсуждаются наиболее важные частные вопросы об-
щественного устройства и развития с этической точки зрения — нацио-
нальный, экономический, уголовный, вопрос о праве вообще и т. д.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
697
6.1. О точке зрения С. на национальный вопрос подроб-
но говорится ниже, в разд. III. С. прежде всего отвергает две крайние
позиции — национализм и космополитизм — как воплощения «отвле-
ченных начал» — # строит положительную концепцию «националь-
ного У», предполагающую «согласную полноту всех положительных
особенностей» (317) различных народов; прослеживается становление
основных европейских народов: именно развивая свою национальную
культуру и решая свои национальные задачи, эти народы обогащали
всех и осуществляли на деле идеи универсализма (например, французы,
выдвигая лозунг свободы, равенства и братства, или Ньютон, формули-
руя закон тяготения). В России ярчайшими воплощениями русского
духа были Петр Великий и Пушкин — и из этого видно, что «наш нацио-
нальный дух осуществлял свое достоинство лишь в открытом общении
со всем человечеством, а не в отчуждении от него» (327). Все народы «в
эпохи своего расцвета и величия полагали свое значение, утверждали
свою народность не в ней самой, отвлеченно взятой, а в чем-то всеобщем,
сверхнародном ... — национальном по источнику и способам выраже-
ния, но вполне универсальном по содержанию» (328). Национальная
вражда затемняет смысл народной жизни, «ибо смысл и вдохновение
частного — только в связи и согласии его со всеобщим» (329). В каче-
стве нравственной нормы в национальной сфере С. утверждает макси-
му: «Люби все народы, как свой собственный» (331).
в.2. В экономической сфере в современном С. обще-
стве противостояли две крайние точки зрения — ортодоксальной бур-
жуазной политэкономии и социализма. Первая отделяет хозяйствен-
ную сферу от нравственной; утверждает безусловность частной
собственности, конкуренцию, разделение труда. Все эти факторы необ-
ходимы и нравственно нейтральны, но на практике приводят к эксплуа-
тации, пауперизации, подавлению личности, беспощадной экономической
борьбе, т. е. к безнравственным результатам. Социализм же смешивает
хозяйственную и нравственную области — вплоть до их отождествле-
ния; он справедливо отрицает безнравственные результаты капитали-
стического хозяйствования, но при этом отрицает и исходные факторы,
считая, например, саму собственность безнравственной.
Ошибка обеих точек зрения, по С, состоит в подмене самого типа
базисных отношений, на которых держится общество: на место нрав-
ственных отношений ставятся экономические, или же экономическим
отношениям самим по себе приписываются нравственные функции. И
плутократы, и социалисты ставят экономическую структуру во главу
угла и фактически сводят нравственные отношения к экономическим,
считая, что та или иная экономическая организация общества уже зак-
лючает в себе нравственные (или безнравственные) начала. И те, и дру-
гие не правы, поскольку «берут человека исключительно как экономи-
ческого деятеля, отвлекаясь от всех других сторон ... человеческого
698
В сторону философии
существа и человеческой жизни» (II, 134). В частности, для плутократов
религия и нравственность (на практике) лишь узда и намордник для
пролетариата. Но точно так же фактически смотрят и социалисты. Роль
ВН обоими направлениями приписывается вещественному богатству. В
результате служебная по своей природе экономическая функция пре-
вращается в высшую, и все интересы исчезают перед экономическими.
Между тем все должно быть наоборот: экономическая структура обще-
ства должна определяться его нравственной структурой.
С. формулирует три основных нравственных требования в эконо-
мической области:
1) экономическая деятельность не должна обособляться и утверж-
даться как самодовлеющая (нельзя ставить Маммона на место Бога);
2) производство не должно осуществляться за счет человеческого
достоинства работника; последний не должен быть только орудием
производства; каждый должен иметь материальные средства к достой-
ному существованию15;
3) человек имеет обязанности по отношению к материальной при-
роде — он должен не злоупотреблять ею, не истощать и не разрушать, но
улучшать ее. «Природа не должна быть лишь страдательным и безраз-
личным орудием экономического производства или эксплуатации»
(383); к внешней природе надо относиться так же, как к собственной
физической природе — не поклоняться ей, но и не подавлять ее, а преоб-
ражать и одухотворять16.
6.3. Необходимость права и его связь с нравственностью
диктуются тем обстоятельством, что люди, несмотря на заложенные в
каждого основные нравственные начала, несовершенны, их интересы всту-
пают во взаимное противоречие, и потому из отдельных людей как эле-
ментов У и носителей определенных отношений с другими элементами
сама по себе не может сложиться нормальная структура У. Право и
представляет собой то принуждающее начало, которое не позволяет миру
«до времени превратиться в ад» (413). В понимании отношения* между
правом и нравственностью существенно различие между нормой и идеа-
лом. «Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился
в Царство Божие» (ibid.), т. е. не в осуществлении идеала, но в том, чтобы
содействовать, пусть даже принудительно, осуществлению того «мини-
мума добра», без которого невозможно нормальное функционирование
общества. Осуществляя «необходимое принудительное равновесие двух
16 В сочетании с идеей государства как «организованной жалости» это требо-
вание предвосхищает идею welfare state.
16 Очевидное предвосхищение современной экологической проблематики.
Любопытно, что, выдвигая эти требования, С. оказался большим провидцем, чем
Б. Трубецкой, критиковавший его экономические взгляды как наивные и уто-
пические на основании отождествления «хозяйственного» и «рентабельного»
(Миросозерцание Вл. С. Соловьева. М., 1913, т. II, с. 140—143).
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
699
нравственных интересов — личной свободы и общего блага» (412), пра-
во, закон способствуют локальной организации У, т. е. тому, чтобы каж-
дый Э. был в своих отношениях согласован со своей окрестностью, а тем
самым и его глобальной организации. Право преимущественно обра-
щено именно на обуздание злой воли отдельных личностей, могущей
разрушить общественную структуру и/или нанести ущерб другим ли-
цам. Только под защитой права возможно свободное совершенствова-
ние людей и всего общества.
Существенно, чтобы начало принуждения не превышало абсолютно
необходимого минимума. Если без принудительного закона обществу
грозят разрыв солидарности и анархия, то принуждение, превышающее
необходимый минимум, перерастает в подавление личности и деспотизм,
т. е. и то, и другое разрушает нормальную структуру общества.
7
В заключение стоит подчеркнуть, что «Оправдание добра», в осо-
бенности его ч. III, — трактат преимущественно по «практической» эти-
ке: добро рассматривается с точки зрения его реализации (и реализуе-
мости) в и с т о р и и, т. е. в основу взята норма («естественная
организация человечества»), а не идеал — трансцендентный, предпо-
лагающий выход из истории и переход к другому миру и другому по-
рядку вещей. В конце трактата С. пытается соотнести норму (и практи-
ку) с идеалом, найти зерна вечного и абсолютного в преходящих
человеческих учреждениях и объединениях — таких, как семья, народ,
государство, церковь.
III. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС И ДРУГИЕ АКТУАЛЬНЫЕ
ПРОБЛЕМЫ ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ
В конце разд. II уже шла речь о прикладных — социальных —
аспектах этики. Здесь это рассмотрение будет продолжено. Универсу-
мы, с которыми мы будем иметь дело в этом разделе, являются гомо-
морфными образами «человеческого», или «этического», У: их элемен-
ты — те или иные человеческие сообщества.
«Работа Господня», взятая на себя Соловьевым, в особенности в годы
его активной публицистической деятельности (с начала 1880-х до нача-
ла 1890-х гг.), в значительной части сводилась к борьбе с «грехами Рос-
сии», со всем неправедным и недолжным в русской (а отчасти и все-
мирной) жизни той эпохи, и притом именно с точки зрения тех норм и
идеалов, которые вытекали из ОС. Логически — хотя и не хронологи-
чески — вся публицистика С. примыкает к «Оправданию добра», пред-
ставляя собой ряд блестящих этюдов по прикладной общественной этике.
700
В сторону философии
1. Национальный вопрос
После 1861 г. едва ли не самым больным вопросом для России, по
крайней мере, с точки зрения С, оказался национальный вопрос (и при-
мыкающий к нему религиозный).
1.1. Исходная посылка работ С. по национальному вопросу — идея
единства человечества как «социального организма, живые члены кото-
рого представляют собой отдельные нации» (XI, 92). Все универсумы
изоморфны друг другу и должны подчиняться принципам ОС. В част-
ности, национальный, или политический, У, элементами которого являются
нации или государства, изоморфен нравственному У, и в нем должны
действовать законы нравственного миропорядка. Отделение политики
от нравственности — «ложный и вредный предрассудок». Как человек,
желающий быть вполне человеком, не может оставаться только челове-
ком: если в нем не живет искра божества, т. е. если он не связан с ВН,
то он падает до уровня животного, — так и «народ, если хочет жить
полною национальной жизнью, не может оставаться только народом... —
ему неизбежно перерасти себя ... уйти в интересы сверхнациональные,
в жизнь всемирно-историческую» (VII, 384). «Жизнь каждого народа
представляет собой лишь определенное участие в общей жизни челове-
чества» (XI, 92). При этом каждый народ как элемент У имеет свою
функцию во всемирной истории, свой смысл существования, свою идею,
одушевляющую его и диктующую то новое слово, которое он призван
сказать человечеству. Другой вопрос — как эта идея соотносится с на-
циональным самосознанием. Сам по себе принцип народности верен и
прав, ибо выводит данный Э. из состояния слитости, смешения с други-
ми Э и дает возможность выявления народных сил и выполнения воз-
ложенной на данный народ задачи, заложенной в самой природе У. Но
только возможность — ибо «идея нации есть не то, что она сама о себе
думает во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности» (XI, 92).
В самых общих чертах миссия каждого народа современного мира
может быть сформулирована как его участие в развитии христианской
цивилизации «по мере сил и особых дарований своих» (XI, 100), а для
этого каждый народ должен почувствовать себя «живым членом одно-
го духовного и реального тела» (ibid.), что даст ему возможность «всем
сердцем и душой войти в общую жизнь христианского мира и поло-
жить все свои национальные силы на осуществление ... совершенного и
вселенского единства человеческого рода» (XI, 101). Конкретные же
формы этого участия зависят от национальных особенностей данного
народа.
1.2. Однако в реальности национальное самосознание имеет тенден-
цию перерастать в национальное самолюбие или самодовольство (т. е. в
представление о том, что данный Э{ находится в отношении естествен-
ного доминирования над другими Э и, стало быть, призван господство-
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
701
вать над ними) и в национальное самообожание, приводящее к «эпиде-
мическому безумию национализма, толкающему народы на поклонение
своему собственному образу вместо высшего и вселенского Божества»
(XI, 109), т. е. к подстановке своего Э, на место ВН. Народы либо обособ-
ляются, замыкаются в себе, сводя весь У к данному Э{ или его малой
окрестности, что может привести только к застою и вырождению (при-
мер — Япония с XVII в. до 1868 г., ставшая «твердо на почву исключи-
тельно национальной политики»: «полное торжество японской само-
бытности продолжалось 2!/г века. Каких удивительных результатов
должен был бы достигнуть за это долгое время такой даровитый народ ...
На самом [же] деле с 1638 и до 1868 г. японцы ничего не сделали и
очень много потеряли» (VI, 171—172)), либо, чаще, проводят корыстную
и агрессивную политику национального эгоизма17. Нормой же должно
стать преодоление национальной ограниченности, выход из обособле-
ния, признание себя лишь частью вселенского целого, отречение от на-
ционального эгоизма, служение не себе, а общему делу, солидарность с
другими народами18. Во главу угла следует поставить понятия долга,
обязанности, служения. И началом перехода к этому должному состоя-
нию может быть лишь национальное самоотвержение, или самоотречение.
Россия в своей истории явила несколько таких актов — и именно
они, а не «слава, купленная кровью», выдают ее высокое мировое при-
звание. Это принятие христианства, т. е. отречение от своего языческо-
го обособления и признание себя составной частью единого человече-
ства; это акты национального самоотречения, связанные с призванием
варягов и с реформами Петра. Именно эти акты создали русское госу-
дарство и дали ему средства для выполнения его исторических задач,
открыв доступ силам чужих культур19.
1.3. Особую и основную роль в приведении политического У к нор-
ме играет в концепции С. христианство. Именно христианское учение
открывает должную структуру У, в частности, политического, и ставит
задачу объединения всего мира в совершенный богочеловеческий орга-
низм, чем и определяются если не конкретные частные задачи отдель-
ных народов, то руководящие принципы их деятельности, сводящиеся,
17 «Ныне ... возвещено миру зарождение „сербской идеи*4, „болгарского идеа-
ла" и т. п. Сербская „идея" состоит в том, чтобы захватить побольше чужих
земель, болгарский „идеал" заключается как раз в том же самом. То, что прежде
называлось просто грабительством, теперь именуется идеей и идеалом, ... где
найдется общее связующее начало для народов, одушевленных такими идеала-
ми?» (IV, 272).
18 Показательно, что в своей критике книги Данилевского «Россия и Евро-
па» С. основное внимание уделяет неприемлемой для него концепции замк-
нутости культурно-исторических типов.
19 А следующим должен стать акт религиозного самоотречения — вступле-
ние в свободное общение и взаимодействие с чужими религиозными силами,
результатом которого должно стать объединение церквей.
702
В сторону философии
по существу, к одному принципу обязанности, или нравственного слу-
жения. С. подчеркивает «формальные» достоинства этого принципа как
единственного, способного создать устойчивую структуру, согласующуюся
с органической структурой У, и, кроме того, определенно указывающего,
как поступать в каждом данном случае, — в противоположность прин-
ципу выгоды или интереса, приводящему к безграничным и ненасыти-
мым притязаниям, сталкивающимся с подобными же попытками дру-
гих Э, и не дающему положительных указаний в конкретных случаях.
1.4. Центральную роль в статьях С. по национальному вопросу
играет соотношение оппозиций хорошее/дурное и свое/чужое. В рам-
ках ОС первая имеет дело с имманентной структурой У, а вторая — со
структурой с точки зрения данного Эг Лишь первая из этих оппозиций
релевантна («Во всяком деле не о том нужно спрашивать, свое или не
свое, а о том, хорошо или худо» — V, 43) и притом имеет универсальный
характер, в то время как вторая значима лишь на стадии возникнове-
ния национального самосознания, выделения из состояния смешения.
Вся полемика С. со славянофильством и его эпигонами происходит вокруг
соотношения этих оппозиций: «Поклонение своему народу как пре-
имущественному носителю вселенской правды; затем поклонение ему
как стихийной силе, независимо от вселенской правды; наконец, покло-
нение тем национальным односторонностям и историческим
аномалиям, которые отделяют народ от образованного человечества, т. е.
поклонение своему народу с прямым отрицанием самой идеи вселен-
ской правды, — вот три ... фазы нашего национализма, последователь-
но представляемые [ранними] славянофилами, Катковым и новейши-
ми обскурантами» (V, 228); «Поклонение народной добродетели, народной
силе, народной дикости — вот три нисходящие ступени нашей псевдо-
патриотической мысли» (V, 241). Иными словами, сменяются фазы покло-
нения: 1) своему хорошему, 2) своему как таковому, 3) своему дурному.
Или еще иначе: 1) приоритет оппозиции хорошего/дурного, 2) отожде-
ствление обеих оппозиций, 3) элиминирование оппозиции хорошего/
дурного.
1.5. В поздних «Воскресных письмах» С. возвращается к нацио-
нальной проблематике, выдвигая понятие «семьи народов» как реали-
зации ОС в универсуме многонационального государства. Первый при-
мер такой семьи дал древний Рим. «Режим, которому римлянин подчинил
эту великую семью народов, не был мягким ... Но все-таки это была
семья, и домовладыка требовал только мирного совместного жительства
ее членов и признания своей верховной власти ... нисколько не поку-
шаясь на их личные права и особенности. Принудительного олатыне-
ния не знала ни римская республика, ни империя цезарей, — всякому
народу предоставлялась свобода языка, быта, религии. Вследствие отно-
сительной свободы частей единство целого делалось не только более
содержательным, полным и глубоким, но и ... более крепким: живое
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
703
тело при всей своей сложности ... гораздо крепче и устойчивей простой
и однообразной кучи песку, которую разнесет первый ветер» (X, 3). Рим,
таким образом, давал пример структуры многонационального У, во мно-
гих отношениях близкой к норме, сочетающей единство с многообразием
и (относительной) свободой Э.. Беда лишь в том, что само ВН в этом
языческом У было недолжным, выдавало себя за божественное, не буду-
чи таковым.
С. рассматривает постепенное становление России как семьи наро-
дов — в начале этого процесса было призвание варягов и принятие
христианства. При этом положение, при котором каждый народ «нахо-
дит для себя место и простор для своего мирного роста под сению общей
державы», оставалось неприкосновенным — даже Ивану IV «и в голову
не приходило привести к одному знаменателю все народности Москов-
ского царства» (X, 4). Когда Пушкин говорил о «Руси великой», он имел
в виду «всяк сущий в ней язык». Еще раньше, в «Русской идее», С.
писал о «гнусной системе русификации», нападающей, в частности, «на
национальное существование, на самую душу польского народа» (XI,
109): «Обрусить Польшу значит убить нацию, имеющую ... развитое
самосознание, имевшую славную историю и опередившую нас в своей
интеллектуальной культуре» (ibid.). Национальное и религиозное по-
давление поляков и евреев, так же, как униатов и староверов, С. относил
к самым тяжелым «грехам России». И спустя 10 лет С. снова обращает-
ся к злободневной проблеме насильственного обрусительства, идущего
«наперекор здравому смыслу и христианскому чувству, и всей нашей
истории и прямым национальным интересам» (X, б): мол, «никаких
„сущих языков" в России нет, кроме одного только русского», и «богат-
ство нашего отечественного мира должно быть ... сведено к однообра-
зию и скудости», а народы России «должны быть стерты в одну безлич-
ную массу» (ibid.). Тенденция обрусителей — насильственное насаждение
отношения тождества.
С. специально останавливается на вопросе о, как мы сказали бы
сегодня, национальной школе и о роли в ней русского языка. «Принуж-
дение к русскому языку может производить только отвращение от него»
(X, 10). «Русский язык — слишком большой барин, чтобы кому-нибудь
навязываться: кто не хочет его узнать, тот сам будет в убытке», «но
навязывание его ... неизбежно приводит к двум результатам: к враж-
дебному отчуждению от всего русского и к укреплению и оживлению
местных языков ... даже там, где они сами по себе жизненной силы не
имели» (ibid.) — это последнее есть «добро, всегда извлекаемое Провиде-
нием из человеческого зла» (X, 11). Но насилие сверху приведет и к
* возникновению чувашефильства и мордовомании», т. е. к недолжному
обособлению и самовозвеличению частных элементов, что, в свою оче-
редь, вызовет новую волну преследований и подавления, новое зло взаим-
ной вражды. Итак, и здесь нужны самостоятельность и свобода состав-
704
В сторону философии
ных частей, «семейные» — добровольные и взаимно благожелательные —
связи между ними, а не насильственное подавление и смешение.
1.6. Как видно, не только общие взгляды С. на национальный воп-
рос, но и более частные — на роль русского и национальных языков в
России — и сейчас, по прошествии 100 лет, во многом сохраняют свою
актуальность. В неменьшей степени это относится и к его взглядам на
патриотизм: «... патриотизм, как и всякое натуральное чувство, может
быть источником и добра, и зла» (VII, 160); «Истинный патриотизм
заставляет желать своему народу не только наибольшего могущества,
но — главное — наибольшего достоинства, наибольшего приближения к
правде и совершенству», что «определяется окончательно как единство
и свободная полнота живых сил» (ibid.). В «Воскресном письме» —
«Россия через сто лет» (X, 71—76) С. говорит о патриотизме «просве-
щенной публики», который «исчерпывается знаменитой пиитическою
формулою: „гром победы раздавайся!*4», и забывающей, что «„гром по-
беды44 бывает двух родов: настоящий ... и фальшивый, справедливо
обозначаемый как „гром не из тучи44 ...». Такому патриотизму
противопоставляется истинный, способный доставлять мучительные
беспокойства, ставящий тревожные вопросы: «В каком состоянии на-
ходится отечество? Не показываются ли признаки духовных и физиче-
ских болезней? Изглажены ли старые исторические грехи? Как испол-
няется долг христианского народа? Не предстоит ли еще день покаяния?»
И в свете этих вопросов С. формулирует необходимые условия осуществ-
ления русской национальной идеи: «Раскаяться в своих исторических
грехах ... отречься от национального эгоизма, отказавшись от политики
русификации и признав без оговорок религиозную свободу ...» (XI, 110).
2. «Идолы и идеалы»
Статья с этим названием посвящена преимущественно критике
учения Л. Толстого, но то же название могла бы получить и любая из
многочисленных статей С. на общественные темы, посвященных тем.
или иным искажениям «нормы» в общественной жизни путем выдви-
жения частных элементов на место ВН. Философская основа всех этих
работ едина: выясняется, что* может, а что* не может играть роль ВН в
той или иной общественной сфере или в универсуме в целом. Такую
роль не могут играть «ограниченные предметы» — почитание их «вме-
сто бесконечного Божества» есть идолопоклонство. И точно так же роль
ВН не должны играть частные интересы какой-либо группы людей
(ставящиеся на место общего блага) или преходящие факты (выдавае-
мые за вечные принципы). Идеалом, высшим началом может быть толь-
ко то, что наделено полнотой совершенства, что имеет общее значение и
может объединить собою всех.
Инварианты философского текста: Ел, Соловьев
705
Так, если в статьях по национальному вопросу обосновывалась не-
возможность ставить на место ВН частные интересы какой-либо нации,
то в «Идолах и идеалах» в том же плане речь идет, в частности, о со-
словных интересах, сословном обособлении и сословной исключитель-
ности.
Я остановлюсь коротко лишь на некоторых из затрагивавшихся С.
общественных сфер.
2.1. Религиозный вопрос в России: раскол и
сектантство, господствующая церковь. При оценке
взгляда С. на раскол и сектантство важно учитывать его идею церкви.
Здесь достаточно сказать, что церковь — и именно вселенская, т. е. не
разделенная, рассматривается С. как модель должного, нормального уст-
ройства У20. Другой вопрос, насколько не соответствует этому идеалу
реальная — в частности, русская православная церковь. Но отделение
даже и от этой несовершенной церкви является деструктивным шагом,
еще дальше уводя от нормы. На место ВН ставятся частные и времен-
ные начала — такие, как старина, отеческое предание, традиционный
обряд, что сводится в конечном счете к личному произволу, и с этой
точки зрения раскол подобен протестантству. Здесь, как и в национа-
лизме, оппозиция своего/чужого занимает место оппозиции хорошего/
дурного. С другой стороны, не менее опасны попытки насильственного
присоединения староверов к господствующей церкви, ибо «единство
может быть восстановлено только на духовной почве» (X, 13), — необхо-
димо свободное обсуждение спорных религиозно-церковных вопросов,
которое только одно и может восстановить разорванные связи.
Аналогичным образом у свободных сектантов божественное также
подменяется человеческим, но уже не в его прошлом, а в настоящем —
в состояниях (у мистиков) или действиях (у рационалистов) отдельных
лиц. Каждая секта «вырывает из христианства частицу его истины»
(III, 278) — будь то вера и живое личное общение с Богом или правед-
ная жизнь и добрые дела — и ставит ее во главу угла. С. часто цитиро-
вал слова Лейбница о том, что каждое учение истинно в том, что оно
утверждает, но ложно в том, что оно отрицает. Именно таково заблужде-
ние сектантов — не в признании веры, а в пренебрежении делами, или
наоборот.
20 Характерен взгляд С. на богослужение как на объединяющий, т. е. уста-
навливающий и укрепляющий связи в У, фактор, — связи не только между
участниками данного богослужения и даже не только между всеми людьми, в
данный момент в разных местах совершающими одинаковое богослужение, но и
между нынешним и всеми прошедшими поколениями: «Таким общением раз-
рывается эгоистическая замкнутость отдельного лица и преодолеваются грани-
цы пространства и времени» (III, 272). Отметим, что внимание С. обращено здесь
не столько на вертикальные — с Богом, сколько на горизонтальные отношения.
23 - 2К58
706
В сторону философии
Но аналогичные грехи присущи и людям, не отделяющим себя от
церкви. Речь идет о тех, кто, опять-таки разрывая целостность христиан-
ского учения, выдвигает на первый план догматы, или таинства, или
иерархию, воображая, что в этих частных элементах самих по себе со-
стоит вся суть христианства и забывая, что Евангелие есть прежде всего
благая весть о царстве Божьем, т. е. о реализации божественного в зем-
ном мире через Богочеловека Христа, и что именно в этом центр хрис-
тианского учения.
Недолжному состоянию русской православной церкви С. уделял
много внимания, — в частности, с точки зрения ее изоляционизма. В
«Воскресных письмах» («Забытые уроки»), ссылаясь на В. О. Ключев-
ского, С. пишет о трех убеждениях русского общества XVII в., лежащих
в основе его отношения к остальному миру: 1) мы обладаем истинными
началами жизни; 2) мы одни ими обладаем; 3) сближение с Западом
может поколебать и уничтожить эти начала. 1-е — справедливо, 2-е —
сомнительно и означает самовозвеличение, 3-е — недостойное убежде-
ние, приводящее к изоляции.
Со времен Петра I во всех сферах жизни с изоляционизмом было
покончено — кроме области богословской и церковной. В результате в
области религиозной мысли господствуют апатия и равнодушие. Меж-
ду тем «для своего действительного торжества наша вера должна явиться
во всеоружии, воспользоваться всеми умственными и научными приоб-
ретениями культурного человечества» (X, 25). Нужна самостоятельная
и свободная богословская наука, а для этого необходимо, в частности,
обращение к достижениям европейской библеистики21.
2.2. Народ и интеллигенция. Эта проблема, особенно с
начала 1880-х гг., волновала русское общество и широко обсуждалась в
печати. С. касается ее в «Воскресном письме» «Небо или земля?» (X,
32—33). Объектом его критики является та (по своим источникам сла-
вянофильская) точка зрения, что народ уже просвещен или, во всяком
случае, в нем заложены изначала семена истинного просвещения, и по-
тому его умственную ниву следует не засевать, а только возделывать;
интеллигенция же оторвана от почвы, чужда и враждебна народному
миросозерцанию, и то образование, которое она пытается навязать наро-
ду, может быть только вредно и разрушительно. «Просвещенность наро-
да полагается в том, что для него все на небе, а ложная образованность
„интеллигенции44 выражается в обратной формуле: все на земле* (как,
однако, все это и сейчас звучит знакомо!).
21 Наиболее важный для С, особенно в 1880-е гг., вопрос о ненормальности
разделения церквей и необходимости их соединения (а также вопрос о том, как
С. решал эту проблему для себя лично) здесь не рассматривается: экуменичес-
кие работы и деятельность С. требуют отдельного разбора.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
К этому взгляду С. подходит с точки зрения двучленной схемы.
Бели изложенный взгляд верен, то и народ, и интеллигенция одинаково
не правы, ибо «все на небе» означает «ничего на земле», и обратно, а
тогда непонятны и Боговоплощение, и слова «да будет воля твоя на
земле, как и на небесах». Жизненная задача человечества — осуществ-
ление воли Божьей здесь, на земле. Взгляд народопоклонников выра-
жает не христианскую идею соединения неба и земли, духа и материи
«через воплощение Божественного в человеческом, небесного в земном,
духовного в материальном», а языческий дуализм. Нужно не противо-
поставление интеллигенции и народа, не «бесплодные мечтания об аб-
солютном совершенстве», как и не «ограниченное и недостойное служе-
ние смертным целям», а согласование «того, что внизу, с тем, что наверху».
Если здесь С. снимает оппозицию небо/земля, то в письме «О соб-
лазнах» (X, 18—21) та же операция проделывается с оппозициями чув-
ство/ум - вера/разум. Основная идея статьи в том, что настоящие соб-
лазны производятся не голой ложью, которая может быть привлекательна
разве что в аду, а полуистинами, соблазняющими малых сих. В числе
этих полуистин такая: «достаточно сердечной веры и добрых чувств», а
«все рассуждения ума тщетны». (Борьба с «умственною ленью» и пред-
ставлением о том, что «умствования» вредны и опасны — один из важ-
ных лейтмотивов всей деятельности С.) Тем самым «частные начала»
чувства и веры, с одной стороны, и ума — с другой, неправомерно проти-
вопоставляются и между ними произвольно устанавливается господ-
ство первого над вторым или произвольно постулируется отношение
вражды; между тем естественны именно связь и согласие между ними:
вера и сердечное чувство должны быть «проведены через ясный свет
сознания». И тут С. возвращается к проблеме народа и интеллигенции,
обосновывая необходимость «умственной просветительной работы», ко-
торой только и «можно воздействовать на сердце народа верующего, но
темного, и по темноте своей способного совершать злые дела, принимая
их за добрые».
2.3. Учение Л. Толстого. Я не буду касаться здесь фрон-
тальной атаки на толстовство как лжехристианство, предпринятое в
«Трех разговорах», а остановлюсь главным образом на «Идолах и идеа-
лах» (V, Звв—401).
Учение Толстого, по С, является выражением тенденции, противо-
положной тем, что рассматривались в пп. 1 и 2.1, но столь же ложной:
не к обособлению и эгоизму, а к смешению и безразличию, когда на
место общезначимой оппозиции хорошего/дурного ставится нравствен-
но безразличная оппозиция простого/сложного. Бели националисты и
сторонники религиозной или сословной исключительности, поклоняясь
своим идолам, «требуют чужой крови, как жрецы ... Тира или Карфаге-
на», то поклонники идола «простонародного безразличия» «сами лишают
23»
708
В сторону философии
себя жизненной силы, подобно служителям простонародных божеств
фригийских».
Основной формальный недостаток толстовства — отвлеченно-от-
рицательный характер, отсутствие положительной программы: требо-
вание «бесстрастия, опрощения, непротивления, неделания и прочих без
и не» (XI, 267); человек в учении Толстого предстает как «инструмент,
предназначенный к осуществлению отрицательных нравственных пра-
вил, каковы: не кури, не пей вина, не женись или женись как можно
меньше, а главное — не поступай на военную службу» (IX, 290).
Учение Толстого призывает — в терминах ОС — к упрощению
структуры универсума путем упразднения отношения > и замены жи-
вых связей (~) мертвым тождеством (=), игнорируя его органическую
структуру. Не все греки, а один лишь Фидий мог создать статую Зевса,
но «если он ее предоставил всем, то этого совершенно достаточно для
самого тонкого чувства справедливости». Если бы Радищев, Тургенев,
Самарин, Милютин занимались пахотой, а не литературно-обществен-
ной деятельностью, то не было бы освобождения крестьян. Т. е. наличие
органической иерархии не препятствует, а способствует совершенство-
ванию мира и установлению справедливости.
Толстовское стремление к упрощению касается и самих форм бы-
тия: чем ниже ступень, тем ближе она к идеалу: барыня уступает дос-
тоинством мужику, мужик — дереву («Три смерти»); почему бы не
пойти дальше и не предпочесть дереву — камень, а камню — чистое
небытие (что и делает буддизм)?
Существенно и то обстоятельство, что упрощенные структуры оказы-
ваются непрочными, неустойчивыми («кибернетический» аргумент), хотя
бы из-за их несоответствия органической структуре У. Устойчивостью
обладают именно развитые, сложные.структуры. И тут С. выдвигает
свою точку зрения на культуру как объединяющую силу, разрушаю-
щую враждебные перегородки и обособления и способствующую разви-
тию У и установлению в нем устойчивой структуры. «Гуманная» куль-
тура — не самоцель, но средство для достижения ближайшей цели
исторического прогресса — соединения всех национальных и социальных
групп «в одну бесконечно разнообразную ... но нравственно солидар-
ную семью», которая, в свою очередь, представит собой необходимое ус-
ловие достижения окончательной цели — «свободной солидарности всех
положительных сил и элементов вселенной».
3. «Славянофильство» и «западничество» Вл. Соловьева
О близости раннего С. к славянофилам, его дальнейшей борьбе с
эпигонами славянофильства и о переходе, по крайней мере частичном,
на западнические позиции писалось много. Я хочу здесь разобрать с
точки зрения ОС статью «Три силы» (1877; I, 227—239), где С. наиболее
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
709
близок к славянофильству, и речь «Об упадке средневекового миросо-
зерцания» (1891; VI, 381—393) — апогей его западничества, показав
общность подхода к предмету, обусловленную использованием одной и
той же «модели» (ОС), при противоположности выводов, обусловленной
использованием различных исходных «баз данных».
3.1. В «Трех силах» содержится исключительно ясное и экспли-
цитное описание двух ненормальных состояний универсума. Одно из
них характеризуется стремлением «подчинить человечество во всех
сферах ... одному верховному началу», хочет «смешать и слить все мно-
гообразие частных форм, подавить самостоятельность лица, свободу лич-
ной жизни. Один господин и мертвая масса рабов ...». Другое дает «сво-
боду частным формам жизни, свободу лицу и его деятельности»; но
при этом «отдельные элементы человечества ... действуют исключи-
тельно из себя и для себя». Верховное начало жизни отрицается. «Все-
общий эгоизм и анархия, множественность отдельных единиц без вся-
кой внутренней связи» в пределе ведут к «войне всех против всех» и
самоистреблению человечества.
В современном мире первое состояние воплощено на мусульман-
ском Востоке, где «все подчинено единому началу религии», причем
сама эта религия «отрицает всякую множественность форм, всякую ин-
дивидуальную свободу», а Бог ислама «является абсолютным деспотом»,
и люди — «только слепые орудия в его руках; единственный закон
бытия для Бога есть его произвол, а для человека — слепой неодолимый
Рок». Подавляется лицо, и все проявления личной деятельности «уби-
ваются в зародыше»; «... все сферы ... общечеловеческой жизни ... — в
состоянии слитности, смешения ... и все вместе подчинены одной по-
давляющей власти религии». Духовная и светская власть смешаны; во
всех жизненных сферах — умственной, творческой, общественной — все
подавлено религиозным началом. Результат — неподвижность, отсут-
ствие прогресса в течение многих веков.
Второе состояние воплощено в современной западной цивилиза-
ции, где «мы видим быстрое и непрерывное развитие, свободную игру
сил, самостоятельность и ... самоутверждение всех частных форм и ин-
дивидуальных элементов». «Каждая сфера деятельности, каждая фор-
ма жизни ... обособившись и отделившись от всех других, стремится ...
получить абсолютное значение, исключить все остальные, стать одна всем,
и ... приходит ... к бессилию и ничтожеству»,. Это показано на примере
церкви, постепенно потерявшей власть и над государством, и над обще-
ством; и на примере государства, потерявшего после падения абсолю-
тизма фактическую власть над обществом и ставшего исполнительным
органом народного голосования; но и общество, народ лишены един-
ства, распавшись на враждебные классы. Происходит атомизация,
эгоизм корпоративный переходит в эгоизм личный. Традиционные связи,
710
В сторону философии
идеальные начала, создававшие естественную иерархию, уничтожены.
На место органического неравенства встало натуральное неравенство
личных сил, лишенное этических оснований. Чрезмерное развитие ин-
дивидуализма ведет к всеобщему обезличению и опошлению, напряжен-
ность личного начала — к пустому и мелкому эгоизму. От великого
многообразия форм, выработанных веками, осталось «единственное ве-
личие, еще сохраняющее силу ... величие капитала». «Отдельный лич-
ный интерес, случайный факт, мелкая подробность — атомизм в жизни,
атомизм в науке, атомизм в искусстве — вот последнее слово западной
цивилизации». Все накопленное богатство лежит мертвым грузом.
Итак, жизнь на Западе лишена живого духа, безусловного, идеаль-
ного содержания. А оно может быть получено лишь путем приобщения
к высшему, абсолютному началу. Но нельзя ожидать непосредственно-
го воздействия этого начала на современное человечество. Нужен «на-
род-посредник» между человечеством и высшим миром. «Такой народ
не должен иметь никакой специальной ограниченной задачи, он не при-
зван работать над формами и элементами человеческого существования,
а только сообщить живую душу, дать жизнь и целость разорванному и
омертвелому человечеству через соединение его с вечным божествен-
ным началом». От этого народа «требуется только свобода от всякой
ограниченности и односторонности, возвышение над узкими специаль-
ными интересами, всецелая вера в положительную действительность
высшего мира и покорное к нему отношение».
Таким образом, возникает следующая картина: мир, развивший
всевозможные частные потенции, но погрязший в индивидуализме и
эгоизме, атомизированный, лишенный единства и идеала, оторванный от
ВН и не имеющий собственных сил для обретения единства и воссоеди-
нения с ВН, нуждается в помощнике, посреднике, который сам по себе
может быть жалок и неразвит, но несет в себе живую душу (т. е. начало
единства), истинную веру и покорность ВН. Такой посредник не должен
быть извращен специализацией и господством «отвлеченных начал», что
и дает ему возможность, сохраняя человеческую природу, быть и носителем
божественного начала. Т. е. он должен быть воплощением двучленной,
богочеловеческой схемы, что и дает ему мессианское достоинство.
«А эти свойства несомненно принадлежат ... национальному ха-
рактеру русского народа ... Внешний образ раба, в котором находится
наш народ, жалкое положение России в экономическом и других отно-
шениях не только не может служить возражением против ее призва-
ния, но скорее подтверждает его. Ибо та высшая сила, которую русский
народ должен провести в человечество, есть сила не от мира сего».
С. не отрицает важности и необходимости достижений воли и ума
народов Запада. Но лишь с помощью России они могут вступить «в
действительное общение с вечно и истинно существующим», подчиниться
«одному общему началу и средоточию» и «только тогда получат свое
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
711
положительное значение и цену», став «необходимыми органами ... од-
ного живого целого».
3.2. В речи 1891 г., говоря вкратце, роли Востока и Запада «Трех
сил» играют части распавшегося внутри себя христианского общества, а
роль Мессии — ни более, ни менее как «безбожные» гуманистические
начала новейшей европейской цивилизации — носители социального
прогресса. Россия же как таковая имплицитно выступает здесь как
реликт и твердыня «восточного» псевдохристианства.
Отправная точка С. в том, что «сущность истинного христианства
есть перерождение человечества и мира в духе Христовом, превращение
мирского царства в царство Божие», что «смысл христианства в том,
чтобы по истинам веры преобразовать жизнь человеческую». Т. е. хри-
стианство дает Идеал, руководствуясь которым, человечество должно
преобразовать общество из ненормального состояния в состояние нор-
мы. И С. прослеживает, как искажались эти сущность и смысл в реаль-
ной истории.
Речь идет о «христианско-языческом компромиссе», о том «двой-
ственном полуязыческом и полухристианском строе понятий и жизни,
который сложился и господствовал в средние века как на романо-гер-
манском Западе, так и на византийском Востоке» — и который и сей-
час «принимают ... за само христианство». Компромисс этот состоял в
том, что истина христианства признавалась, но «жизнь оставалась по-
прежнему языческой», а ЦБ оставалось вне мира и безо всякого жиз-
ненного влияния на него. Т. е. христианство с его догматикой и таин-
ствами было само по себе, а жизнь шла по-своему, как если бы
христианства и не было. Мир, долженствующий быть единым, как бы
разделился на два не связанных между собой У, что особенно ярко про-
явилось на Востоке: «язычество города и христианство пустыни». «Идея
общественности исчезла из ума даже лучших христиан. Всю публич-
ную жизнь они предоставили властям церковным и мирским, а своею
задачею поставили только индивидуальное спасение*. Возник «псевдо-
христианский индивидуализм», отрекшийся не только от общественной
жизни, но и от материальной природы. «В этом своем одностороннем
спиритуализме средневековое миросозерцание вступило в прямое про-
тиворечие с самою основою христианства. Христианство есть религия
воплощения Божия и воскресения плоти, а ее превратили в какой-то
восточный дуализм, отрицающий материальную природу как злое нача-
ло». Было забыто, что «осуществление Царства Божьего зависит не только
от Бога, но и от нас», ибо «духовное перерождение человечества ... есть
дело, на нас возложенное».
Итак, мир, который должен быть единым и в устройстве которого
должны быть равно развиты связи и отношения господства/подчине-
ния «вертикальные вверх» — с ВН, «вертикальные вниз» — с материаль-
ной природой и «горизонтальные» — с ближними, причем последние
712
В сторону философии
должны быть основаны на любви и самоотвержении, разделился так,
что в одной его части единственными связями оказались «вертикаль-
ные вверх» (причем у каждого поодиночке), при отсутствии горизон-
тальных и вертикальных вниз; в другой же части связи с ВН отсутство-
вали, по отношению «вниз» преобладало подчинение низшему, по
горизонтали же господствовали отношения принуждения и/или подчи-
нения, порождающие эгоизм и низкие страсти. Словом, это мир, в кото-
ром одни грешат, а другие замаливают грехи, но не делают ничего для
того, чтобы первые не грешили (причем «одни и другие» могут быть
совмещены в одном лице: ср. блоковское «Грешить бесстыдно, беспро-
будно»).
При таком порядке вещей «истины христианской веры потеряли
свой смысл и значение как нормы действительности и закон жизни»,
обратившись в результате в «условные знаки»; а поскольку «нельзя же
было отказаться от идеи, что христианство есть религия спасения*, то
возникло «чудовищное учение о том, что единственный путь спасения
есть вера в догматы», а неверующих Ждут вечные адские муки. Те же
немногие истинные христиане, которые, конечно же, всегда существова-
ли и в таком псевдохристианском обществе, не могли переродить его,
ибо думали, что спасти можно лишь отдельные души: и у них социаль-
ная идея христианства была утрачена. Между тем для пересоздания
мира необходимо воздействие не только на отдельные его элементы, но
и прежде всего на его структуру в целом, т. е. на систему общественных
отношений.
Такое «средневековое миросозерцание» и сейчас сохраняет силу в
мире, и прежде всего в России.
Куда же делся дух истинного христианства? «Неужели человече-
ство в целом и его история покинуты духом Христовым? Откуда же
тогда весь социально-нравственный и умственный прогресс последних
веков?» И вот С. видит присутствие этого духа не в деятельности «хри-
стиан по имени», изменивших делу Христову, а в деятельности преиму-
щественно неверующих людей, * не христиан по имени», способствую-
щих социальному прогрессу, совершающемуся в духе человеколюбия и
справедливости. «Уничтожение пытки и жестоких казней, прекраще-
ние, по крайней мере на Западе, всяких гонений на иноверцев и ерети-
ков, уничтожение феодального и крепостного рабства — если все эти
христианские преобразования были сделаны неверующими, то тем хуже
для верующих». «Номинальные христиане» подобны Иуде, лобзавшему
Христа, но предавшему Его; деятели же социального прогресса — Фоме,
заявившему свое неверие, но послужившему Христу на деле и умерше-
му за Него.
Именно социальный (и материальный) прогресс и его носители и
деятели, таким образом, играют мессианскую роль в современном мире,
роль посредников между ВН и миром, организующих жизнь в соответ-
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
713
ствии с нормой, т. е. в направлении к Идеалу. Здесь трудно не вспом-
нить Чаадаева, считавшего (в период «философических писем»), что
именно путь Европы — это путь, начертанный Христом, и даже ЦБ «до
известной степени осуществлено» в европейском мире (последней точ-
ки зрения С, конечно, не разделял).
Но и эти невольные проводники духа Христова не правы в отно-
шении к низшей, материальной природе. Если лжехристианский спи-
ритуализм видит в ней зло, то прогрессисты — лишь «мертвое веще-
ство, бездушную машину». «И вот, как бы обиженная этой двойной ложью
земная природа отказывается кормить человечество. Вот общая опас-
ность, которая должна соединить и верующих, и неверующих. И тем и
другим пора признать и осуществить свою солидарность с матерью зем-
лею, спасти ее от омертвения, чтобы и себя спасти от смерти». Таким
экологическим призывом в духе нынешних «зеленых» кончает С. свою
речь, произнесенную сто лет назад.
IV. «ОТВЛЕЧЕННЫЕ НАЧАЛА»
1
«Под отвлеченными началами [ОН] я разумею те частные идеи ...
которые, будучи отвлекаемы от целого и утверждаемы в своей исключи-
тельности, теряют свой истинный характер и, вступая в противоречие и
борьбу друг с другом, повергают мир ... в состояние умственного разла-
да» (II, с. V). С точки зрения ОС, ОН возникают тогда, когда в том или
ином «ментальном» У тот или иной Э, «отвлекается» от сети связей и
иерархии, в которой он только и может нормально функционировать и
выполнять свою органическую роль, и ставится на место ВН (общего
или локального). При этом представление об органических отношениях
У искажаются, и это влечет за собой соответствующие ложные Des и
Caus, ведущие к регрессу, т. е. к удалению от нормы (и идеала). Понятие
ОН появляется еще в «Мифологическом процессе в древнем языче-
стве» 20-летнего С, и можно сказать, что вся его дальнейшая философская
и публицистическая деятельность, а не только «Критика отвлеченных
начал», в критической и аналитической части сводилась к выявлению и
критике ОН во всех сферах жизни и мысли, а в синтетической части —
к оправданию этих же начал как начал положительных, коль скоро они
занимают должное место в иерархии У. Весь соловьевский «синтез»
сводится к трем моментам:
1) учет всего положительного (с точки зрения С), достигнутого в
сфере мировой философской, религиозной и общественной мысли;
2) освобождение ряда положений от «исключительности», делаю-
щей их «отвлеченными началами»;
3) соединение их по принципам ОС (в частности, СБ).
714
В сторону философии
Психологические корни возникновения ОН очевидны: они в необ-
ходимой для деятельности нашего ума способности останавливать вни-
мание на той или другой стороне действительности, отвлекаясь от всех
остальных сторон. Но в норме так должны быть рассмотрены все сторо-
ны явления, после чего должен следовать синтез; это всестороннее рас-
смотрение, однако, может и не произойти, если за дело берется ограни-
ченный ум или, хуже того, если возникают прагматические соображения,
эгоистический интерес. Чаще всего «отвлечению» подвергается в том
или ином смысле «свое», противополагаемое «чужому», — и эта оппози-
ция подменяет собой оппозицию высшего/низшего или хорошего/дур-
ного. Может действовать при этом и ложный методологический прием,
заключающийся в прибавлении к утверждаемому — пусть даже истин-
ному — предикату А «частиц, безусловно исключающих всякий, новый
признак, каковы: только, единственно и т. п. Если же, напротив, данное
положение будет распространено или дополнено новым признаком с
помощью частиц но вместе с тем, с другой стороны и т. п., то оно этим
самым будет разрушено» (XI, 60).
При этом С, с его пафосом синтеза, охотно признает относитель-
ную правду ОН, их право на существование и ценность — в отведенных
им пределах: каждое ОН является одновременно и положительным
началом, необходимым элементом У, и утверждение каждого ОН (могу-
щего быть положительным) есть определенное достижение, открытие в
структуре У. По существу, все «Оправдание добра», как и многие другие
работы С, есть оправдание и утверждение различных ОН в качестве
положительных. Учение С. «пытается включить в себя правду песси-
мизма, правду материализма ... и нигилизма, более того — правду само-
го ... отрицания религии», — пишет Е. Трубецкой (Миросозерцание
Вл. С. Соловьева, т. I, с. 45)22; «Соловьев определяет условия универ-
сального оправдания всех аспектов истины, в исторической последова-
тельности которых он усматривает вехи пройденного человечеством пути
божественного воспитания и естественного откровения», — вторит ему
Вяч. И. Иванов (О Вл. Соловьеве. Сб. первый. М., 1911, с. 37), а Н. Бердяев
утверждает, противопоставляя Соловьева Толстому, что «Соловьев все
оправдывает и обосновывает, всему находит место: и государству, и на-
циональности, и.войне ... В „Оправдании добра" он доходит до вир-
туозности в этом оправдании всего, что органически создано историей»
(ibid., 105).
22 Например, как ни чужды Соловьеву позитивизм и тем более вульгарный
материализм, он положительно оценивает смену «старого катехизиса» Филаре-
та «новым катехизисом» Бюхнера и др. — хотя бы потому что «„новая вера*4
при всех своих заблуждениях связывалась ... с порывами человеколюбия» (VI,
270—271), и дальнейшую смену его авторитетом Конта, ибо позитивизм «от-
крывал возможность дальнейшего нормального развития» (VI, 272).
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
716
Однако те же аспекты бытия, коль скоро они отрываются от все-
единства и утверждаются в самодовлеющей исключительности (т. е.
становятся именно ОН), относительные истины, утверждаемые в каче-
стве абсолютных, — становятся демонической ложью.
Более того, поскольку тот или иной Э{ теряет в своем достоинстве,
лишаясь своих естественных связей с другими Э (и с истинным ВН),
одностороннее утверждение какого-либо ОН выдает недостаток веры и
уважения к соответствующему началу. Так, материализм можно уп-
рекнуть за недостаточное уважение к материи, которая мыслится им
как начало слепое, безжизненное и неодухотворенное; идеализм — за
недостаточность веры в идею, поскольку она мыслится неспособной одухо-
творить материальное бытие; гуманизм — в неверии в человека, кото-
рому он отказывает в способности к бессмертию и тем самым низводит
до явления случайного и временного; национализм выдает комплекс
неполноценности данного народа и т. д.
Даже и заведомо благие начала, будучи отвлечены от органической
структуры У, оказываются суетными и тщетными. В качестве примеров
С. приводит науку и любовь к родине: так, если принять науку за безус-
ловно самостоятельное благо, то она теряет свой raison d'etre, «ибо истин-
ная наука есть только та, которая находится в живом и внутреннем
единстве со всем, т. е. входит в Царство Божие» (IV, 600).
Отметим важный частный случай возникновения ОН: разрыв един-
ства двучленной схемы и одностороннее возведение в ранг ВН либо ка-
кого-то одного из ее полюсов, сопровождаемое игнорированием или при-
нижением другого (Бог vs. человек или вообще тварный мир; дух vs.
материя и т. д.); либо же возведение обоих полюсов в ранг самодовлею-
щих, независимых и не связанных друг с другом начал (дуализм)23.
Далее в этом разделе будет предпринят краткий обзор ОН из раз-
личных сфер жизни и мысли, рассматривавшихся в работах С. Некото-
рые из этих ОН более подробно изложены в других разделах. Но перед
этим особо отметим одну пару ОН, имеющих категориальный характер,
т. е. относящихся к неинтерпретированному У и, следовательно, к лю-
бой его интерпретации, т. е. к самым различным сферам: смеше-
ние, т. е. тенденцию все отношения между Э, подменить отношением
«=», и обособление, т. е. тенденцию к разрыву всех отношений
«~». Именно эти начала, как мы видели, являются основой двух типов
отклонений У от нормы.
23 Эти два типа разрыва двучленной схемы часто совмещаются в обществе:
одна его часть абсолютизирует один полюс, другая — другой; возникает своего
рода социальный дуализм, типичным образцом которого является «средневековое
миросозерцание» (см. разд. III, 3.2) и, в частности, «византизм» (см. ниже в этом
разделе).
716
В сторону философии
2. ОН в религии
Признание того, что в мире господствует зло и страдание, породило
мироотрицание, которое стало в буддизме ОН и привело к возведению
Небытия на уровень ВН. Положительное открытие того обстоятельства,
что безусловное начало лежит не в сфере материальной жизни, будучи
абсолютизировано, породило религию Пустоты.
Платонизм заполнил эту пустоту, открыв идеальный мир, и даже
признал связь этого мира с материальным, но связь чисто парадигмати-
ческую, не имеющую отношения к человеку, на долю которого осталось
лишь созерцание идеального космоса.
Этому отвлеченному и созерцательному идеализму иудаизм про-
тивопоставил взгляд на ВН как сущее или чистое Я, предполагающее и
общение с человеческими Я, и их активность. Но отношение человека к
ВН было сведено к безусловному подчинению, а воля ВН возведена в
чистый произвол, выразившийся в Законе, который и обрел характер
ОН (хотя у пророков и есть указания на условное, преходящее значение
Закона).
В трех еврейских партиях принцип подчинения закону принял
различные формы. У саддукеев во главу угла стали подчинение религиоз-
ным властям и житейская мудрость; фарисеи наиболее твердо следова-
ли именно букве Закона и дополнили его принципом оправдания дела-
ми; ессеи прежде всего ждали прихода Мессии и наступления царства
Божия, отвергая всякую житейскую активность.
Христианство пришло как синтез всего положительного, накоплен-
ного мировой (и прежде всего, конечно, иудейской) религиозной мыслью,
отвергнув лишь отвлеченности и односторонности: «... при созидании
новозаветного храма не было надобности изобретать новый материал;
Христос и Его апостолы употребляли в дело те кирпичи, которые были
у них под руками. Даже самый план здания был нов не в своих деталях,
а в их соединении, в целости религиозного идеала, ... евангельская идея
соединяла в себе то, что было положительного и истинного в трех еврей-
ских партиях ... Но именно при таком синтезе ... уничтожились их
отрицательные стороны ...» (VI, 8), а именно, материализм саддукеев,
формализм фарисеев, созерцательный идеализм ессеев.
Но возникновение и быстрая победа христианства не изменили
природы человека, и христианский мир по-прежнему и до сего дня раз-
дирается противоречиями, возникающими в результате утверждения тех
или иных ОН.
Уже в гностицизме, возникшем как своеобразное ответвление хри-
стианства, целость религиозного идеала разрывается, и провозглашается
«непримиримое разделение между Божеством и миром, между образую-
щими началами самого мира, наконец, между составными частями в
человеке и человечестве* (X, 328).
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
717
Далее христианский мир в течение многих веков потрясают ереси,
прежде всего христологические, каждая из которых также представляет
собой либо разрыв или искажение богочеловеческой схемы, либо утверж-
дение того или иного ОН (см. раздел VI).
Но и окончательно утвердившееся и освободившееся от ересей в
результате деятельности вселенских соборов христианство продолжает
страдать болезнью «отвлеченности». И проявляется она прежде всего в
утрате церковью ее вселенского характера и разделении на три основ-
ных ветви, каждая из которых утверждает свои ОН.
Ложь католичества в том, что оно поддалось двум искушениям
Петра: он вынул меч в Гефсиманском саду — и оно употребляло наси-
лие в стремлении покорить и обратить лежащий во зле мир; он хотел
создать кущи для Христа, Моисея и Илии на Фаворе — и оно стреми-
лось к одностороннему земному устроению жизни, пытаясь создать вне-
шние земные формы для духовных, божественных предметов24. С этими
искушениями связаны и гипертрофия иерархического начала, и стрем-
ление к земной власти. Эта «земная» односторонность вызвала односто-
роннюю же реакцию в виде протестантства, требующего личной веры
без всякого церковного посредства. Восточная же церковь, храня непри-
косновенной христианскую истину, «не осуществила ее во внешней дей-
ствительности ... не создала христианской культуры* (III, 178), сосре-
доточившись на охранении прошлого, на чистоте соблюдения обряда и
вообще священного предания. Итак, одностороннее устремление вовне в
католичестве, односторонний консерватизм, пассеизм и пассивность в
православии, односторонний индивидуализм в протестантстве.
В 1880-е гг. центральной проблемой для С. было объединение вос-
точной и западной церквей, и соответственно его глубоко занимал воп-
рос об истоках их разделения. Возлагая основную ответственность за
это разделение на восточную церковь, С. особое внимание уделил тем
ОН, которые в ней господствовали и вызвали это разделение, .— тем
более, что он видел: основные грехи «византизма» продолжались в рус-
ской церкви и вообще в русской истории вплоть до современности.
«Православно исповедуя единого Христа в согласном и полном
сочетании божественной и человеческой природы, византийские хрис-
тиане в своей полуязыческой действительности разрывали этот союз,
совершая в жизни то самое, чему еретики учили в теории ...» (IV, 44).
Произошел практический разрыв богочеловеческого единства, двучлен-
ной схемы: божественное начало досталось на долю монашества, а в
общественной жизни безраздельно царило материальное, языческое на-
24 Этот взгляд на католичество относится к периоду до 1882 г.; позже С, не
отказываясь от осуждения прошлых эксцессов, признавал максимальную бли-
зость католической идеи к вселенскому идеалу.
718
В сторону философии
чало26. Христианская идея «была только предметом ... умственного при-
знания и обрядового почитания, а не движущим началом жизни» (VII,
286); господствовало всеобщее убеждение, что * истина не обязывает*
(VII, 294); «Ревниво оберегая основу церкви — священное предание, —
православный Восток не хотел ничего созидать на этой основе» (IV, 60).
Если католическую церковь отличала гипертрофия политической ак-
тивности, то византизм полностью лишал церковь ее социального и
политического действия. «Для византийца, стоявшего твердо и упорно
на предании прошлого, христианство было чем-то завершенным и по-
конченным, божественная истина являлась только как готовый пред-
мет мистического созерцания, благочестивого поклонения и диалекти-
ческого толкования» (IV, 64).
Единство церкви и пало жертвой этого пассивного охранительства.
Поскольку реальные жизненные задачи церковью не ставились, ее един-
ственной задачей стала охрана чистоты «своего» христианства, своих —
в том числе случайных и преходящих — особенностей догмата и обря-
да. Западная церковь — еще до разрыва — осуждается не только за
доктрину filioque, но и за пост по субботам, бритых священников и упот-
ребление пресного хлеба для евхаристии26. Этот последний спор и при-
вел, как известно, в XI в. к окончательному разделению церквей. В Ви-
зантии забыли, «во-первых, что своего обычая нельзя навязывать другим,
для которых он не свой, а во-вторых, что есть на свете нечто высшее
своего и чужого» (XI, 319). Оппозиция свое/чужое подменила оппози-
цию истина/ложь, вселенское было заменено местным, свое встало на
место ВН.
В истории России и русской церкви С. видит продолжение тех же
тенденций: разрыв богочеловеческой истины, особенно наглядно и кро-
ваво проявившийся в царствование Ивана IV; одностороннее утвержде-
ние «своего», местного и/или освященного традицией в старообрядче-
стве — но одновременно и в никонианстве («старая русская вера» и
«старая греческая вера» равно противопоставлялись вере вселенской) и
т. д., — не говоря уже о традициях подавления всякого инакомыслия (в
частности, в религиозной сфере), слепой покорности власти, послушания,
квиетизма.
26 А одновременно возникает неестественный «синтез» — цезаропапизм, сме-
шение (без истинного соединения) духовной и светской власти в священной
особе императора.
м «Превосходящее качество квасного хлеба доказывалось тем, что он есть
хлеб живой, одушевленный, ибо имеет в себе соль и закваску ... тогда как опрес-
ноки суть хлеб мертвый и бездушный ... Можно только пожалеть, что преиму-
щества жизненности и соли остались в квасном хлебе, а не сделались отличи-
тельными свойствами византийского ума ... Действительное нечестие этих ...
людей [«латинян»] состояло в том, что они были чужие, что они пришли с Запа-
да, тогда как царство благочестия и источник чистого учения может быть толь-
ко здесь, у нас, на Востоке, в нашем городе ...» (VII, 318).
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
719
Обращаясь к общехристианской проблематике, значимой и в со-
временную эпоху, С. выделяет начало отвлеченного спиритуализма, или
псевдохристианского индивидуализма, являющегося одной из главных
черт «средневекового миросозерцания», дожившее до наших дней. Про-
является это начало в ограничении задачи спасения одной личной
жизнью, в отрицании социальных задач, в отречении от мира не только
«в тесном смысле — от общества, публичной жизни, — но и от мира в
широком смысле, от всей материальной природы» (VI, 391; см. также
разд. III, 3).
Это ОН является частным случаем «отвлеченного клерикализма»,
отрывающего божественное от человеческого и природного, рассматри-
вающего Бога как внешнего человеку и природе и либо поглощающего
последних, либо по крайней мере порабощающего их. А отсюда проис-
текают подавление разума и свободы, заменяемых слепой верой и под-
чинением; подавление природного начала в человеке — аскетизм —
провозглашается главным содержанием нравственной жизни, а все
природное — носителем греха; наконец (в исторической жизни Запада)
папоцезаристские стремления к мирской власти, насильственной теок-
ратии (И, 161—166).
С отвлеченным клерикализмом связано то, что С. называет «хра-
мовым христианством»: исключительное подчеркивание догматически-
обрядовой и иерархической стороны вероучения как несущей в себе
всю его суть (одна из главных болезней современного русского право-
славия). А в качестве естественной оппозиции ему возникает другая
крайность — «домашнее христианство», ставящее во главу угла любовь
к ближнему, добродетельную жизнь, воздержание, филантропическую
деятельность. Но выдавать эти общечеловеческие заповеди, общие всем
развитым религиям, за суть христианства — все равно что выдавать
воду за вино (а адепты храмового христианства выдают за вино чистый
спирт) (см. VI, 327—328). Но Евангелие, на которое ссылаются и те, и
другие, «не именует себя Евангелием непротивления ... священнонача-
лия, чудес ... веры, ни даже Евангелием любви: оно ... неизменно назы-
вает себя Евангелием царствия — доброю вестью о Царстве Божьем»
(VI, 390), а ЦБ «есть полная реализация божественного в природно-чело-
веческом чрез Богочеловека-Христа, или, другими словами, полнота ес-
тественной человеческой жизни, соединяемой чрез Христа с полнотой
Божества» (VI, 331).
Очень характерно для последовательного христианина Соловьева
и то, что, противопоставляя «старую традиционную форму религии» со-
временной внерелигиозной цивилизации, он в обеих видит господство
ОН, проявляющееся в разрыве двучленной схемы: первая «исходит из
веры в Бога, но не проводит этой веры до конца», отрицая или недооце-
нивая человеческий фактор, вторая же «исходит из веры в человека, но
и она остается непоследовательной ... последовательно же проведённые
720
В сторону философии
и до конца осуществленные, обе эти веры ... сходятся в единой, полной
и всецелой истине Богочеловечества» (III, 26) (позднее же С. прямо от-
давал предпочтение последней — см. разд. III, 3).
3. ОН в этике и общественной жизни
Соловьев (главным образом в «Оправдании добра») подробно ана-
лизирует и отвергает этические учения эвдемонизма, гедонизма и ути-
литаризма как не учитывающие структуры человеческого У и основан-
ные соответственно на принципах блага (= благополучия), удовольствия
и пользы, каждый из которых, будучи утверждаем в качестве высшего
этического начала, оказывается ОН и приводит к безвыходным проти-
воречиям, не давая при этом человеку определенного руководства к
действию.
Равным образом отвергается и принцип мироотрицания, теорети-
ческий пессимизм, правда которого исчерпывается посылкой, что «мир
весь во зле лежит»; утверждаемое исключительно; в качестве ОН, это
положение оборачивается «крайним богохульством»: «... чем презри-
тельнее относимся мы к мирскому бытию, тем недостойнее наши поня-
тия о существе абсолютном», ибо «все становится достойным чрез уста-
новление своего положительного соотношения с единым достойным»
(VIII, 472).
В сфере практической этики С. выделяет два полярных ОН: 1) аб-
солютизация сложившихся форм, наличной реальной структуры чело-
веческого У, приводящая к самоотрицанию человеческой личности пе-
ред этими формами, к квиетизму; 2) отрицание сложившейся структуры
и самоутверждение личности против нее, приводящие к бесформенно-
сти и безначалию в У. В обоих случаях условное и преходящее принимается
за безусловное, воля Божия исчезает, и ее место занимает либо внешний
авторитет, либо самоутверждающееся Я. Между тем и идолопоклон-
ство, и иконоборчество равно не правы (см. разд. II, 2).
В связи с усиливающимся влиянием учения Л. Толстого, С. особое
внимание уделял критике второго из этих ОН, «морального аморфиз-
ма», отрицающего все объективные формы исторической жизни — госу-
дарство, церковь, культуру и т. д., т. е. все, обусловливающее переход от
«зверочеловечества» к Богочеловечеству (см. разд. III, 2.3). В частности,
С. показывает фиктивность самого понятия изолированной личности,
выключенной из У.
Что касается ОН в общественной жизни, то о важнейших из них
см. в разд. II и III. Здесь я только перечислю некоторые из этих «отвле-
ченных пар»: индивидуализм (в частности, толстовство и другие виды
нравственного сектантства) vs. общинность (как практические аспекты
двух предыдущих ОН); капитализм vs. социализм; национализм (=
отвлеченный патриотизм) vs. космополитизм.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
721
4. ОН в сфере теоретического знания
Вся история теоретического знания (- философии), начиная, по край-
ней мере, со Средних веков, рисуется Соловьевым как последователь-
ность разрывов двучленной (или трехчленной: Бог, человек, природа)
схемы и последовательное торжество тех или иных ОН. Вначале —
разрыв между священным и светским знанием и незаконные захваты
теологии в сферах философии и науки. Потом —- экспансия философии
и ее разделение на односторонние рационализм и эмпиризм. Далее —
экспансия положительных наук и их борьба против философии под фла-
гом позитивизма.
Основное заблуждение «школьной» философии (т. е. всей новой
философии от Декарта до Э. Гартмана) С. видит в «гипостазировании
предикатов», т. е. в отождествлении безусловного начала с каким-либо
одним из его определений или сторон, когда нечто относительное возво-
дится в ранг безусловного, — идущем от картезианства с его признанием
двух независимых субстанций, мыслящей и протяженной, между тем
как «и мертвое вещество, и чистое мышление ... суть лишь отвлечения
нашего ума, которые сами по себе существовать не могут, но имеют дейст-
вительность только в том, от чего они отвлечены» (III, 289).
С. выделяет следующие основные ОН в сфере современной мысли:
мистицизм, рационализм (~ идеализм), натурализм (эмпиризм, перехо-
дящий в материализм и далее в позитивизм).
Мистицизм характеризуется отрывом божественного начала, ко-
торое абсолютизируется, от человеческого и природного: адепт отвле-
ченного мистицизма стремится потонуть в созерцании Божества, прези-
рает человеческую свободу и отвращается от материальной природы.
Рационализм (в его «гуманистическом» аспекте) поклоняется че-
ловеческому началу (причем берется лишь один его аспект, рациональ-
ный), видя в Боге лишь творение человека, а в природе — лишь его тень.
Сосредоточиваясь на чистом мышлении, рационализм теряет живую
действительность, которая «испаряется в диалектике отвлеченных по-
нятий» (III, 286), что особенно очевидно в гегельянстве.
Эмпиризм, последовательно проводя свои установки, либо прихо-
дит к культу «силы и материи» в чистом (вульгарном) материализме,
либо растворяет действительность в ощущениях, либо, наконец, под на-
тиском положительных наук переходит в позитивизм, отказываясь от
какого бы то ни было осмысления действительности. Материализм прав,
поскольку «действительно, всё состоит из силы и материи ... [Но,]
говоря истину, материализм не говорит всей истины. Что вселенная
состоит из силы и вещества так же верно, как и то, что Венера Милос-
ская состоит из мрамора, и, как это последнее утверждение не имеет ...
значения для художника, так же первое не имеет цены для философа»
(I, 295). Прогоняя дух и божество, материализм преклоняется перед
722
В сторону философии
мертвым механизмом природы. Позитивистская же наука, «отказы-
ваясь от вопросов почему и зачем ... оставляющая для себя только не-
интересный вопрос что бывает ... тем самым признает свою теоретиче-
скую несостоятельность ... и ... неспособность дать высшее содержание
жизни и деятельности человеческой» (I, 279).
Таким образом, «чистая философия не дает разуму никакого со-
держания, чистая наука отрекается от самого разума» (II, 348), давая
лишь систему фактов без внутренней связи. Но и теологические систе-
мы не исполняют своих притязаний, отказывая разуму в свободном
отношении к положениям религии и не осуществляя своего содержа-
ния в эмпирическом материале. «Если разум и опыт без знания мисти-
ческого лишены истины, то без разума и опыта сама истина лишена
полноты и действительности» (II, 349).
Последнее слово С, как всегда, синтез. Нужен, прежде всего внутри
самой философии, синтез мистицизма, рационализма и эмпиризма, из
которых 1-й определяет верховное начало и последнюю цель знания, 2-й
дает форму, общую связь, а 3-й — внешний базис; а далее — 4универ-
сальный синтез науки, философии и религии» (I, 151), результатом ко-
торого будет «восстановление совершенного внутреннего единства ум-
ственного мира (I, 151). И это единство возможно лишь как результат
видения универсума как всеединства, в его идеальном состоянии, т. е.
Царства Божьего. «Верить в Царство Божье — значит с верою в Бога
соединять веру в человека и веру в природу. Все заблуждения ума, все
ложные теории и все практические односторонности и злоупотребле-
ния происходили и происходят от разделения этих трех вер» (III, 195).
V. МИРОВОЙ ПРОЦЕСС
В этом разделе мы обратимся к учению С. о динамике реального
универсума, т. е. о мировом процессе. Еще в записях 1875 г. 22-летнего
С. находим замечание о том, что «до меня» в теософских системах, обла-
давших «духовными основами» (неоплатонизм, каббала, Беме, Сведен -
борг), не было идеи мирового процесса, а в философских системах при
наличии этой идеи (Гегель, натурфилософия Шеллинга, Э. Гартман, эво-
люционный материализм) не было духовных основ, в силу чего «эти ...
системы не могли определить истинной цели и значения процесса» (цит.
по: С. М. Соловьев. Жизнь и творческая эволюция Вл. Соловьева. Брюс-
сель, 1977, с. 120). С. ставил себе в заслугу соединение этих двух идей.
Идея мирового процесса — начинающегося сотворением мира и
кончающегося Царством Божьим — с наибольшей полнотой изложена
Соловьевым в «России и вселенской церкви» (которой я в основном и
буду следовать) и в «Чтениях о Богочеловечестве». С точки зрения ОС
речь здесь пойдет о процессе постепенного формирования структуры
«нашего» универсума.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
723
1. Абсолют и его трехипостасность. София. Хаос
Понятие абсолюта С, в духе времени, строит по аналогии с идеей
живого существа27.
Живое существо имеет три аспекта существования:
1) оно есть в себе в качестве субъекта;
2) оно имеет смысл (или идею), проявляющийся объективно как
действие;
3) оно, обращаясь на себя, имеет живое чувство обладания своим
(субъективным) бытием и своим (объективным) действием, т. е. обла-
дает самосознанием.
С точки зрения ОС здесь устанавливается статус, существования,
или внутренняя структура, любого полноценного элемента У (монады), в
том числе и ВН. При этом у конечного (природного) существа все эти
аспекты ущербны, ибо оно не имеет основания бытия в самом себе, зави-
сит от внешних обстоятельств, не абсолютно, обусловлено самой своей
конечностью. С, с одной стороны, опирается на простейшие эмпириче-
ские данные (наша ограниченность и обусловленность даны нам в не-
посредственном опыте), с другой же — на (неформулируемое экспли-
цитно) априорное положение о невозможности полицентрической
структуры У, т. е. на постулат монотеизма (или, что то же, существова-
ния абсолютного бытия). Если есть частное и случайное бытие, то долж-
но быть и абсолютное и необходимое бытие — такое, которое имело бы
в самом себе все основания своего существования и тем самым могло
бы служить обоснованием всякому частному бытию, т. е. Бог. Если же
«Бог есть в положительном и полном значении этого термина» (XI,
283; далее ссылки на этот том в данном разделе приводятся без огово-
рок), то он должен обладать теми же тремя основными формами бытия
(иначе он был бы ниже человека), но, в силу его абсолютности, они долж-
ны проявляться как бы внутри него самого: «полнота существования
Бога не выводит Его из Себя, не ставит Его ни в какие внешние соотно-
шения» (282). Бог выступает, таким образом, в трех формах: 1) как
абсолютный факт, 2) как абсолютное действие, 3) как абсолютное обла-
дание. А поскольку к Богу неприложимы категории пространства и
времени, эти три аспекта не могут быть ни действиями его различных
частей, ни фазами его развития, что предполагает в Его абсолютном
единстве существование трех относительных субъектов, или ипостасей.
Таким образом, от эмпирической данности ущербного бытия любо-
го частного существа в его трех аспектах, через необходимость абсолюта,
С. восходит к единому трехипостасному Божеству христианства. А те-
перь встает задача — исходя из этой идеи Бога, обосновать Космос. Как
от тройственного единства Бога перейти к множественности мира?
27 Это, впрочем, относится и ко всей конструкции ОС, построенной по образцу
живого (равно как и социального) организма.
724
В сторону философии
С. постулирует, что в Боге, кроме его тройного субъекта, имеется
еще и абсолютная субстанция, которой этот субъект владеет и которая
«есть полнота или абсолютная всеобщность бытия, предшествующая
всякому частичному существованию» (288); она есть всё в един-
стве; «эта универсальная субстанция есть существенная Премудрость
Божия», или София28. Обладая этой субстанцией, Бог содержит все в
своем единстве, т. е. множественность, сведенную к единству.
Но мыслимо и внебожественное существование этой субстан-
ции, и тогда ее состояние — всё в разделении, т. е. хаос (тогу
вабогу книги Бытия). Хаос можно рассматривать как инобытие Софии —
в ее логически возможном существовании вне Бога.
2. Миротворение. Структурирование хаоса. Душа мира
Миротворение — это отпущение хаоса на свободу, претворение ло-
гической возможности в действительность. Бог владеет абсолютной
субстанцией, и этого достаточно для того, чтобы хаос не существовал. Но
«Бог не может довольствоваться тем, что он фактически могуществен-
нее хаоса; Он по праву должен быть таковым» (290), а для этого Он
должен быть более истинным, чем хаос. Хаосу противопоставляются
не только сила, но и правда — цельная система идей, вечных истин.
Если «идея» хаоса — это тенденция каждого Э, к утверждению своей
исключительности, идея анархии, эгоизма, подавления других, — то Вер-
ховный разум говорит о ложности этой идеи и о необходимости торже-
ства единства над этой анархической множественностью.
Но логического обнаружения ложности идеи хаоса недостаточно,
ибо хаос есть сила иррациональная. Для окончательного торжества над
хаосом Бог должен вступить с ним в этическое отношение: явить себя
не только в силе и истине, но и в благости, проявиться не только про-
тив хаоса, но и для него, дав ему возможность через живой опыт превос-
ходства Божественной полноты над пустой множественностью стать
участником полноты абсолютного существования.
Тем самым конституируется каркас структуры мира в духе ОС:
отпущение хаоса на свободу создает множественность мира; Божье
всемогущество (1-я ипостась — Отец) утверждает наличие в мире ВН;
Божья правда (2-я ипостась — Сын, или Логос) устанавливает должную
структуру мира: множественность в единстве и полноте; Божья бла-
гость (3-я ипостась — Дух Святой) дает частным элементам мира жи-
вой опыт полноты бытия через приобщенность к ВН — и одновременно
дает свободу.
28 Понятие Софии нужно Соловьеву, поскольку без нее Бог был бы замкнут
на себя; без этого понятия нельзя было бы обосновать существование такого
внебожественного бытия, которое бы обладало внутренним смыслом и могло
бы стремиться к единству с Богом.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
725
Вопрос о цели творения С. решает ссылкой на Божью благодать и
любовь: Он хочет, чтобы все было Богом, «чтобы вне Его Самого была
другая природа, которая постепенно становилась бы тем, что Он есть от
века — абсолютным всем» (292). «Бог любит хаос ... и Он хочет, чтобы
сей последний существовал, ибо Он сумеет вернуть к единству мятеж-
ное существование. Он сумеет наполнить бесконечную пустоту изоби-
лием своей жизни. Поэтому Бог дает свободу хаосу ...» (293).
Но вне Бога не может быть реального и положительного существо-
вания; все, что вне Бога, может быть лишь измененным или обращен-
ным Божественным (см. в разд. I, 5 цитату из III, 122). С. показывает, в
частности, как различные моменты автономии Бога преобразуются в
такие формы мировой гетерономии, как пространство, время и причин-
ность. Все они связаны с хаосом, их законы «выражают ... общее стрем-
ление, направленное к раздроблению и разложению тела вселенной, к
лишению его всякой внутренней связи» (295), это законы раздельности,
разъединения и взаимного исключения (внутренних состояний, частей
целого и т. д.29). Так, «в пространстве ... каждое единичное существо ...
исключается или выталкивается всеми другими и, сопротивляясь этому
внешнему действию, занимает некоторое определенное место, которое и
стремится сохранить исключительно за собою, обнаруживая силу кос-
ности и непроницаемости» (III, 143). Сама направленность этих законов,
стремление, усилие, содержащиеся в них, предполагают наличие некоей
внебожественной воли, а воля — наличие психического субъекта, или
души. Эта душа мира90 есть обратная сторона и противоположность Со-
фии, это materia prima, первая из тварей, субстрат сотворенного мира, или
попросту природа. Мир, который она конституирует, — мир раздроблен-
ный, разъединенный, сдерживаемый лишь внешней связью.
Душа мира, будучи свободной, может выбирать между двумя тен-
денциями — к хаосу и анархии или к Богу. Победа последней тенден-
ции приведет У к единству и отождествлению с Софией.
Далее С. уточняет понятие Софии как единства Бога и внебоже-
ственного существования. София постепенно воплощается в мире, при-
водя его к все более совершенному единству. Тем самым София высту-
пает в роли «идеала», проекта совершенного состояния У, или, что то же,
ангела-хранителя мира, а ее полное воплощение в мире и есть ЦБ, «со-
вершенное ... единство Творца и творения» (299). При этом душа мира
29 Но одновременно они устанавливают формальное единство и закономер-
ность в У; в частности, закон всемирного тяготения связывает раздробленные
части хаотической действительности (подробнее см. ниже).
30 Можно полагать, что понятие души мира понадобилось С, чтобы «очелове-
чить» хаос, дать ему свободу и способность выбора; действительно, в III, 142
душа мира названа «единым свободным началом природной жизни», а соглас-
но X, 246 это «единая внутренняя природа мира, мыслимая как живое существо,
обладающее стремлениями, представлениями и чувствами».
726
В сторону философии
выступает в качестве субстрата, среды реализации Софии. Космический
и, далее, исторический процессы должны осуществить единство небес и
земли, совершенным проявлением которого является ЦБ.
3
Космический процесс— это восхождение от хаоса, объе-
динение и упорядочение земного мира, постепенное воссоединение его с
небесным. Агентами его являются Бог и душа мира. Последняя сама по
себе есть сила неопределенная и беспорядочная, но способная стремить-
ся к Божественному единству, однако при этом подверженная и дей-
ствию противоположного начала, возвращающего к раздору и хаосу.
Космический процесс является борьбой Логоса и адского начала31 за
власть над мировой душой. Это медленный и мучительный процесс.
Критерием прогресса здесь является преобразование хаоса в космос в
результате все более полного и глубокого объединения Э.. Космос же
рассматривается как организм, живое тело, могущее служить для вопло-
щения Софии (т. е. отношение Космоса к Софии — это отношение нор-
мы к идеалу).
Конечная цель собственно космического процесса — создание че-
ловека, существа полуземного и полунебесного, способного объять всю
совокупность Творения и связать ее с Богом.
В более поздних изложениях мирового процесса С, сохраняя основ-
ную идею — его богоматериальный характер, уже не говорит о Софии и
душе мира, рассматривая этот процесс как постепенное воплощение ис-
тинного бытия, или всеединой идеи, в мире материального бытия. Послед-
ний характеризуется господством категорий пространства и времени,
создающих двойную непроницаемость — во времени (каждый следую-
щий момент вытесняет предыдущий, так что все новое в материальном
мире происходит за счет старого) и в пространстве (два тела не могут
занимать одно и то же место и вытесняют друг друга). В результате
бытие оказывается раздробленным на вытесняющие друг друга части и
моменты. Задача мирового процесса — победить эту двойную непрони-
цаемость, «сделать внешнюю реальную среду сообразной внутреннему
единству идеи» (VII, 63).
Но уже на низших ступенях бытия действуют силы, не сводимые к
материи и несущие в себе залог преодоления разделенности. Это, во-
первых, тяготение, в котором проявляется стремление частей мира вме-
стить друг друга, своего рода космический альтруизм, — создающее меха-
ническое единство материального мира. Далее, это электромагнитные
31 Дьявольское, или адское, начало также является сотворенным и, в соответ-
ствии с евангельской концепцией, произошло в результате отпадения некото-
рых чистых духов (ангелов) от Бога через акт свободного выбора, который у
ангелов, в отличие от людей, является однократным и необратимым.
инварианты философского текста: Вл. Соловьев
727
явления, создающие динамическое единство мира. Наконец, жизнь (воз-
никающая, между прочим, в результате поглощения света материей)
создает органическое единство мира и готовит почву для появления
человека, в котором земля познает небо. Богоматериальный процесс
совершенствования мира с появлением человека как нового (кроме Бога
л материи) агента становится богочеловеческим.
Ступени мирового процесса — пять «царств»: неорганическое, рас-
тительное, животное, человеческое и ЦБ. Переходы со ступени на сту-
пень — это ряд « повышений бытия с точки зрения нравственного смысла,
осуществляемого в богоматериальном процессе» (VIII, 211). Так, в неор-
ганическом мире царят «крайнее самодовольство и консерватизм» (ibid.),
постепенно преодолеваемые на последующих ступенях (обратим вни-
мание на эту этизацию даже неорганического бытия). При этом каждое
из предыдущих царств создает материю и среду для следующего, в ко-
тором процессы низшей стадии служат средством для новых целей.
Так, в живом организме вещество перестает быть просто веществом;
человек — животное, переставшее быть только животным; так и ЦБ
будет состоять из людей, переставших быть только людьми, «входящих
в новый высший план существования» (VIII, 212).
С, таким образом, решительный противник редукционизма: жизнь
невыводима из неорганической материи, человек из животного; эволю-
ция не создает высшие формы из низших — она производит лишь мате-
риальные условия, дает «среду для проявления или откровения высше-
го типа» (VIII, 218); «каждое появление нового типа бытия есть в
известном смысле новое творение» (ibid.). Но это не творение из ничего,
ибо, во-первых, материальной основой нового типа служит прежний и,
во-вторых, «собственное положительное содержание высшего типа не
возникает вновь из небытия, а, существуя от века, лишь вступает ... в
другую сферу бытия, в мир явлений» (VIII, 219). Итак, «условия явления
происходят от естественной эволюции природы; являемое — от Бога»
(ibid.).
Остановимся, чтобы окинуть взглядом космический процесс с точ-
ки зрения ОС.
В начале было только ВН. Акт творения создает поначалу хаоти-
ческий внебожественный материальный мир, а наряду с ним и мир не-
бесный, содержащий, в частности, идеал устроения земного мира. Смут-
ная хаотическая масса постепенно организуется в иерархическую
структуру, причем процесс этот двоякий и заключает в себе, с одной
стороны, само появление и постепенное усложнение этой структуры, обус-
ловливающей возрастающее единство первоначально раздробленного
мира, и, с другой стороны, выявление, дифференциацию и постепенное
усложнение и совершенствование элементов этой структуры. С появле-
нием человека монады, образующие эту структуру, обретают окна и по-
лучают возможность осознать самих себя, свое окружение и свою связь
728
В сторону философии
со всем и с ВН, осознать предлежащий идеал (заданный в умопостигае-
мом мире) и сознательно действовать в направлении его достижения.
На естественно возникающий вопрос о том, «зачем вообще реали-
зация божественной идеи есть постепенный и сложный процесс, а не
один простой акт* (III, 147), С. отвечает одним словом — свобода: толь-
ко «длинным рядом свободных актов природа (мировая душа) может
примириться с собою и с Богом и возродиться в форме абсолютного
организма» (ibid.). Конечное единство «должно быть обоюдным, т. е.
идти не только от Бога, но и от природы, быть и ее собственным делом»
(ibid.), а это дело невозможно осуществить в одном непосредственном
акте, но лишь в долгом и трудном процессе.
4. Человек и его вселенская миссия
Задолго до Вернадского и Тейяра де Шардена С. осознал космиче-
скую, вселенскую миссию человека: «Сын земли ... он должен вернуть
земле эту жизнь преображенной в свете и духе животворящем» (306). В
человеке, через его разум, земля возвысилась до небес, и «им же, через
его действие, небеса низойдут и исполнят землю; через него весь внебо-
жественный мир должен стать одним живым телом — полным вопло-
щением Божественной Премудрости» (307). «Наше личное дело ... есть
общее дело всего мира, — реализация и индивидуализация всеединой
идеи и одухотворение материи. Оно подготовляется космическим про-
цессом в природном мире, продолжается и осуществляется историче-
ским процессом в человечестве» (VII, 62). Человек не только сам лич-
но «должен стать действительно подобным Богу» (306), но должен и
привести к оббжению весь внебожественный мир. В человеке должно
быть достигнуто внутреннее единение земного и небесного миров, души
мира и Логоса, — и это единение должно совершиться свободно и вза-
имно, с двух сторон, сверху и снизу.
Иначе говоря, человек, будучи сам двуприродным существом, при-
зван сыграть роль катализатора в мировом процессе, организовав всю все-
ленную по принципу двучленной схемы как богоматериальное единство.
5. Необходимость истории
Следует различать идею (т. е. Божественный замысел) человека и
его реальное воплощение. В идее человек — посредник неба и земли,
вселенский Мессия, призванный спасти мир от хаоса и привести его к
единению с Богом. Отсюда вытекает его троякое служение: он должен
быть священником Бога (отношение «вверх»), царем низшего мира (от-
ношение «вниз») и пророком их единения (синтез этих отношений).
«Подчиниться Богу и подчинить себе природу, чтобы спасти ее — вот в
двух словах мессианский закон» (311). Но человек нарушил свое пред-
назначение, не пожелал подчинить царство первосвященничеству, захо-
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
729
тел царствовать, минуя Бога, — ив результате сам подчинился низшей
природе, видоизменился по образу и подобию материального мира. Воз-
никла анархическая множественность индивидов, смена поколений, ос-
паривающих друг у друга настоящее, подчинение внешней среде и об-
стоятельствам .
Но как материя, при ее внебожественности, несет в себе семена
возможности возвышения и единства (тяготение, электромагнетизм и
т. д.), так и возникшая с человеком ситуация несет в себе залог выпол-
нения им его призвания. Так, именно в множественности и смене поко-
лений — в историческом процессе — постепенно возникают почва и
среда для появления Спасителя и т. д. Само подчинение времени, от
которого человек в идее должен быть свободен, порождает единящие и
направляющие развитие человечества силы. Наряду с силами настоя-
щего действует традиция (воплощающая прошлое и воплощенная в
священстве), не дающая разрушиться уже достигнутому, и идеал (вопло-
щающий будущее и воплощенный в пророках), указывающий истину и
путь, задающий программу последующих действий. Этот идеал — идеал
ЦБ — заложен и в природном человеке — «в социальном характере
его жизни, в универсальном всеобъемлющем свойстве его разума» (VI,
333), но лишь заложен; не дан, а только задан — и должен быть реали-
зован во всемирной истории.
6. Духовный процесс в человечестве до Христа
Важнейшим компонентом исторического процесса является ду-
ховный процесс, главным содержанием которого до Христа было «мес-
сианское приуготовление», подъем по ступеням духовного роста, гото-
вящего появление Богочеловека. Это был, по С, последовательный ряд
«открытий», состоящих в постепенном прояснении в сознании челове-
чества истинной структуры мира и роли человека в ней.
В Индии было открыто существование Абсолюта, Безусловного, но
лишь в чисто отрицательном выражении, через признание ложности и
суетности природной жизни и отталкивание от нее. Т. е. открытие со-
стояло в том, что Безусловное существует и что оно — не в материаль-
ной жизни. А поскольку вне ее индийцы не видели ничего положитель-
ного, то Абсолютом было объявлено небытие, нирвана. Относительная и
предварительная истина (что Безусловное нематериально) была приня-
та за полную и окончательную.
Эллада открыла положительное содержание Абсолюта — идеаль-
ный мир, «мир без крови и слез», вечную систему умопостигаемых ис-
тин. «В знании, в художестве, в чистом законе душа созерцает идеаль-
ный космос и в этом созерцании исчезает эгоизм и борьба, исчезает
власть материального хаотического начала над человеческою душою»
(III, 156). Но греки рассматривали этот мир лишь с чисто теоретической
730
В сторону философии
и эстетической точек зрения, как предмет созерцания. У них не было
представления о том, что если идеальный мир выше материального, то
он должен проникнуть последний и победить его, что «Божественная
воля должна совершиться на земле, как и на небесах» (321). «Жизнь
человека, область его воли и деятельности остается вне истины, в мире
ложного материального бытия» (III, 157).
Деятельное начало, представление о том, что спасение не в погло-
щении нирваной и не в созерцании чистой идеи, а в освящении духом
Божьим и возрождении человечества путем живой веры и деятельности,
было принесено в мир евреями — и недаром именно в их среде воплотил-
ся Богочеловек.
Другим открытием евреев было открытие Бога как безусловной
личности, как чистого Я, как волящего лица. А отсюда могло возник-
нуть и представление о двух свободных агентах мирового процесса —
Боге и человечестве.
Но у евреев человеческий момент оказался чрезмерно подавлен
божественным, а безусловное Я стало носителем чистого произвола, ко-
торый для человека принял форму данного свыше закона, и иудейство
оказалось прежде всего религией закона, хотя у пророков уже есть яс-
ные указания на условное, преходящее значение закона и на то, что он
может быть преодолен любовью, благодатью.
Итак, индийцы открыли ВН как внеположное материальному миру;
греки открыли истинную структуру мира, — но лишь как внеполож-
ный материальному миру идеал; евреи открыли активный путь воссое-
динения мира и человечества с ВН и уточнили структуру ВН как воля-
щего лица, но преувеличили роль последнего в мировом процессе.
Синтез иудейского и эллинского взглядов на Абсолют дали Филон
с его учением о Логосе как выразителе универсальной божественной
сущности и посреднике между Богом и всем существующим и далее —
неоплатонизм с его учением о трех божественных ипостасях.
7. Боговоплощение и христианство. Идея Царства Божьего
Все эти открытия, все фазисы религиозного сознания вошли в со-
став христианства: и аскетическое, отрицательное начало, признание,
что «весь мир лежит во зле»; и идеализм — признание иного, идеально-
го мира вне мира земного; и монотеизм; и учение о триедином Боге. Но
ни одно из этих положений, ни даже все они вместе не составляют ха-
рактеристического содержания христианства; его собственное содержа-
ние «есть единственно и исключительно Христос» (III, 112).
Весь ход мировой жизни состоял «в постепенном сближении и
взаимном проникновении этих двух начал» — божественного и при-
родного, «сперва далеких и внешних друг другу, потом все ближе сходя-
щихся, все глубже проникающих друг в друга, пока в Христе природа не
Инварианты философского текста: Ел. Соловьев
731
является как душа человеческая, готовая к всецелому самоотвержению,
а Бог — как дух любви и милосердия, сообщающий этой душе всю пол-
ноту божественной жизни» (III, 167).
Между тем параллельно внутреннему процессу развития идеи
Абсолюта шел внешний процесс культурно-политического объединения
человечества, достигший своей кульминации в Римской империи. И здесь,
одновременно с идеей Богочеловека, явилась идея человекобога, абсо-
лютного человека. Богочеловек являет собой органическое соединение
человеческого и божественного начал, потенциально лежащее в основе
природы человека, но могущее быть реализованным лишь в результате
совместного, друг к другу направленного действия этих начал:
духовная сила человека должна быть оплодотворена новым творчес-
ким актом — действием благодати; человекобог же, в лице римского
кесаря, явился в результате односторонней попытки возвысить
человеческое до Абсолюта. Попытка эта оказалась несостоятельной: как
животное не может собственными усилиями стать человеком, так и чело-
век — Богом, и кесарь мог лишь «бессильно корчить божество» (VIII, 216).
Богочеловек — «идеал» человека в смысле модели, конечной цели
и смысла его существования. Явление Христа следует рассматривать
не как последнее слово царства человека, а как первое слово ЦБ. Следует
различать идеал как представление от идеала воплощенного. Будучи
именно воплощенным идеалом, Христос, естественно, должен был явиться
среди истории, а не в ее конце, ибо новое человечество должно духов-
но вырасти из Богочеловека, а для этого Он должен был воплотиться.
Дохристианская история готовила среду для его рождения; дальней-
ший ход истории должен явиться подготовкой универсального открове-
ния, или ЦБ. Победа Христа над нравственным злом и «крайним», фи-
зическим, злом — смертью — открывает людям путь к ЦБ. «Сущность
дела для человечества в том, чтобы ... в его Духе отнестись ко всему и
чрез это дать возможность Его Духу воплотиться во всем* (VIII, 225).
Человечество должно свободно и сознательно согласиться на воссоеди-
нение всего с Богом, а для этого необходимо христианское отношение ко
всем областям человеческой и мировой жизни. Требование: «Будьте
совершенны, как Отец ваш небесный», — обращено к каждому, но не по
отдельности, а ко всем вместе («будьте», а не «будь»).
«Мировой процесс не есть только процесс развития и совершен-
ствования, но и процесс собирания вселенной* (VIII, 220). Если человек
своим разумом может «обнять все в одном, или понять смысл всего», то
Богочеловек «в действительности осуществляет смысл всего, или совер-
шенный нравственный порядок, обнимая и связывая все живое личною
силой любви» (ibid.). Человек собирает вселенную в идее, Богочеловек — в
действительности. Эта «собранная» вселенная и есть ЦБ.
ЦБ «не упраздняет низших типов бытия, а ставит их все на долж-
ные места, но уже не как особенные сферы бытия, а как неразрывно
732
В сторону философии
соединенные безусловной внутренней солидарностью и взаимодействием
духовно-физические органы собранной вселенной» (ibid.)* Это — мир
безусловного Добра, невыводимого из относительного.
8. Необходимость общества. Сизигия
Человек может достичь вселенской цели — ЦБ, или всеединства —
только в обществе и через историю. Это один из главных тезисов миро-
воззрения С, определяющий весь пафос его философии, публицистики и
общественной деятельности. Это обстоятельство вытекает из самой струк-
туры мира, отраженной в ОС: никакие усилия отдельного Э. как тако-
вьхе не могут преобразовать мир, ибо мир — это структура, сеть связей.
Отсюда вытекает несостоятельность любого индивидуализма, в том чис-
ле религиозного. «Весь мир лежит во зле» и весь же может и должен
быть обожен, а это долгий и трудный процесс, составляющий содержа-
ние истории.
С. не уставал подчеркивать, что «совершенное всеединство ... тре-
бует полного равновесия, равноценности и равноправия между единым
и всем, между целым и частями, между общим и единичным. Полнота
идеи требует, чтобы наибольшее единство целого осуществлялось в наи-
большей самостоятельности частных ... элементов — в них ... через них
и для них» (VII, 55). В животном мире единство осуществляется, с од-
ной стороны, в роде, — но ценой вытеснения новыми поколениями пре-
жних, — и, с другой стороны, в индивидуальном организме: солидар-
ность органов в единстве тела. У человека в историческом процессе
создаются семья и более высокие степени единства. «Единство социаль-
ного организма действительно сосуществует с каждым из его инди-
видуальных членов, имеет бытие не только в нем и чрез него, но и для
него» (VII, 56), являя более совершенный образец воплощения всееди-
ной идеи. Одновременно возникает культура, т. е. общественная память,
в которой отчасти преодолеваются разрозненность поколений и даже
само время.
В последней статье «Смысла любви» С. строит модель должной
структуры человеческого общества, беря в основу тот тип отношений,
который воплощен в половой любви. Любовь преодолевает взаимную
непроницаемость людей: человек находит в другом «положительное и
безусловное восполнение своего существа» (VII, 57). И вот, «как в любви
индивидуальной два различные ... существа служат один другому не
отрицательной границей, а положительным восполнением, точно так
же должно быть и во всех сферах жизни собирательной; всякий социаль-
ный организм должен быть для каждого своего члена ... положитель-
ной опорой и восполнением» (ibid.). «Если отношения индивидуальных
членов общества друг к другу должны быть братские, то связь их с ...
общественными сферами — местными, национальными и, наконец, со
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
733
вселенскою — должна быть еще более внутреннею, всестороннею и зна-
чительною. Это связь активного человеческого начала ... с воплощен-
ною в социальном духовно-телесном организме всеединою идеей долж-
на быть живым сизигическим (от греч. сочетание) отношением. Не
подчиняться своей общественной сфере и не господотвовать над нею, а
быть с нею в любовном взаимодействии, служить для нее деятельным
оплодотворяющим началом движения и находить в ней полноту жиз-
ненных условий и возможностей — таково отношение истинной чело-
веческой индивидуальности не только к своей ближайшей социальной
среде, к своему народу, но и ко всему человечеству» (VII, 57—68).
«Несомненно, что исторический процесс совершается в этом на-
правлении, постепенно разрушая ложные и недостаточные формы чело-
веческих союзов (патриархальные, деспотические, односторонне-инди-
видуалистические) и, вместе с тем, все более и более приближаясь не
только к объединению всего человечества как собирательного целого, но
и к установлению истинного сизигического образа этого всечеловечес-
кого единства» (VII, 58). Но нужно, чтобы этот процесс интеграции вы-
шел за пределы социальной жизни «и включил в себя сферу космиче-
скую, из которой он вышел» (VII, 59)32. Вера в прогресс не покидала С.
до самых последних лет его жизни: «Несмотря на все колебания и зиг-
заги прогресса ... равнодействующая истории идет от людоедства к че-
ловеколюбию, от бесправия к справедливости и от враждебного разоб-
щения ... к всеобщей солидарности» (VII, 72).
VI. ИДЕЯ БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Этой идеи мы уже касались в разд. V, но ввиду того, что она являет-
ся едва ли не важнейшей в философии С, необходимо остановиться на
ней несколько ^подробнее.
«Все, чему он [С] учил, все, что он воспевал в стихах и прозе, есть
сплошное утверждение Богочеловечества ... — первообраза, творческого
начала и нормы всякой практической деятельности. Для него Богоче-
ловечество — не только учение: оно есть вместе с тем то единственное
дело, которое человек призван делать на земле. Призвание человека
есть ... осуществление дела Божия на земле как в личной, так и в обще-
32 Любопытно, что идея мирового процесса и его конечной цели четко сфор-
мулирована С. уже в «Кризисе западной философии» (1874): «... последняя
цель и высшее благо достигаются только совокупностью существ посредством
необходимого и абсолютно целесообразного хода мирового развития, конец ко-
торого есть уничтожение исключительного самоутверждения частных существ
в их вещественной розни и восстановление их как царства духов, объемлемых
всеобщностью духа абсолютного», (I, 150). Более поздним мыслям С. здесь не
соответствует только подчеркивание исключительно духовного в конечном со-
стоянии мира.
734
В сторону философии
ственной жизни. Дело же Божие заключается в том, чтобы все челове-
чество, а через него и вся тварь, стали едино в Боге» (Е. Трубецкой. Вл.
Соловьев и его дело. — О Вл. Соловьеве. Сб. I. М., 1911, с. 84). Бого-
человечество — воплощение чаемого С. синтеза безусловной истины, бе-
зусловного добра и безусловной красоты.
Три агента мирового процесса — Бог, человек и природа — разби-
ваются на две пары, особенно тесно связанные друг с другом: Б—Ч и
Ч—П. Основную роль в процессе играет первая из них, ибо оба ее члена
наделены сознанием, а второй к тому же свободой. Человек обладает
возможностью — благодаря заложенным в него потенциям (см. ниже) —
достигнуть единства с Богом, а будучи активным и сознательным чле-
ном 2-й пары, привести к этому единству и природу, доведя до конца
богоматериальный процесс. В этом процессе человек (точнее, человече-
ство) играет в буквальном смысле центральную роль, будучи составной
частью природы и одновременно носителем божественного начала. Идея
богочеловечества это прежде всего идея органического единства боже-
ственного и природного (материального), воплощенного в человеке и
заложенного в нем как его задача, цель и призвание.
Какие же черты человека и человечества указывают на эту его
роль?
Это прежде всего человеческий разум, т. е. способность «в сознании
своем ... постигать внутреннюю связь и смысл ... всего существующе-
го» (III, 149), т. е. структуру У в целом (а в другом месте С. к «разуму и
сознательности мужчины» добавляет «сердце и инстинкт женщины» (XI,
308)). Это, далее, вера человека в себя, которая «есть вместе с тем и вера в
Бога; ибо божество принадлежит человеку и Богу» (III, 25) — в последней
фразе божественность человека, впрочем, просто постулируется, — и «бес-
конечное стремление человеческого я» (III, 26), которое может быть на-
правлено только на достижение полноты бытия. Это то обстоятельство,
что «человек совмещает в себе всевозможные противоположности, кото-
рые все сводятся к одной великой противоположности между безуслов-
ным и условным, между его абсолютной и вечной сущностью и прехо-
дящим явлением или видимостью» (III, 121). Социальный характер
жизни человека и «закон солидарности и альтруизма, составляющий
основу всякого общества» (XI, 308), также являются прообразом богоче-
ловеческого единства. Наконец, «две великие истины ... человеческой
свободы и человеческого бессмертия» (III, 127) — также постулируемые
С. — могут быть обоснованы только тем, что «каждый человек своею
глубочайшею сущностью коренится в вечном божественном мире» (ibid.).
Но все это лишь потенции и предпосылки богочеловеческого един-
ства, истина которого «не дана, а только задана» (VI, 333) как идеал и
как задача: «Человек не может разом подняться до небесного совер-
шенства, а Бог не хочет разом сообщить ему это совершенство» (III, 404).
Путь человеческого совершенствования С. уподобляет лествице Иакова,
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
735
которая «утверждена на земле, и только глава ее достигает неба. ...
земля не есть противоположность небес, а их основание; значит, не пра-
вы те, что отделяют небесный идеал, как недостижимый, от земной дей-
ствительности» (ibid.). В этой лествице С. видит «совершенный образ
истинной религии», которая «одинаково чужда и бескрылого материа-
лизма ... питающегося одним прахом, и того беспочвенного идеализма,
который ... довольствуется ... воздушными замками» (ibid.). Именно
такая религия и призвана быть путеводительницей к богочеловеческо-
му идеалу, и именно такой религией и стало — или еще должно стать —
христианство.
Но христианство могло возникнуть — и Христос воплотиться —
только в ходе исторического процесса. Об этой исторической подготов-
ке появления христианства и самой идеи богочеловечества говорилось
в разд. V, и здесь я лишь напомню, что основными источниками христиан-
ства были платонизм с его учением об идеальном космосе, соединен-
ный с иудейской верой в личного Бога и личное отношение между Бо-
гом и человеком. Существенную роль сыграл здесь и «иудейский
материализм»: еврей «верит в невидимое, но хочет, чтобы это невидимое
стало видимым ... он верит в дух, но только в такой, который проникает
все материальное» (IV, 149). Именно у евреев возникла идея «святой
телесности» — прямой прообраз богочеловеческой идеи, и «можно ска-
зать, что вся религиозная история евреев была направлена к тому, чтобы
приготовить Богу ... не только святые души, но и святые тела» (ibid.).
Синтезировав эти положительные духовные тенденции Востока и
Запада, христианство одновременно преодолело и идейно дискредити-
ровало их. отрицательные жизненные тенденции — восточную идею
бесчеловечного бога и западную — безбожного человека, возведенного в
боги (в лице римского императора). Оно впервые осуществило истин-
ный смысл религии, заключающийся в том, что она «связывает чело-
века с тем, что прежде человека и выше его ... что увеличивает и
возвышает его бытие, превращает его из отдельной ограниченной лич-
ности в неотъемлемое звено совершенного и безграничного целого» (III,
280). «Только открывшееся в Христе внутреннее соединение обоих на-
чал дало человеку возможность ... истинной жизни» (IV, 31) — жизни
во имя высшей цели осуществления вселенского дела Божия. По С.
«окончательная и отличительная истина христианства состоит в одухо-
творении и обожествлении плоти ... Воплощение и воскресение боже-
ственного Логоса в Иисусе Христе есть тройное торжество: здесь три
начала бытия — божественное, материальное и человеческое — обнару-
живают свое безусловное значение» (III, 375).
Становление и утверждение центрального догмата христианства — о
совершенном соединении двух природ во Христе, т. е. о совершенном
богочеловечестве Христа, недаром вызвало волну христологических ере-
сей. С. видел здесь не столько неумение «вместить» столь иррациональ-
736
В сторону философии
ную истину, сколько явное или скрытое нежелание принять те практи-
ческие следствия, которые из нее вытекали. И в дальнейшей истории (в
особенности византийской и русской), и в современной жизни он видел
явления, внутренне родственные этим ересям, и потому уделил их ана-
лизу столь большое внимание, — тем более что в них отрицалась и
основная идея самого С. о духовно-материальном всеединстве и всеце-
лости, воплощенная в двучленной схеме. С, как он сам писал об этом,
почти дедуктивно выводил все ереси «из одного начала — реакции во-
сточного бесчеловечного бога против Богочеловека» (Вл. Соловьев. Пись-
ма. Пб., 1923, [т. 4], с. 18).
Еще до установления догмата о совершенном богочеловечестве
Христа появляется, с одной стороны, течение эвионитов, утверждавших,
что Христос — не Бог, но лишь великий пророк, и, с другой стороны,
докетизм, согласно которому Христос — только Бог, а человеческое в
нем — лишь видимость и призрак. Здесь в личности Христа, таким
образом, односторонне утверждаются лишь полюсы богочеловеческого
единства.
Начиная с IV в. ереси уже признают соединение этих полюсов во
Христе, но искажают характер и смысл этого соединения.
Арианство отрицало полноту обоих начал во Христе: Иисус —
промежуточное между Богом и человеком существо: меньше Бога, но
больше человека. Тем самым боговоплощение не признавалось, а при-
рода и человечество оставались отделенными от Бога.
Несторианство отрицало органическое соединение обоих начал:
человек Иисус — лишь жилище или храм, в котором пребывал Логос,
Монофйзиты считали, что человеческое в Христе поглощено бо-
жественным; тем самым снова природа и человек остаются вне Бога.
Монофелиты настаивали на пассивности человеческой природы в
Христе: его воля и энергия — только Божьи; отсюда — отрицание чело-
веческой свободы, фатализм и квиетизм.
Наконец, иконоборчество отвергало значение человеческого обра-
за в Христе, его телесности, т. е., по существу, отрицало обожествление
плоти, само боговоплощение — откуда вытекала невозможность искуп-
ления и освящения материи (IV, 33—42; XI, 151—154).
(Между прочим, если не порождением, то развитием ересей С. счи-
тал и ислам: Иисус — лишь пророк (как у эвионитов), отрицание бого-
воплощения (~ несторианство), фатализм (~ монофелитство), отрицание
изображений (= иконоборчество).)
Но и после отвержения всех ересей вселенскими соборами торже-
ство идеи богочеловечества произошло лишь в теории, а «в своей полу-
языческой действительности [византийцы] ... разделяли Христа, совер-
шая в жизни то самое, чему еретики учили в теории» (IV, 44). Возник
«византизм» — «вогнанная внутрь ересь» (XI, 162): вместо необходимо-
го вывода из догмата о внутреннем и полном единении божеского и
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
737
человеческого в нераздельности и неслиянности — вывода о необходи-
мости перерождения общественности и политики в христианском, бого-
человеческом духе — произошло «смешение обоих элементов путем
разделения через поглощение и упразднение одного другим» (XI, 163).
Цезаропапизм — «политическое арианство» — смешивал, не соединяя,
власть мирскую и духовную в особе императора; религиозное общество
было отделено от светского: «первое заперли в монастырях, a forum пре-
доставили языческим страстям и законам ... Несторианский дуализм,
осужденный в богословии, стал самой основой ... жизни» (ibid.). Религи-
озный идеал был сведен к чистому созерцанию и поглощению челове-
ческого духа Божеством (- монофизитство), к упразднению телесной
природы человека в преувеличенном аскетизме (~ иконоборчество);
вместо активной нравственной жизни навязывалась слепая покорность
власти, квиетизм (- монофелитство). Ислам представлял собой, по С,
лишь последовательное и честное византийство: Бог и человек были в
нем закреплены на двух полюсах бытия и окончательно лишены вся-
кой внутренней связи — ни нисходящего движения от Бога к человеку,
ни восходящего — от человека к Богу, и потому гибель Византии от
руки ислама была вполне закономерна.
И, как уже говорилось, те же недуги унаследовали русская жизнь и
история, коренной порок которой С. видел в «политическом двоеверии
русского народа» (VII, 296), т. е. в том же разрыве богочеловеческого
единства. Этот разрыв С. видел и в практике двух других основных
ветвей христианства (а в случае протестантства — ив теории), о чем
также см. выше в разд. IV: в католичестве — преувеличение роли чело-
веческого начала, его неправильно направленная активность, папоцеза-
ристские тенденции; в протестантстве — отрицание роли церкви как
тела Христова, т. е. как богочеловеческого начала на земле.
Для истинного воплощения богочеловеческой идеи в земной, исто-
рической жизни необходим синтез того положительного, что содержит-
ся во всех трех ветвях христианства: духовного авторитета и живой
жизни католичества (наиболее близкого в своей практике богочелове-
ческой идее), чистоты священного предания, с наибольшей полнотой со-
храненного в православии, и принципа свободы, сознательности и инди-
видуальности, носителем которого является протестантизм88. А далее,
или одновременно, должен последовать синтез христианской религии
как целого, с ее акцентированием — при всех отклонениях и нюансах —
роли божественного начала, и современной внерелигиоэной цивилиза-
ции с ее односторонней верой в человека: «... до конца осуществленные
обе эти веры ... сходятся в единой, полной и всецелой истине Богочело-
вечества» (III, 26).
33 Эта идея синтеза осталась у С. и тогда, когда он уже отказался от теокра-
тической идеи и даже осудил ее в «Повести об Антихристе».
; 24 - 2К5К
738
В сторону философии
Завершением учения С. о богочеловечестве является его концеп-
ция Церкви (написание с прописной буквы будет обозначать не реаль-
ную церковь — разделенную и находящуюся как на Западе, так и осо-
бенно на Востоке в достаточно жалком и недолжном состоянии, — а
чаемую « единую, святую кафолическую и апостольскую Церковь» (XI;
54), существующую только как идея). Именно в такой идеальной Церк-
ви С. видит образцовое воплощение двучленной схемы, определяя ее
как нераздельное и неслиянное соединение Божества и человечества
(XI, 60), живое богочеловеческое единство (XI, 54), тело Христово, вопло-
щение Логоса (III, 380), или, с динамической точки зрения, как «челове-
чество, воссоединенное с своим божественным началом через посредст-
во Иисуса Христа» (III, 171). Одновременно — ср. в разд. I о гомоморфизме
ОС и двучленной схемы — она выступает и как реализация ОС в ее
нормальном состоянии: как воплощение всеединства (XI, 279), как «еди-
нение ... [людей], определяемое ... божественным началом в человеке,
основанное ... на чувстве любви» (II, 160) (в последней формулировке
подчеркнута важность не только вертикальных, но и горизонтальных
связей).
Отсюда и функции Церкви как тотальной устроительницы всей
духовной и экзистенциальной стороны человеческой 'жизни34: она «дол-
жна обнимать всю полноту нашего существования, определять все обя-
занности, удовлетворять всем потребностям, отвечать на все стремле-
ния» (XI, 279), словом, обеспечивать такое устроение мира, когда человек
«не ограничивается всеми другими ... а восполняется ими» (II, 160). А
поскольку и реальная церковь, при всем своем несовершенстве, хранит
в себе истину богочеловечества и носит на себе отблеск истинной Церк-
ви, то, присоединяясь и к ней, «мы исцеляем и восполняем свое раз-
дробленное и ограниченное существование всецелостью и полнотою
Божества, свой ограниченный ум расширяем до ума Христова, свою
извращенную волю исправляем праведной волей Христовой и свою
чувственную природу, рабствующую греху, восстановляем как духовное
тело Христово, имущее власть над всякою плотью» (HI, 384)35.
Такова должна быть функция Церкви в пределах исторической
жизни человечества: она есть «реальная основа постепенного объедине-
ния человечества, средство связать человеческое бытие с полнотой бо-
жественной жизни» (XI, 279). В эсхатологическом же плане Церковь
призвана «в конце времен обнять собою все человечество и всю природу
34 Устроение материальной жизни остается — до наступления полноты вре-
мен — на долю государства, в свою очередь находящегося в свободном духов-
ном подчинении Церкви в рамках свободной теократии. (Но теократическое
учение С. лежит за рамками этой работы.)
35 Впрочем, такого рода миссионерский призыв единствен в трудах С. и со-
держится в наиболее «педагогическом» из его сочинений.
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
739
в одном вселенском богочеловеческом организме» (III, 380), т. е. осу-
ществить идеальную цель мирового прогресса.
VII. «СМЫСЛ ЛЮБВИ»
В цикле статей «Смысл любви» раскрываются важные аспекты
структуры У в целом и соотношения между реальным и идеальным
его состояниями. Одновременно эта работа — важное звено в соловьев-
ской антропологии.
1. Половая любовь как парадигма
«горизонтальных» отношений в У
Основная особенность человека как элемента У — его способность
оценивать и сознавать структуру не только своей ближайшей окрестно-
сти, но и универсума в целом, и притом не только в его данном, но и в
его должном состоянии, в частности, оценивать свои действия и вообще
факты «не только по отношению их к другим единичным фактам, но и
к всеобщим идеальным нормам» (VII, 12; далее все ссылки в этом раз-
деле на т. VII). «Вся истина — положительное единство всего — изна-
чально заложена в живом сознании человека» (14). Дочеловеческий У
невольно и бессознательно подчиняется ВН, его элементы не могут под-
няться над своим частным существованием. Поэтому истина может
торжествовать в нем «только в смене поколений, в пребывании рода и в
гибели индивидуальной жизни, не вмещающей в себя истину» (15).
Индивидуальное существо может найти свое оправдание и утвер-
ждение только в истине, т. е. во всеединстве — в идеальном состоянии
У. А для этого мало познать истину, надо ее осуществлять, т. е. способ-
ствовать достижению идеала.
Между тем реальным основным началом индивидуальной жиз-
ни является обособленное существование, из которого проистекают про-
тивопоставление себя остальному У и эгоизм — самоутверждение за
счет других.
Ложь и зло эгоизма — не в приписывании себе абсолютного значе-
ния, а в отказе другим в этом значении, причем отказ этот не теорети-
ческий (каждый разумный человек допускает равноправность других с
собой), а жизненно-практический, основанный на внутреннем чувстве.
Между тем только вместе с другими человек может осуществлять свою
безусловность как необходимую часть всеединого целого, а «утверждая
себя вне всего другого, человек ... лишает смысла свое собственное су-
ществование» (17).
Социализация человека, т. е. приспособление к внешней структуре
связей и подчинений, наложенной на человеческий У в ходе его исто-
740
В сторону философии
рического развития, полагает преграды для обнаружения эгоизма в чис-
том виде. Но самая основа эгоизма остается при этом нетронутой. «Есть
лишь одна сила, которая может изнутри ... подорвать эгоизм ... именно,
любовь, и главным образом любовь половая» (18), — ибо если рассудок
лишь показывает нам, что признание абсолютной значимости только за
собой неосновательно и несправедливо, то «любовь прямо фактически
упраздняет такое несправедливое отношение, заставляя нас не в отвле-
ченном сознании, а во внутреннем чувстве и жизненной воле признать
для себя безусловное значение другого» (ibid.). В любви человек «пере-
носит на деле центр своей жизни за пределы своей эмпирической особ-
ности» и тем самым проявляет свое безусловное значение, состоящее
именно в «способности переходить за границы своего фактического фе-
номенального бытия» (ibid.).
С. настаивает на том, что именно половая любовь в наибольшей
степени задает парадигму должного отношения между Э[9 предполагаю-
щего равенство и взаимодействие сторон при различии восполняющих
друг друга свойств, ибо в других видах любви отсутствует либо равен-
ство, либо полнота взаимности, либо взаимовосполнение. Так, в мисти-
ческой любви субъект и объект не только не равны, но и несоизмеримы;
в родительской любви нет полной взаимности и жизненного общения, в
частности, родители не могут быть для детей целью жизни; дружбе не-
достает различия восполняющих друг друга качеств; 9 любви к отечест-
ву мы снова имеем дело с несоизмеримостью сторон и т. д.
2. Любовь как прорыв в идеальное состояние У
Смысл любви не ограничивается тем, что она препятствует самоут-
верждению Э, и задает парадигму должного отношения между Э{. Сверх
того, она раскрывает истинную структуру самих Э,. То, что «каждый
человек заключает в себе образ Божий» (27), познается разумом, но лишь
теоретически и отвлеченно. Между тем любовь порождает ту идеализа-
цию любимого, которая на посторонний взгляд представляется иллюзией,
но на деле является конкретным и жизненным проявлением образа
Божьего, заключенного в каждом человеке (и в этом смысле любовь
изофункциональна искусству). Тем самым любовь становится предве-
стием «видимого восстановления образа Божия в материальном мире»
(27) и призывом к преобразованию недолжной действительности, к вопло-
щению идеального образа универсума.
Чувство любви в том, что* оно утверждает как жизненную реаль-
ность — безусловное значение другой индивидуальности и через это и
нашей собственной, — противоречит тому, что мы имеем в нашем
мире, — прежде всего преходящести каждой индивидуальности и ее
пустоты. Более того, чувство любви показывает недостаточность даже
и веры в бессмертие души, ибо мы любим целого человека, а не ангела и
чистого духа: любовь требует бессмертия этого определенного челове-
Инварианты философского текста: Вл. Соловьев
741
ка, «этого в телесном организме воплощенного живого духа» (31). А
бессмертие, в свою очередь, «несовместимо с пустотою нашей жизни»
(ibid.)- Одна из самых глубоких мыслей «Смысла любви» состоит в не-
совместимости бессмертия со всем строем нашей нынешней жизни —.
не только жизни какого-нибудь Ивана Ильича, но даже жизни гения:
«Можно ли представить себе Шекспира, бесконечно сочиняющего свои
драмы, или Ньютона, бесконечно продолжающего изучать небесную ме-
ханику?» Никакая культурная деятельность не сообщает «абсолютного,
самодовлеющего содержания человеческой индивидуальности, а потому
и не нуждается в бессмертии» (32), — она удовлетворяет лишь времен-
ным историческим потребностям человечества и дает содержание от-
дельным стремлениям человеческого духа, и только любовь нуждается
в бессмертии, ибо только она «наполняет абсолютным содержанием
нашу жизнь» (ibid.).
Любовь утверждает (актом веры, ибо в эмпирической действитель-
ности ничто не имеет безусловного значения) свой предмет как «суще-
ствующий в Боге и в этом смысле обладающий бесконечным значением»,
а тем самым утверждается и вера в себя «как имеющего в Боге средо-
точие и корень своего бытия» (43). Тут углубляется представление о
структуре личности и универсума в целом: каждый Э. не только носит
в себе образ Божий, т. е. как бы отблеск или отражение ВН, но и укоре-
нен в ВН, и это обстоятельство открывается разуму и чувству через
любовь. Любовь раскрывает за реальной сферой бытия идеальную. Эм-
пирически, в реальной сфере каждый Э, существует как материально
обособленное явление. Но любовь, утверждая бытие своего предмета в
Боге, тем самым утверждает его (и себя) во всем, в единстве всего, кото-
рое не дано эмпирически, существует пока только в идеальной сфере, но
как истина предмета, подлежащая осуществлению. Т. е. любовь (опять-
таки подобно искусству) высвечивает за эмпирическим идеальный уни-
версум, долженствующий быть осуществленным*4, и раскрывает «основ-
ной закон» идеальной сферы: «если в нашем мире раздельное и
изолированное существование есть факт и актуальность, а единство —
только понятие и идея, то там, наоборот, действительность принадлежит
единству .... а раздельность и обособленность существуют только потен-
циально и субъективно» (44—45).
3. Неудача любви в нашем мире
как частный случай недолжного состояния У в целом
Однако в нашем мире любовь в ее истинном смысле и назначении
не осуществляется, «расцвет оказывается пустоцветом» (23), чувство
36 «Отсюда те проблески неземного блаженства, то веяние нездешней радо-
сти, которыми сопровождается любовь даже несовершенная, и которые делают
ее ... величайшим наслаждением людей и богов» (46).
24 - 2S5S
742
В сторону философии
оказывается временным и преходящим; «свет любви ни для кого не
служит путеводным лучом к потерянному раю; на него смотрят как на
фантастическое освещение краткого любовного „пролога на небе", кото-
рое затем природа ... гасит, как совершенно ненужное для последующе-
го земного представления. На самом же деле этот свет гасит слабость и
бессознательность нашей любви, извращающей истинный порядок дела»
(29). Истинного соединения двух жизней в одну не происходит — все
растворяется в быте, в низкой жизни. «... едва только первоначальный
пафос любви успеет показать нам край иной, лучшей действительности ...
как мы сейчас же стараемся воспользоваться подъемом энергии ... не
для того, чтоб идти дальше ... а только для того, чтобы покрепче укоре-
ниться ... в той прежней дурной действительности, над которою любовь
только что приподняла нас; добрую весть из потерянного рая ... мы
принимаем за приглашение окончательно натурализоваться в земле
изгнания ...» (48), — и вместо разрыва личной ограниченности возникает
«эгоизм вдвоем* (ibid.).
Это «зло материальной отдельности, непроницаемости и внешнего
противоборства» (50), с которым сталкивается любовь, лишь частный
случай общего извращения, которому подвержена не только человече-
ская жизнь, но и жизнь всего мира. И «задача нашего индивидуального
совершенства» неотделима от той задачи, которую должно решать все
человечество, — задачи «всемирного объединения» (51), «реализации
всеединой идеи и одухотворения материи (52).
4
Любовь как социальная парадигма рассматри-
вается в последней статье цикла. Именно в любви «истинное соедине-
ние предполагает истинную раздельность соединяемых», которые при
этом «не исключают, а взаимно полагают друг друга»; «два различные,
но равноправные и равноценные существа служат одно другому не от-
рицательной границей, а положительным восполнением» (57). Такое
«сизигическое» отношение и должно служить образцом для структуры
социума (о чем см. в разд. V. 8).
Список сокращений
ВН — высшее начало; ОН — отвлеченные начала; ОС — основная
схема; С. — Вл. Соловьев; СБ — схема богочеловечества; СВ — схема
всеединства; У — универсум; ЦБ — царство Божие; Э, Э, — частные
элементы У.
1987—1988
ИНВАРИАНТЫ ФИЛОСОФСКОГО ТЕКСТА:
ЛЕВ ШЕСТОВ
Профессор: ... И никогда еще не бывало, чтобы
февраль наступил раньше января ...
Королева: А если бы я захотела, чтобы сейчас
наступил апрель?
П.: Это невозможно, ваше величество!
К.: Вы — опять?
П.: Это не я ... Это наука и природа!
К.: Скажите пожалуйста! А если я издам такой
закон...?
П.: До апреля осталось совсем немного, ваше
величество. Всего каких-нибудь ... девяносто
дней ...
К.: Девяносто! Я не могу ждать и трех дней. Зав-
тра новогодний прием, и я хочу, чтобы у меня на
столе были ... подснежники.
П.: Ваше величество, но законы природы!..
К.: Я издам новый закон природы!..
С. Маршак.
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью ...
(Песня).
Философы лишь различным образом объяс-
няли мир, но дело заключается в том, чтобы и з -
менить его.
К. Маркс.
И невозможное возможно ...
А. Блок.
Он имел одно виденье,
Непостижное уму ...
0. ВВЕДЕНИЕ
А. Пушкин.
Я пытался подойти к философским текстам Л. Шестова (Ш.) прибли-
зительно так же, как в свое время к стихотворным текстам Ф. Тютчева
(Тютчевский сборник. Таллинн, 1990) и философским же — Вл. Соловье-
ва (Серебряный век в России. М., 1993; см. настоящее издание, с. 676—
742). Прежде всего, все тексты автора (или их представительный кор-
пус) рассматривались как единый текст. В данном случае в качестве
такого текста взяты все сочинения Ш., объединенные им самим (или
744
В сторону философии
его наследниками) в 12 томов. Далее, поскольку нет (и не может быть)
единой методики выделения инвариантов текста, в каждом случае при-
ходилось, путем пристального (и неформального) вчитывания и пере-
читывания, подбирать, методом проб и ошибок, такую инвариантную
структуру, которая обладала бы наибольшей, по возможности, объясни-
тельной силой. В случае Тютчева такой структурой оказался «инвари-
антный сюжет» (или архисюжет). В случае Соловьева — нечто вроде
«порождающей модели», сконструированной more geometrico — в виде
системы определений и постулатов, сформулированных в максимально
абстрактной форме. Тексты Ш., при всей их бьющей в глаза «инвариант-
ности», не поддавались ни тому, ни другому подходу. Я уже уступил
искушению пойти по линии наименьшего сопротивления, представив
искомую «модель» в виде набора бинарных оппозиций, по возможности
иерархически организованных: так, чтобы «низшие» оппозиции (типа
«центр/периферия») были выводимы из высших (типа «ординарное/
экстраординарное»), — но получающаяся при этом статическая карти-
на не обладала «порождающей способностью», констатируя лишь, «что
такое хорошо и что такое плохо». Наконец, как мне кажется, я нашел
искомое — в виде «модели мира» Ш., представляющей собой некоторую
статическую «конструкцию» (или «картинку»), несущую, однако, в себе
элементы динамики, или «сюжетности».
Тексты Ш. цитируются по следующим изданиям:
1. Шекспир и его критик Брандес. Изд. 2. СПб., 1911 (далее —
ШБ).
2. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше. СПб., 1900 (ТН).
3. Достоевский и Ницше (Философия трагедии). СПб., 1903 (ДН).
4. Апофеоз беспочвенности (Опыт адогматического мышления).
Изд. 2. СПб., 1911 (АБ).
5. Начала и концы. СПб., 1908 (НК).
в. Великие кануны. СПб., 1911 (ВК).
7. Sola Fide — Только верою. Paris, 1966 (SF).
8. Potestas Clavium (Власть ключей) — Сочинения в 2-х томах, т. 1.
М., 1993 (PC).
9. На весах Иова (Странствования по душам) — Соч. в 2-х тт., т. 2.
М.,1993(ВИ).
10. Афины и Иерусалим — Соч. в 2-х тт., т. 1. М., 1993 (АИ).
11. Киргегард и экзистенциальная философия. М., 1992 (КЭФ).
12. Умозрение и откровение. Paris, 1964 (УО).
Как источник цитируется также книга: Н. Баранова-Шестова.
Жизнь Льва Шестова, тт. 1—2. Paris, 1983 (БШ).
Инварианты философского текста: Лев Шестов
745
I. МОДЕЛЬ ШЕСТОВСКОГО УНИВЕРСУМА
1. Схема
Я изложу ее сначала в смехотворно кратком1 и примитивном виде,
оставив подробности до пп. 2—4, а «творческую историю» до разд. П.
Универсум состоит из двух миров —■ Этого Мира (ЭМ) и Того Мира
(ТМ). ЭМ со всех сторон отгорожен от ТМ Стеной, которая нам, живу-
щим в ЭМ (т. е. современному человеческому сознанию), представляет-
ся непроницаемой. Более того, мы склонны вообще не осознавать суще-
ствования этой Стены, или рассматривать ее как границу Универсума в
целом.
В ЭМ действуют две противоположно направленные силы, или си-
ловых поля, — назовем их нейтрально: центростремительная и центро-
бежная. Первая влечет человека к центру ЭМ, заставляет его полагать-
ся на свои силы, побуждает к устроению ЭМ, обращает его лицом к
центру и спиной к Стене — в результате чего он может и не видеть этой
Стены; она дает покой и самоудовлетворенность, погружает в обыден-
ность. Это сила принудительная, ее ощущает и подвергается ее воздей-
ствию каждый.
Вторая, центробежная сила — слабее, лишена принудительности, и
ее воздействие ощущают немногие. Это как бы сила тяготения Бога,
находящегося в ТМ, за Стеной. Она влечет к периферии, к окраинам
жизни2, заставляет видеть Стену, ощущать ее невыносимость, стремить-
ся любой ценой преодолеть ее и попасть в ТМ (или, может быть, полностью
разрушить, что привело бы к объединению Миров, к победе Бога в ЭМ).
2. Этот Мир, Стена и Змей
Стена, появление которой разделило Универсум на ЭМ и ТМ, —
результат грехопадения; «до» этого ее не было, и весь Универсум был
Царством Божьим. Змей (дьявол) побудил человека отвергнуть плоды
дерева жизни и предпочесть им плоды дерева познания. Именно позна-
ние, разум, его опора на возможный опыт с его пределами, порождаемые
им вечные истины — и послужили основным строительным материа-
лом для Стены (или: они сами и суть Стена), этой тюремной ограды, а
«автором» ее является Змей.
В библейские времена Стена не была еще вполне сформирована, и
для пророков и псалмопевцев ее как бы не существовало («Не люди
творили истину, а истина открывалась людям» (УО, 113)): для них было
1 Впрочем, Бердяев считал, что шестовская «положительная философия бед-
на и коротка, она могла бы поместиться на полстранице» (Современные записки,
т. 62. Париж, с. 376).
2 Здесь и далее курсивом даны слова и выражения Ш.
746
В сторону философии
возможно непосредственное богообщение, да и Бог тогда достаточно вольно
действовал в ЭМ. Стену окончательно сформировало то упование на
собственный разум как конечную инстанцию, на самопознание, на свои
силы, которым особенно грешил Сократ и его последователи (Аристо-
тель, Спиноза, Кант, Гегель, Соловьев, Гуссерль — чтобы назвать наибо-
лее значимых для Ш.).
Задача Змея — не выпустить человека из ЭМ, не дать ему преодо-
леть Стену и даже по возможности не дать увидеть ее или осознать ее
существование. Он, быть может, мог бы действовать прямым принужде-
нием, но, будучи «хитрее всех зверей полевых» (Быт. 3, 1), понимает, что
прямое принуждение у такого жестоковыйного существа, как человек,
может вызвать протест и бунт. Поэтому он делает все, чтобы скрыть это
принуждение, заставить человека думать, что он свободен и действует
добровольно. И в качестве такого средства скрытого принуждения
он выбрал, прежде всего, Разум и, затем, Мораль. Тут был тонкий расчет.
Ведь именно с помощью Разума человек устраивается в жизни, он
пользуется им, прежде всего, чтобы действовать, обустраивать ЭМ и обу-
страиваться в нем, достигать внешнего комфорта и довольства. Такое
успешное (и вполне законное даже с точки зрения Ш.) употребление
Разума в прагматических целях побуждает человека считать его —
Разум — всесильным и распространять (что уже, по Ш., незакон-
но, — и именно в этом главная хитрость Змея) его действие и на
«метафизическую» область: превыше всего человек начинает ставить
логические законы, принцип причинности, «естественную связь вещей»,
принципы упорядоченности сущего и т. д. — которые и образуют ос-
новной костяк, арматуру Стены, отделяющей человека от ТМ, Царства
Божьего. Так человек не только сам строит свою тюрьму, но и поклоняет-
ся этому делу рук своих.
В результате этой экспансии Разума на в принципе не подвласт-
ные ему сферы3, мир явлений (ЭМ) предстает перед человеком как упо-
рядоченная, регулярная структура, подчиненная законам — логиче-
ским и физическим, общим принципам — естественной связи явлений,
обеспечивающей общую гармонию. Мир предстает как всеединство, где
целое выше частей. Все происходит с необходимостью и определенным
образом. Господствует категория возможного, чудес не бывает, перед не-
возможностью можно только смириться.
Высший принцип, упорядочивающее начало мира может быть на-
звано Богом. Никакого контакта его с человеком быть не может, он —
далекий Бог. Познание такого Бога — это религия в пределах разума.
Человек занимает определенную позицию в ЭМ и знает, чего он
хочет. Он обладает теоретической потребностью познать или понять
3 Разум, превысивший свои полномочия, и является главной составляющей
той силы, которая выше названа центростремительной.
Инварианты философского текста: Лев Шестов
747
мир. Агент познания — человеческий разум, инструмент — логика.
Человек действует планомерно и регулярно, последовательно развивая
свои идеи посредством умозаключений, строя доказательства и фор-
мулируя полученные результаты в виде категорических суждений. При
этом, чтобы соблюсти определенность, не сбиться с пути, необходимо
постоянство точки зрения и единство мысли.
Результат, добываемый разумом, — истина — обладает ясностью
и отчетливостью, стройностью, законченностью, завершенностью,
(самоочевидностью, безусловностью, общеобязательностью, имеет при-
нудительный характер, обеспечивающий смирение и покорность
человека перед ней.
Во главе угла в этих процедурах разума стоят логика, методоло-
гия и теория познания, правила которых обеспечивают построение нау-
ки и морали. Последняя диктует людям общеобязательные нормы по-
ведения, упорядочивает человеческое общежитие, способствует его
благоустройству. Наука и мораль снабжают человека убеждениями и
мировоззрением, образующими определенную систему.
Процесс познания есть умозрение, высший его продукт — умозри-
тельная философия, от Сократа до Гуссерля.
В сфере жизни такому миро- и мыслеустройству соответствует ре-
гулярность жизни, порождающая спокойствие и уверенность, оптимизм
и чувство безопасности. Это оседлая, домашняя жизнь, с почвой под
ногами, жизнь как отдых. Надо следовать общепринятому; незачем
искать свое, если за нас все уже решено наилучшим образом. Доброде-
тель — в обыденности и посредственности: лучше женатому быть,
чем убитому быть.
Поскольку познание говорит нам с очевидностью и принудитель-
ностью о том, что то, что есть — есть, что было — было, — постольку
всякие эксцессы, а тем более бунт против миропорядка, безумны и бес-
смысленны: человеку нужен покой, спокойное приятие мира и всего,
что в мире (ведь зло — лишь элемент мировой гармонии). До Бога —
далеко. Надо подчиняться мудрости, выработанной лучшими умами
человечества.
* * *
Но если посмотреть на ЭМ непредвзято, сбросив философские шоры,
то мы «с испугом и недоумением останавливаемся при виде уродства,
болезни, безумия, нищеты, старости, смерти» (АБ, 74), видим, что удел
человека — «одиночество, оставленность» (ibid.), и что «рано или поздно
каждый человек осужден быть непоправимо несчастным» (ibid., 76); при
виде гибели ближнего или обезображенного кислотой лица любимой
(ibid., 126) человек сознает, что ни разум, ни мораль «не защитит челове-
ка, брошенного в бесконечные пространства и времена, от бессмыслен-
748
В сторону философии
ной жестокости произвола стихий» (УО, 186). Словом, перед ним откроет-
ся «первая великая истина» Будды.
Справедливости ради, надо сказать, что Ш. не делает Змея ответ-
ственным за все эти ужасы и страдания; они — от «природы»,-«произ-
вола стихий», равнодушных к человеку4. От Змея же — лишь «разум-
ное» осознание невозможности преодолеть их, побуждение «не переть
противу рожна», примириться и устроиться.
* * *
С другой стороны, Ш. признает, что в ЭМ действуют не только же-
стокие природные стихии и заставляющий — через выполняющие по-
лицейские функции Разум и Мораль — примириться с ними Змей, —
но и, хотя и ослабленно, Бог, — и не только через центробежную силу (о
чем ниже), но и непосредственно, проявляясь в многообразии и много-
цветности этого мира, в красоте и любви, героизме и подвиге, вообще, в
том, что мы ярче всего видим воплощенным в творениях великих ху-
дожников — Шекспира и Толстого (который, «как некий херувим, ч.,.
несколько занес нам песен райских»), — художников, каким-то обра*
зом сохранивших первозданный, как до грехопадения, взгляд на мир. И
эта, отрадная сторона ЭМ, как и творчество гениев, — работают на бла-
гую, божескую центробежную силу, и при этом без принуждения, вопре-
ки разуму с его принудительностью.
3. Борьба со Змеем
Немногим дано не поддаться искушению Змея, центростремитель-
ной силе Разума и Морали, почувствовать или осознать, что покориться
этой силе недостойно человека. Такой человек видит все ужасы ЭМ,
видит, что в нем царят хаос и случайность, что регулярности в ЭМ, если
и существуют, то не затрагивают самого сокровенного, глубин его души
(что ему с того, что 2x2=4, а сумма углов треугольника равна стольким-
то прямым углам?!), — а существенно именно и только единичное, не-
повторимое. Мир предстает перед ним как тайна, он жаждет чуда,
невозможного. Для него исключения важнее правил, части важнее це-
лого.
Главное в мире для него — личность во всей ее субъективности, с
ее исамостью* и неповторимой индивидуальной судьбой. Ему неинте-
ресны протоптанные дороги жизни, его влечет на периферию, к окраи-
нам жизни, к отдаленным вершинам.
4 Вообще же, Ш. мало или даже вовсе не интересуется источником этих
«природных» страданий; его интересует лишь то, как философы «оправдыва-
ют» их.
Инварианты философского текста: Лев Шестов
749
Он не знает, чего он хочет, — отсюда неизбежность блужданий,
сомнений, неуверенности, противоречий в мыслях и поступках. Отвер-
гая разум, логику, последовательность, готовые схемы и нормы, он при-
ходит к свободной изменчивости в мысли, к постоянной смене точек
зрения, предается полету фантазии. Его путь — путь ненаправленного
поиска (он не знает не только где искать, но даже и ч т о искать),
бестолковости, неразумия, даже безумия, путь, приводящий к нелепо-
стям, парадоксам, абсурду, — но только на таком пути может проявить-
ся свободное творчество и гениальность. Он не претендует на абсолют-
ную истину, его суждения могут быть только проблематическими — а
еще лучше молчание, бессловесность.
В центре его внимания — не познавательные или этические интере-
сы, а сама жизнь. А жизнь в этом хаотичном и иррегулярном мире —
это, прежде всего, неизвестность, бездомность, тревога, подстерегаю-
щие всюду опасности; в ней неизбежны оставленность, одиночество,
приводящие к безнадежности и отчаянию.
И именно тогда, на окраинах жизни и в состоянии отчаянья, перед
ним отчетливо предстает Стена с надписью «Lasciateognisperanza...» (ВИ,
39). И если до сих пор было только неприятие царства Змея, неподчине-
ние центростремительной силе, то теперь может начаться и настоящая
борьба со Змеем. Именно безнадежность и отчаяние подводят к послед-
ним вопросам — о смерти, о свободе, о вечной тайне мира, наконец, о
Боге; именно отсюда — а не с удивления или размышления — возникает
настоящая — экзистенциальная, а не умозрительная — философия.
Умозрение уступает место Откровению, разум — вере, вере в возмож-
ность встречи и общения с Богом, не далеким Богом философов и уче-
ных, а близким Богом Авраама, Исаака и Иакова. А эта встреча делает
преодолимой и Стену, образованную очевидностями, фактами, наличной
реальностью. Все это требует неимоверных усилий: «Царство Небесное
силою берется» (Мф. 11,12), — и вот, от воплей Иова (в которых «откры-
вается новое измерение истины»), «как от труб иерихонских, должны
повалиться крепостные стены» (КЭФ, 19). Только так человек может
получить potestas clavium, власть ключей — к невидимым вратам, веду-
щим в ТМ, Царство Божье.
Для человека, осознавшего существование Стены, возможны раз-
ные позиции, отношения к ней и способы поведения. «Гегель перед этой
стеной преклонился и принял ее не только как неизбежное, но как не-
что высшее и желанное, несущее последнее, окончательное успокоение
человеку и потому вполне заменяющее абсолютную религию» (УО, 99).
Розанов «такого христианства ... принять не мог и не хотел», но «не
имел достаточно дерзновения, чтобы начать ... открытую и явно безна-
дежную борьбу» и «безвольно склонялся» перед Стеной (ibid., 99—100).
Много достойнее позиция Достоевского: «Когда Достоевский убедился,
что между человеком и Богом стоит стена, что „естественная связь яв-
750
В сторону философии
лений" отнимает у человека Бога, он почувствовал, что для него нет
иного выхода. Дано ли человеку ... пробить стену — он не умел сказать
и не мог. Но он знал одно: до конца жизни он будет бороться со стеной,
хотя бы пришлось колотиться об нее собственной головой ...» (ibid., 100).
Приблизительно такую же роль отводил себе и сам Ш.: «...вся [моя]
„работа" ... сводится к перепиливанию тюремной решетки ..., замыкаю-
щей для смертных предел возможностей» (БШ, 2, 160).
Но, допустим, решетка перепилена, или нашлись ключи, и врата в
ТМ открыты, или стена, «как от труб иерихонских», повалилась, — что
ждет нас ТАМ?
4. Там
В ТМ действует постулат «Богу все возможно» (Мф. 19, 26, Мк. 10,
27, Лк. 18, 27, восходит к Иов. 42, 2), из которого вытекают и все осталь-
ные характеристики ТМ. Произвол Бога устанавливает ценности (то,
чего хочет Бог, и есть добро — по Дунсу Скоту, см. SF, 94) и даже консти-
туирует события, в том числе и в прошлом (если для ТМ есть «про-
шлое»), и, следовательно, истины об этих событиях. Там Киргегард по-
лучит свою Регину, а бедный юноша — дочь короля (а не вдову пивовара);
Сократа там не отравили, Петр — не отрекся, а Давид не совершил
прелюбодеяния... Там «не законы владычествуют над смертными и над
бессмертными», а напротив, «бессмертные и, с их божественного соизво-
ления, созданные ими смертные сами творят и сами отменяют законы»
(АИ, 379). Там действует другая логика, без законов противоречия и
достаточного основания; там теряет силу оппозиция возможного/не-
возможного; там «законы» подчиняются «ценностям», а не наоборот
(«Сократа отравили» — внутренне противоречивое суждение, а потому
этого события в действительности не могло быть — см. АИ, 359). Там, «с
божественного соизволения», реализуются wishful thinking и wishful believing.
И. ОТ КНИГИ К КНИГЕ
В этом разделе я хочу проследить становление шестовского уни-
версума — преимущественно в рамках очерченной «модели», — просле-
дить от книги к книге появление основных идей Ш. и соответствую-
щих «знаков» — символов, метафор, мифологем. Кроме того, мне хотелось
одеть мясом цитат голый скелет «модели».
/. Шекспир и его критик Брандес (1895—97; 1898ъ)
Хотя дочь Ш. называет эту книгу «догматической» (БШ, 1, 30),
А. В. Ахутин считает, что «собственное философствование» Ш. начинает-
5 Указываю годы написания и год первой публикации.
Инварианты философского текста: Лев Шестов
751
ся только с ТН (Л. Шестов. Соч. в 2-х томах, т. 1. М., 1993, с. 8), а
В. В. Зеньковский — что даже только с АБ (История русской филосо-
фии, т. 2, изд. 2. Paris, 1989), — однако основы «модели» закладываются
уже здесь. Отчетливо сформулирована оппозиция «мышление (наука,
философия, система, причинность, категорический императив)/жизнь
(творчество, бездны, душа, трагедия)». Система, вообще мышление, ста-
вит границы свободному творчеству — то есть уже здесь мы видим два
мира, разделенные границей (будущей Стеной), причем в первом гос-
подствуют логика и причинность, во втором — Бог. В этом мире, в
кабинете, Кант отрубил голову Богу, ибо Бог помешал ему, став на пути
к системе. Этот мир воплощают имена Канта, Вольтера, Тэна и Брандеса,
его метафора — кабинет. Путь во второй, истинный мир лежит через
личную трагедию («... бессмертную славу ... он [Шекспир] купил страш-
ной ценой», 38); воплощающие его имена — Байрон, Гейне, Мюссе и,
прежде всего, Шекспир (впоследствии Ш. наберет и себе, и своему про-
тивнику — Змею — более сильные команды). Наука неспособна объяс-
нить мировой абсурд, воплощенный в падающем со стены кирпиче, уро-
дующем человека. В числе сил, держащих нас в 1-м мире, — мораль,
категорический императив, выполняющий функции жандарма. Нако-
нец, уже здесь появляется мифологема Иова с его неистовыми словами, —
Иова, для которого неприемлемы рассуждения ученых о причинности,
оправдывающие падение кирпича... Но пока еще господствует имма-
нентизм; Бога Ш. вспоминает лишь чтобы обличить Канта и науку;
бездны, скорби и вдохновение самоцельны, ибо сами по себе дают жизни
полноту. Более того, в конце книги Ш. проповедует даже «примирение
с жизнью» и гуманистическую мораль; он еще верит в возможность
уяснить смысл и значение «ужасов жизни».
2. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше
(1897—99; 1899)
Здесь происходит перенос акцентов: главными врагами оказываются
нравственность (как полиция и суд) и добро (как источник нетерпимо-
сти), — сопряженные с удовлетворенностью, душевным миром, гармонией,
послушанием. Бог, который, по Толстому, «есть добро», — это имманент-
ный Бог, которому грош цена. Знаменитые последние слова книги:
«Нужно искать того, что выше сострадания, выше добра. Нужно
искать Бога»,. — задают программу всего последующего творчества Ш.,
говоря о необходимости трансценденции: искать можно лишь «по ту
сторону добра и зла», в ином мире. Идеализм, гуманность, философия,
Гегель с его «разумной действительностью», гармония (засчитывающая
«в пассив Ивана актив Петра»), очевидность — все это центростреми-
тельные силы, уводящие от Бога. Толстой — прежде всего, Толстой-
проповедник — по преимуществу антигерой книги, герой — Ницше, и
752
В сторону философии
именно в силу своей « центробежное™ », своего отвержения имманент-
ного Бога (хотя он и не нашел трансцендентного). Снова и снова под-
черкивается необходимость личной трагедии для того, чтобы выйти на
путь истины: «... чтоб явилась новая истина, потребовалась новая Гол-
гофа» (169). Составные элементы этого центробежного пути — парадокс,
протест, вопросы, сомнения, отречение, преступание правил, неистовство...
Обличение «системности» в философии («... до сих пор не было ни од-
ного такого философа, который не связал бы себя, ради синтеза, какой-
нибудь одной идеей ...» и т. д. (148)), продолжая линию ШБ, предвосхи-
щает АБ. Намеком появляются здесь два важных в дальнейшем мотива:
«Есть ли дерево познания также и дерево жизни [?]» (XVI) и «Прошло-
го изменить нельзя было. Нельзя было повернуть тот камень, который
называется „то было"» (23) (о Ницше).
3. Достоевский и Ницше (Философия трагедии)
(1900-01; 1903)
Это прежде всего книга о «перерождении убеждений» Достоевско-
го (в результате эшафота и каторги) и Ницше (в результате болезни), —
то есть о том, как человек порывает с «этим» миром, миром «разума и
совести», и отправляется в путь — на поиски «иного», «того» мира.
Охват ЭМ еще более расширяется: к ментальной (ШБ) и нравственной
(ТН) сферам добавляется вся сфера «срединной» жизни — с ее регла-
ментацией, традициями, идеями гуманности, прогресса и будущего счастья
человечества, вообще «идеалами». «Кабинет» Канта сменяется «уютной
столовой Николая Ростова», в которой могут быть разрешены любые
сомнения (82). Впервые в явном виде появляется — через цитату из
«Записок из подполья» — символ Стены (94—95) (= «кантовским а
priori, поставленным перед Dingansich», — читай — перед ТМ); при этом
Достоевский (то есть человек, отвергнувший ЭМ) «сознательно предпо-
читает лучше расшибить голову о стену, чем примириться с ее непрони-
цаемостью» (95), то есть «успокоиться на гуманном идеале» (99). Впер-
вые здесь появляется также мотив «пути в неизвестное», впоследствии
воплощенный в образе Авраама: «Это и есть область трагедии ... Кораб-
ли сожжены, все пути назад заказаны — нужно идти вперед к неизвест-
ному и вечно страшному будущему. И человек идет, почти уже не справ-
ляясь с тем, что его ждет» (16); «... Достоевский идет вперед, что бы его
ни ждало впереди» (121). Далее, впервые дается что-то вроде описания
ТМ, правда, интериоризированного, как «царство подполья», тот сокро-
венный мир, «где никто никогда не ищет, где, па общему убеждению, нет
и не может быть ничего, кроме тьмы и хаоса» (245): «... царство капри-
за, неопределенности и бесконечного множества совершенно неизведан-
ных, новых возможностей. Здесь совершаются чудеса воочию: ... здесь
тот, кто вчера еще был первым, становится последним, здесь горы сдви-
Инварианты философского текста: Лев Шестов
753
гаются, здесь перед каторжниками склоняются „святые", ...здесь Милль
и Кант потеряли бы свои учено устроенные головы ...» (214—215), там
открывается «новая, неслыханная ... действительность» (87) и действует
иная логика, «там, может быть, каждый подпольный человек значит
столько же, сколько и весь мир» (245).
«Герои» книги, естественно, Ницше и Достоевский, но при этом
последний — в ипостаси именно подпольного человека, Раскольникова
и Ивана Карамазова, но отнюдь не Алеши или Зосимы.
В этой книге, пожалуй, окончательно формируется модель шестов-
ского универсума. «Истинная» философия — «философия трагедии» —
противопоставлена «философии обыденности» (впоследствии они будут
названы, соответственно, экзистенциальной и умозрительной филосо-
фией). Отмечу также, что здесь впервые в качестве «источника» и «ав-
торитета» выступает Св. Писание, и именно Евангелие — с «подачи»
Раскольникова; при этом надежды автора (вслед за героем) — не в
нравственной проповеди (Нагорная проповедь, притчи), а в чуде — в
воскрешении Лазаря (что предвосхищает позднейшее чтение Шесто-
вым Ветхого Завета).
(Стоит отметить, что в конце книги Ш. в первый и, кажется, после-
дний раз «апеллирует к народу», считая большинство простых людей
носителями философии трагедии и свободы: «Идеалы о курице к вос-
кресному обеду и всеобщем счастии выдумывались всегда ... учеными
людьми ...», — но народ, и не только русский, «жить продолжает по-
своему, ища своих радостей и бесстрашно идя навстречу своим страда-
ниям» (240), пренебрегая, вопреки здравому смыслу, синицей в руках и
гоняясь «за недающимся в руки счастьем, этим журавлем в небе» (236).)
4. Апофеоз беспочвенности
(Опыт адогмагического мышления)
(1903—04; 1905)
Несмотря на вышеприведенное мнение В. В. Зеньковского (воз-
никшее в результате того поверхностного обстоятельства, что здесь впер-
вые Ш. философствует «от себя», не опираясь на чужие тексты и не
отталкиваясь от них), АБ не дает для «модели» почти ничего суще-
ственно нового, разве что впервые эксплицитно заявлено, что «только
одно утверждение имеет ... объективное значение: в мире нет ничего
невозможного» (226). Отмечу еще замечательную характеристику по-
зитивизма и метафизики с точки зрения «модели»: «И тут, и там з а -
крытые горизонты, только иначе разрисованные ... Позитивизм
любит серую ... краску и простой ... рисунок; метафизика предпочитает
светлые, блестящие краски, сложный узор и всегда разрисовывает свое
полотно под бесконечность, что, при знании законов перспек-
тивы, ей нередко удается. Но ... через него никакими ухищрениями не
754
В сторону философии
пробраться в „иной мир"» (39). В остальном же лишь обогащается кол-
лекция метафор и символов, характеризующих ЭМ и пути к ТМ (напри-
мер, появляется прекрасная метафора куколки, прогрызающей свою обо-
лочку и обретающей крылья (72)).
Основную роль, пожалуй, играет здесь оппозиция ♦центр/перифе-
рия». Символ «центра» реализуется в таких метафорах, как дом, осед-
лость, бережливость, женатость, долины, удобные пути*, «периферия»
же — это бездомность, жизнь в лесу или на вершинах, новые тропинки.
В качестве путей и средств проникновения в ТМ указываются: неопре-
деленность, неуверенность, расточительство (своей и чужих жизней),
беззаконность, смена точек зрения, отчаянье, безнадежность, —г но глав-
ное — небоязнь головокружения: пути в ТМ — nur fur schwindel-freie!
Выбранная здесь литературная форма — «незаконченные, беспоря-
дочные, хаотические, не ведущие к заранее поставленной разумом цели
[тут Ш. лукавит!], противоречивые, как сама жизнь, размышления» (13),
оформленные в виде афоризмов и фрагментов, — заявлена в предисло-
вии — развернутой декларации и апологии асистематичности, алогич-
ности, непоследовательности как в мыслях, так и в их изложении, — и,
при несомненном литературном блеске книги, приводит порой к жур-
налистской беспардонности и разухабистости: «позанявшись филосо-
фией,... чувствуешь себя облитым помоями» (76); благородное выра-
жение лица — верный признак того, что человек вор или взяточник
(64); «нам нужно идти к дикарям не затем, чтоб насаждать у них куль-
туру, а чтобы учиться у них философии» (117); «... философы, всегда
преклонявшиеся перед успехом ...» (32); о Сократе с учениками перед
смертью: «Даже умереть спокойно не дадут... Самая лучшая смерть ... —
умереть далеко на чужбине, в больнице, ... как собака под забором» (34);
или достойные В. Эрна («От Канта к Круппу») антинемецкие пассажи:
«... за метафизическими, нравственными и иными утешениями изволь-
те обратиться к немцам, к толстым, многотомным немцам. У них этого
добра — хоть отбавляй, особенно у Канта, специально занимавшегося
изготовлением таких вещей, как „постулаты" свободы воли, бессмертия
души — и даже Бога!» (284), «... а с тех пор, как немцы установили, что
противоречий быть не должно ...» (290) и т. д.
5. Начала и концы (1905—07; 1908)
Здесь появляется новый «герой» — А. Чехов. Его роль — негатив-
ная: убивать человеческие надежды (3), отвергать всевозможные утеше-
ния, мировоззрения и идеи (12 и др.), — и тем самым если и не указы-
вать Путь, то дать возможность осознать, что искать надо не там, где
обычно ищут, что «есть только одно средство борьбы, к которому прибе-
гали уже древние пророки: колотиться головой о стену ... одиноко и
молчаливо, вдали от ближних ... собрать все силы отчаяния для бес-
Инварианты философского текста: Лев Шестов
755
смысленной и давно осужденной наукой и здравым смыслом попытки ...
сделать невозможное» (68—69). Ключевые слова эссе о Чехове — безна-
дежность и ничто; ключевой символ — «колотиться (биться) головой
(лбом) о стену (об пол, о камни)»6 (повторяется 13 раз).
Кое-что новое говорится о преодолении Стены, через которую мож-
но перебраться, преодолев либо непроницаемость, либо тяготение, то есть
став либо бесконечно малой, либо бесконечно большой величиной. Пер-
вый путь — самоотречение, ему учит аскетическая религия — буддизм;
второй путь — mania grandiosa, это путь титанических религий — грече-
ской и иудейской. В Евангелии же скрещиваются оба пути, и, будучи
противоречивым, оно «разрешает и благословляет ... самые безумные и
рискованные опыты» (132)7. И еще один путь в ТМ (по поводу Г. Гей-
не): «Может, болезни и мучения, уготованные здесь для тех, которые
противятся хомутам и шаблонам ..., есть только испытание человече-
ского духа. Кто выдержит их, кто отстоит себя, не испугавшись ни Бога,
ни дьявола ... — тот войдет победителем в иной мир. Мне даже порой
кажется, что „там" ... особенно любят и ценят упорных и непреклон-
ных ...» (174—175).
В заключительных эссе книги дан набросок (анти)гносеологии:
подчеркивается множественность (метафизических) истин (175), поло-
жительное значение противоречивости («... не являются ли противоре-
чия условием истинности мировоззрения?» (189)), несообщаемость ис-
тины (184—188), несуществование логических (191) и общеобязательных
(197) истин.
Отмечу, наконец, апологию дикаря, для которого иной мир не отде-
лен от этого, в то время как культурный европеец загнан «в тесные
пределы душного и постылого постигаемого мира. Мы можем писать
книги о бессмертии души, но наши жены не пойдут за нами в иной мир,
а предпочтут влачить свою вдовью долю здесь на земле» (126).
б. Великие кануны (1909—11; 1911)
В эссе «Философия и теория познания» дано наиболее развернутое
изложение шестовской гносеологии. Основной предварительный воп-
рос: что приоритетнее — «наука» или «жизнь»? Философам «в погоне
я Любопытный пример приспособления чужого текста к «модели»: Ш. ци-
тирует Чехова: остается «упасть на пол, кричать и биться головой об пол», — и
через три строки пересказывает: «упасть на пол и колотиться головой о стену»
(14).
7 Попутно отмечу, что в этой книге снова, как в ДН, Евангелие выступает как
непосредственный источник истины — может быть, впрочем, ad hoc, чтобы упрек-
нуть Достоевского и Вл. Соловьева в том, что они «боялись признать Евангелие
источником познания и гораздо более доверяли собственному разуму и опыту,
чем словам Христа» (85). Так или иначе, а Ш. парадоксальным образом ока-
зывается здесь plus chrctien que Соловьев и Достоевский.
756
В сторону философии
за доказательствами, за убедительностью и доступностью приходилось
жертвовать самым важным ... и выставлять на вид ... мало интересное
и неважное» (53). Занятая ныне апологетикой науки, теория познания
должна освободиться от всего, что мешает центробежным устремлениям
человека. Она должна открывать путь в ТМ, а не отгораживать от него.
Для этого она должна четко различать между «срединными» и «послед-
ними» истинами. Только в сфере первых может работать закон доста-
точного основания и принцип причинности, только срединные истины
можно «понять» и «объяснить», как мы понимаем устройство локомо-
тива или объясняем солнечные затмения (но и здесь — «кто ... понимает
свет, теплоту, боль, гордость, радость, унижение?» (40)). В действительно
существенном научное знание «должно уступить ныне занимаемое им
почетное место иному знанию» (30), к которому можно «приобщиться»,
постичь через озарение (чему могут способствовать сумасшествие или
эпилепсия), — но которое нельзя «понять» и передать другим, превра-
тить в «доказательные общеобязательные истины» (43), — «последние»
истины вообще не требуют доказательств. «Добросовестность требует
признать непонятность основным предикатом бытия» (41). Последние
истины, «великие тайны мироздания не могут быть выявлены с той
ясностью и отчетливостью, с которой нам открывается видимый и ося-
заемый мир» (42). Философия, ищущая последних истин, предполагает,
что надо «начать жить иной жизнью» (47); ее путь — не созерцание, она
«должна жить сарказмами, насмешками, тревогой, борьбой, недоумения-
ми, отчаянием, великими надеждами» (48). Вопрос о критериях истины
снимается: ведь отличаем же мы прекрасное безо всяких признаков и
критериев8.
Отчаянье, ужас смерти, безумие как орудия познания последних
истин — в центре эссе о Толстом и памяти У. Джемса. «Мир погиб, все
погибло, я сам погиб, нет Бога, некому молиться, некого просить — из
этого рождается новый мир, вера в себя, в Бога, молитвы и упования»
(125), — так было у Толстого, Лютера, Ницше. Один из героев и антиге-
роев книги — Толстой, обладавший центробежным даром отчаяния,
непокорности и произвола, великий в своем отчаянии, как и в отваге
буквального прочтения Нагорной проповеди, — но, увы, — «на мгнове-
ние человек, как кузнечик, взлетит на высоту — и вот он уже снова ...
повторяет подсказываемые ему разумом твердые правила и вечные
истины» (140) и учит, что религия, Евангелие помогают нам в устрой-
стве жизни. Похожую картину мы видим и у вдохновенных ап. Павла
" Я не занимаюсь здесь поэтикой Ш., но хочется заметить, что даже рассмат-
риваемый гносеологический трактат представляет собой своего рода цикл фи-
лософских новелл, каждая из которых имеет свой сюжет, композицию, исполь-
зует свои нарративные приемы. См., например, главку «Наука и метафизика»,
которая могла бы называться «Как жалко, что Спенсер не дочитал „Критику
чистого разума*'».
Инварианты философского текста: Лев Шестов
757
и Тертуллиана, и у человека науки Джемса. Павел, противопоставив
свое безумие мудрости мира, пошел все-таки на союз с этой мудростью,
подчинившись закону исключенного третьего, как и Тертуллиан, подчи-
нившийся quia. Так и Джемс, попытавшись, вслед за Достоевским и
Ибсеном, «в безумии найти творческую силу» и признав, что «ненор-
мальность ... является условием постижения важнейших ... истин»
(306), поддался рационалистической заразе и стал делить безумия на
разряды и отбирать общественно полезные... В своем походе на рацио-
нализм Ш. находит нового антигероя — Фалеса, который первый по-
ставил целью «подчинить вселенскую жизнь одной идее» (292), став
философским Адамом, совершившим грехопадение, имевшее неисчис-
лимые гибельные последствия.
Наконец, находим мы здесь новый нюанс относительно ТМ: «Го-
товься к иному бытию, где не будет данного, законченного, готового, где
не будет сотворенного, где будет одно беспредельное творчество» (50).
(Ибсен, очерк о котором занимает 40% текста книги, не становится
новым героем (или антигероем) Шестова. Едва поднявшись — в «Бран-
Де» с его «все или ничего!» — на высоту шестовских требований, он
сникает и быстро теряет талант. Статья об Ибсене любопытна последо-
вательным проведением любимого приема Ш.'— отождествлением
многочисленных персонажей с автором (впрочем, и в очерке о Толстом
читаем: «Пьер, то есть Толстой ...»). Любопытно также, что в подроб-
ном разборе «Бранда» Ш. игнорирует ключевую — последнюю строку
драмы: Deus Caritatis его не устраивает.)
7. Sola Fide — Только верою (1913—14; 1964)
В 1-ой части — «Греческая и средневековая философия» — появ-
ляются новые символы и метафоры. Во-первых, explicite, центростреми-
тельная и центробежная силы, владеющие человеком (62—63): пер-
вая побуждает к устроению в ЭМ, заставляет забывать о том, что мы
смертны; вторую почти никто не замечает, но все боятся; она влечет к
окраинам жизни, к ТМ. Орудие первой — разум, второй — вдохновение,
экстаз, безумие. Далее, символ potestasclavium, права вязать и решать (25).
Основная проблема — принадлежит ли это право Богу или человеку.
Еще новая метафора — оглядка: может ли человек «идти вперед без
оглядки» (78)?
Из новых мотивов отмечу «леонтьевский» мотив падения религи-
озного сознания: неужели «все Тертуллианы, Амвросии, Иринеи, Авгус-
тины, Пелагии, средневековые мистики, схоластики, даже сам Лютер
существовали, мучились, искали только для того, чтобы ныне восторже-
ствовала истина современного либерального протестантства ...» (18) и
далее: «Есть у нас псалмопевцы, как царь Давид, есть у нас мудрецы,
подобные царю Соломону, есть у нас пророки, как Исайя? Зовите хоть
758
В сторону философии
сотню Гегелей — они ничего не поделают с этим обстоятельством» (19).
Не было никакого «триумфа креста» — «только победа Сократа может
быть названа вселенской, только одному ему удалось ... покорить почти
весь мир» (33) — Сократ (а также Аристотель) вырастает до масштабов
Антихриста. Еще новый мотив — в духе соловьевского «Смысла люб-
ви»: действительно ли прав Шопенгауэр и общее мнение, что «в неестест-
венном свете лучей Эроса» «Иван ложно судил о Марье, а Марья об
Иване»? А может быть «Иван и Марья как раз тогда были правы, когда
видели друг в друге то, чего никто другой не видел в них ..., что Эрос не
обманывал их, а показывал им только новую, недоступную разуму дей-
ствительность» и т. д. (61).
Появляются и новые оттенки в характеристике ТМ: в нем «проис-
ходят события совершенно своеобразные и нисколько не похожие на те,
о которых свидетельствует повседневность» (28). И, в связи с этим, ста-
вится проблема того, с чего начинается философия и кто может быть
философом: тот, кто не испытал хоть раз, что есть такой мир, такая
жизнь — «тот может быть превосходным землепашцем, или ботаником,
или даже историком, но тот не подходил даже и к преддверию послед-
ней тайны. Такой человек может быть кантианцем, гегельянцем, может
даже ... признавать чудеса, но — философия для него будет навсегда
закрытой областью» (ibid.), то есть философия начинается лишь с сопри-
косновения с ТМ. Или, с другого конца: «... философия начинается там,
где человек прекращает разговор не только с другими, но и с самим
собой» (76) — мотив молчания как предпосылки философии: «Слова
мешают человеку приблизиться к последней тайне жизни и смерти» (77).
В целом же эта часть — фундаментальное историко-философское
повторение пройденного. Апостолы центростремительной силы, антиге-
рои — Сократ и Аристотель и, вслед за ними, Ансельм, Фома и tuttiquanti,
вплоть до Гарнака. Все они грешили гордыней разума (27), отдавая ему
potestas clavium (94), отстаивая его вечные прерогативы, требовали закон-
ченной устроенности на земле (11), объяснений вместо истины (30), удов-
летворения, довольства (10), боялись своеволия (29) и произвола, видели
жизнь в бледном свете lumen naturale (34), утверждали вечный, от начала
мира установленный порядок, господствующий на небе и на земле ,и
обязательный для людей и для Бога (богов) (50—51), верили, что челове-
ку дано постичь этот порядок (51) — в форме общеобязательного зна-
ния, принижали Бога, понуждая его «спуститься к себе, стать таким,
каким Он представляется нашему ограниченному уму» (100), утверж-
дали примат разума над верой (25), эксплицитно или имплицитно отри-
цали ТМ, фактически признавая только имманентное (82). «Чтоб истина
всегда была в руках смертного, нужно ей было обрезать крылья» (79).
Платон — во власти обеих сил: сократовская вера в разум и воз-
можность приобщения к благу здесь, на земле — и утверждение транс-
Инварианты философского текста: Лев Шестов
759
цендентного, признание эроса и мании как источников высшего позна-
ния и того, что ЭМ — лишь тень ТМ.
Герои, апостолы центробежной силы — киники, считавшие, что
«удовлетворение хуже, чем безумие» (10), св. Тереза, жаждавшая стра-
дания или смерти (13), ап. Павел, Лютер, который «торжественно отрек-
ся ради феерического lumen supematurale от трезвого lumen naturalc» (35), и
его предшественники Дуне Скот и Оккам, твердо вручившие potestasclavium
Богу, не ограниченному никакими известными человеку нормами, тако-
му Богу, основания действий которого непостижимы для человека (95).
2-ая часть — «Лютер и Церковь» — знаменует окончательный
переход Ш. от «богоискательства», провозглашенного еще в ТН, к «фи-
деизму». Весь этот большой неоконченный трактат — попытка описа-
ния того, что такое настоящая вера и как она возможна. При всей уче-
ности и обилии ссылок и цитат, это, наверное, самое интимное, что было
написано Шестовым.
Вера — единственное, что дает возможность преодолеть Стену и
оказаться в ТМ, и никакие законы и учения тут помочь не могут: «Между
землей и небом — глубокая пропасть, разрыв — и потому о постепен-
ном восхождении тут не может быть и речи. Тут возможно только ...
восхищение, внезапный и ничем не объяснимый переход от одного со-
стояния в другое. И потому всякая попытка самому подготовиться или
подготовить других к вере — бесплодна» (282). Что же такое вера и как
она дается? «Вера не есть готовность признать истинными те или иные
положения ... Вера есть переход к новой жизни» (176), «готовность вы-
рваться из круга всех тех идей, в которых обыкновенно живет человек»
(259). Условие веры — «отказаться от разума и воли и идти во мраке,
точно на погибель и уничтожение» (215), разорвать с самой идеей авто-
ритета, почувствовать, «что никакой опоры не нужно» (238), осмелиться
«перешагнуть за роковую черту, полагаемую нам разумом и добром»,
ибо «вера ... ни с нашим знанием, ни с нашими моральными чувствами
ничего общего не имеет» (245); «ничего, ровно ничего не должно остать-
ся у человека» — иначе «ему закрыт доступ к Богу» (253). Главное —
отказ от разума: «От всякой попытки прикоснуться щупальцами разу-
ма к вере — вера гибнет. Она может жить только в атмосфере безумия»
(280). «Последняя истина рождается в глубочайшей тайне и одиноче-
стве ... она не выносит доказательств и больше всего боится ... призна-
ния человеческого и окончательной санкции» (284), то есть вера прин-
ципиально не сообщаема, «асоциальна» и несовместима ни с каким
авторитетом: то, что постигается через акт веры, через причастие к бо-
жественному, не может принять форму общеобязательных суждений
(144). В вере открываются страшные истины о том, что «Бог ... свободен
от всяких норм» (244) и «не подлежит суду нашего разума и-нашей
справедливости» (178); даже «допустимо, что Бог может требовать от
человека невозможного» (247) (впрочем, в другом месте читаем: «Тре-
760
В сторону философии
буют люди. Бог лишь ведет. Ведет теми непонятными, непостижимыми,
страшными для слабого смертного путями, о которых столько нам рас-
сказали Его избранники — Лютер, Платон, Августин, Толстой, Достоев-
ский, Ницше, Чехов и многие другие ..., кто сподобился великой тайне»
(259) — весьма примечательный список адептов Бога и веры).
Лютеровское sola fide позволяет «перешагнуть за роковую черту,
полагаемую нам разумом и добром» (246) и равнозначно тому, что Ниц-
ше сформулировал как «по ту сторону добра и зла». То, что, по Лютеру,
наши заслуги ничего не значат в божественной экономии, что толь-
к о верой можно достичь спасения, — великая тайна, которую невоз-
можно понять, но нужно принять. Это — таинство приобщения к абсо-
лютно неизвестному, где нет ни моральных, ни вообще каких-либо законов,
где разрывается связь времен (247), — то есть приобщения к ТМ, или,
что то же, к Богу. Главная заслуга Лютера в том, что он, стремясь «выр-
ваться за атмосферу, в которой живут люди» (211), «перерезывает все
нити, связывавшие до него жизнь религиозную с обыкновенной, хотя бы
и высокой в нравственном отношении» (255), и такая религиозная
жизнь означает переход в ТМ, где «нет истинного и ложного, нет борьбы
между добром и злом, ... нет закона, нет возмездия отвергнувшим его и
награды исполнившим его» (260). Но «невыносимо трудно, прямо не-
возможно человеку перейти от обычного состояния доверия к своему
разуму и своим силам к вере во всемогущество Бога» (281); как мы
уже знаем, только страшные потрясения, отчаяние, безумие могут от-
крыть этот путь.
Основная оппозиция — вера/дела — равнозначна оппозиции центро-
бежной/центростремительной сил: вера — устремление в ТМ, дела —
устроение в ЭМ.
Центральный персонаж и герой, естественно, Лютер. Сопутствую-
щие — Пелагий (воплощение «срединности»), Плотин и бл. Августин
(оба столь же двойственные, как Платон; так, Августин, главный пред-
шественник Лютера, признававший, что только чудо может спасти чело-
века (175), даже отказываясь от всех завоеваний человеческого ума и
предавая в руки Господа дух свой, делает это с оглядкой на авторитет
Церкви), пророки (воплощение безумия и экстаза (146)). Замечу попут-
но, что у Ш. есть абсолютные антигерои (прежде всего, Аристотель), но,
кроме ветхозаветных персонажей, нет героев без страха и упрека: все
философствовавшие — будь то философы или богословы — делали те
или иные уступки разуму, даже Тертуллиан, — за исключением самого
Ш. («... возможно то, что разум считает невозможным», «но такого об-
щего вывода, насколько мне известно, никто никогда открыто не делал»
(160)). Чтобы сделать современному русскому читателю понятнее и ближе
свой и лютеровский пафос, Ш. привлекает в качестве соратников Люте-
ра русских писателей (или, что для Ш. то же, их персонажей) — Достоев-
ского (подпольный человек), Толстого (Иван Ильич, о. Сергий, Брехунов),
Инварианты философского текста: Лев Шестов
761
Чехова, а также Ницше, Ибсена и Шекспира: все они в тот или иной
момент оказывались перед бездной и сознавали, что, «покинув надежды
на свои силы, свой разум», надо броситься «с закрытыми глазами туда,
где по нашему разумению быть ничего не может ...» (239).
Один из главных символов и в этой части — potestas clavium. Сократ
вручил их человеческому разуму, католичество (даже бл. Августин) —
церкви (и папе как ее воплощению), то есть оставило их на земле. Лишь
Лютер передал их Богу. Но когда «лютеровская вера ... разменялась на
учение» (278), произошло неизбежное: учение, превратившись в доктри-
ну, вернулось к принципу земного авторитета, и Лютер, «сам того не
подозревая», оказался «во власти ненавистного Аристотеля» (ibid.).
8. Potestas clavium (Власть ключей) (1914—19; 1923)
Это, пожалуй, самая спокойная, наименее истерическая из книг зре-
лого Ш. Автор остается здесь почти исключительно в пределах ЭМ, и в
центре его внимания — антагонизм идеального и реального бытия, ра-
зумного и действительного, общего и индивидуального. Все силы бро-
шены на дискредитацию умопостигаемого мира (УМ) и населяющих
его «идеальных сущностей». Ненависть Ш. к УМ понятна: УМ узурпи-
ровал место, которое должен занимать в универсуме ТМ, Царство Божье.
И, в противовес УМ, Ш. как никогда прославляет «жизнь», то есть ЭМ
(ведь из него, по крайней мере, можно попасть в ТМ, а УМ — это тупик):
«Стоит только человеку ... заговорить на языке общих понятий, и рай
мгновенно превращается в ад» (302). Реальный мир, на фоне УМ, приоб-
ретает знакомые нам черты ТМ: «Реальное ... окружено вечной тайной
... В этой таинственной изменчивости реального ... вся прелесть и оча-
рование жизни» (225), — или, во всяком случае, он причастен ТМ: «В
„конкретной действительности" ... гораздо больше элементов вечности,
чем во всех идеях ... феноменологии» (231). В качестве философского
орудия используется крайний номинализм: «... где истинное бытие: в
погибшем Сократе, который все-таки ... был живым, или в сохранив-
шемся „человеке", который ... никогда живым не был?» (278); «„Чело-
век" может построить башню — но до Бога он не доберется. Добраться
может только „этот человек" ... — тот единичный, случайный, незамет-
ный, но живой человек, которого до сих пор философия так старательно
выталкивала, заодно со всем „эмпирическим" миром ...» (34). Опери-
ровать общими понятиями вне сферы точных наук бессмысленно, «этот
человек» не втискивается в рамки «человека вообще», вопреки мнению
всех философов, за единственным исключением — «и то только на
мгновение» — Тертуллиана (145—150). УМ, мир «идей», мертв и без-
жизнен, сколько бы ни пытался, например, Вяч. Иванов, оторвав идеи от
действительности, «вдохнуть в них собственную, независимую жизнь»
(247). В этом смысле идеализм и материализм одним миром мазаны:
15 - 285Х
762
В сторону философии
«Его [Гегеля] „мысль", его „идеальное" так же мало заключает в себе
одушевленности и жизни, как и материя материалистов» (282). Более
того, «общее и необходимое есть небытие par excellence. Только постигши
это, философия искупит грех Адама и придет ... к корням жизни ...»
(312).
Вопреки расхожему мнению о способности переходить от частного
к общему как отличительном признаке человека, именно животным
свойственно воспринимать в предметах прежде всего общее: для волка
все ягнята — один ягненок, то есть пища; человек же, напротив, обладает
даром восприятия частного и индивидуального (286—287). Злым ге-
нием человечества предстает здесь Анаксимандр с его утверждением о
«нечестивости» всякой индивидуальности, всякого отпадения от Единого
(117), и с ним перекликаются даже любимые Шестовым Плотин с его
отвращением к собственному телу и Паскаль с его «le moi est haissable»
(119).
Психологическая подоплека любви философов к УМ в том, что «этот
мир самим человеком и создан и потому покорен своему творцу. В
мире же реальном иерархия другая ... и уставов наших там знать не
хотят» (35)9; вообще, средневековый реализм и новейший идеализм
торжествуют «единственно потому, что идеи неистребимы ... Живого
кролика ... всякий убьет. Но кто может убить кролика вообще или
геометрическую истину?» (30—31)10. Но и это — заблуждение: «Идеаль-
ные сущности как раз и суть преходящие сущности, и никакие доводы
разума не предохранят их от неминуемого тления» (222), «Убедительные
для всех истины — это те сокровища, которые истребляет ржа и моль, и
„на небесах" они не ценятся» (231). И вообще, «ни Платон, ни Плотин
не умели доказать ..., что их любимый мир есть действительно единствен-
ный реальный и лучший из возможных миров. Но им ... очень хорошо
удалось показать, что они свой мир любят ... Разве этого мало?» (140).
Вполне по-библейски разум, УМ и жизнь, реальное бытие гипоста-
зируются и выступают как враждующие друг с другом воинства: «...
разум ... больше всего в мире ненавидит жизнь, инстинктивно чуя в
ней своего непримиримейшего врага» (23), «... реальное бытие — не-
примиримейший ... враг разума» и между ними идет «ожесточенней-
шая борьба о праве на бытие» (220). В этой борьбе разум не пренебрегает
и обманом, подтасовками: «Кто скажет нам наверняка, есть ли 1-ый
стих 4-го Евангелия откровение или интерполяция позднейшего време-
ни, когда Св. Писание было уже не в руках нищих духом ..., а в руках ...
просвещенной эллинской мудростью римской знати?» (288). К сожале-
" Конечно, «на самом деле» все ровно наоборот: реальный мир человек до-
вольно свободно изменяет, а с 2x2=4 ничего поделать не может. Но «критика»
концепций Ш. — не моя задача.
10 Противоречие с предыдущим очевидно.
Инварианты философского текста: Лев Шестов
763
нию, падшее человечество почти всегда становится на неправую сторо-
ну: «Когда нужно выбирать между разумным и действительным, чело-
век всегда станет на сторону разумного, и то, что философски выявил
Гуссерль, есть ... только смелое и открытое выражение душевных на-
строений подавляющего большинства нормальных людей: ... пусть ис-
чезнет жизнь — но разума мы не отдадим» (223); «Я ... склонен думать,
что владычество идей не скоро исчезнет и даже, пожалуй, никогда не
исчезнет на земле. Доводы разума имеют неотразимую власть над чело-
веческим духом, так же, как и очарование морали» (222)11.
И все же «бывают, однако, у людей такие мгновенья, когда власт-
ные императивы царя-разума и сладкие напевы сирены-добра вдруг те-
ряют свое обаяние» (223). «Почти не видимые» центробежные силы все
же живут в душе человека, и когда людей «касается дуновение смерти,
они уже не стремятся к тому, чтобы еще крепче прижаться к единому,
связывающему их с другими людьми центру, а, наоборот, напрягают все
силы, чтоб вырваться за пределы еще вчера казавшейся им вечной пе-
риферии ... им нужно перебраться „по ту сторону" человеческой исти-
ны и лжи...» (230). И как ни стараются философы «при посредстве
понятий остановить сумасшедшую пляску бытия» (279)12, «загнать жизнь
под крышу, в подвал, в подземелье» — «жизнь взрывает самые толстые
стены, самые крепкие своды» (290). И, вопреки сказанному раньше, Ш.
выражает надежду, что «философия рано или поздно станет философией
en plein aiiv... Люди поймут, наконец, что в „слово", в общие понятия мож-
но загонять на ночь для отдыха и сна усталые человеческие души, — но
днем нужно их снова выпускать на волю: Бог создал и солнце, и небо, и
море, и горы не для того, чтобы человек отвращал свои взоры от них»
(ibid.).
Другая — а по существу та же самая — сквозная тема: борьба
философов с Богом. Первая же фраза книги: «Признавал ли хоть один
философ Бога?», — на что следует ответ: «Кроме Платона, который
признавал Бога лишь наполовину, все остальные искали только мудро-
сти» (17); например, «по убеждению Спинозы, хотя Бога и нет, но в этом
и беды нет никакой — напротив, даже, в этом много хорошего. И ... так
думали все без исключения философы от древнейших времен до наших
дней» (28). Гегель считает, что Бог «гораздо возвышеннее, когда он пре-
вращается в понятие, чем пока он остается живым в своей индивидуаль-
ности» (283), Аристотель превращает Бога в «первый двигатель», и даже
Ватиканский собор (1870 г.), провозглашая, что «бытие Бога можно удо-
стоверить естественным разумом» (23), фактически отвергает Бога, ибо
11 Однако в другом месте Ш. выражает надежду, «что царству Сократа при-
ходит конец, что человечество откажется от эллинского мира истины и добра и
снова вернется к забытому им Богу» (46).
12 Тогда как на самом деле сама «философия должна быть сумасшедшей,
как вся наша жизнь» (61).
25»
764
В сторону философии
это означает, что * католичество верит не Богу, а себе самому» (55). То,
что Ансельм, Декарт, Спиноза или Гегель называли Богом, не есть Бог
(30), — и это идет еще от стоиков, которые были «убеждены, что Бога
нет, что Бог — в добродетели, то есть в способности человека к отрече-
нию от реального мира и в его готовности замкнуться в мир идеально-
го» (ibid.)- Итог всей европейской философии: «Бог сам по себе, человек
сам по себе» (27, 80), что равносильно тому, что Богом можно назвать
что угодно, например, материю, — и, стало быть, тому, что Бога нет. Прав
был Достоевский: «Если бы Бог открыто возвестил с неба, что potestas
clavium принадлежит ему, а не людям, самые тихие возмутились бы»
(54—55). И философам «вовсе не хочется приобщаться к свободному
Божию деланию ... Лучше цогрл, однажды навсегда установленная, чем
Бог» (68). Но о том, как философы убивали Бога, мы читали еще в ШБ.
Столь же не нова апелляция к пророкам и псалмопевцам, взывавшим к
Богу de profundus (17), ибо именно в глубинах познается важнейшее, кор-
ни истинной жизни. Но «в какие пропасти ни проваливался бы чело-
век, в какой бы ужас и отчаянье он ни впадал, он не обратится с молит-
вой к неподвижному двигателю ... И псалмопевец никогда таким Богом
не вдохновился бы, и, если бы не было другого Бога, то и псалмов у нас
не было бы, ни пророков, ни апостолов» (20—21).
Отмечу еще несколько мотивов (оговорив, что PC — не только са-
мая спокойная, но и наименее мифологизированная книга Ш.).
В качестве героя мельком появляется Петр Дамиани с его идеей,
что Бог может даже и бывшее сделать небывшим (71).
По поводу надежды Гуссерля, что только философия может «разре-
шить для нас загадку мира и жизни», Ш. возражает, что человек, такое
говорящий, «еще не думал по-настоящему ни о загадке мира, ни о загад-
ке жизни, откладывая — как и большинство очень занятых людей — со
дня на день эти „проблемы" (233—234), что нельзя то, что почерпнуто в
«средних поясах бытия», экстраполировать на его «окраины» (ibid.). Во-
обще же единственная достоверная истина состоит в том, что «в метафи-
зической области нет достоверных истин» (188), никакие критерии ис-
тины (вроде спинозовского Veritas norma sui et falsi (144)), никакая
«уверенность» — невозможны; очевидность и уверенность наиболее при-
сущи как раз сновидениям (153, 217).
В статье о Вяч. Иванове, по поводу его «соборности» и «теургии»,
Ш. выражает свое глубокое отвращение к этой идее — «помочь людям
устроиться на земле с Богом», то есть имманентизировать Бога: «Если
уж хотите устраиваться, устраивайтесь, ... но Бога оставьте в покое!»
(274).
И еще — две «платонообразных» мифологемы. Одна — о «метафи-
зических судьбах людей», которые могут быть различны. «Одним дано
жить лишь однажды — они торопятся, их девиз сагре diem, он позитивист
Инварианты философского текста: Лев Шестов
765
и имманентист. И он прав — для себя. А другие не раз существовали и
еще будут ...» (146). Другая — о «фактуре» человеческих душ: «Душа
французского rentier куда глаже и прямее, чем души Сократа, Толстого,
Паскаля ...», ибо «души уродуются не злом и злодействами, а добром и
борениями ... У Достоевского и Толстого были безобразные, в конец
изломанные души: я это своими глазами видел» (101—102).
9. На весах Иова (1920—26; 1929)
Эта исключительно богатая содержанием книга (с ее точным под-
заголовком: «Странствования по душам» — душам Достоевского и Тол-
стого, Спинозы и Паскаля, Плотина и Гуссерля) не содержит, однако,
новых идей и не дает ничего нового для «модели», — кроме некоторых
новых оттенков, символов, метафор.
По-прежнему идет борьба за трансцендентное: «Все убеждены, что
ordo et connexio rerum на небе такое же, как на земле» (5), то есть что нет
ТМ. Как раньше Кант, так теперь сначала Декарт, а потом Спиноза
«убили Бога» (266, 275). Говоря о Боге, новая философия говорит «не о
том Боге, который ... создал небо и землю ..., который и любит, и хочет,
и волнуется, ... и спорит с человеком» (13), а о той «бесплодной и равно-
душной силе, которой дано решать и чему равняется сумма углов в
треугольнике, и какая судьба ждет человека, народы и даже вселенную»
(18), а это означает только, что Бога — нет, а есть «законы» и «принципы»..
Борьба с властью разума — по-прежнему в центре. Невозможно
примирение Афин и Иерусалима, Библии и Логоса. «Примирение», по-
пытку которого предпринял Филон, — иллюзорно, но один только Тер-
туллиан это понял, однако никто его не услышал (16). Даже Плотин
покорился разуму, хотя и выходил из-под его власти в своих экстазах;
но за ним — в его экстатической ипостаси — пошли только Дионисий
Ареопагит, бл. Августин, средневековые мистики; философия же пошла
за стоиками, призывавшими покориться безличному разуму. Даже в
Евангелие «вписали» — «В начале было Слово» (266; об этом мы уже
читали в PC), а «это значило: сперва были Афины, а после — Иеруса-
лим. И, значит, все, что пришло из Иерусалима, надо взвешивать на афин-
ских весах» (16). В книге дается подробная интерпретация грехопаде-
ния как предпочтения разума — жизни (243—246); составной частью
грехопадения оказывается и наречение имен Адамом, чем он «отрезал
себя от всех истоков жизни ... Потом он уже не мог больше постигнуть
ничего, кроме того, что попало в их [вещей] название ... Даже в людях,
даже в самом себе он ищет „сущность", то есть опять-таки общее» (216), —
здесь Ш. доходит до апогея своей «мисологии» и выступает как plus
thlislc que Ic Dicu. Только через пробуждение «от чар вековых a priori»
можно обрести свободу и идти «за истиной не туда, куда ходил Спиноза
766
В сторону философии
узнавать, чему равна сумма углов в треугольнике» (402). Как один из
союзников Ш. канонизируется Протагор с его «человек есть мера всех
вещей» и «каждому утверждению можно противопоставить утвержде-
ние противоположное», не веривший в вечные и необходимые истины и
веривший, что человеку дано творить истину. Но Сократ, Платон и Ари-
стотель убили его еще более жестоко, чем Анит и Мелит — Сократа, —
истребив его духовное наследие (175—176).
Появляется миф о многоочитом ангеле смерти, который, посещая
человека, оставляет ему дополнительную пару глаз. Человек обретает
двойное зрение (ср. «второе измерение мышления» в АИ), дающее ему
возможность видеть истинную действительность, то есть ТМ (27). Такие
«новые глаза» были у Достоевского — и он увидел «пределы возможно-
го опыта» в виде тюремной ограды с надписью lasciate ogni spcranza (39).
Этим зрением он одарил подпольного человека, Ипполита, Кириллова —
тех, кто «заявил своеволие» и боролся с 2x2=4.
На противоположном полюсе — символ всемства (37; словечко
Достоевского). Всецело в его власти — Аристотель и Кант. Это тот «тяже-
лый балласт», который придает жизненному кораблю устойчивость, —
но не дает оторваться от земли (112—113). Весь пафос позднего Толсто-
го — в попытках сбросить этот балласт.
Всякая попытка сделать общим достоянием то, что открывается
благодаря «новым глазам», безнадежна: «Истина не выносит общего
владения» (127). И Декарту было откровение — оно заключалось в sum, —
но он «забыл cogito, забыл sum, только бы добыть принудительное ... для
всех ergo» (123). То же произошло и с Бергсоном: и ему блеснул свет
истины, — но он захотел отдать ее людям — и забыл все, что видел (127).
То же противопоставление — в символе журавля в небе (которого
видят только «новые глаза»), — но люди променяли его на синицу в
руках — блаженство и невозмутимость духа в этой жизни (155).
Но «новые глаза» — лишь один из символов, связанных с важней-
шей для Ш. темой Пути в ТМ. С этой темой связаны также мотивы
одиночества (37) (одно из средств отказа от «всемства»); неизвестнос-
ти («а там — видно будет» (37) — станешь ли зверем или Богом: одна
из вариаций на тему Авраама); выброшенноети из общего всем нам
мира — когда «нечего делать!» (133); метафора «разбить скелет, кото-
рым держится наше старое.я, расплавить свои „внутренности"» (237).
Вся статья о Паскале — об этом, об отречении от разума, приводящем к
окраинам жизни, «где то, что для нас является правилом, бывает лишь
как исключение, и где постоянно бывает то, что у нас ... никогда не
встречается. У нас никогда не бывает, чтобы люди ходили над бездной ...
чтобы человек жил в непрерывной пытке ... там — нет легкости ..., нет
и покоя и отдыха — вечная тревога, нет сна — постоянное бдение ...
Там единственный судья тот, к которому воззвал Паскаль — ad te, Domino,
Инварианты философского текста: Лев Шестов
767
appellor (394—896). Главный символ этого состояния — пропасть, рас-
крывшаяся бездна, готовая поглотить тебя (311). (Все это очень сильно
написано, но об этом же мы читали еще в ДН.)
Самое большое препятствие на пути в ТМ — боязнь свободы. В
понимании этого едины Достоевский (с его Великим Инквизитором) и
Спиноза (тот же инквизитор), Гуссерль и Лютер, Плотин (видевший в
нашей жизни представление марионеток) и Гоголь (чувствовавший себя
в завороженном царстве), Платон (с его пещерой), Шекспир и греческие
трагики... (90—93).
Есть в книге и «нмманентистский» мотив — апология «самого
драгоценного в жизни», что игнорирует новейшая философия, которая
«выметает и красоту, и добро, и восторги, и слезы, и смех, и проклятия
как сор», — а между тем «только из этого материала нужно выковы-
вать настоящие, истинно философские вопросы» (170); под правильным
углом зрения ЭМ предстает перед нами похожим на ТМ: «... вместо
мира, всегда во всех частях себе равного, ... явился бы мир мгновенных,
чудесных и таинственных превращений ... Конечно, такой мир нельзя
„понять". Но ... и не нужно понимать...» (ibid.). С этим связан и призыв
«учиться у детей» (как в АБ и УО — у дикарей) и «ждать от них откро-
вений» (197). Вообще, страшна не «жизнь», и не «материя», а «идеи» —
именно они держат человека в своей власти (в конечном итоге — в ЭМ)
гораздо жестче, грубее и коснее, чем самая косная материя (167), и пото-
му даже «какие угодно муки живого существа лучше, чем „блажен-
ство44 ... покоя „идеального44 бытия» (186) — возврат к тематике PC. Но
тут же, в противоречие сказанному: «Задача философии вырваться, хотя
бы отчасти, при жизни от жизни» (215), и даже (не очень складная)
формулировка, как выражается Ш., «основного вопроса философии»: не
есть ли жизнь сон, и можно ли ждать чуда пробуждения, — или смерть
это сон без сновидений, а в жизни надо тешить себя «разумными» и
«естественными» объяснениями?
Есть здесь и очередное описание ТМ: там «даже истина ... отка-
жется принуждать кого бы то ни было и радостно признает наряду с
собой истину, ей противоположную [идиллия в духе Ис. 11]. Там и
жалкая черепаха, которой здесь полагалось либо свернуть с дороги, либо
быть раздавленной, не свернет с дороги и не будет раздавлена ...» (364).
В перспективе ТМ «может оказаться, что раздавленный муравей ... мно-
го важнее, чем великая культурная страна», в то время как в ЭМ «нам
кажется пустяком, что мы случайно задавили ... муравья ..., но кажется
необычайно важным, что ... разбита Германия» (227).
768
В сторону философии
10—12. Афины и Иерусалим (1928—35; 1951)
Киргегард и экзистенциальная философия (1933—34; 1936)
Умозрение и откровение (1925—38; 1964)19
В этих итоговых книгах (и вошедших в них статьях) также не
появляется ничего принципиально нового (этого не дает даже взаимо-
действие с философией Киргегарда, в эти годы освоенного — и присвоен-
ного — Шестовым), — но окончательно формируется, особенно в АИ,
структура «модели» и наполнение составляющих ее компонентов.
В дальнейшем изложении неизбежны повторения уже сказанного
в разделе 1, — но автор статьи этим лишь воспроизводит — в ослаблен-
ном виде — структуру текста своего героя. Кроме того, в разд. I мы
имели дело с «усредненным» Ш., здесь же — с квинтэссенцией «поздне-
го» Ш.
Генезис нынешнего состояния Универсума коренится в грехопа-
дении. Библейское «добро зело» означает, что «сотворенный Богом мир
не имел недостатков» (АИ, 330). Тогда «была возможность выбирать не
между добром и злом, а между тем, быть злу или не быть ... Протянув-
ши руку к дереву познания, люди навсегда утратили свободу» (ibid., 440).
«Дерево познания заслонило от человека дерево жизни» (ibid., 428); зап-
рет Бога есть плоды с дерева познания был не искушением или испыта-
нием, а лишь означал то, что «в познании скрыта смерть» (ibid., 521).
«Завороженный словами искусителя „будете знающие", наш праотец
променял свободу, которая определяла его отношение к Творцу, слушаю-
щему и слышащему, на зависимость от безразличных и безличных ис-
тин, ничего не слушающих и не слышащих и автоматически осуществ-
ляющих захваченную ими власть» (ibid., 582). Грехопадение состояло
не в нарушении Божьего запрета, а именно в самом вкушении плода с
дерева познания. И вслед за Евой и Адамом все поверили Змею, а не
Господу ... С тех пор «в глубинах нашей души живет желание даже
Богу поставить ... пределы ... Нам кажется, что и Богу лучше не пове-
левать, а повиноваться» (ibid., 382), что Он обречен «осуществлять пред-
писания, хотя и свои собственные, но уже навеки нерушимые» (ibid.,
348). Ибо «нужна узда и на Бога — иначе страшно сказать, каких бед
Он может натворить» (ibid., 601). Но, быть может, хуже всего то, что
«дерево познания навсегда заслонило от человека дерево жизни» (ibid.,
428). (Метафизика грехопадения особенно подробно развернута в КЭФ.)
Впрочем, быть может, не «навсегда» и не совсем для всех — лишь для
«образованного человечества». Дикарь и сейчас не придает значения
логическим или физическим законам, для него нет ничего невозмож-
ного, сверхъестественный мир дан ему непосредственно и не менее реа-
18 Периоды написания текстов, входящих в эти три книги, накладываются и
перекрываются; поэтому я объединяю их в один раздел.
Инварианты философского текста: Лев Шестов
769
лен, чем мир повседневного опыта (УО, 146, 149), — и то же мы видим
в мире фольклора, даже европейского.
В Этом Мире, с согласия павшего человека, господствует dvcVficn (=
синтетические суждения a priori), которые «обеспечивают европейскому
человечеству спокойный сон и веру в себя (АИ, 346), — в то время как
«позорят наших дочерей, убивают сыновей14, разрушают родину» (ibid.,
507), — а мы покорно «принимаем» все это. Подчинение безличной не-
обходимости вынуждает человека признать, что «нет такой силы во все-
ленной, которая могла бы ... изменить что-либо в предустановленном
ordoctconncxiorcrum» (ibid., 446). «Судьбы человеческие, судьбы вселен-
ной предрешены in saecula saeculorum, и ничто в извечно предрешенном
не может и не должно быть изменено. Бытие заворожено какой-то без-
личной и безразличной властью, и стряхнуть с себя колдовские чары
ему не дано» (КЭФ, 100). «Не только люди — сам Бог обречен на невы-
носимые муки [не будучи в силах хотя бы облегчить крестную муку
Сына], если разум является источником истин и если его союзники,
„этическое" и „вечное4*, имеют ту власть над бытием, которую им при-
писывают мудрейшие из людей» (ibid., 180), от Сократа до Спинозы и
Гегеля. В частности, история не имеет смысла, которого так старательно
ищут (а некоторые даже находят). Между тем, «история сама по себе, а
смысл сам по себе ... От копеечной свечки Москва сгорела, а Распутин
и Ленин — тоже копеечные свечи — сожгли всю Россию» (АИ, 623).
Власть разума приводит к тому, что «все действительное становится
необходимым», — но никто не может ответить, «откуда пришла к разу-
му эта страшная власть» (ibid., 449), «каким образом истина факта пре-
вращается в истину вечную» (ibid., 330). В ЭМ нужна не истина, а «по-
слушание и набожность» (ibid., 449). Besinnung, рефлексия, оглядка,
господствующие в современном мышлении — это оглядка на голову
Медузы (ibid., 352), превращающая людей в камни, вводящая душу чело-
века в оцепенение и летаргию. Типичный пример такого «обладающего
сознанием камня» (ibid., 663) — Гегель, считавший, что «бытие без ос-
татка укладывается в плоскость разумного мышления» и что «ни мета-
физика, ни «религия не могут черпать своих истин из иного источника,
чем тот, из которого мы узнаем, что сумма углов в треугольнике...» etc.
(ibid., 388). И ни один философ, в том числе (и особенно) «критический»
Кант, «даже не спросил себя, почему ... мы должны хлопотать о том,
чтобы удовлетворить разум?» (ibid., 398), и «откуда у него [в данном
случае речь идет о Гегеле] такое доверие к разуму и познанию» (ibid.,
417). И вообще, непонятно, «что нас прельщает в истинах, не зависящих
ни от нас, ни от Бога, и почему мы связываем свои лучшие надежды с
законом противоречия или с положением, что однажды бывшее не мо-
м Сын Шестова Сергей был убит на фронте зимой 1916—17 г.; с дочерьми,
слава Богу, ничего плохого не случилось.
770
В сторону философии
жет стать не бывшим? Такого вопроса мы даже не ставим ... Но ведь
как раз наоборот: эти истины обрекают нас на самый отвратительный
вид рабства. Не завися от воли Божией ..., они автоматически осуществ-
ляют свою безмерную, неизвестно как и откуда к ним пришедшую ...
власть» (ibid., 546). От имени Разума выносится приговор живому чело-
веку, а Мораль требует, чтобы он считал этот приговор святым и неру-
шимым; тем самым разум и мораль становятся тюремщиками и пала-
чами (УО, 139). ♦Согласие с самим собой» и прочие плоды дерева
познания несут человеку «не вечное спасение, а вечную гибель» (АИ,
451).
Наряду с Разумом и Моралью, ответственности подлежит и служа-
щее им Слово, с помощью которого добытые разумом и моралью «исти-
ны» становятся сообщаемыми; между тем, «„Самое важное" лежит за
пределами понятного и объяснимого, то есть за пределами допускаемого
языком или словом общения» (ibid., 619).
Умозрительная философия может лишь, в лучшем случае, «научить
людей, как им жить в этой кошмарной действительности (ibid., 434),
отнюдь не устраняя сами кошмары; ее задача — не истина, а назидание.
Отстранив Бога — фактически вместе со всем его творением, — она
поставила на его место Ничто, которое «оказалось загадочным оборот-
нем. На наших глазах оно превратилось сперва в Необходимость, потом
в Этическое, потом в Вечное. И сковало не только человека, но и самого
Творца ... Ничто ничем не гнушается. Оно держится только принужде-
нием ...»; «... мы неспособны усомниться в законности его притязаний,
даже когда оно предъявляет к нам самые отвратительные требования:
в сомнении мы усматриваем противоречие, а Ничто нас приучило ду-
мать, что лучше принять какие угодно ужасы — только бы не было
противоречия» (КЭФ, 188—190). Между тем, непредвзятый взгляд пока-
зывает, что умозрительная философия «несоизмерима не только с внеш-
ним миром», который несравнимо богаче, чем «ободранный наукой мир»
(АИ, 623) Аристотеля, Спинозы или Гуссерля, — «но и с нашими соб-
ственными внутренними переживаниями» (ibid., 339) (которые, при долж-
ном направлении, могли бы вывести нас на путь истинный). Перенос
философской рефлексии с объекта на субъект (от Канта до Бердяева) —
при тех добровольно-принудительно надетых на себя шорах — также
ничего не дал: «принуждения и связанности прилаживаются к субъек-
ту не хуже, чем к объекту» (УО, 265). И тем более заведомо бесплодны
попытки примирения знания и веры, Афин и Иерусалима, философов и
библейских пророков, как ни трудились на этом пути философы и бого-
словы, от Филона, через Фому Аквинского, вплоть до Вл. Соловьева (ibid.,
25—91): пути к (умозрительной) истине не могут стать путями в землю
обетованную, ибо «„дважды два четыре есть уже начало смерти" — об
этом твердит каждая строчка Писания» (АИ, 585), и в результате, если
Инварианты философского текста: Лев Шестов
771
мы признаем, что 2x2=4, то это уже означает торжество Афин над Иеру-
салимом. Философии надо «от Гегеля идти к Иову, от Сократа к Авраа-
му ... от разума ... к Абсурду* (КЭФ, 179). Итог, формулируемый Шесто-
вым вслед за Киргегардом: «чтобы обрести Бога, нужно преодолеть разум
и отстранить этическое. Пока разум торжествует над бытием — Иову
не вернутся его дети, если „этическое*4 есть высшее — Авраам погиб, если
умозрительная философия ... права, придется ... признать, что все дей-
ствительное разумно и ужасы существования неизбежны» (УО, 294).
И это открывает Путь к преодолению Стены и Этого Мира. «Нуж-
но отказать объективной истине в праве решать человеческие судьбы»
(КЭФ, 219). Надо отвергнуть гегелевского Бога, Бога образованных лю-
дей, Бога философов, и (следуя Паскалю) обратиться к Богу Авраама,
Исаака и Иакова. Надо «научиться разговаривать с Богом, как разгова-
ривали наши праотцы» (АИ, 611). Надо (хотя Ш. прямо этого и не гово-
рит) научиться буквально понимать Писание, и прежде всего —
псалмы и пророческие книги; но для этого — или в ходе этого — нужно
обрести ту веру, которой обладали праотцы, псалмопевцы и пророки, и
«отдать себя в руки живого Бога» (ibid., 323). Псалмопевец «забывает
о власти необходимости, о непреоборимости этого ... страшно вооружен-
ного врага и ..., не рассчитывая, вступает с ним в страшный и послед-
ний бой» (ibid., 341). Так и философия должна ставить задачей «преодоле-
ние самоочевидностей» и «внести в наше мышление новое измерение —
веру» (ibid., 606). Как выход из плоскости в пространство с его новым
измерением позволяет вместо единственного перпендикуляра из точки
к прямой провести бесконечное множество их, так новое измерение
мышления дает вместо одной истины, скованной законом противоре-
чия, бесконечное множество истин (КЭФ, 166). Эквивалентом, если не
синонимом такой веры является отвергнутое Спинозой «ridexe, lugere et
detestari», или, короче, страсть: «Если бы в наше „мышление" вошла, как
новое его измерение, пигмалионовская безудержная страсть, многое, что
мы считаем „невозможным44, стало бы возможным, и что кажется лож-
ным, стало бы истинным» (АИ, 404). Чтобы обрести веру и Бога, надо
возненавидеть разум, потерять его, искать истину в Абсурде и Парадок-
се, в безумии и смерти. И составной частью этого Абсурда является то,
что Путь может найти лишь тот, кто не знает пути: надо «закрыв глаза,
идти, куда придется» (ibid., 363), «в обетованную землю может придти
только тот, кто, как Авраам, решился идти, сам не зная, куда он идет»
(ibid., 625). (И Толстой в своем бегстве шел по пути Авраама — бежал,
сам не зная, куда — УО, 169.) Итог: метод истинной философии —
«метод Авраама, а не Сократа» (АИ, 626); надо «мыслить, не огляды-
ваясь» (ibid., 660), ибо «философия есть не ... оглядка, а борьба ... Цар-
ство Божие, как сказано, берется силой» (ibid., 662); «чтобы обрести Бога,
нужно преодолеть разум и отстранить этическое» (УО, 294).
772
В сторону философии
«Не скрывается ли ... где-нибудь в глубинах бытия такая «дей-
ствительность», при которой природа законов противоречия и тожде-
ства совершенно менялась бы, так, чтобы уже не они повелевали, а чело-
век повиновался, а чтобы они повиновались приказаниям человека»,
например, «становились бы на дыбы, когда казнят праведников» и т. д.
(ЛИ, 359), где органом зрения был бы «сверхъестественный глаз», «то
есть не такой, который видит то, что есть, а такой, при котором то, что он
видит, ... по его воле становится тем, что есть» (ibid., 363). Эти вопросы
для Ш. скорее риторические, ибо он знает ответ: да, и эти «глубины
бытия» и есть ТМ, мир за Стеной. Там кончается тирания «факта», там
«все ужасы истории человечества, по слову Всевышнего, „отменяются*4,
... превращаются в призраки и миражи: Петр не отрекался, Давид ... не
прелюбодействовал, ... Адам не вкусил от запретных плодов, Сократа
никто никогда не отравлял» (ibid., 334). Там не только «Богу все воз-
можно» (в том числе, как видим, сделать бывшее небывшим), но и чело-
веку: «Не будет для вас ничего невозможного» (Мф. 17, 20; АИ, 408).
Там «делается бытие» (АИ, 622), и человек может принять участие в
этом делании, «в творческом fiat» (ibid., 335). Там «не нам придется
применяться к ... действительности, а действительность станет приспо-
собляться к нам» (ibid., 637). Граница между возможностями Бога и
человека стирается: «Пигмалион захотел, и потому что он захотел, не-
возможное стало возможным» (ibid., 404)16.
III. МАРГИНАЛИИ
Полемика с Шестовым невозможна. Ты заикнешься о противоре-
чивости тех или иных его положений, — а он заранее декларировал
ценность множественности точек зрения и даже то, что метафизика тем
ближе к истине, чем больше в ней противоречий (вспомним, кстати, что
близкое к этому говорил и Флоренский). Ты ему — о принципиальной
нефальсифицируемости его утверждений, — он только рассмеется, зара-
нее отвергнув и прокляв все критерии научности. Ты к нему с критерия-
ми обычного здравого смысла, но и это с порога (еще в первой его книге)
отринуто. Воистину, «змей был хитрее всех зверей полевых». Пожалуй,
остается только полемика «молотом», по Ницше: противопоставить про-
роческому пафосу Шестова — такой же пафос и такую же риторику и
мифологию, но противоположно направленные, во славу Разума, Умозре-
15 Впрочем, разграничение полномочий между Богом и человеком (или их
неразграничение) не доведено до полной ясности: Бог является господином «не
только над реальным, но и над идеальным бытием» (АИ, 606), то есть может
изменять не только фактическое прошлое (казнь Сократа, отречение Петра или
прелюбодеяние Давида), но и законы идеального мира (скажем, сделать так, что-
бы 2x2 не равнялось 4), но неясно, доступно ли это человеку.
Инварианты философского текста: Лев Шестов
773
ния, Морали... Тем более, что именно этого больше всего не хватает в
сегодняшнем мире. Увы, это не по нашей части...
* * *
Наибольшим грехом метафизики Ш., роднящим ее с совсем непо-
хожей на нее антропософией, с одной стороны, и с коммунистическим
милленаризмом, с другой, — является стоящее в ее центре допущение
возможности прорыва из «этого» мира в «иной», прорыва, зависящего
фактически только от самого человека.
* * *
У III., сына «викторианской» эпохи, педалирована, резко преувели-
чена «срединность» Этого Мира, его подчинение рациональному началу
и т. д. В частности, акцентирована принудительность познания — и не
замечается, насколько узка сфера этой принудительности. Ш. как бы не
видит, что между 2x2=4 и биением головой об стену лежит огромная
сфера жизни и мысли, не связанная логической принудительностью, но
и не обязательно при этом подчиненная экстазу или истерии.
* * *
Отталкивание от «срединности», отрицание морали, апелляция к
экстазу и предельным ситуациям и т. д. — черты, связывающие Ш. с
«серебряным веком», и притом не в лучших его проявлениях — имен-
но, в тех, которые готовили почву для революции: апология прорыва в
невозможное, штурма неба...; вот разве что в тяготении к «соборности»
Ш. никак нельзя упрекнуть.
* * *
Средний человек в обычных обстоятельствах не задается «послед-
ними вопросами». Иов, пока у него все было в порядке, не философство-
вал, и начал, лишь когда припекло. Именно в этом смысле филосо-
фия Ш. имеет право на существование, — как отдушина или путь для
отчаявшегося («... его мысль ... подарок для людей в отчаянном поло-
жении» — Ч. Милош, см. КЭФ, IV). Но, как ни распространено в мире
страдание, «середина бытия» все же остается и «сердцевиной бытия»
(Мандельштам), центральной и по весу, и по распространенности. Что
же дает право Ш. отрицать всякое «срединное» философствование? По-
чему только «невозможное» надо «отфилософствовать», — а «возмож-
ное» не надо? Философия Ш. — философия истерики. Хорош был бы
нелюбимый Шестовым Сократ (которого он только по доброте душев-
774
В сторону философии
ной хотел бы воскресить), если бы он, вместо «бесед о добродетели», на-
полнил мир воплями, обращенными к богам, о страданиях, причиняе-
мых ему Ксантиппой! (Ср., впрочем, ситуацию Киргегарда с Региной..,)
* * *
Стоит внимательно прочитать любую книгу Ш., например (и осо-
бенно) «Апофеоз беспочвенности», чтобы убедиться, насколько большин-
ство утверждений Ш. — не скажу: бездоказательны, — скажу: неубе-
дительны, да и просто ложны. Некоторые примеры были приведены
выше, в II 4; сейчас я несколько расширю этот список.
По словам Ш., европейская цивилизация «принципиально отвер-
гает ... неразрешимые вопросы и выработала ... приемы, посредством
которых человек научается извлекать пользу из всего, даже из крови
своего ближнего» (44—45) — высказывание, достойное Шарапова или
Эрна, но явно недостойное Шестова. Европе вообще достается. Оказывает-
ся, «изобретать идеалы и идеи» в Европе стали потому, что «перестали
верить в чудеса и поняли, что вся человеческая задача сводится к устрое-
нию на земле» (51), — как будто ничего, кроме просветительства и пози-
тивизма, в Европе и не было. Или еще: «Европеец все силы своего ума
и таланта ... направляет к тому, чтобы сделать себя и все окружающее
возможно менее обнаженным, естественным, ибо естественное — в Евро-
пе об этом и не спорит никто — безобразно и страшно. Не только изящ-
ные искусства, даже наука и философия в Европе инстинктивно лгут ...
У них прикрасы и риторика — conditio sine qua поп творчества, единствен-
ное лекарство против всех зол» (223—224), — тут надо хорошо поду-
мать, прежде чем хоть одним примером проиллюстрировать этот тезис,
тогда как в контрпримерах недостатка нет. И такого рода безапелляцион-
ных передергиваний и просто глупостей — пруд пруди. Ш. цитирует
Виндельбанда: «Философское исследование ... возможно лишь меж
теми, которые убеждены, что норма общеобязательного стоит над ин-
дивидуальными деятельностями ...», — и комментирует: «Оказывается,
что философское исследование не есть отыскание истины, а заговор
между людьми, условившимися свергнуть истину ...» (119) —
явно злонамеренная трактовка совершенно ясного положения. Или пе-
редергивание на более приземленном уровне (по поводу того, что рус-
ская «простота и правдивость есть следствие нашей относительной ма-
локультурное™»): «Отец самого глубокомысленного русского писателя
был либо барином, делившим свое время между роскошными забавами
и однообразной службой, либо мужиком, которому заботы о добывании
насущного хлеба не оставляли ни одной минуты для праздной пытли-
вости» (219), — как будто Ш. не знает о происхождении своих любимых
Достоевского и Чехова, или нелюбимого Вл. Соловьева, не говоря уже о
Инварианты философского текста: Лев Шестов
776
самом себе и своих соратниках по «серебряному веку». Или примеры
голословности: «Любовь к ближним и сострадание убивает в человеке
веру и делает его ... позитивистом или материалистом» (130); «Мета-
физика есть великое искусство обходить опасный жизненный опыт. И
потому метафизики могут быть названы позитивистами par excellence.
Они презирают не всякий опыт ..., а только опасный опыт» (139).
А вот образец умения предсказывать: за 10 лет до начала Мировой
войны он как бы из будущего пишет о современной Европе: «Рыцар-
ство заменилось постоянной армией ..., существовавшей, главным обра-
зом, для парадов и придворных надобностей» (112—ИЗ)16.
Голословности чередуются с тривиальностями: процитировав пуш-
кинское «Пока не требует поэта...», Ш. комментирует: «Расскажите
обыкновенным языком мысль Пушкина, и получится страница из не-
вропатологии: все неврастеники обыкновенно переходят от состояния
крайней возбужденности — к совершенной прострации. Поэты — тоже:
и гордятся этим» (99); или об экспериментальном методе, «который ...
вовсе не есть изобретение нового времени, а существует столько лет,
сколько существует на земле жизнь ... Корова, однажды обжегшая мор-
ду в пойле, второй раз подходит осторожнее к корыту. То же самое,
только систематически, производит каждый экспериментатор» (218); или:
«Опыт гораздо шире, чем научный опыт, и единичные явления говорят
нам гораздо больше, чем постоянно повторяющиеся» (214).
Последние примеры, впрочем, уже стоят на грани тривиального и
просто глупого17. Коллекция глупостей, утверждаемых в АБ, велика, и я
ограничусь немногими образцами. «Чем больше путался Достоевский с
высокими учениями о нравственности, тем безысходнее он запутывал-
ся. Он хотел уважать в женщине человека и только человека и доува-
жался до того, что не мог видеть равнодушно ни одной женщины, как бы
безобразна она ни была» (148) (раньше Ш. отождествлял Достоевского
с подпольным человеком и с Иваном, теперь уже — с Федором Павло-
вичем); «... у гениальных отцов рождаются дети идиоты» (165) — по
поводу астрономии и химии, родившихся от астрологии и алхимии; «А
ведь крепко опостылела нам закономерность — признайтесь в этом и
вы, люди науки! При одной мысли, что, сколько ни думай, ни до чего,
кроме подтверждения старой закономерности, не додумаешься, являет-
ся непобедимое отвращение ко всякой умственной работе. Открыть еще
закон, и еще закон — когда их и так больше, чем нужно!» (169) —
пассаж на интеллектуальном уровне дамы, приятной во всех отношениях
16 Е. Герцык (Воспоминания. Paris, 1973) приводит письмо Ш. 1927 г. о
скудости духовной жизни Европы: «Работают много ..., но больше заняты прак-
тикой ... Даже в Германии ... Люди ходят сытые ... Лет через пять о войне,
пожалуй, и совсем забудут». Автор мемуаров добавляет: «Лет через пять у
власти стал фашизм... Плохим пророком был Шестов!»
17 Вскоре после АБ — в НК — Ш. большое эссе посвящает «Похвале Глупости».
776
В сторону философии
(и все же: ничего, кроме подтверждения старой закономерности, или
«еще закон», то есть новый?); или: «Люди обращаются к философам за
общими принципами. И так как философы тоже люди и сообразуют
свое производство с потребностями рынка, то они большей частью и
занимаются изготовлением общих правил. Меж тем является вопрос:
какой толк в общих правилах? Почти одновременно с вопросом прихо-
дит и ответ: никакого ... Истин столько, сколько людей на свете» (206) —
и вот, опять от глупостей вернулись к тривиальностям. Но пора остано-
виться: и так получилась, вопреки моему уважению и даже любви к
Льву Исааковичу, «моя маленькая шестовиана», чего я, видит Бог, не
хотел.
* * *
Ш. отвергает «нормальные» состояния в пользу «ненормальных»,
предельных. Но ведь нормальное состояние это, сверх прочего, метасо-
стояние: в терминах нормального состояния можно судить о предель-
ных (хотя Ш. на словах это отрицает, он следует этому на деле), но не
наоборот. Оппозиция нормального/предельного — привативная, и вто-
рой член ее — маркированный. Предельное состояние может породить
«амулет» Паскаля, — но не «Войну и мир», 9-ую симфонию или даже
«Поэму Экстаза». Пусть Иов, Паскаль, св. Тереза и им подобные (имен-
но в их «безумной» ипостаси) — это «соль земли», — но единой солью
не может жить человек, нужен — и прежде всего — хлеб.
Кроме того, нормальное — шире по диапазону, включая в себя (пусть
на краях) и вдохновение, одержимость, ликование, страх... Не случайно
Шестову совершенно неинтересен, скажем, Гёте. Не надо забывать и того,
что, например, любимые Шестовым слова Тортуллиана — плод глубоко-
го размышления, а не экстатический выкрик...
* * *
При всем своем ветхозаветном пафосе, Ш. — глубоко русский
мыслитель, прежде всего, своим безоглядным максимализмом, роднящим
его с Н. Федоровым или Л. Толстым, — несмотря на то, что они опираются
на Евангелие (соответствующим образом препарированное — каждым
по-своему), тогда как Ш. — на Ветхий Завет. Философия Ш. — тоже
своего рода «Проект», как у Федорова, — хотя и крайне индивидуа-
листический, в противоположность крайнему коллективизму Федоро-
ва. Но результаты, или, скорее, цели — достаточно близки: Ш. ведь тоже
хочет воскресить Сократа...
Инварианты философского текста: Лев Шестов
777
* * *
С еще одним радикалом — К. Леонтьевым — Шестова роднит его
скрытый панэстетизм: логика и систематичность отвергаются Шесто-
вым прежде всего как проявления «умеренности и аккуратности», не
удовлетворяющие его эстетическим потребностям (ср. противопостав-
ление «морали обыденности» и «морали трагедии» в ДН). См. также
«леонтьевский» пассаж из SF, приведенный в разд. II, 7.
* * *
Радикализм Ш. и в той смелости (граничащей с наглостью), с кото-
рой он «снимает» традиционные противопоставления — логики и опы-
та (то есть рационализма и эмпиризма), метафизики и позитивизма, ло-
гики, этики и науки, знания и авторитета. Католицизм ничем не лучше
Сократа (то есть воплощаемых им разума и науки) — оба одним ми-
ром мазаны, ибо оба стремятся «найти всем доступный авторитет на
земле», в чем «сказывается вся глубина свойственного большинству
людей неверия»: «лучше ввериться хоть бездарному папе — чем Богу»
(SF, 197—198).
* * *
Русскость Ш. и в его склонности к юродству (особенно в АБ): ср.
его призыв «искать правды у глупости, даже у безумия» (НК, X).
* * *
Хотя Ш. никогда не цитировал фемистоклово «бей, но выслушай!»,
однако эти слова могли бы стать одним из основных motti к его позд-
ним книгам. Предпочтение, отдаваемое не безличным и безразличным
(хотя, может быть, и благоприятным) «законам», но Богу, с его неограни-
ченным произволом, зато слушающему и слышащему (см. АИ, 582), —
означает, по существу, что Шестову «результат» неважен, — лишь бы его
выслушали (ведь нет абсолютно никаких гарантий, что Бог хотя бы ча-
стично выполнит его просьбу, как Он это сделал, торгуясь с Авраамом
по поводу судьбы Содома). Иначе, речь идет о хоть какой-нибудь, пусть
очень малой вероятности того, что сам индивид окажет влияние на «при-
нятие решения». Это еще одна русская черта Ш.: уповать не на кодекс
законов, а на благоусмотрение барина. Индивид ненавидит «закон» еще
и потому, что закон — «для всех», а я — это я. Чего тут больше —
гордыни, надежды или самоуничижения?
778
В сторону философии
* * *
Неудивительно, что «фидеист» и «религиозный мыслитель» Шес-
тов не был правоверным последователем никакой религии (хотя доб-
рохоты записывали его не только в иудеи, но даже и в православные).
Ведь всякая институционализированная церковь, как и всякое канони-
зированное учение — ложны. Вот и получается, что Бог Авраама, Исаа-
ка и Иакова еще приемлем, но Бог Моисея с его заповедями, «Числами»
и «Второзаконием» — уже нет.
* * *
Ч. Милош писал: «Я подозреваю, что Шестов претерпел свою соб-
ственную драму: отсутствие поэтического таланта, который позволил
бы ему соприкоснуться с таинством существования непосредственнее,
чем с помощью одних понятий» (см. КЭФ, IV). Это неточно («соприкос-
нуться с таинством» можно и безо всякого поэтического таланта) и, ви-
димо, неверно в биографическом смысле: истинная «драма» Шестова
1895 года состояла не в этом. Но Милош прав в том смысле, что интуи-
ции Ш., действительно, выразимы лишь на мифопоэтическом языке, и
отсюда проистекает глубинное противоречие шестовских текстов: «Стоит
только человеку ... заговорить на языке общих понятий, и рай мгновен-
но превращается в ад» (PC, 302), — и именно это и происходит, когда с
мифопоэтическими «раем» и «адом» соседствуют «человек» (вообще) и
«понятие». Человек, кстати, самое частое существительное у Ш. Но, с
другой стороны, не ради же того, чтобы ученость показать, углублялся
Ш. в Плотина и даже Гегеля и Гуссерля. Значит, был в нем и чисто
философский интерес, а не только сотериологический...
* * *
Каждая страница, написанная Ш., — это последовательный, логич-
ный и красноречивый бунт против последовательности, логики и крас-
норечия. Утверждая приоритет беззакония и непоследовательности, Ш.
в этом абсолютно последователен и свои предпочтения формулирует
как законы.
* * *
При своей ненависти к любой системе, Ш. — самый системный из
всех русских, а, может быть, и мировых философов: нет никого, чье уче-
ние так стройно облекалось бы в соподчиненную череду оппозиций, кто
Инварианты философского текста: Лев Шестов
779
бы так четко знал, «что такое хорошо и что такое плохо». Куда Канту!
Мышление Ш. настолько логично, стройно и ценностно ориентировано,
что этой стройности не мешает, например, построение текста как цепоч-
ки как бы несвязанных афоризмов. Можно заметить даже, что именно
там, где Ш. стремится наиболее радикально отмежеваться от логики —
например, в описании ТМ, или в специальной декларации и апологии
непоследовательности и антисистематичности, которой открывается
АБ18, — он особенно последователен и следует самой что ни на есть
«здешней» логике, со всеми ее «потому что». Кстати, заслуживало бы
специального и внимательного изучения то, как пользуются логикой
«алогисты».
* * *
«Копающий другому яму сам в нее попадет». Но Ш. и тут оказал-
ся «хитрее всех зверей полевых»: выкопав яму — в виде внутренней
противоречивости своей «системы», отрицающей самое себя, — он сам
спустился в нее и занял позицию охотника, подстерегающего и ловяще-
го своих преследователей. Ибо эта противоречивость подстерегает и
любого критика этой системы: любое указание на то или иное противо-
речие у Ш. обращается против критикующего — он увязает в дурной
бесконечности, коренящейся в том, что из противоречия, как известно,
следует что угодно.
* * *
Ш., с его «апофеозом беспочвенности», только и делает, что укреп-
ляет под собой почву, ища везде, где только можно — от дикарей, проро-
ков и досократиков до Киргегарда и Гуссерля — инварианты, изомор-
физмы, словом, «изомысли» («исоэйды»). При этом равно годятся и
союзники, и противники — ибо почва складывается из оппозиций. И
каждый — но особенно союзники — подвергается «шестовизации». Прав
был и С. Булгаков, писавший Шестову в 1938 г.: «Ваш апофеоз беспоч-
венности таит в себе абсолютную почву ветхозаветного откровения» (БШ,
2,192).
18 Напомню: «... самое обременительное и тягостное в книге, это общая идея»;
«... все „потому что*4, ... „итак", даже простое „и*4 ..., посредством которых раз-
розненно добытые суждения связываются в „стройную" цепь размышлений —
Боже, какими беспощадными тиранами оказались они!»; «... незаконченные,
беспорядочные, хаотические, не ведущие к заранее поставленной разумом цели,
противоречивые, как сама жизнь, размышления — разве они не ближе нашей
душе, нежели системы ..., творцы которых ...» и т. д.
780
В сторону философии
* * *
Логические истины вызывают негодование Ш. потому, что с ними
связано чувство уверенности, ему отвратительное. Но все его книги, и
чем дальше, тем больше, пронизаны этим чувством...
* * *
Тексты Ш. служат великолепной иллюстрацией тезиса эстетики
Л. Выготского о преодолении (или снятии) материала (содержания)
формой.
* * *
Почему-то Ш. видит только борьбу между Афинами и Иерусали-
мом, умозрением и откровением, и не хочет видеть возможности если не
союза, то хотя бы договора между ними с взаимным разграничением
полномочий, — не говоря уже о возможности их конвергенции...
* * *
В статье о Вл. Соловьеве (УО), борясь с соловьевским «примирен-
чеством» разума и веры, с его стремлением оправдать разумом веру
отцов, Ш. очередной раз выстраивает две грандиозные парадигмы, свя-
занные с «эллинской мудростью» vs. «пророческое вдохновение», и за-
вершает это построение риторическим вопросом: «вправе ли мы утверж-
дать, что пути в обетованную землю, о которых вещали пророки, совпадают
с путями к истине, по которым шли эллинские философы?» (43), —
естественно, отвечая на него: «Истина есть истина, а обетованная земля
есть обетованная земля. И пророческое вдохновение есть нечто совсем
иное, чем философское исследование» (ibid.). Но ведь это жульничество! —
речь идет не о путях, которые, конечно, различны, — но о конечной
цели. А почему разум, умозрение не могут привести нас в ТМ, привести
к тем же результатам, к которым приводят вера и Откровение, почему
результаты, полученные через Откровение, не могут быть поверены ра-
зумом (и обратно — результаты, полученные разумом, не могут быть
подтверждены Откровением), почему разум — только центростреми-
тельная сила и не может стать центробежной — этого Ш. так нигде и
никогда не объяснил. Впрочем, он мог бы сказать, что все эти вопросы —
от лукавого, то есть от Змея, и потому даже не заслуживают ответа.
А если бы я возразил, что он — по его собственным правилам игры —
не имеет права использовать союз «потому», — он бы ответил, что зара-
Инварианты философского текста: Лев Шестов
781
нее оговорил, что никаким правилам не подчиняется. Я бы ему сказал
тогда, что это — неподчинение никаким правилам — есть тоже прави-
ло и т. д. (очередная иллюстрация той дурной бесконечности, о которой
шла речь выше). В конце концов он бы замолчал (в соответствии, на-
пример, с SF, 77: «Слова отпугивают тайну» и т. д.), — на Что я, если бы
набрался храбрости и непочтительности, заметил бы ему, что лучше бы
он молчал с самого начала.
* * *
Трудно согласиться не столько с наличием тех оппозиций, которые
выстраивает Ш., тех двух парадигм, — сколько с их непримиримостью,
полной взаимоисключаемостью, на которых он настаивает. Возьмем
только одну, второстепенную оппозицию: статистическое/уникальное19.
Но ведь эти «полюсы» не только не непримиримы, но и просто невоз-
можны один без другого, обусловливают друг друга, вырастают друг из
друга: статистическое складывается из уникальных явлений» а уникаль-
ное, в свою очередь, прямо предусматривается статистическими законо-
мерностями20.
* * *
Ловить Ш. на неточном употреблении терминов — слишком лег-
кое занятие. И все же. Он пишет о кошмаре «вечной истины об отрав-
ленном Сократе» (АИ, 329), о том, что власть разума приводит к тому,
что «все действительное становится необходимым» (ibid., 449) и что Бог —
господин «не только над реальным, но и над идеальным бытием (ibid.,
606). Последняя цитата как будто показывает, что Ш. все же разграни-
чивает реальное и идеальное бытие; но первые две как будто относят
истины факта (то есть связанные с реальным бытием) к сфере идеаль-
ного бытия: суждение «Сократа отравили» уравнивается в метафизи-
ческом статусе с «2x2=4», — и получается, что Бог может не только
изменить или сделать небывшими прошлые факты, но и отменить то,
что 2x2=4. По крайней мере, из последней цитаты это как будто сле-
дует, — хотя нигде впрямую и не утверждается. Между тем, последний
вопрос имеет кардинальную важность в концепции Ш.: действительно
ли на «все» простирается фундаментальный тезис: Бог может все?
10 Впрочем, не такая уж она второстепенная. Можно по-разному выделять
«базисные» оппозиции Ш., но одна из наиболее фундаментальных, бесспорно,
это: норма (ординарное) / выходящее за рамки нормы (экстраординарное).
20 И Ш., ученик крупнейшего статистика А. И. Чупрова, мог бы это знать.
782
В сторону философии
* * *
И вот, все свершилось так, как хотел Ш.: Иову возвращены семья и
богатство, Киргегард зажил в счастливом браке с Региной (или, может
быть всегда жил?), а бедный юноша получил дочь короля, под Рожде-
ство расцвели подснежники, Сократ прожил до глубокой старости безо
всякой цикуты... Интересно, что получил бы в таком мире сам Лев
Исаакович? Возможность без суеты и материальных забот писать все
новые и новые книги? (Интересно о чем?) И такого ли мира он на самом
деле хотел? Очень сомневаюсь: ему скоро стало бы там нестерпимо скуч-
но. Вл. Соловьев — тот, по крайней мере, недоумевал, как мог бы в по-
добном wishfulfilment'HOM мире Шекспир — бесконечно сочинять свои
драмы или Ньютон — изучать небесную механику... («Смысл любви»,
ст. 3, IV)21.
* * *
Понятие истины в обычном, корреспондентном смысле для Ш.
нерелевантно, как и различение между истинами разума и истинами
факта. Зато четко проведена грань между неинтересными, «центростре-
мительными», низкими истинами, которые в лучшем случае могут быть
полезными, — и высокой, «центробежной» Истиной, которая невырази-
ма в словах. (Впрочем, низкие истины вряд ли заслуживают имени ис-
тин, поскольку божественным — и, может быть, даже человеческим —
произволом могут быть отменены.) Но тем самым тексты Ш. сами
лишают себя права называться философскими, — оставаясь при этом
пророческими иди поэтическими (смотря по тому, верит ли им чита-
тель), подобно книгам Исайи или Иова (которые тоже могут рассматри-
ваться как Откровение или как поэзия). Сказанное, разумеется, не озна-
чает отсутствия в них философского содержания, но по преимуществу
негативного, апофатического, и даже в двояком смысле: то, чтб в ЭМ,
активно отрицается как недолжное, дурное, недостойное человека; а ТМ
характеризуется апофатически — как такой, где все не так, как в ЭМ.
* * *
Вл. Соловьев считал Л. Толстого антихристом. Шестов — Соловье-
ва (см. УО, 90)...
31 Впрочем, и сам Ш. писал о том же: «... если душа, как учил Сократ,
бессмертна, и Сократ в настоящее время живет где-нибудь ... в ... предназначен-
ном для бессмертных душ месте, неужели он и там до сих пор донимает своих
собеседников разговорами о справедливости ...?» (НК, 184—186).
Инварианты философского текста: Лее Шестов
783
* * *
«Манихейство» Ш., его стремление построить философию на осно-
ве «двучленного деления», неоднократно отмечалось (например, Бердяе-
вым, который именно отсюда выводил шестовскую «деспотичность мыс-
ли» — см.: Современные записки, т. 62. Париж, 1936). К прочим
соображениям на этот счет можно добавить следующее, квазиматемати-
ческое. На основе бинарной структуры невозможно построить достаточ-
но богатое (хоть в какой-то мере адекватное Бытию) учение, ибо такая
структура способна породить лишь одномерный философский универ-
сум: прямую (или отрезок), соединяющую положительный и отрица-
тельный полюсы. (Впрочем, следуя той же логике, можно сказать, что и
тернарная структура способна породить лишь плоскую философию...)
* * *
В структуре ТМ и механизме проникновения туда у Ш. (и, соответ-
ственно, в «модели») много неясного:
1. Пусть некто, пробив Стену или как-то иначе, оказался в ТМ.
Объединены ли для него ТМ и ЭМ в единый универсум, или же ЭМ
остается сам по себе, а наш некто снова оказывается за Стеной, только
уже с другой стороны?
2. Можно ли вообще говорить об Универсуме как таковом, или он
для каждого свой (то есть имеется множество «возможных миров» —
или, скорее, «невозможных»)?
3. Каково соотношение между произволом Бога и произволом каж-
дого отдельного человека? В АИ, 379 проскальзывают слова: «... с их
божественного соизволения ...» (см. I, 4), — но хороша свобода с чьего
бы то ни было соизволения! Или оно мыслится как своего рода консен-
сус, вроде того, что возник у Авраама с Богом при обсуждении вопроса о
разрушении Содома?...
4. Но самые мучительные вопросы возникают вокруг проблемы:
может ли бывшее стать небывшим? Попробуем в этой фантастической
области рассуждать с позиции здравого смысла.
Прежде всего, возникает вопрос о том, в каком смысле и как «су-
ществует» прошлое. Мне представляется, что наиболее суггестивной —
даже для мистико-теологического сознания — моделью здесь является
самый обыкновенный эйнштейновско-минковский 4-мерный простран-
ственно-временнбй континуум, в котором Deus conservat omnia — в том
или ином временном срезе. А если такое наукообразие не нравится —
то «в сознании Бога». А также, конечно, во всем спектре «последствий»,
в памяти человеческой, в документах и т. д.
784
В сторону философии
Как мыслимо решение проблемы «сделать бывшее небывшим»? В
принципе, всемогущий Бог мог бы изменить строение любого временнб-
го среза, — но, как бы ни относиться к принципу причинности, такое
изменение, если оно не затрагивает других временных срезов, сделало
бы мир нестерпимо «разрывным», — нестерпимо не только для нашей
мысли (на что, допустим, Шестову наплевать), но и для всего нашего
существа, нашего чувства... Ведь даже самые радикальные защитники
чудес признают их «последствия»: чудо создает разрыв только с одной
стороны, «перед», — но не «после», — а замена одного временного среза
создает двусторонний разрыв. Чтобы он не возник, Бог должен изменить
и всю последующую историю мира. Мыслимо ли это? Пожалуй, да, — но
это будет уже «другой» мир. Куда же денется «этот»? Предположение,
что Бог его уничтожит, аннигилирует — также мыслимо, но как-то уж
очень жестоко. А если предположить множественность миров (то есть и
новый возник, и старый остался), — то бывшее все же не стало небыв-
шим, и в одном из миров Сократ так и остался отравленным... Можно
также предположить, что Бог, по мере своего желания или надобности,
просто заново творит мир с готовым «желательным» прошлым, уничто-
жая старый, но перенося при этом все «желательное» из старого в но-
вый. Но такое предположение ставит под сомнение и подрывает цен-
ность мира вообще и любой «истории» — слишком дешево все будет
стоить. Словом, куда ни кинь... Может быть все-таки проще и спокой-
нее (но я уже вижу сардоническую ухмылку Льва Исааковича) предпо-
ложить, что Божье всемогущество на прошлое все же не распростра-
няется?..
* * *
Жаль, что сочинения Ш. не попали, как будто, в поле внимания
X. Л. Борхеса. А между тем у них была общая знакомая, Виктория
Окампо (1890—1979), издательница буэнос-айресского журнала «Sur»
(«Юг»), где много лет сотрудничал Борхес (и посвятил ей «Сад расходя-
щихся тропок») и где в 80-х гг. публиковались переводы статей Шестова.
* * *
Переболеть Шестовым полезно — по выздоровлении уже не будет
опасен мелкий иррационализм, доморощенный или заемный. Это как
прививка, только наоборот: переболевшему человечьей оспой не страш-
на коровья. Впрочем, еще давным-давно Иванов-Разумник писал: «Ос-
таться с Л. Шестовым не может никто, но пройти через него должен
всякий» (О смысле жизни. 2 изд., СПб, 1910, с. 249).
Инварианты философского текста: Лев Шестов
785
* * *
Еще о пользе Ш.: после чтения его книг иначе и лучше читается
Библия, особенно Псалтирь и пророки.
* * *
И еще: Вяч. Иванов в 1936 г. писал Ш.: «... если строить культуру
с Вами нельзя, то нельзя строить ее и без Вас, без Вашего голоса, предо-
стерегающего от омертвения и от духовной гордости» (БШ, 1, 146).
* * *
Все-таки почему Шестова так угнетало и раздражало, что 2x2=4
всегда и для всех? Ну почему бы ему не оставить в покое это не слиш-
ком значимое обстоятельство и не заняться более актуальными пробле-
мами? Неужели, скажем, бессмертие души или бытие Бога так уж зави-
сят от суммы углов треугольника? Неужели принуждающая сила
некоторых не очень важных истин так уж совсем подавляет человече-
скую свободу? Похоже, что именно Ш. слишком большое значение при-
давал «умопостигаемому миру» — иначе откуда эта экстраполяция 2x2=4
на все и вся? Впрочем, лучше см. об этом: И. Левин. Сочинения, т. I. M.,
1994, с. 66 и ел.
* * *
Поразительно, как мало берет Ш. из своей излюбленной Библии:
грехопадение, Авраам (три эпизода из его «биографии»), Иов — вот, по
существу, и все. Зато какое изобилие историко-философских персона-
жей — от Фалеса до Гуссерля, от Августина до Янсения! Указатель только
к PC, ВИ, АИ насчитывает 158 имен философов, теологов и философствую-
щих писателей, как будто это Целлер, Жильсон и Виндельбанд вместе
взятые. В таланте Ш. есть что-то паразитическое или вампирическое:
он почти не может жить (писать), не присосавшись к чьему-то живому
телу (причем почти всегда одновременно ко многим), но, в отличие от
паразита (и подобно вампиру), он передает этому живому телу собствен-
ные черты — если оно, это тело, ему симпатично — будь то Плотин или
Киргегард.
* * *
Все 12 томов Ш. — развертывание одной грандиозной оппозиции
типа «не Р, но Q» (не мир, но меч; не разум, но вера; не покой, но буря и
т. д. ad infinitum), и, стало быть, огромная иллюстрация к «Критике отвле-
ченных начал» Вл. Соловьева.
786
В сторону философии
* * *
И еще раз: воистину, Лев (Ш.) был хитрее не только всех зверей
полевых, но и самого Змея: тот обещал человеку, что он сравняется с
Богом лишь в познании бытия, Лев же обещает и участие в творении
бытия, в «творческом flat».
1995
VII. В СТОРОНУ ЛИНГВИСТИКИ
ОБ ОДНОЙ ГРУППЕ СОЮЗОВ РУССКОГО ЯЗЫКА*
Цель этой статьи — описание семантики пяти союзов: и, а, но, хотя,
зато. Все эти союзы (наряду с целым рядом других) можно назвать
конъюнктивными, ибо они используются для выражения того факта,
что некоторые два события происходят совместно.
Союзы, более чем какая-либо другая группа слов, выражают логи-
ческие отношения, но для описания этих отношений недостаточно ари-
стотелевской или какой-либо из разновидностей современной формаль-
ной логики. Логика, которой подчиняется употребление союзов,
соотносится не с научным мышлением и научной картиной мира, а с
обыденным здравым смыслом, моделируя в какой-то мере соответствую-
щий строй мышления.
В первой части работы строится нужный нам для описания семан-
тики союзов фрагмент такой «обыденной логики». Вторая часть посвя-
щена собственно семантике союзов.
I
1. Аксиомы
Нужный нам фрагмент «обыденной логики» мы будет строить
аксиоматически, как неинтерпретированную дедуктивную систему, и
лишь потом дадим ее интерпретацию. Построение будет осуществляться
на базе обычного исчисления предикатов.
Дано некоторое исходное множество Е = {х, у, z, ...}, конечное или
бесконечное. На нем определены операции х • у и дг, а также заданы
некоторые индивидуальные одноместные и двуместные предика-
т ы, так что для любого элемента (пары элементов) из Е данный преди-
кат Q либо выполняется, т. е. истинен (имеет место 0, либо не выполняет-
ся, т. е. ложен (имеет место 1Q). Список предикатов: х ■ у; х ту; Us(xf у);
Plus(x); Шп(х); Со(х$ у).
Операции и предикаты подчиняются следующим аксиомам:
\:хшХ
А'0 : х шх; А"0 : (х ту) -+ {у . д); А'"0 : (jc ту) & (у . 2) -* <* - z)
А1:(хшу)-+(хш у)
А2: (х ш у) -* {у тх)
A3:Us(x,y)^Us{yfx)
A4:Us(x,y)^lUs(x,y)
* Опубликовано в: Машинный перевод и прикладная лингвистика, вып. 13.
М., 1970.
790
В сторону лингвистики
А6 : Us (jc, х)
Ав : Со (г, у) -* Со (у, х)
А, : Plus (х) -П Min (jc)
А, : Us (jc, у) & Min (у) — Л/ш (jc)
A9:Us(xfy)^lCo(x9y).
Правило подстановки: для любого предиката Q(xt ...) имеет место
Q(xf...)b(xmy)-Q(y,...).
Общие замечания:
1) Независимость и непротиворечивость этой системы легко дока-
зать; неполнота ее очевидна (хотя бы из того, что мы не ввели аксиом
для операции х • у).
2) Эта система аналогична, например, таким построениям, как ива-
новская арифметика (там тоже вводятся операции и индивидуальные
предикаты на базе исчисления предикатов), но математически гораздо
беднее последней, хотя бы из-за отсутствия аксиом типа аксиомы ин-
дукции.
Частные замечания:
1) Операция jc, в силу А0, имеет характер отрицания.
2) Предикат ■, в силу А'0, А"0, А'"0, определяет обычное отношение
эквивалентности.
3) Предикат ■, в силу А} и А,, определяет отношение, близкое к
эквивалентности (симметричное и рефлексивное — см. ниже теорему
Т,), но необязательно транзитивное.
4) Предикат Us, в силу А,, Ав, несколько напоминает импликацию
(если х рассматривать как отрицание), но А4 отличает Us от импликации.
5) Предикат Со, в силу А,, определяет симметричное, но не рефлек-
сивное (см. ниже, теорема Та) и потому не транзитивное отношение.
6) Предикаты Plus и Л/ш, в силу А7, осуществляют разбиение множе-
ства £ на три класса: элементы, удовлетворяющие Plus'y; элементы, удов-
летворяющие Min'y; элементы, для которых IPlus и! Min.
Рассмотрим некоторые простейшие теоремы, вытекающие из на-
ших аксиом.
Т, : х ш х. Док-во — непосредственно из At и А'0.
Т2 :"ICo(jc, х). Док-во — непосредственно из А, и А,.
Т8: Co(xt у) —lUsix, у) blUs(yf jc). Док-во — по А, Сф, у) ^lUs(x9 у);
применяя же А^и снова А, уже к Co(yt jc), получим Co(jc, у) -»~|Щу, jc).
Т4 : lUs(xf jc). Док-во — подставляя в А4 вместо у — jc, получим, в
силу \, Us(xt x) -+~1C/s(jc, jc); консеквент, в силу Ав, ложен; следовательно,
ложен антецедент.
На основе исходных определим следующие производные преди-
каты:
N(x, у) <К (Зг) [Usix, z) & Us{y9 z)]
Об одной группе союзов русского языка
791
Dom(x, у) df (jc • у т х) & 1 (х • у т у)
Prefix, у) df Plus(x) & Miniy).
Легко доказать, что справедливы следующие теоремы:
IPrefix, x); lDom(x, x); Prefix, у) ->TPrefiyt jc); Dom(xf у) -+!Dom{y9 jc); т. е.
предикаты Dom и Pref не рефлексивны и антисимметричны (близки к
отношению типа «строго больше»).
2. Естественная интерпретация построенной системы
Элементы множества Е — события, происходящие в мире; само Е —
универсум в том или ином смысле этого слова (см. 1.3).
Операции: х • у — совместное осуществление х и у; ~х — событие
«не-jc» (более точно: будем считать, что каждое событие имеет субъект-
но-предикатную структуру; событие 1с означает отрицание предиката
при том же субъекте, т. е. если х ■ «снег бел», то х ■ «снег не бел», а не
«неверно, что снег бел»).
Предикаты:
х ш у : х и у — одно и то же событие;
х ш у : события х и у почти совпадают;
Us(x9 у): обычно (или всегда) событие х сопровождается событием у
(или приводит к событию у);
Plus(x) : событие х — положительного характера;
Шп(х) : событие х — отрицательного характера;
Со(х, у) : события х и у сопоставлены (или противопоставлены).
Все аксиомы достаточно очевидны о точки зрения здравого смыс-
ла, который они и призваны моделировать. В частности: \ означает,
грубо говоря, «то, что приводит к дурным последствиям, дурно»; А0 го-
ворит о том, что если событие у обычно сопровождает событие дг, то х и у
не могут быть сопоставлены (т. е. Со означает сопоставление с оттен-
ком противопоставления). Подчеркнем, что в А4 обратное не утверждает-
ся: ~VJs(xf у) -» Us(xf~y) может быть ложным (например, если события х и
у не связаны друг с другом, скажем, при х = «Ваня читает», у ■ «Петя
рисует»). Обратим внимание на интерпретацию утверждения lUs(xf у) —
«неверно, что обычно х сопровождается не-/ом», т. е. «нет ничего нео-
бычного в том, что х сопровождается /ом», иначе: «естественно (или
бывает), что х сопровождается /ом»; в силу А4 и в соответствии со здра-
вым смыслом это утверждение является более слабым, чем Us(xf у):
«обычно» -* «естественно», но не обязательно наоборот.
Производные предикаты приобретают следующий смысл:
Dom(x, у): х доминирует над у9ом (х • у — почти то же, что х, но не то
же и не почти то же, что у);
Prefix, у): сильное отношение преференции {отношение между «хо-
рошим» х и «плохим» у);
792
В сторону лингвистики
N{x9 у): *но-отношение» (* обычно сопровождается некоторым z'om,
тогда как у — «не-z'oM»).
По поводу N(x, у) заметим, что частным его случаем, при z ■ у, является
отношение Us(xt f)9 так как [Us(xt z) & Usiy9 z)] & (z ■ у) -* Us(x9 У) & Usiy9 y)t
а второй член последней конъюнкции истинен по А5; именно Us(xt у)
является наиболее обычным случаем «мо-отношения».
3. Универсальная и ситуационная интерпретации
В нашей «естественной» интерпретации целесообразно различать
две «подинтерпретации», в зависимости от трактовки универсума Е.
А. Универсальная интерпретация: Е представляет собой мир, как
он моделируется носителем здравого смысла. Событиям и их парам
жестко — независимо от ситуации — приписаны определенные преди-
каты. Например, для х ■ «выиграл в лотерее» имеет место Plus(x); для
х ш «Зима», у т «идет снег» имеет место Us(x9 у).
Б. Ситуационная (в частности, субъективная) интерпретация: Е
представляет собой некоторую ситуацию, которая может включать и
«наблюдателя»; предикаты описывают свойства и отношения событий
в этой ситуации, включая те, которые определяются субъективным от-
ношением наблюдателя к этим событиям (т. е. фактически существует
бесконечно много ситуационных интерпретаций).
Каждый из введенных предикатов может рассматриваться и как
универсальный, и как ситуационный (в частности, субъективный). На-
пример, универсальный Plus(x) означает примерно «по общему мнению х
хорошо», а субъективный — «jc мне нравится». Заметим, впрочем, что
предикат Us по самой своей природе является преимущественно уни-
версальным, а Со — субъективным.
В дальнейшем, как правило, будем пользоваться «совмещенной» интер-
претацией, т. е. рассматривать каждую конкретную ситуацию как «вло-
женную» в мир, рассматриваемый с позиций здравого смысла. При этом
не исключено, что одно и то же событие (пара событий) будет характе-
ризоваться противоположными значениями одного и того же предиката
(скажем, в универсальной интерпретации Plusix), в ситуационной —IPlusix)).
Такие расхождения в случае необходимости будут оговариваться.
4. Замечания о других системах «обыденной логики»
А. Приведенная система аксиом может (и, строго говоря, даже дол-
жна) быть дополнена другими аксиомами. Например:
х -у ту • х
Us(xy9x)
Plusix) &(хшу)-* Plusiy) и т. д.
В частности, из последней аксиомы сразу получаем: Dom(x9 у) & Plusix) -»
Plusix * у)9 что, в случаеMin{y)9 выражает смысл понятия «компенсация».
Об одной группе союзов русского языка
793
Примеры новых аксиом и теорем, разумеется, можно было бы приумно-
жить.
Можно также иначе определить дополнительные предикаты, на-
пример, отношение преференции сделать более слабым, положив
Prefix, у) 4f [Plus(x) &lPlus(y)] v П Min(x) & Шп(у)].
В. Возможны (при тех же исходных предикатах) и другие системы
аксиом (подобно тому как наряду с обычной арифметикой можно рас-
сматривать, например, неархимедову арифметику). Особенно это отно-
сится к тем аксиомам, которые в естественной интерпретации выражают
не чисто формальные отношения, а некоторые жизненные принципы
(таковы в особенности А, и А,). Вообще наша система аксиом выражает
некоторую совокупность жизненных принципов; другой системе отно-
шений к миру будет отвечать и другая система аксиом. Возможность
различных вариаций здесь неисчерпаема. Отметим, что некоторым си-
стемам жизненных принципов («противоречивым») будут отвечать и
противоречивые системы аксиом. Мы ограничимся лишь некоторыми
наиболее естественными примерами.
а) Вместо А7 можно ввести A'7:lPlus(x) -» Min(x); т. е. вместо прин-
ципа «что хорошо — то не плохо» руководствоваться принципом «что
не хорошо, то плохо». При А, получаем разбиение всех событий на
«хорошие», «плохие» и «ни хорошие, ни плохие»; при А'7 последняя
группа будет — «и хорошие, и плохие одновременно».
б) Можно ввести в систему одновременно и А7, и А'7; тогда Min(x) и
lPlus(x) равносильны, и все события разобьются только на две непере-
секающиеся группы — «хорошие» и «плохие». Такая аксиоматика вы-
ражает принцип «кто не с нами, тот против нас»,
в) Можно ослабить \, заменив ее на A'e: Us(xfy) & ШпЦу) -» lPlus(x).
г) Можно дополнить Аз новой аксиомой: Us(xfy) & Plu^y) -» Plus(x)
(«цель оправдывает средства»), или, в ослабленном варианте, Us(x9 у) &
Plus(y) -* 1 Min(x).
д) Можно ввести аксиому Us(xf у) & Шп(х) -* Miniy) («яблоко от
яблони недалеко падает»1)*
Отметим: некоторые варианты аксиоматики, более радикально от-
личающиеся от нашего.
е) Аксиомахшу выражает принцип, «суетасует» или «всеедино —
что жить, что помирать», или, наконец, глобально-ироническое отноше-
ние к миру. Предикат Dom при этом теряет смысл, именно, для любых х
и у будет Юот(х, у)2.
1 Заметим, что с изложенной здесь точки зрения интересно изучить послови-
цы и поговорки.
2 Предвосхищая дальнейшее, заметим, что в речи человека, исповедующего
этот принцип, не должно быть союзов зато и хотя.
26 - 2К5К
794
В сторону лингвистики
ж) Аксиома 1 Us(x9 у) выражает убеждение в отсутствии закономер-
ностей в мире; введение такой аксиомы требует глубокой перестройки
всей аксиоматики (иначе система окажется противоречивой)3.
C. Можно (и даже необходимо для полноты описания) ввести но-
вые исходные предикаты, в дополнение к уже введенным, вместе с опи-
сывающими их аксиомами. Например, целесообразно введение преди-
ката Caus(jc, у) (х каузирует у), для которого, в частности, должна
выполняться аксиома Caus(x, у) -* Us(xf у).
D. Построенная здесь «обыденная логика» является, так сказать,
недостаточно обыденной, и это потому, что базой нашего построения яв-
ляется классическая двухзначная логика. Можно было бы попытаться
построить «обыденную логику», например, на основе трехзначной логи-
ки. Еще более адекватным описываемой реальности было бы рассмот-
рение предикатов, принимающих не два или три, а бесконечное множе-
ство истинностных значений (т. е. различных степеней «активности»
предиката, например, для предиката Plus) — ср. реализацию этой точки
зрения в 11.14.
E. Возможен, наконец, и еще один путь увеличения адекватности
подобной теории. У нас событие рассматривается как единое целое, пра-
вильнее же было бы разбить его на субъект и предикат, т. е. вместо х
рассматривать Р(а). Отметим, что, в частности, нерасчленение на субъект
и предикат не позволяет описать некоторые существенные явления, свя-
занные с употреблением отрицаний, т. к. отрицание может относиться
и к субъекту, и к предикату, и к событию в целом (ср.: упал не стол, а
стул; стул не упал, а сломался; не стул упал, а полка рухнула).
II
1. События и речевые сегменты
Будем считать, что каждому событию х отвечает (не обязательно
однозначно) словосочетание или предложение (будем для краткости
говорить — сегмент), денотатом которого это событие является. Союзы,
соединяющие в речи эти сегменты, служат для выражения отношений
между событиями (а также — реже — свойств событий).
2. Материал
В работе рассматриваются конъюнктивные союзы, т. е. выражающие
тот факт, что в данной ситуации имеет место событие х • у, где х и у —
денотаты сегментов, связанных союзом4.
3 В речи носителя этого принципа должны отсутствовать союзы но и хотя.
4 Наряду с соединительными, противительными и уступительными союзами,
коныонктивность выражают также причинно-следственные и некоторые вре-
менные союзы; их, однако, мы здесь не рассматриваем.
Об одной группе союзов русского языка
796
Из всех конъюнктивных союзов выделена для простоты изложе-
ния группа «основных»: и, а, но, хотя, зато. Такое ограничение оправ-
дано тем обстоятельством, что мы хотим описывать семантику союзов
через синтез: от ситуации к тексту, — а при таком описании отпадает
необходимость в рассмотрении синонимов (например, таких, как пус-
кай — синоним хотя, или да, которое может быть синонимом и для
зато, и для но, и для и). Тем самым мы отказываемся от рассмотрения
многих семантических тонкостей; но детальное рассмотрение семанти-
ки даже и этой небольшой группы — пяти союзов — могло бы стать
темой монографии, а не небольшой статьи.
Заметим, что способ семантической записи и анализа, использован-
ный в этой статье, может быть — с соответствующими дополнениями —
использован и для такого более детального анализа конъюнктивных
союзов, и для изучения семантики других союзов.
3. Таблица основных значений союзов
Таблица, приводимая ниже, имеет — в предположении, что говоря-
щий умеет в данной ситуации определить, присущ ли каждой паре со-
бытий соответствующий предикат, — характер алгоритма. Пусть в дан-
ной ситуации имеет место х * у. Идем по левому столбцу таблицы сверху
вниз, пока не найдем строку предикатов, выполняющихся для этой пары
событий. Справа находим союз, который должен связывать сегменты,
денотатами которых служат события х и у (событие и соответствующий
сегмент здесь и далее для простоты обозначены одним и тем же симво-
лом). Предикат, поставленный в скобки, выражает негативное условие
возможности употребления соответствующего союза.
Dom(y, х) & Prefl[y , х)
1М(х, у) & Dom(y, x)
N(x, у)
Со(х, у)
ОЩх,у))
х зато у
у хотя х
хноу
хау
хиу
В дальнейшем основным значением каждого из этих
пяти союзов будем называть то, которое указано в этой таблице.
4. Нужен ли столь громоздкий аппарат?
Сразу же возникает сомнение — стоит ли вводить все эти предика-
ты (фактически являющиеся дифференциальными признаками значе-
ний союзов), если их не меньше, чем описываемых с их помощью объек-
тов. Нам кажется, что такое описание все же имеет смысл, и вот почему:
26*
796
В сторону лингвистики
1) при таком описании эксплицируются семантические связи и
различия между союзами (например, между но и хотя);
2) появляется возможность семантических экспериментов на уровне
дифференциальных признаков, что может помочь определить границы
употребления каждого данного союза и особенности его семантики;
3) выявляются 4пустые клетки», т. е. невстречающиеся комбина-
ции предикатов, и возникает возможность изучения языковых средств,
им соответствующих;
4) наконец, нашей задачей вовсе не должна быть минимизация
числа дифференциальных признаков, так как речь идет не столько о
том, чтобы семантически различать союзы, сколько о том, чтобы описать
их семантику.
5. Обоснование таблицы через анализ
Попытаемся в какой-то мере обосновать эту таблицу, а именно, по-
казать, что каждый из наших пяти союзов выражает именно те отноше-
ния, которые указаны предикатами таблицы. Таким образом, мы будем
идти от текста к ситуации. Для того, чтобы выявить семантику союза в
чистом виде, надо устранить возмущающее влияние знания слушате-
лем ситуации. Поэтому события х и у надо взять такими, чтобы слуша-
тель не имел никаких априорных представлений об их свойствах и
связях, т. е. не знал, какие универсальные и ситуационные предикаты
им присущи (в частности — каково отношение говорящего к этим со-
бытиям).
Пусть речь идет о некоторой стране, государственное и обществен-
ное устройство которой слушателю неизвестно (незнание универсаль-
ных предикатов). События (сегменты) возьмем такие: х ■ «на выборах в
парламент победили радикалы»; /■ «президентом стал социалист». Пусть,
кроме того, слушатель ничего не знает ни о политической ситуации в
стране, ни о политических взглядах говорящего (незнание ситуацион-
ных и субъективных предикатов). Из этих сегментов составим б фраз с
соответствующими союзами и рассмотрим, какая ситуация может быть
по ним восстановлена (заметим, что этот эксперимент допускает обра-
щение к услугам информантов).
1) На выборах в парламент победили радикалы, зато президен-
том стал социалист. Имеет место Dom(yf x): значение события у пере-
вешивает значение х'а. Далее, ясно, что х и у для говорящего не равно-
значны и в ценностном отношении, причем наиболее вероятно, что
говорящий сочувствует именно социалистам и отрицательно относится
к радикалам, т. е. имеет место Pre fly, x) (относительно других, менее ве-
роятных толкований см. П.7).
2) Президентом стал социалист, хотя на выборах в парламент
победили радикалы. Очевидно, имеет место отношение Us(xf у) (т. е. пред-
Об одной группе союзов русского языка
797
полагается, что обычно при победе радикалов в парламенте президен-
том становится не социалист), представляющей собой частный случай
N(xt у) (см. 1.2). Менее вероятны другие толкования, например, такое: «в
парламенте победили радикалы, и это хорошо (плохо), но президентом
стал социалист, а это плохо (хорошо)». Тут мы имеем N(x, у) в чистом
виде. Далее, имеет место Domiy, x)t но не за счет подчеркивания у*а, как в
предыдущем случае, а за счет затушевывания дс'а (о нем говорится как
бы между прочим).
3) На выборах в парламент победили радикалы, но президентом
стал социалист. То же, что в предыдущем случае, но отношение Dom(y, x)
не выражено или выражено очень слабо.
4) На выборах в парламент победили радикалы, а президентом
стал социалист. Налицо сопоставление, или же противопоставление
(если эти партии далеки друг от друга или враждебны), т. е. отношение
Со(х9 у); заведомо исключено, что Us(x, у) (тогда нужно было бы и или
причинно-следственный союз) и, тем более, что Us(y9 x) (ср. с теоремой Т8
в 1.1). Никакие другие отношения — ни Dom9 ни Pref9 ни N — здесь не
выражены.
б) На выборах в парламент победили радикалы, и президентом
стал социалист. Этот случай довольно сложен. Дело в том, что и является
наиболее «беспризнаковым» из конъюнктивных союзов, и этот семанти-
ческий пробел легко заполняется значениями тех отношений, которые
диктуются или могут диктоваться контекстом. Здесь мы имеем дело со
своеобразной «боязнью семантической пустоты»: малейшая возможность
заполнить ее используется. Поэтому союз .а так легко получает причин-
но-следственное значение (которое является наиболее вероятным в дан-
ном примере), равно как и временнбе6. Совершенно определенными
являются лишь негативные черты значения и: исключается возмож-
ность противопоставления х и у (радикалы и социалисты — не противо-
стоящие друг другу партии), исключается также возможность того, что
Us(x9 ~y) (т. е., неверно, что победа радикалов в парламенте обычно сопро-
вождается президентством не социалиста) — ср. сказанное об lUs(xf у)
в 1.2.
6. Осмысление фразы с союзом
Рассмотрим фразу А с союзом а, употребленном в своем основном
значении, т. е. в соответствии с таблицей из П.З. Денотаты составляю-
щих фразу сегментов, вместе с отношениями между ними (т. е. предиката-
ми, которым подчиняются эти события) назовем смыслом фразы.
* Для выражения «чистой» конъюнкции наиболее обычно использование
«пустого союза», т. е. бессоюзной связи; ту же роль хорошо выполняет повторяю-
щееся и.
798
В сторону лингвистики
Заменим союз а другим союзом — р; получим фразу В. В форми-
ровании смысла фразы В играют роль следующие факторы:
(1) наличие (отсутствие) у союза р значения, синонимичного основ-
ному значению союза а;
(2) универсальность (ситуационность) предикатов, присущих собы-
тиям, соответствующим фразе А.
Если В — осмысленна, то возможны 2 крайних случая:
а) (1) — отсутствие, (2) — ситуационность: побеждает союз р (т. е.
его основное значение определяет смысл фразы В). Например: А — мал,
зато удал, В = мал и удал; и не может быть синонимом зато, предикат
Min (мал) в А — ситуационный. Смысл фразы В — простая конъюнк-
ция, ситуация переосмыслена под влиянием и. Другой пример: А =
невысокий и сильный, В = невысокий, но (зато) сильный.
б) (1) — наличие, (2) — универсальность: побеждает смысл фразы
А (т. е. фраза В имеет тот же смысл, что А). Например: А в сломал ногу,
а жив остался; а может быть синонимом зато, предикаты в А — уни-
версальные. Фраза В оказывается бессмысленной, если область возмож-
ного варьирования предикатов, отвечающих событиям х, у, не пересекает-
ся с областью предикатов, отвечающих возможным значениям союза р
(например, В = ^мужчина, зато плачет). Крайний случай здесь: (1) —
отсутствие* (2) — универсальность.
Указанные крайние случаи достаточно редки (особенно это отно-
сится к универсальности предикатов: трудно придумать событие, кото-
рое нельзя было бы переосмыслить при соответствующем изменении
ситуации).
Чаще всего при переходе от А к Б происходит смысловое движе-
ние в 2-х направлениях: ситуационное осмысление событий приближает-
ся к тому, которое диктуется основным значением союза р, а значение р,
в свою очередь, приближается к тому, которое соответствует предика-
там (универсальным, или же ситуационным, но диктуемым более ши-
роким контекстом), присущим событиям *, у. В результате смысл фра-
зы В оказывается как бы равнодействующей этих двух движений.
Например, даже во фразе, приведенной выше: сломал ногу, а жив остал-
ся — хотя а имеет здесь значение, близкое к зато, однако отношение
Dom ослаблено, и имеет место специфический для а оттенок со- или
противопоставления. Фактически значение а здесь представляет собой
нечто среднее между основными значениями а и зато.
Все сказанное в этом пункте относится, конечно, не только к случаю
замены союза во фразе, но и вообще к осмыслению фразы с союзом — в
случае, когда событиям х и у заранее приписаны некоторые предикаты
(в отличие от предыдущего пункта, где тот же вопрос рассматривался
для х и у, a priori свободных от предикатов). Например, ребенок был резов
(х), но мил (у). В соответствии с обычным значением союза но (см. И.8)
имеем: Us(x, ~y); но у (мил) характеризуется (универсально) предикатом
Об одной группе союзов русского языка
799
Plus, а "у (не мил) — предикатом Min; поэтому, в соответствии с аксиомой
Аз (см. 1.1), х (резов) приобретает (ситуационно) свойство Min (или, при
ослабленном варианте этой аксиомы — А'8 — см. 1.4 — свойство! Plus);
в результате но в этой фразе получает значение, близкое к зато (т. к.
имеет место Prefiy, х)). Ср. ребенок был резов и мил, где ничего подобного
не происходит ни с оценкой х, ни со значением союза (наоборот, резов
скорее приобретает свойство Plus)6.
Отметим, что при осмыслении фразы с союзом, особенно в случае
несоответствия между основным значением союза и предикатами, от-
вечающими событиям, большую роль может играть интонация (в част-
ности, логическое ударение).
7. О союзе «зато»
1) Отношение компенсации (х компенсируется у'ом), выражаемое
союзом зато и не учтенное в таблице п. 3, покрывается отношениями
Pre/ и Dom (действительно, отношение «дг компенсируется У ом» может
быть описано так: Minix) & Plus(x • у); введение аксиомы Plusiy) & (у ш z)
-* Plus{z) обеспечивает при z ■ х • у выполнение этого отношения, если
имеет место Prefiy, х) & Domiy, x); ср. 1.4 А.
2) Обычное употребление зато можно определить как «оптимисти-
ческое»: у, характеризуемый Plus*ом, доминирует над х, характеризуе-
мый Min*ом (зло побеждается добром). Возможно и неканоническое,
«пессимистическое» употребление зато, характеризуемое предикатами
Domiy, х) & Prefix, у) (т. е. Plus(x) & Miniy)), — например, все шло хорошо,
зато у меня разболелась голова; он умен, зато подл (фразы такого типа
получаются из обычных фраз с зато перестановкой х и у). Специфика
такого употребления (которое можно также охарактеризовать как «брюз-
гливое» или «злорадное») в некотором смещении категорий хорошего
и плохого, проистекающем в результате наложения реальных свойств
событий (Plus(x) & Min(y)) на основное значение союза, диктующего Minix)
& Plusiy).
3) Использование зато в нейтральном случае, когда событиям за-
ранее не приписаны никакие предикаты, рассмотрено в П.5. Возможно
ли зато в случае, когда, например, универсально Plusix) & Plusiy)? Рас-
смотрим фразы: Ваня умен (дг), зато Петя добр (у); Ваня получил пя-
терку (х), зато Петя собрал больше всех металлолома (у). Хотя х ха-
рактеризуется здесь универсальным Plus*ом, но употребление зато делает
этот Plus сомнительным, т. е. ситуационно имеет место скорее Minix) —
в Тот факт, что если имеется фраза «дг и у», причем имеет место Plusiy), то
делается вывод о Plusix), можно объяснить следующим образом: и предполагает
'iUsixTy), из чего делается логически ошибочный вывод, что справедливо и Us(xfy)
(т. е. А4 обращается, что недопустимо); далее используется не вошедшая в наш
список (но более или менее законная, ср. 1.4) аксиома Us(xy) & Plusiy) -* Plus(x).
800
В сторону лингвистики
типичный пример изменения смысла фразы под влиянием семантики
союза — ср. И.в. Возникает своеобразный смысловой сдвиг: первая фраза
может значить, что говорящий с сомнением или даже отрицательно от-
носится к уму Вани, или к уму вообще, или лично к Ване; вторая фраза
в устах, например, учителя может означать, что он недолюбливает Ваню,
или во всяком случае относится к Пете лучше, чем к Ване. Союз, со
своим основным значением Prej(y, х), здесь как бы преодолевает значе-
ние сегмента х и изменяет его значение.
Впрочем, возможно и другое понимание фраз этого типа: если кон-
текст не позволяет считать, что lPlus(x) (скажем, о Ване было раньше
сказано — тем же говорящим — много хорошего), то изменяется значе-
ние союза и первая, например, фраза будет значить просто: Ваня умен, а
Петя добр.
Аналогично (но «с обратным знаком») обстоит дело в случае Min(x)
& Min(y): Ваня глуп, зато Петя зол; Ваня разбил чашку, зато Петя
порвал штаны.
4) Все неканонические употребления зато, в особенности послед-
ний случай (Min(x) & Min(y)), приводят к фразам с некоторым сюрреали-
стическим и ироническим оттенком, (такие фразы стоят на грани се-
мантической неотмеченности). В неменьшей степени к такому эффекту
приводит нарушение отношения Dom{y, x), даже при обычном Pref(y, x)
(от него ушла жена, зато он нашел на улице гривенник), а также невоз-
можность отнесения х и у к одной ситуации, хотя бы все отношения
соблюдались (Ваня разбил чашку, зато супруги Кюри открыли радио-
активность). Отметим, что возможность такого (иронично-сюрреали-
стического) осмысления имеется и в случае нейтральных х и у (ср. II.5):
на выборах в парламент победили радикалы, зато президентом стал
социалист может (хотя это и маловероятно) означать, что говорящий
иронически относится к обеим партиям (к фразе можно добавить что-
нибудь вроде «все довольны и улыбаются»). При таком значении зато
не выражает ни Dom, ни Pref, а только противопоставление с ирониче-
ским оттенком.
8. О союзе «но»
1) Мы охарактеризовали семантику союза но предикатом N(x, у) =
(3z) [Us(x, z) & Us(y, i)]. Например, ученый малый, но педант; здесь z,
например, ■ «приятный человек»: Us (ученый малый, приятный чело-
век) & Us (педант, неприятный человек). Но чаще всего но употребляется
в том частном случае, когда z ■ у; тогда имеем N(x, у) ■ Us(x, у) (см. 1.2).
Таким образом, наиболее типичная «но-ситуация» такова: обычно со-
бытие х сопровождается событием у, а в данном случае х сопровождает-
ся у9ом. Например, его имя Вернер, но он русский: Us (Вернер, не рус-
ский).
Об одной группе союзов русского языка
801
2) Употребление но при"l(z ш~у), т. е. когда lUs(x, у), предполагает, что
во фразе имеется скрытый эллипсис, пропущенное звено (которым как
раз и является z). Например: слишком рано задумал ты жениться, но
твоя невеста мне нравится. Здесь z ■ «не надо жениться», и восполнен-
ная фраза может быть такой: слишком рано задумал ты жениться (в
твоем возрасте не женятся)*, но твоя невеста мне нравится (на та-
кой не худо жениться).
3) «Союз но ... имеет строго очерченный, логически измеренный
круг употребления ... У него, в сущности, одно основное значение» (В. Ви-
ноградов. Русский язык. М.—Л., 1947). Эта однозначность союза но свя-
зана с характером предиката Us, который, будучи универсальным по
самой своей природе, не допускает (или с трудом допускает) ситуацион-
ные (и тем более субъективные) интерпретации (см. 1.3). Однако эта
однозначность во многих случаях (при ~| (z ■ ~у)) может сопровождаться
произволом в истолковании смысла фразы, возникающим благодаря
скрытому эллипсису, о котором шла речь выше. Так, приведенная там
фраза может означать как разрешение, так и запрещение жениться.
9. О союзе «а»
1) В. Виноградов («Русский язык») относит а к числу «наиболее
субъективных союзов», развивающих больше всего смысловых оттен-
ков. «Субъективность» этого союза определяется тем, что он связан только
с предикатом Со(х, у), который по самой своей природе (ср. 1.3) является
субъективным, ибо выражает собой лишь намерение говорящего сопос-
тавить (противопоставить) два события.
Высокая степень многозначности а объясняется той же субъектив-
ностью предиката Со: почти любые два события в любой ситуации мо-
гут ему удовлетворять (об ограничениях см. ниже). Поэтому смысл фразы
с а (и значение союза в этой фразе) в основном определяется событиями
дг, у и их априорным соотношением (ср. II.б), а союз добавляет лишь
оттенок со(противопоставления (например, если события удовлетворяют
предикатам Dom(y, x) & Prefly, x), то а будет иметь значение, близкое к
зато).
2) Каковы ограничения на употребление союза а? Субъективность
предиката Со позволяет приписать его любой паре событий х, у, лишь бы
это не приводило к противоречию (в смысле нашей аксиоматики). Это
значит, что необходимым и достаточным условием возможности при-
писывания Со (т. е. употребления а) является выполнение предикатов,
имплицируемых предикатом Со. Между тем, как легко показать, един-
ственной такой импликацией является Т3:. Со(х, у) -*lUs(x, у) & !Us{y, x).
Таким образом, невыполнение Us(x, у) и Us(y, x) есть необходимое и. дос-
таточное условие возможности употребления а. Например, фраза *он
аккуратно принимал лекарства, а выздоровел, если и имеет смысл, то
802
В сторону лингвистики
только в предположении, что говорящий скептически относится к воз-
можностям медицины.
3) Союзы а и но довольно близки по значениям. Поставим вопрос
о возможности их взаимной замены во фразе. Наиболее обычное упот-
ребление но предполагает Us(x, у); между тем Us(x, у) -*lUs(x,y) &T\Us(y, jc)
(по А4 и Ад), т. е. обычное употребление но предполагает выполнение
условий применимости а. Обратное, разумеется, неверно: импликация
Со(х, у) -* Us(x. "у) неверна. Поэтому но в случае Us(xf у) всегда заменимо
на а (конечно, с некоторым изменением смысла); замена может (но не
обязана) оказаться невозможной (т. е. приводящей к бессмыслице или
резкому изменению смысла) лишь в случае"1(г ту) (см. П.8), например, во
фразе он нажил только дом один, но дом пятиэтажный (здесь z, на-
пример, ■ «не бог весть что»).
Для рассмотрения возможности обратной замены введем понятие
зависимости событий. Назовем события х,у зависимыми, если имеет
место Us(x, у) v Us(y, x) v Us(x, ~у). Тогда (по формуле де Моргана) события
независимы при lUs(x, у) & ~\Us(y, x) &lUs(x, p).
Пусть события х и у зависимы, и в соответствующей фразе употреб-
лен союз а (предполагающий, что ~I£/s(jc, у) &lUs(y, jc)); тогда необходимо
имеет место Us(x, у) (если бы было lUs(x, ~у), то события оказались бы
независимыми), и, следовательно, возможен союз но. Таким образом, при
х и у зависимых замена а на но всегда возможна (например, во фразе его
не ждали, а он приехал). Если же событияхиу независимы, то заведомо
~\Us(x, у), и нов такой фразе невозможно (например, Ваня пишет, а Петя
читает).
10. О союзе «и»
1) Как указано в таблице П.З, условием применимости союза и
является "I Us(x, ~у), т. е. выполнение условия: «нет ничего необычного в
том, что х сопровождается у'ом» (ср. 1.2). Поэтому, например, невозмож-
но *было тепло, и я надел шубу, ибо здесь имеет место Us(x, у).
2) Предикат~\Us(x, у), как указывалось в 1.2, близок по смыслу к Us(x,
у), но слабее последнего: Us(x, у) -* lUs(x, у) (А4), но не наоборот. Таким
образом, если имеет место Us(x, у), то и всегда возможно. Этот факт связи
и с Us(x, у) в какой-то степени объясняет наличие у и причинно-след-
ственного значения (было душно, и я вышел): отношение Us(x, у) весьма
близко к отношению каузальности: (в частности, Caus(jc, у) -* Us(x, у)).
3) Взаимная замена союзов и и а во фразе возможна, лишь если
события хиу независимы (см. предыдущий пункт). Действительно, упот-
ребление а предполагает lUs(x, y)&lUs(y, х), а употребление u —~\Us(x, у).
Возможность как а, так и и предполагает выполнение конъюнкции этих
предикатов, т. е. независимость событий jc и у. Например, Ваня пишет, а
(и) Петя читает (события независимы). Однако во фразах его ругают,
Об одной группе союзов русского языка
803
а он радуется или остыла кровь, и сердце холодеет (события зависи-
мы) замена невозможна.
11. Уточнения
Условие независимости событий является необходимым, но не дос-
таточным для возможности взаимной замены аии. Например, во фра-
зах Иван богат, а Петр беден или Иван миллионер, и Петр богат
замена невозможна, хотя х и у независимы. Этот факт говорит о том, что
и условия применимости а (lUs(x, у) & ~\Us(y, x)) и и (~\Us(x, у)) также не
являются достаточными.
Для того, чтобы их дополнить, необходим более тонкий аппарат,
нежели тот, которым мы пользовались до сих пор (^р. 1.4 Е).
Будем рассматривать каждое событие как состоящее из субъекта
и предиката ((х = Р(а), тогда х =1Р(а)). Пусть события х = Р(а) и у = Q(b)
независимы. Тогда если
(\/s)[P(s)^lQ(s)] (1)
(т.е. объемы предикатов Р и Q не пересекаются), то применим только
союз а, а и невозможен (например, при Р= «богатый», Q = «бедный»).
Заметим, что выполнение соотношения (1) между Р и Q может истолко-
вываться, как выполнение для соответствующих событий х и у универ-
сального или ситуационного (но не субъективного) предиката Со. В та-
ком, (универсальном) отношении, например, находятся предикаты
«аристократ» — «плебей», «бежит» — «плетется», «пьяный» — «трез-
вый».
Если же
(V v) [P(s) - Q(s)] v (у s) [Q(s) - P(s)) (2)
(т. е. объемы предикатов Р и Q находятся в отношении включения), то
а неприменимо, и возможно только и (например, при Р = «миллионер»,
Q = «богатый»). Заметим, что фраза Петр богат, а Иван — миллионер
возможна, но предполагает, что мы не относим миллионеров к числу
богатых, а считаем их особой группой.
Таким образом, при независимых событиях х к у а и и взаимно
заменимы, если имеет место T[(l) v (2)]. Легко видеть, что эта последняя
формула может быть приведена к виду
(35) [P(s) & Q(s)] & (3s) [P(s) & lQ{s)] & (3s) [lP(s) & Q(s)] (3)
(т. е. объемы предикатов Р и Q имеют непустое пересечение, и при этом
ни один из них не включен в другой).
Пусть Р и Q — предикаты событий. Назовем их зависимы-
м и, если для них имеет место (1) или (2) (ср. с определением зависимо-
сти событий в П.9). Отрицание этой дизъюнкции, т. е. условие н е з а -
804
В сторону лингвистики
висимости предикатов событий, имеет вид (3) (проще говоря, пре-
дикаты независимы, если для них не имеет места ни отношение вклю-
чения, ни отношение взаимоисключения).
Наш окончательный результат можно сформулировать так: союзы
и и а взаимно заменимы в том и только в том случае, если события х и
у независимы, и предикаты их также независимы.
В заключение — еще один пример. Рассмотрим фразы ты иди (jc),
а я поработаю (у) и ты иди, и я поработаю. Пусть ситуация (своя для
каждой фразы) нам неизвестна, но известно, что в обеих фразах замена
союза невозможна (а также, что и во второй фразе — не причинно-
следственное). События здесь заведомо независимы, невозможность за-
мены поэтому означает зависимость предикатов; однако предикаты
«идти» и «работать» сами по себе также независимы; следовательно,
имеет место эллипсис, например, в 1-ой фразе — иди (гулять) (выполня-
ется условие (1)), во 2-ой — иди (заниматься) (выполняется (2)).
12. О симметрии союзов
Союз а назовем симметричным, если фраза х а у не отличает-
ся (или несущественно отличается) по смыслу от фразы у а х. Предикат
Р(х, у) назовем симметричным, если Р(х, у) -* Р(у, х), и антисимметричным,
если Р(х, у) -*~1Р(у, х).
1) Союзы зато и хотя в их основных значениях заведомо не сим-
метричны, ибо характеризуются антисимметричными предикатами Pref
и Dom (см. конец п. 1.1), что не исключает возможность симметрии для
некоторых неосновных значений (например, для «иронического» зато,
см. П.7).
2) Союзы и и а (в их основных значениях) характеризуются сим-
метричными предикатами: Со симметричен по аксиоме Аб; lUs(x, у)
симметричен потому, что из Us(y, х) -* Us(x, у) (AJ вытекает 1 Us(xf у) -+
Щу» х), т. е. lUs(x, J) равносилен ~\Us(x, у) & lUs(y, х), а симметрия этого
предиката очевидна. Поэтому основные значения этих союзов симмет-
ричны. Несимметричность фраз с и и а может быть вызвана лишь упот-
реблением этих союзов в неосновных значениях, в частности, времен-
ной (он вошел и поздоровался; только я вышел, а он мне навстречу), а
для и — также причинно-следственном (было душно, и я вышел).
3) Союз но характеризуется симметричным предикатом N(x, у) (если
истинно N(xf у) = (3z) [Us(x, z) & Us(y, z)], т. е. такое z существует, то истин-
но и N(y, x) = (3u) [Us(y, и) & Us(x, и)], ибо достаточно положить и ■ z), и
потому должен бы быть симметричным. Однако это не совсем так. Сим-
метрия нарушается не только для неосновных значений, например,
временного (мы пошли гулять, но полил дождь имеет иной смысл, чем
полил дождь, но мы пошли гулять), но часто и для основного значения.
Связано это с тем, что союз но часто выражает и отношение Dom(y, x),
Об одной группе союзов русского языка
805
правда не в такой степени, как хотя (не желая усложнять дело введением
разных степеней предиката Dom, мы не ввели это слабое Dom в таблицу).
Перестановка *х но у* — *у но jc» фактически меняет место логического
ударения, перенося его с у на х, что может и не слишком сильно сказы-
ваться на смысле фразы — ср. его имя Вернер, но он русский и он рус-
с кий, но его имя Вернер, — и достаточно радикально менять его — ср.
старый, но сильный конь (ничего, мол, что старый) и сильный, но ста-
рый конь (хоть и сильный, а скоро, наверное, сдохнет). Особенно сильно
сказывается при перестановке скрытая эллиптичность, которая часто
сопутствует союзу но (см. П.8). Так, приводимая раньше фраза слиш-
ком рано задумал ты жениться, но твоя невеста мне нравится и
полученная из нее перестановкой имеют, скорее всего, противополож-
ный смысл: 1-ая означает разрешение, 2-ая — запрещение.
13. Пустые клетки
Назовем пустой клеткой любую непротиворечивую ком-
бинацию предикатов, отсутствующую в таблице п. П.З.
Естественно возникает вопрос о языковых средствах выражения
отношений, соответствующих пустым клеткам.
Тем пустым клеткам, которые представляют собой конъюнкции
заполненных клеток таблицы, отвечают комбинации соответствующих
союзов, в чем легко убедиться прямой проверкой. Например, конъюнкции
зато а
\Dom(yy х) & РгеЦу, х)] & Со{х, у)
отвечает комбинация а зато; конъюнкции
зато но
[Dom(y, x) & Prefty, x)] & N(x, у) =
зато хотя
= \Dom(yy х) & РгеЦу, х)\ & [N(x, у) & Dom(y, x)] =
зато хотя но
= {Dom(y, х) & РгеЦу, х)\ & [Dom(y, х)\ & N (х, у)
отвечают комбинации: но зато, хотя ... зато, хотя ...но зато и т. д.
Исключение составляет лишь N & Со, которой должна по этому правилу
соответствовать комбинация *но а, недопустимая в языке.
Что же касается остальных пустых клеток, то для языкового выра-
жения соответствующих отношений одних союзов (во всяком случае,
наших пяти) недостаточно.
Рассмотрим, прежде всего, «чистые» отношения Dom (без N и Pref) и
Pref (без Dom и N). Здесь можно попытаться проделать эксперимент,
806
В сторону лингвистики
аналогичный тому, который проводился в П.б, но в обратном направле-
нии (от смысла к тексту); предложить информанту, например, события
х ■ «на выборах в парламент победили радикалы», у ■ «президентом стал
социалист», и попросить его построить фразу (используя минимум до-
бавочных языковых средств), из которой явствовало бы, что имеет место,
например, Dom(y, x).
При этом могут быть получены, в частности, такие фразы (исполь-
зующие, кроме союзов, слова модального характера):
у, (а), впрочем х,
у, (и, а), кроме тогох,
у, (и, а) вдобавок х9
х, (а но), главное, у.
Отметим, что «чистота» отношения Dom достигается не вполне: так,
употребление впрочем предполагает Us{y, х), а употребление вдобавок —
Us{y,x).
Та же картина — с отношением Prefly, х), которое может быть выра-
жено, например, так:
у, но, к сожалению, х,
у, но, увы, х,
слава богу, у; но jc,
х, но, к счастью, у.
Отношение Pref обеспечивается, таким образом, приписыванием
слова-оператора, выражающего Pius (или же Min), только одному из пред-
ложений-событий; употребление союза но обеспечивает приписывание
противоположного предиката 2-ому событию. Однако это же но нару-
шает «чистоту» отношения Pref, добавляя к нему выражение отношения
типа Usiy, 1с). Двустороннее же приписывание оценочных предикатов,
позволяющее обойтись без но (типа слава богу, у, и, к сожалению, х), хотя
и возможно, но стилистически неудачно.
Таким образом, и здесь выражение «чистого» отношения затруд-
нительно.
Прочие пустые клетки (например, Dom(y, х) & Prefix, у); Со(х, у) &
Prejiy, x); Prefiy, х) & N(x, у) & Со(х, у) и т. д.) заполняются с помощью
соответствующих комбинаций союзов, частиц и модальных слов.
Например, отношение Dom(y, х) & Prefix, у) (т. е. «отрицательное» у
доминирует над «положительным» х) может быть выражено с помощью
«пессимистического» зато (см. И.7), причем для однозначного понима-
ния фразы необходимо что-либо вроде к сожалению (на выборах в пар-
ламент победили радикалы, зато президентом, к сожалению, стал со-
циалист); отношение Prefly, х) & N(x, у) & Со(х, у) может быть выражено,
скажем, так: к сожалению, на выборах в парламент победили радика-
лы; но вот президентом стал социалист; здесь сочетание к сожале-
нию и но выражает отношения Pref и N, а для выражения Со служит
частица вот.
Об одной группе союзов русского языка
807
14. Отказ от двузначности
Конъюнктивные союзы осуществляют дискретное членение кон-
тинуума отношений — начиная с отношения чистой конъюнкции (и) и
кончая «уступительными» (хотя) и компенсационными (зато) отно-
шениями. Этот континуум не является одномерным. Даже следуя на-
шей упрощенной схеме, следует считать его по меньшей мере четырех-
мерным, с полуосями координат Со, N — «значения» этих отношений
могут возрастать от нуля, — и с осями Domt Pre/(заменяющей две полу-
оси — Plus и Шп) — «значения» этих отношений могут быть как поло-
жительными (например, при Dom(yf jc)), так и отрицательными (при
Dom(xf у)). Каждой паре событий (jc, у) в данной ситуации отвечает точка
в этом четырехмерном пространстве отношений.
Таким образом, здесь мы отказываемся от бинарной схемы (пара
событий либо удовлетворяет, либо не удовлетворяет данному предика-
ту) и считаем, что каждый предикат имеет бесчисленное множество сте-
пеней (или значений).
Следует отметить, что мы, конечно, не умеем измерять значение
предикатов, и поэтому все построение этого пункта является чисто ил-
люстративным и не претендующим на корректность.
Многозначность союзов и возможность их синонимии проявляют-
ся в том, что каждый союз соответствует не точке этого пространства, а
целой области, причем области эти перекрываются.
Рассмотрим, хотя бы упрощенно, строение этого пространства с точ-
ки зрения его отображения на множество, состоящее из наших пяти
союзов. Упрощение будет, в частности, состоять в том, что мы будем
перемещаться лишь по координатным осям или в координатных плос-
костях.
а) Начнем с начала координат. Все отношения принимают нуле-
вые значения, т. е. имеет место чистая, «беспризнаковая» конъюнкция.
Ей отвечает (с оговорками — см. П.5 и 11.10) союз и. Замена другим (из
808
В сторону лингвистики
наших пяти) союзом невозможна без существенного изменения смысла
(изредка вдали зачернеет кибитка, и пройдет косяк лошадей).
ft) Сдвинемся немного вдоль оси Со (значение Со малое, остальные
предикаты сохраняют нулевые значения): союз а с возможностью заме-
ны на и (глаза ее блестели, а (и) губы были приоткрыты).
у) Еще увеличим Со, оставляя остальные предикаты нулевыми:
союз а, не допускающий замены другим (Ваня читает, а Петя уже
кончил).
d) Сдвинемся теперь по координатной плоскости Со, ЛО» т. е. рас-
смотрим отношение Со & N (остальные предикаты — нулевые): а или
но (я все понимаю, а (но) другие не поймут; я звал тебя, но (а) ты не
оглянулась).
e) Переместимся по той же плоскости до оси N (т. е. рассмотрим
отношение N в чистом виде): союз но, не допускающий замены (он был
талантлив, но не мог пробиться в люди).
Q Сдвинемся теперь немного по плоскости (N, Dom), т. е. рассмот-
рим отношение N & Dom со слабо выраженным Dom: но с возможнос-
тью перехода к хотя (его имя Вернер, но он русский; он русский, хотя
его имя Вернер).
г\) Сдвинемся дальше по этой плоскости в направлении увеличения
Dom: хотя; переход к но возможен лишь ценой уменьшения Dom, т. е.
ценой возврата в точку £ (хоть ты и в новой коже, (да) сердце у тебя
все то же; ср.: ты в новой коже, но сердце у тебя все то же).
6) Сдвинемся из точки г\ в направлении оси Pref (на рисунке не
изображена), именно, той ее полуоси, для которой положительно
Prefiy, x); одновременно уменьшим до нуля значение N, т. е. поместимся
в плоскость (Dom, Pref): союз зато (сделал двести верст лишних, зато
увидел Ермолова).
1968
ОБ ОБСЦЕННЫХ ВЫРАЖЕНИЯХ
РУССКОГО ЯЗЫКА*
0. ВВЕДЕНИЕ
0.1. Предметом этой работы являются русские обеденные выра-
жения (ОВ) в их семантическом и коммуникативном аспектах. Под ОВ
я буду понимать законченные — хотя бы относительно, т. е., может
быть, требующие синтаксического или коммуникативного (например, ди-
алогического) «замыкания» — в смысловом и коммуникативном отно-
шении речевые сегменты, содержащие хотя бы один обеденный корень.
Последние могут быть заданы списком. Ядро этого списка составляют
три общеизвестных матерных корня, периферия же размыта, границы
ее условны и, как мы видим на примере современной западной, зару-
бежной русской, да и советской печатной литературы, обусловлены не
только достаточно устойчивыми социальными конвенциями, но и пре-
ходящими флуктуациями пермиссивности (так, В. Катаеву дозволено к
печатному употреблению слово жопа). Очерчивание этих границ меня
здесь не интересует, и я, например, отношу к обеденным словам такое
вполне в наше время печатное слово, как сука.
Оговорю сразу же, что терминологическое («техническое») упот-
ребление ОВ здесь не рассматривается.
0.2. Когда мы говорим: «N (смачно) выругался», — мы имеем в
виду не только то, что N произнес определенные слова, т. е. совершил
локутивный акт, но и то, что он совершил некоторое определенное дей-
ствие, т. е. имел место иллокутивный акт. Недаром в просторечии (и
анекдотах) слово «выражаться» приобрело самостоятельный статус, по-
добно слову «нарушать» (которое уж заведомо выражает некоторое дей-
ствие). Ругательства близки перформативам: высказывание является
одновременно и поступком, действием. Ругательства естественно объе-
диняются в определенный тип высказываний не только и не столько
своими стилистическими признаками: свойство стилистической мар-
кированности («груб.» «вульг.» и т. д., вплоть до невхождения в слова-
ри) они разделяют с другими вульгаризмами и арготизмами (чувиха,
шамать и т. д.); обеденный «стиль» является лишь поверхностным
выражением более глубинных обстоятельств.
Сравнивая, например, выражения:
я не желаю иметь с тобой дела — пошел на хуй!
* Опубликовано в: Russian Linguistics, 10, 1986. Перепечатано в: Антимир рус-
ской культуры. М., 1096.
810
В сторону лингвистики
ничего ты не получишь — хуй тебе!
ты негодяй и подлец! — ах ты, сука ёбаная!
мы видим, что, имея общее пропозициональное содержание и (до неко-
торой степени) общую иллокутивную силу с «пристойными» выраже-
ниями, ругательства не только стилистически маркированы (и, может
быть, обладают некоторыми дополнительными коннотациями); более
существенно то, что употребляя их, я не только хочу выразить это грубо
(что относится к стилистике), но и хочу, так сказать, «выразить гру-
бость», совершить «акт грубости», т. е., если угодно, «бранный иллоку-
тивный акт».
«Действенный» характер ругательств — прежде всего, обсценных —
связан с тем, что употребление ругательства представляет собой нару-
шение табу (и тем самым уже некоторое действие), как сложившегося
исторически (о брани как магическом действии см. [1]), так и современ-
ного социального1.
Таким образом, я постулирую существование специфической —
бранной — иллокутивной силы и соответствующих иллокутивных ак-
тов. Их своеобразие в том, что они, как правило, сопряжены с другими
иллокутивными актами (требованиями, клятвами и т. д.) и в чистом
виде выступают, пожалуй, только в бранных междометиях (см. ниже),
являясь частным случаем экспрессивов.
Не следует смешивать бренность и обсценность. Брань может быть
не обеденной (пошел ты к черту!), обеденные выражения могут употреб-
ляться не в составе собственно ругательств (хуй ты там заработаешь).
Обсценность, вообще говоря, представляет собой стилистическую кате-
горию, хотя и своеобразную, — поскольку она связана с нарушением
табу. Категории бранности и обсценности коррелируют: на некотором
уровне снятия обсценности ругательство перестает быть таковым (ср.
ряд: хуй — хрен — черт — фиг — бог с тобой); с другой стороны,
употребление обсценных слов даже в нейтральных выражениях (он хуй
придет), будучи нарушением социального табу, сообщает такому выра-
жению некоторую степень бранной иллокутивной силы.
0.3. В обширном и разнородном множестве ОВ можно выделить
два основных класса. Первый класс составляют собственно ру-
гательства, т. е. выражения, употребление которых представляет
собой самостоятельный речевой акт, определенным образом направлен-
ный и наделенный бранной иллокутивной силой (наряду, может быть, с
1 В советском законодательстве употребление нецензурной брани в обще-
ственных местах квалифицируется как хулиганство («умышленные действия,
грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к
обществу») и влечет за собой административную (в случае «мелкого хулиган-
ства») или уголовную (по ст. 206 УК РСФСР) ответственность.
Об обсценных выражениях русского языка
811
другими). Во второй класс попадают субститутивные ОВ, не
образующие самостоятельных речевых актов и, как правило, представ-
ляющие собой экспрессивные синонимы для «обычных» выражений
или их частей. Разница между этими двумя классами может быть про-
демонстрирована на примере словосочетания на хуй. ОВ пошел на хуй!
относится к классу I, на хуй мне это нужно! — к классу И. Во 2-ом
случае возможна синонимическая замена на нейтральное зачем мне
это нужно!, в 1-ом же случае любая замена (например, пошел к черту!)
сохраняет бранную иллокутивность, хотя бы и в ослабленном виде.
1. КЛАСС I
1.0. Классификацию собственно ругательств удобно строить на ос-
нове двух пар дифференциальных признаков: наличие/отсутствие (1)
прагматической цели и (2) направленности на собеседника:
Направленность/Цель
+
—
+
1
A. Посылки
Б. Отказы
B. И н дифференты вы
3
Божба
—
2
Пейоративы
4
А. Междометия
Б. Вставки
1.1. Подкласс 1
1.1.1. Посылки.
Это группа ОВ следующей структуры:
Глагол «движения от» в
(семантическом)
императиве
иди
пошел
катись
шел бы
Местоимение
ты
Обсценное обстоятельство места
на хуй (хер, хрен)
в пизду
в жопу
к ебене матери
Необсценными эквивалентами перечисленных обстоятельств слу-
жат: к черту, в болото (эвфемизм, заменяющий предыдущее), куда-ни-
будь подальше, на фиг и т. д. Сюда же относятся выражения с «приоб-
сценной» частью а ну тебя... Пристойным эквивалентом служит, кроме
указанных, выражение пропади ты пропадом.
812
В сторону лингвистики
Семантическим ядром посылок является отстранение (ад-
ресата от адресанта).
Экспликация значения: я выражаю свое отрицательное отноше-
ние к тебе и свое желание не видеть, не слышать и т. д. тебя, не иметь с
тобой дела (вообще или в данной ситуации); я выражаю требование,
чтобы ты повел себя так, чтобы мое желание было выполнено; выбор
способа выполнения предоставляется тебе; одновременно я хочу тебя
оскорбить и делаю это.
Посылки являются, по Серлу, одновременно директивами и экс-
пресс и вами.
При обычном («прямом») употреблении адресат посылки совпадает
с адресатом сообщения в целом, т. е. с собеседником. Возможно и «кос-
венное» употребление — по адресу 3-го лица. Семантика при этом в
основном сохраняется, но иллокутивная сила резко ослабляется: пря-
мой акт оскорбления (т. е. направленной грубости) заменяется бессиль-
ной попыткой оскорбить отсутствующего, превращаясь в своего рода
жест «отмахивания», что влияет и на семантику: посылка в таком упот-
реблении сближается с индифферентивом (см. ниже). То же происхо-
дит и при неэмфатическом употреблении по адресу 3-го лица. Ослабле-
ние директивной иллокутивности и сближение с индифферентивами
наблюдается и в формах посылок с шел бы ты... и а ну тебя...
1.1.2. Отказы.
Сюда относятся выражения: хуй (хер, хрен) тебе (в жопу), (а) хуй (и т. д.)
не хочешь?, (а) хуй видел?, хуй на!, хуюшки и т. д. ОВ отказа, видимо, не
имеют близких пристойных эквивалентов, кроме эвфемистических с
корнем фиг (фиг тебе!, фигушки и т. д.).
Экспликация значения: я отказываю тебе в просимом, попутно
желая оскорбить тебя.
Отказы не случайно строятся на основе корня хуй, что связано с
наличием в семантическом спектре этого корня сильно выраженной
семантемы отрицания (см. ниже).
ОВ отказа существенно конативны и почти непереводимы в 3-е
лицо.
1.1.3. Индифферентивы.
Сюда относятся выражения: хуй (хер, хрен) с тобой; ебись ты в рот (в
жопу) и т. д.
Пристойные синонимы: черт (бог) с тобой.
Семантический центр здесь, как и в посылках, отстранение, но ско-
рее 1-ого лица от 2-ого, и притом «ментальное».
Семантика этих ОВ довольно расплывчата и гетероситуативна. Они
могут выражать, в зависимости от ситуации, безразличие, самоотстране-
ние, неохотное согласие.
Об обсценных выражениях русского языка
813
Бранная иллокутивная сила здесь, в соответствии с семантикой,
сравнительно слабо выражена, и поэтому эти ОВ легко переводимы в 3-е
лицо.
1.2. Подкласс 2: Пейоративы
Это ОВ, направленные на адресата, но не имеющие непосредственной
прагматической цели, а лишь экспрессивную (выразить свое отношение
к адресату) и конативную (оскорбить) цель; они представляют собой
«характеристики», причем пейоративные, т. е., если угодно, «ругатель-
ства в узком смысле слова».
Синтаксически пейоративы — это именные группы (N или N-Adj),
могущие нанизываться в любом количестве и произвольно сочетаться,
выполняющие роль приложения, обращения или именного сказуемого.
Наиболее типичны контексты типа ах, ты, .../
Пейоративы допускают, кроме «прямого» (ко 2-ому лицу), приме-
нения к 3-му лицу, в том числе к неодушевленным предметам, и даже
к 1-му лицу.
Можно выделить три группы пейоративов-существительных (гра-
ницы между которыми, впрочем, нечетки):
(а) Оценивающие умственные качества или умения адресата. Это
выражения, синонимичные таким необсценным ругательствам, как ду-
рак или растяпа и т. д.: мудак, мудила, жопа, распиздяй, долбоёб, пиз-
дюк (?) и т. д.
(б) Оценивающие нравственные качества (синонимичные таким
словам, как сволочь, гадина и др.): блядь (блядюга, блядища), сука (суч-
ка, сукоедина), курва, говно (говнюк) и т. д.; может быть, также говноед,
говноёб и др.
(в) Без определенного смыслового наполнения: пидарас, мандавошка,
разъебай, хуй, пизда и др.
Эти пейоративы имеют тенденцию притягивать к себе прилага-
тельные — обычно в постпозиции (а такие, как хуй и пизда почти ни-
когда без определений не употребляются). Эти прилагательные сами
могут быть обсценными (ёбаный (в рот), сраный, засранный, хуев, 0ляд-
ский, сучий, говенный и др.), просто оскорбительными (вонючий, собачий,
позорный и др.) или более или менее нейтральными (старый, близору-
кий и т. д. — уточняющие «характеристику», или же «орнаменталь-
ные», вроде моржовый, голландский и т. д.). Сочетаемость N-Adj очень
различна, от жесткой (последние 2 примера) до совсем свободной (ёба-
ный может сочетаться даже с хуем и разъебаем).
Пейоративы Nofcii -Adj пересекаются с N-Adjo6ou, где носителем об-
сценности является именно прилагательное (из списка, приведенного
выше), а N более или менее произвольно. Из перечисленных Adj первые
четыре могут присоединять практически любое N (например, названия
профессий: ах, ты, лингвист ёбаный (сраный, засранный, хуев, в рот
814
В сторону лингвистики
ёбаный, ёбаный в рот)), а следующие два тяготеют к некоторым специ-
фическим N: блядский (сучий) потрох, сучье вымя и т. д. (Эти после-
дние ОВ употребляются также как междометия и вставки.)
В применении к 3-му лицу (и, в особенности, к неодушевленным
предметам) пейоративы в значительной степени утрачивают свою илло-
кутивную силу, смыкаясь с обеденными «местоимениями» (см. ниже).
1.3. Подкласс 3: Божба
Сюда относятся ОВ, употребляемые в функции клятвы, уверения в ис-
тинности (комиссивы, по Серлу): бля(дь) буду (блядью мне быть), сука
буду (сукой ...), курва буду (курвой ...), ебать меня в рот (в нюх) и т. д.
(а также такие эвфемизмы, как в рот мне три кило печенья и т. д.).
Семантическая экспликация фразы «Бля буду, А» (или «Бля буду,
если не А»), где А — некоторое утверждение или обещание: если не А,
то можешь считать меня (и я сам буду считать себя) дурным человеком.
Возможны как бы «обращенные» или «повернутые» употребления
типа сукой тебе быть, если ...; сукой он будет, если ... и т. д.
Ближайшие необсценные эквиваленты: провалиться мне на этом
месте, разрази меня гром, лопни мои глаза (а также, конечно, более да-
лекие ей-богу, клянусь, честное слово и т. д.). Любопытно, что ОВ этого
подкласса предполагает «моральное наказание» за нарушение клятвы
(«пусть я буду плохой»), в то время как их пристойные эквиваленты —
наказание «физическое» («пусть мне будет плохо»). Интересен и харак-
тер этого морального наказания, заключающийся в отождествлении
именно с общедоступной и/или продажной женщиной (или, общее, свя-
занный с пассивной ролью в половом акте).
1.4. Подкласс 4: Междометия и вставки
Целая группа ОВ: ёб (ебит(ь)) твою мать, мать твою emu, ебёна мать,
ебитская сила, бля(дь), блядский род (потрох и т. д.), сука, сучий по-
трох (мир, вымя и т. д.) и др. (и их эквиваленты — «квазиэвфемизмы»:
ё-моё, ёлки-палки, ёлки зелёные, ё-кэлэмэнэ, японский бог и т. д.), а так-
же необсценные черт, черт возьми (побери) и др.) употребляются в двух
до известной степени противоположных функциях.
(А) В чисто эмотивной функции, как выражение непосредственной
эмоции — удивления, возмущения, восхищения, неудовольствия и т. д.,
ненаправленные и не имеющие прагматической цели. Такие обсценные
междометия часто сочетаются с каким-либо обычным междометием
(ах, ах ты и т. д.)
(Б) Как семантически и даже экспрессивно пустые вводные оборо-
ты — вставки в связный текст. В этом случае им можно предположи-
тельно приписать (а) метаязыковую функцию: утверждение кода как
«матерного»; (б) поэтическую функцию: украшение речи.
Об об с ценных выражениях русского языка
815
При всем различии, А и Б объединяет отсутствие референтной и
конативной функций. При этом в реальном употреблении между А и Б
нет резких границ: между чисто экспрессивным и чисто вставочным
употреблениями имеется непрерывная градация переходов. Ср., напри-
мер, фразы типа Во, б ля, погодка/ — про очень плохую или очень хоро-
шую погоду, — где бля близко к чисто экспрессивному, и Л он, бля, гово-
рит, бля ..., где, в зависимости от отношения говорящего к предмету
речи, бля может варьировать от экспрессивного до нейтрально-вставоч-
ного.
Можно предположить, что вставочное употребление, по крайней мере
в принципе, выражает определенный (условно говоря, «матерный»)
♦ взгляд на жизнь» и/или является сигналом соответствующего отно-
шения к предмету сообщения.
2. КЛАСС II
2.0. Субститутивное употребление обеденных слов и словосочета-
ний не порождает самостоятельных речевых актов. Соответствующие
речевые сегменты являются обсценными синонимами обычных, нетабу-
ированных слов и фразеологизмов. При этом нужно различать (1) чис-
то субститутивное — местоименное и местоглагольное употребление ОВ
и (2) употребление с определенной семантикой.
2.1. Местоимения и местоглаголия
Вопрос о местоименном и местоглагольном употреблении ОВ подробно
освещен в статье [2] (с которой мне удалось познакомиться после напи-
сания первоначального варианта этой работы), так что я ограничусь здесь
лишь несколькими замечаниями.
Обсценные слова могут выступать в местоименной (в широком
смысле слова) функции, замещая собой почти любые именные и гла-
гольные значения. В качестве собственно местоимения выступает слово
хуй, могущее замещать практически любое одушевленное существитель-
ное мужского рода (что было замечено еще Бодуэном де Куртене); не-
одушевленные существительные (любого рода) замещаются словом хуе-
вина (а также херовина и хреновина), восполняющим отсутствие русского
эквивалента французского chose (если не считать такие слова, как шту-
ка и штуковина). Последнее слово оценочно нейтрально (в местоимен-
ном значении), хуй же может быть и нейтральным (смотри, какой-то
хуй там стоит), и нести слабо выраженную отрицательную оценку
(тут один хуй ко мне приходил). Соответствующие женские «одушев-
ленные местоимения» пизда и блядь, как правило, отрицательно окра-
шены (вчера я снова встретил эту пизду (блядь)) и колеблются между
местоименным и пейоративным значениями.
816
В сторону лингвистики
В качестве местоглаголии выступают, прежде всего, глагол ебать и
различные его префиксальные и суффиксальные производные (напри-
мер, заебачиватъ), а также глагольные производные от хуй и пизда (за-
хуярить, пизда путь, пиздячить и мн. др.)- При этом корни остаются
семантически пустыми, а конкретное значение слова определяется зна-
чениями соответствующих префиксов и суффиксов, а также контекстом
(подробно см. в упомянутой статье). Вопрос о семантических возможно-
стях таких местоглаголии заслуживает отдельного изучения, — но из
наблюдений над речью носителей обеденного языка можно сделать вы-
вод о том, что они почти безграничны.
2.2. Субститутивные ОВ с определенной семантикой
2.2.0. Уже поверхностное наблюдение показывает, что, при всей
широте их семантического спектра, ОВ используются преимущественно
для выражения значений «негативных» в самом широком смысле сло-
ва, т. е. содержащих сему «отрицание», — будь то отрицание как логи-
ческий оператор, отрицание какого-либо «положительного» или «нор-
мативного» качества, отсутствие или ликвидация (каузирование
отсутствия) чего-либо и т. д. (это относится и к ОВ класса I).
2.2Л. Чистое отрицание.
Это случай, когда ОВ, почти исключительно со словом (или корнем) хуй
(или его синонимами хер, хрен), с добавлением отрицательных частиц
или без них, выступает субститутом тех или иных отрицательных (а
также вопросительных) местоимений, или же просто частицы не.
...) - не или ничего не ...
- не
- никто не
- ничего
- ничего
- ничего
- нет (глагол) или нечего, незачем
- не, незачем
хуй (получишь, заработаешь, разберешь,
(он) хуй (придет,...)
хуй (знает,...)
ни хук не (знаю, поймешь,...)
ни хуА (нет?
ни хуА (себе)
ni хуя (жрать, стоять тут,...)
nd хуй (нужно, мне это,...)
nd хуй + глагол со значением «ликвида-
ции» (ликвидировать, прогнать, убрать,
выбросить,...)
хули (говорить, делать, ты пристал,
толку,...)
-усиление отрицательного глагола (на-
прочь, совсем)
- незачем или (в вопросе) зачем (с кон-
нотацией 'незачем').
1 Антоним до хуя (- 'много, более, чем достаточно') — не частый случай ОВ
с «положительным» значением.
Об обсценных выражениях русского языка
817
То же чисто отрицательное значение — во фразеологизмах типа
(ты меня) за хуй (не считаешь) « ни за что
хуй ночевал (в холодильнике); от хуя уши - ничего (нет)
(а это что,) хуй собачий? (в ответ на просьбу) = ничто
В большинстве этих употреблений (не фразеологических) хуй до-
пускает замену на черт (на черта*, к черту, не черта, ни черта не, черта
ли), иногда с прилагательным (черта лысого ты получишь), практиче-
ски всегда — на эвфемистическое фиг.
В некоторых случаях слово хуй само по себе несет отрицательное
значение (хуй получишь, на хуй мне это), в других же семантически
пусто (=■= что) и требует отрицательных частиц (ни хуя не знаю, не* хуя
тебе тут делать).
Эта группа употреблений соотносится с ОВ класса 1 с семантикой
отказа (хуй тебе, хуй на!, а хуй не хочешь?, хуюшки и т. д.).
2.2.2. Безразличие, т. е. отсутствие (положительного или вообще
какого либо) отношения, самоотстранение. Сюда относятся следующие
лексемы и ОВ:
насрать — наплевать
ебать (ебал я эту работу и т. д.), - наплевать + коннотации» выяв-
ебать в рот и т. д. ляемые синонимом в гробу видеть
ни хуя! - ничего!, наплевать!, ни черта!
пб хую - плевать на ...
хуй класть (на ...) ~ плевать (на)
один хуй - все равно, один черт
Эти ОВ соотносятся с индифферентивами из класса I.
2.2.3. Отрицательные качества, состояния, действия
Это большая и довольно расплывчатая группа обсценных существитель-
ных, прилагательных, глаголов, наречий и фразеологизмов, объединяе-
мых, пожалуй, только общей семой Mai. Наводить порядок и классифи-
кацию в этой группе было бы — в рамках этой статьи — чрезмерным
педантизмом. Я выделю здесь лишь несколько бросающихся в глаза
подгрупп.
2.2.3.1. Прилагательные широкого употребления со значением
«плохой»: хуевый (херовый, хреновый), говенный, соответствующие наре-
чия и примыкающее сюда существительное (в функции именного ска-
зуемого) говно. Эта группа слов тесно связана с пейоративами класса I.
Любопытно, что другие пейоративные прилагательные — сраный, зас-
ранный и ебаный — как будто, почти не употребляются в субститутив-
818
В сторону лингвистики
ном значении, а лишь в собственно ругательствах — «характеристи-
ках». Заметим что хуёвый употребляется почти исключительно суб-
ститутивно (= плохой), в то время как хуев — только в составе собствен-
но ругательств (и непереводимо на необсценный язык, — разве что, как
чертов).
2.2.3.2. Слова со значением «ерунда», «нечто, не стоящее внима-
ния»: хуйня (херня), хуевина (херовина, хреновина)3, муда, а также вклю-
чающие в свое значение соответствующую сему пиздить (= врать, мо-
лоть чепуху, но также бояться), засирать (ебать) мозги (= то же, а
также морочить голову).
2.2.3.3. Слова (главным образом глаголы), описывающие резкие
изменения — вообще говоря, в худшую сторону — физического или
ментального состояния, а также действия, приводящие к таким состоя-
ниям, т. е. деструктивные:
РасхуЛчить, распиздЛчить, = разбить,сломать,уничтожить
распиздошить и др.
хуЛкнуть(ся), ёбнуть(ся) = ударить(ся), упасть
ёбнутый, стебанутый = ^ушибленный* (ментально)
отхуАчить, отхерйчить = избить
хуЛк (камнем в рыло) = бац...
хуякс (в обморок) = упасть
oxykmb = внезапно придти в состояние не
доумения, крайнего удивления
въеббть = врезать, ударить
пиздануть = ударить
испйздить = избить
пиздбц = конец (как результат деструк
ции)
и мн. др.
2.2.3.4. Перечислю еще ряд слов, — отнюдь не претендуя на пол-
ноту, — относящихся к этой группе: '(у)красть* = (с)пиздить, 'обма-
нуть* = объебать; 'мучить*, 'измучиться', 'устать* = ебать, уебать(ся),
наебаться (и соответствующие пассивные причастия); 'надоело* — ос-
тоебенело; 'бояться* - бздеть; 'наказывать* = брать за жопу; 'тяжело
работать* = хуячить, хреначить; 'до изнеможения* = до охуения; 'хва-
статься*, 'выпендриваться' = выебываться; 'уходить' = уебывать (обыч-
но в императиве); 'поддевать*, 'провоцировать*, 'провокация* = подъе-
бывать, подъебка и мн. др.
Характерно, что антонимы соответствующих «приличных» слов, или
же слова, соотносящиеся с ними, но с положительным значением, —
3 Имеет и «местоименное» значение (см. выше).
Об обсценных выражениях русского языка
819
такие, как взять, подарить, сказать правду и т. д. — обычно не имеют
обсценных субститутов4.
Легко представить себе мир, описываемый лексикой, перечислен-
ной в 2.2.3 (а также в др. частях работы): мир, в котором крадут и
обманывают, бьют и боятся, в котором «все расхищено, предано, прода-
но», в котором падают, но не поднимаются, берут, но не дают, в котором
либо работают до изнеможения, либо халтурят — но в любом случае
относятся к работе, как и ко всему окружающему и всем окружающим,
с отвращением либо с глубоким безразличием, — и все кончается тем,
что приходит полный пиздец.
Литература
1. Успенский Б. А. Религиозно-мифологический аспект русской
экспрессивной фразеологии —• Структура текста, М., 1981.
2. Dreizin F. and T. Priestly. A systematic approach to Russian obscene
language — Russian Linguistics 6, 1982, p. 233—249.
3. Успенский Б. А. Мифологический аспект русской экспрессив-
ной фразеологии (Статья первая) — Studia Slavica Hungarica XXIX, 1983,
с. 33—69.
1984
4 Ценностно нейтральные или положительные значения редко выражаются
с помощью обсценных слов; чаще всего это «паронимические производные»
соответствующих необсценных слов. Ограничусь несколькими примерами: ебало
(и, как следствие, ебальник) — *лицо* или 'рот* — от хлебало; хуета (<суета,
маята); хитрожопый (< хитроумный); охуительный (<восхитителъный, упои-
тельный); невпроеб (<невпроворот); колдоебина (<колдобина); перекосоебило
(<перекосило) и мн. др. Возможности образования подобных «новых слов» —
оказионализмов, могущих стать и общеупотребительными, — неограниченные.
f
V
ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ
СЕМИОТИЧЕСКОГО ЦИКЛА, НЕ ВОШЕДШИХ
В НАСТОЯЩЕЕ ИЗДАНИЕ
1. Математика и языкознание, М., 1964.
2. Знаки, язык, математика // О некоторых вопросах современной
математики и кибернетики, М., 1966.
3. Об описании системы лингвистических объектов, обладающих
общими свойствами // Вопросы языкознания, 1964, № 4.
4. Монтажные приемы поэтической речи // Программа и тезисы
докладов в летней школе по вторичным моделирующим системам, Тар-
ту, 1964.
5. О некоторых чертах плана содержания в поэтических текстах //
Структурная типология языков, М., 1966.
в. Замечания о типологии текстов // Тезисы докладов на 2 летней
школе по вторичным моделирующим системам, Тарту, 1966.
7. О количественных характеристиках распределения символов в
тексте // Вопросы языкознания, 1967, N 6.
8. О логическом описании обыденного мышления // Тезисы док-
ладов на 3 летней школе по вторичным моделирующим системам, Тар-
ту, 1968.
9. Линейность речи и ее преодоление // Там же.
10. Русская метафора: семантика, синтез, трансформации // Тру-
ды по знаковым системам, IV, Тарту, 1969.
11.0 некоторых чертах плана содержания в поэтических текстах
II // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics, № 12,1969.
12. Об описании системы терминов родства // Советская этногра-
фия, 1970, № 4.
13. Об одном подходе к описанию коммуникативных ситуаций //
Информационные вопросы семиотики, лингвистики и автоматического
перевода, вып. 3, М., 1972.
14. О частотном словаре языка поэта // Russian Literature, 2, 1972.
15. О некоторых экстремальных задачах, связанных со структурой
научного коллектива // Системные исследования, М., 1972.
16. Семантическая структура русской загадки // Труды по знако-
вым системам, 6, Тарту, 1973 (перепечатано в: Паремиологический сбор-
ник, М., Наука, 1978).
17. О семантике местоимений // Проблемы грамматического мо-
делирования, М., 1973.
18. Русская семантическая поэтика как потенциальная культур-
ная парадигма // Russian Literature, 7/8, 1974 (совм. с Сегалом, Тименчи-
ком, Топоровым и Цивьян).
19. О некоторых алгебрах, связанных с отношениями родства //
Математическое программирование и расчет строительных конструк-
ций (= Сборник трудов МИСИ № 121), М., 1974.
822
Избранная библиография
20. Некоторые замечания о применении трансформаций для опи-
сания синтаксиса русской разговорной речи//Семиотика и информати-
ка, 8, М., 1977,
21. [Заметки к статье О. Мандельштама о Чехове] // Russian Literature,
V-2, 1977.
22. О формальном анализе систем терминов родства // Slavinica
Hierosolymitana, v. 2, 1978.
23. Заметки о поэзии О. Мандельштама 30-х гг., II // Slavica
Hierosolymitana, v. 4,1979.
24. Замечания о применении математической статистики для изу-
чения зависимостей и связей между характеристиками художествен-
ных текстов // Труды по лингвостатистике, 7, Тарту, 1981.
25. Алгебра родства // Наука и жизнь, 1982, N 8.
26. Инвариантный сюжет лирики Тютчева // Тютчевский сбор-
ник, Таллинн, 1990.
27. Семиосфера Венички Ерофеева // Сборник статей к 70-летию
проф. Ю. М. Лотмана, Тарту, 1992.
28. Классические традиции в «другой» литературе (Венедикт Еро-
феев и Федор Достоевский) // Литературное обозрение, 1992, № 1.
29. Памяти К. Ф. Тарановского // Новое литературное обозрение,
№ 3,1993.
30. Заметки о лирике // Новое литературное обозрение, № 8, 1994.
31. Комментарии к поэме «Москва — Петушки» Вен. Ерофеева,
Graz, 1996.
Юрий Иосифович Левин
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
Поэтика. Семиотика
Издатель А. Кошелев
Корректор В. Ю. Гусев
Подписано в печать 15.12.97. Формат 70x100 1/16.
Бумага офсетная Н 1, печать офсетная, гарнитура «Школьная».
Уол. п. л. 66,43. Заказ Н 2Д58 Тираж 1000.
Издательство «Языки русской культуры».
129846, Москва, Оборонная, 6-106; ЛР М 071804 от 08.07.96.
Тел. 207-86-98. Факс: (096) 246-20-20 (для аб. М158).
E-mail: mikSeoh-lJCjnak.ru
Отпечатано с оригинал-макета во 2-й типографии РАН.
121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 6.
Оптовая и розничная реализации — магазин «Гиоаис».
Тед.: (096) 247-17-57, Костюшии Павел Юрьевич (с 10 до 17 ч.).
Адрес: Зубовский б-р, 17, стр. 8, к. 6.
(Метро «Парк Культуры», в здании иэд-ва «Прогресс».)
Foreign customers may order the above titles
by E-mail: Lrc@koshelev.msk.su
or by fax: (095) 246-20-20 (for ab. M153).