АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
А. Д. ДАВЫДОВ
АФГАНСКАЯ ДЕРЕВНЯ
(СЕЛЬСКАЯ ОБЩИНА И РАССЛОЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА)
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
Главиня редакция восточной литературы Москва 1969

ЗЗИ (Афг)
Д13
Ответствённый редактор Г. Г. КОТОВСКИЙ
В книге исследуется социальный строй современной деревни у ряда народов Афганистана на материале ряда деревень разных районов страны. Прослеживается эволюция сельской общины в условиях развития товарно-денежных и зарождения капиталистических отношений. Показан распад патриархально-родственных и племенных связей и укрепление территориальной, соседской организации*
1-11-5
39-69

ПРЕДИСЛОВИЕ
Общеизвестно, что для большинства стран Ближнего и Среднего Востока не было характерно помещичье хозяйство, основанное на барщинном труде крепостных. -Крупное землевладение сочеталось здесь с мелким землепользованием крестьян. Крестьянская община в этих условиях нередко использовалась земельным собственником как важный инструмент для выжимания ренты.
Подобную роль крестьянская община играла во многих равнинных оазисах Афганистана, где в период позднего средневековья и нового времени получило развитие крупное феодальное землевладение. В большинстве же горных районов страны, где крупное землевладение почти отсутствовало, сельская община являлась по существу основным социальным институтом, с помощью которого производился сбор феодальной ренты-налога с крестьян в государственную казну.
Современный Афганистан продолжает оставаться аграрной страной с пережитками феодализма, в которой около 85% населения занято в сельском хозяйстве и Характернейшей чертой экономического строя является преобладание крупного помещичьего землевладения. Всего помещикам принадлежит около 60% пахотных земель, которые они сдают в основном в мелкокрестьянскую аренду, реже в крупную предпринимательскую аренду в ее наиболее примитивных формах, и только в мелких и частично средних имениях применяют для обработки земель наемный труд батраков-издолыциков.
Но все же примерно 40% земель в горных и некоторых равнинных районах находится в частной собственности крестьян. В настоящей работе рассматривается община как хозяйственная организация главным образом
3

в этих районах оплошного крестьянского землевладения, хотя приводятся и отдельные примеры крестьянских общин в помещичьих имениях.
В современных условиях деревенская община в Афганистане на крестьянских землях перестала играть роль инструмента для сбора феодальной ренты-налога в государственную казну, так как поземельный налог, составлявший еще каких-нибудь 40—50 лет назад 25% стоимости валового урожая, в настоящее время достигает едва 1 % и, следовательно, фактически перестал (быть феодальной рентой. В результате изменений как социальной природы государства, так и самого крестьянства отношения между ними по существу перестали быть отношениями феодальной эксплуатации. Прибавочный продукт теперь изымается у крестьянина большей частью уже не старыми феодальными внеэкономическими, а преимущественно экономическими методами: через рынок, систему косвенного налогообложения, реализуемого в растущих ценах на товары, через широкую и все увеличивающуюся систему торгово-ростовщической эксплуатации, характерную для начальных этапов капиталистической эволюции деревни. Разумеется, для подавляющего большинства крестьян эти новые методы эксплуатации оказываются еще более жестокими и разорительными, чем старые феодальные. При этом процесс расслоения крестьянства принимает однобокий характер: лишь очень небольшому числу крестьян удается выбиться в зажиточные и расширить свое товарное хозяйство, используя рутинную деревянную технику и примитивные формы наемного труда сезонных и поденных батраков, зачастую еще с оплатой по старинке из доли урожая [подробнее см. 20; 23].
В условиях, когда в деревне Афганистана (так же как в некоторых других странах Ближнего и Среднего Востока) развиваются капиталистические отношения, важно выяснить, в какой мере сельская община и другие пережиточные институты являются тормозом развитию капитализма как в самой деревне, так и вообще в стране, препятствуют ли они расслоению крестьянства и возникновению капиталистических элементов К
1 разумеется, в странах, ставших на путь некапиталистического
4

Сходные условия хозяйственной деятельности, известная общность культуры привели к возникновению многих одинаковых черт в характере общины у целого ряда народностей, населяющих Афганистан. Этому способствовала, конечно, и общность некоторых исходных этнических элементов, участвовавших в этногенезе, соседних народностей.
Исторические источники периода средневековья и нового времени застают общину у большинства народностей Афганистана уже на той стадии ее развития, когда ранее, возможно, входившие в ее состав большие патриархальные семьи распались или находились в состоянии распада на небольшие патриархальные или даже малые индивидуальные хозяйственно самостоятельные семьи. Одной из причин сравнительно быстрого распространения в средние века ислама среди крестьянства Афганистана, несомненно, явилось то, что его догматы требовали раздела семейного имущества, оставшегося после смерти главы семьи, между всеми наследниками, что эти догматы юридически закрепляли частную собственность и развивающееся классовое неравенство между семьями. Мусульманская религия вполне соответствовала складывавшемуся в тот период у ряда народностей Афганистана классовому феодальному обществу.
Однако, как показывает этнографический и исторический материал, у большинства народностей Афганистана родственные связи между семьями (еще небольшими патриархальными или уже малыми индивидуальными) продолжали играть весьма заметную роль в общине, несмотря на то что усиление хозяйственной самостоятельности семей на базе частной собственности вело в конечном итоге к полному превращению родственных связей в чисто соседские. Группа родственных семей, сохранявших память о своем происхождении от одной семьи, большой или малой, очень долго, часто вплоть до самого недавнего времени, имела общее название, обычно по имени или прозвищу своего родоначальника, и семьи, входившие в эту группу, были связаны между собой определенными хозяйственными узами, взаимны-
развития, первостепенное значение приобретает вопрос о том, какие из общинных институтов могут быть при этом использованы и постепенно преобразованы, а какие должны быта искоренены,
5

ми обязательствами родственно-соседской взаимопомощи, кровной мести и т. п. Обычно такая группа родственных семей населяла отдельный квартал деревни или целую небольшую деревню, имела свои отдельные кладбища, мечети, помещения для приема гостей и т. п.
Благодаря работам М. О. Косвена, его учеников и последователей подобные группы родственных семей, получившие в советской научной литературе наименование патронимий, были изучены на обширнейшем материале у очень многих народов, в том числе у ряда иранских и тюркских народностей, этнически близких к народностям, населяющим Афганистан [см. 29, стр. 91 — 97]2. Было установлено, что по мере разрастания патронимий отдельные составляющие их семьи могут давать начало новым патронимиям, от последних в свою очередь могут отпочковываться еще патронимии и т. д. При определенных исторических условиях патронимии первого, второго, третьего и т. д. порядка, объединяясь, образовывали более крупные этнические общности, которые обычно именуются племенами [29, стр. 102—104, 189—190].
Некоторые исторические источники указывают на возникновение и существование в период средневековья и нового времени таких племенных образований также и у ряда народов Афганистана: афганцев (пуштунов), хазарейцев, чараймаков и др. Причем нередко (как будет показано в соответствующих главах книги) удается исторически проследить как процесс объединения, так и процесс последующего нового дробления и переобъединения племен, представляющих собой в конечном итоге конгломераты многих отдельных патронимий того или иного порядка, далеко не всегда действительно родственных между собой.
Одной из главных причин объединения отдельных, сравнительно небольших патронимий и общин в крупные племена была, по-видимому, необходимость организации совместной обороны занимаемой ими территории от посягательств более сильных феодальных государств. Другой причиной могло быть малоземелье, вызванное
2 	В цитируемых в книге источниках и литературе о народностях Афганистана термин «патронимия» нигде не употреблялся и вводится автором настоящей работы.
6

ростом численности патронимий и толкавшее их к тесному военному союзу с другими патронимиями с целью совместного завоевания и последующего раздела новых земель. В целом ряде случаев такие союзы и объединения оказывались весьма прочными и приводили к созданию устойчивой этнической общности, которая с течением времени получала идеологическое оформление путем выработки легендарного генеалогического древа, связывавшего между собой как действительно родственные, так и неродственные патронимии единым «родством» и происхождением от общего «родоначальника». Таким образом, идеология, органически присущая каждой отдельной патронимии, в которой семьи всегда хранят память о своем происхождении от одного реального предка, была использована применительно к более крупному конгломератному объединению.
По-видимому, с самого начала первостепенную роль в создании военно-племенных союзов играла феодализировавшаяся верхушка отдельных патронимий и общин: вожди, старейшины, мусульманское духовенство. В условиях существования института частной собственности семей, наличия в общинах рабов и феодально-зависимых эти исторически сравнительно поздние по времени племенные союзы возникали не просто как этнические, но по своей социальной сущности как раннеклассовые военно-феодальные образования.
Так, И. М. Рейснер, которому принадлежит заслуга б реконструировании социального строя афганцев на наиболее ранних этапах, допускающих подобную реконструкцию, пришел к выводу, что уже в период средневековья, когда афганцы длительное 'время замкнуто обитали на юго-востоке Афганистана, в Сулеймановых горах, для них было характерно «существование патриархальной или индивидуальной семьи как основной хозяйственной ячейки», ‘которая ведет «свое отдельное хозяйство» и обладает «частной собственностью на стада». Как показал И. М. Рейснер, уже «на этом раннем этапе развития классового общества»- у афганцев имеются рабы и «феодально-зависимые», стоящие «вне племени», и, кроме того, растет «имущественное неравенство в среде свободных членов племени». Феодализирующаяся верхушка племен (вожди) богатеет, превращает свои должности из выборных в наследственные, обзаводится
7

Собственными 'военными дружинами и «все 'больше огра^ нич'ивает возможность ведения самостоятельного хозяйства рядовыми членами племени». И именно эта «знать племен разжигает ожесточенные войны с соседними пле* менами... организует грабительские налеты на земледель* ческие оазисы» [43, стр. 49—52, 108—109].
Следовательно, именно эта феодализирующаяся верхушка племен больше всего заинтересована в создании сильной военно-племенной организации, многочисленных племенных союзов.
Разработка советскими учеными теории патронимии вносит значительную ясность во многие казавшиеся прежде чрезвычайно трудными вопросы. Становится зполне очевидным, что, во-первых, патронимия любого порядка отнюдь не является первобытным родом, а представляет собой третью стадию развития родственных институтов: от (1) рода через распадение его на (2) отдельные патриархальные семьи к разрастанию последних в (3) патронимии. Во-вторых, даже наиболее ран* ний период распада патриархальной семьи и возникновения патронимии совпадает с образованием уже раннеклассового (или даже развитого классового) общества. В-третьих, как показывают многочисленные факты, патронимии различных порядков существовали и продолжали вновь возникать в деревнях у многих народов вплоть до сегодняшнего дня, т. е. в условиях уже вполне сложившегося классового общества, причем возникновение патронимий отнюдь не вело к образованию из них новых племен и вообще не было связано с какой-либо племенной структурой. А из всего этого в конечном итоге следует вывод, что ни о какой так называемой родовой общине на этой третьей стадии развития родственных институтов речи уже быть не может [ср. 43, стр. Ю4—105; 316, стр. 123—131]. На стадии патронимии община, если она базировалась на хозяйственной самостоятельности и частной собственности отдельных входивших в патронимию семей, с самого начала не могла быть никакой другой, кроме как сельской соседской общиной, несмотря на сохранявшиеся самые тесные родственные связи между семьями. Точно так же и возникшие в результате объединения патронимий и общин военно-племенные союзы не могут быть названы институтами «родо-племенного» (первобытнообщинного) строя
В

и для характеристики их структуры не может быть, строго говоря, применена родовая терминология, ибо это означало бы смещение в истории на две стадии назад в (глубину действительно первобытного родо-племенного строя. Лишь термин «племя», может быть, по нашему мнению, с известными оговорками употреблен, имея в виду его более широкое значение этнической общности, а не узкое значение единицы первобытного родового строя.
Исходя из изложенного выше, должно быть отброшено прежнее ходячее представление, согласно которому всякие сохранившиеся в сравнительно позднее время «племена» являются непременно пережитками доклассового родового общества. Крупные, по-своему этническому типу племенные, а по сути патронимические образования возникали и в условиях складывающегося феодального строя, на периферии довольно развитого феодального общества 3. Разумеется, в их структуре можно найти следы более ранних институтов.
У большинства народностей Афганистана для обозначения патронимий любого порядка вплоть до самых сложных патронимических образований — племен и племенных групп — употребляются в общем одни и те же социальные термины без сколько-нибудь отчетливой дифференциации и таксономии. Это главным образом заимствования из арабского языка: «хель», «каум»,
«тайфа» и др:, которые одинаково употребляются как по отношению к малым, так и по отношению к большим родственным коллективам 4. По нашему мнению, отсутствие дифференциации социальной терминологии — один из характернейших показателей патронимического строя, отражающий внутреннюю природу этого строя, где каждая более крупная патронимия в принципе ничем, за исключением своей величины, не отличается от более мелкой, входящей в ее состав. В этом коренное
3 В одной из своих работ Ю. В. Ганковский, характеризуя социальный строй афганцев (пуштунов), приходит к выводу, что «пуштунские племена не были, конечно, первобытными кровнородственными коллективами» (И, стр. 145]. '
4 На эту особенность, присущую патронимической терминологии, обратил внимание М. О. Косвен при изучении материала многих народов (29, стр'. 103].
9

отличие исторически позднего патронимического строи от первобытного родового.
-При первобытном групповом и парном браке два экзогамных рода внутри эндогамной фратрии или две экзогамные фратрии внутри эндогамного племени были взаимно связаны друг с другом брачными отношениями (дуальная организация). Таким образом, экзогамия более мелких и эндогамия более крупных родственных коллективов составляли качественное отличие тех и других. Напротив, при патронимическом строе у большинства народностей Афганистана наглядно обнаруживается полнейшее нарушение древней родовой экзогамии. Патронимии любого порядка вплоть до самых мелких, как правило, становятся по-своему эндогамны. Даже младшие патронимии, сравнительно недавно образовавшиеся в результате разрастания одной патриархальной или малой семьи, отдают наибольшее предпочтение внутренним бракам — между двоюродными и троюродными братьями и сестрами по отцовской линии. При заключении таких браков часто калым не взимается. Менее предпочтительными являются браки между членами двух разных младших патронимий внутри общего квартала или деревни, при которых калым, как правило, взимается. Когда же девушку выдают замуж за пределы деревни, размер калыма обычно резко возрастает.
Качественное отличие 'первобытного рода состояло в том, что он был самостоятельной хозяйственной ячейкой, объединенной коллективным трудом его членов и коллективным присвоением ими продуктов труда. При патронимическом строе мельчайшей самостоятельной хозяйственной ячейкой одинаково для всех патронимий является отдельная семья, обладающая частной собственностью на все или некоторые орудия и средства производства. Благодаря этому отдельная семья, входя в состав родственного коллектива — патронимии, одновременно является членом другого, в своей основе не родственного, а территориального объединения — сельской соседской общины.
Таким образом, получает дальнейшее подкрепление известное положение, высказанное К. Марксом в наброске письма к В. Засулич, из которого следует, что община у некоторых азиатских народов, и в частности у афганцев, была не родовой, а сельской, т. е. соседской.
10

«„Сельская община“,—указывал К. Маркс,—встречается также в Азии, у афганцев и др., но она повсюду представляет собой самый новый тип общины и, так сказать, последнее слово архаической общественной формации» [2, стр. 418].
Несмотря на общие стадиальные черты сельской общины у большинства /народностей Афганистана, она безусловно имеет свои особенности у той или иной народности, которые связаны с различиями в этногенезе, исторических судьбах, культурном и обычноправовом наследии и, конечно, в природных и экономических условиях того района, где непосредственно происходило формирование данной народности и развитие ее общины.
Поэтому в настоящей работе общинные институты каждой народности Афганистана (за исключением тех, о которых пока материала недостаточно) рассматриваются отдельно. Причем, учитывая, что древнее коренное население многих районов Афганистана составляли восточные иранцы — таджики (этнически близкие восточным иранцам-афганцам), которые образовали важнейший пласт в этногенезе одних народностей и оказали огромное хозяйственно-культурное влияние на другие, исследование начинается с общины у таджиков, затем рассматривается община у хазарейцев, чараймаков и других соседних с таджиками горных народностей, и лишь заключительная часть книги посвящена общине у афганцев (пуштунов). К тому же, по нашему мнению, лишь изучение общины у афганцев в сравнении с общинами других соседних народов может дать ответ на многие спорные вопросы ее развития.

ГЛАВА 1
ОБЩИНА У ТАДЖИКОВ
Районы со сравнительно компактным таджикским населением разбросаны почти по всей территории Афганистана— как в равнинных оазисах, так и высоко в горах.
В литературе еще иногда можно встретить мнение, что для таджиков в целом не характерно деление на родственные, т. е. патронимические, группы и объединения семей (или, как нередко выражаются, не характерно «сохранение родо-племенных» или «патриархально-родовых отношений») и что это коренным образом отличает общину у таджиков от общины у других соседних народов, например афганцев (пуштунов), хазарейцев, чараймаков и др. Однако изучение таджикской общины показывает, что это мнение в той или иной степени справедливо лишь в отношении общины в равнинных оазисах, вблизи от торгово-промышленных центров, которая в наибольшей мере затронута процессами социальноэкономического развития. В этом нас убедило и непосредственное знакомство с некоторыми таджикскими общинами районов Кабула и Джалалабада во время пребывания в Афганистане в 1963—1964 гг.
СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ТАДЖИКСКОЙ ДЕРЕВНИ В РАВНИННЫХ ОАЗИСАХ ((КАБУЛ, ДЖАЛАЛАБАД)
В Кабульском оазисе нам довелось более подробно познакомиться с деревней Шиваки, расположенной примерно в 12 км к юго-востоку от г. Кабула, в нижней части долины р. Логар, притока р. Кабул. Коренные жители деревни — таджики, хотя значительную часть ее населения теперь составляют афганцы (пуштуны). Ни к каким родственным группам, «родам» или «.племенам»
12

Таджики Шиваки себя не причисляют и на вопрос о племенной принадлежности отвечают просто «парсиван» (т. е. говорящий на языке фарси, таджик). В деревне два ютдельных квартала, каждый из которых окружен глинобитной стеной. Однако крестьянские семьи не объединяются в особые квартальные патронимии, основанные на кровном родстве и родственной взаимопомощи. По-видимому, каждый квартал имеет свою отдельную мечеть и кладбище, но с точностью установить этого не удалось. Кварталы застроены примыкающими друг к другу двухэтажными домами или отдельно стоящими большими домами-усадьбами (кала), укрепленными снаружи стенами. В этих усадьбах, в пристройках и флигелях, живет по четыре-семь обычно близкородственных индивидуальных семей (отец, дядя, братья различных степеней родства). А всего в деревне около 800 семей. Даже наиболее близкородственные семьи ведут свое хозяйство совершенно самостоятельно, являясь частными собственниками скота, инвентаря и другого имущества. Поэтому связи между семьями в основном соседские.
Никакой общинной регламентации (сервитута), связанной с землепользованием, пастбищным хозяйством, севооборотом, практически не существует. Каждая семья сеет на своем участке любую необходимую ей культуру. Единственное, что более или менее объединяет все семьи в хозяйственном отношении,— это общая система ирригации всех полей из р. Логар, необходимость ее коллективного поддержания в порядке и единая для всех очередь водопользования («наубат»), устанавливаемая жеребьевкой. Воды в Шиваки относительно больше, чем в других деревнях в низовьях Логара. Распределяется она между семьями в общем пропорционально размеру обрабатываемого участка земли. Однако очередь на пользование водой может быть передана за плату на определенное время или навсегда другому лицу, что придает этой общинной системе водопользования по существу частновладельческий характер. Есть хозяйства, владеющие правом на несколько часов водопользования, и есть такие, которые вообще лишились прав на оросительную воду.
Известное ослабление роли и значения общинной организации в Шиваки — несомненный результат влияния
13

процессов социально-экономического развития, особенно характерных для сельскохозяйственных районов, находящихся в непосредственной близости от торгово-промышленных центров, в данном случае— Кабула. Это район торгового земледелия, по сути дела пригородная овощеводческая зона, круглый год снабжающая кабульские рынки свежими овощами. Для себя крестьяне сеют пшеницу и кукурузу в севообороте с бобовыми (клевер, люцерна, бобы, горох), что необходимо для поддержания плодородия почвы. Однако пшеницу также часто покупают дополнительно на деньги, вырученные от продажи овощей. После уборки бобовых на всех участках, расположенных вблизи деревни, высевают овощи: на валках по краям каждой делянки сажают канусту и свеклу, посредине делянки — лук вперемежку с морковью, огурцы, баклажаны, помидоры, картофель, редис и т. д. Техника земледелия, как везде в Афганистане, примитивная: деревянная соха, прикатная доска («мала») на железных цепях, заступ и т. п. Однако здесь, как в немногих районах Афганистана, можно встретить, например, металлические водоподъемные колеса. В Шиваки имеются два базарчика: на 12—15 и на 2—4 лавки. Кроме того, в середине 50-х годов зажиточные крестьяне-овощеводы с помощью специалистов, работавших по так называемой Программе общинного развития деревень, организовали сбытовой кооператив, который, правда, быстро распался (главным образом из-за злоупотреблений наиболее богатых руководителей кооператива). В первый год, по сообщению афганской газеты «Иктисад» от 21 июня 1956 г., кооператив отправил на рынки Кабула, Джалалабада и Пешавара (Пакистан) 120 т различных овощей.
По-видимому, в недалеком прошлом земля в Шиваки находилась в частной собственности крестьян. Однако ныне лишь немногие зажиточные крестьяне владеют земельными участками. Таков, например, один из бывших руководителей кооператива Абдул Расуль, которому принадлежит 6 га земли. Крупным участком земли владеет и другой уроженец Шиваки, ныне являющийся богатым кабульским купцом 1. Еще одно сравнительно крепкое овощеводческое хозяйство посетил и описал в 1966 г. австралийский этнограф Т. Ф. Кеннеди. Хозяй¬
1 Некоторые сведения о деревне Шиваки см. 78, стр. 41.
14

ству принадлежат 3,6 га поливной земли, пара быков и три коровы с телятами. Семья занимает двухэтажный дом с тремя комнатами, кухней, кладовыми, помещениями для скота, расположенными вокруг небольшого двора в центре усадьбы. Высокие глухие стены дома одновременно служат стенами соседних домов. Семья состоит из 11 человек: старика отца, матери, двух женатых и двух неженатых сыновей и детей старшего сына. Второй женатый сын преподает в одной из кабульских школ. По сообщению Т. Ф. Кеннеди, крепкие хозяйства в Шиваки на уборку урожая нанимают поденщиков из бедных афганских 'кочевников—«жнецов» [85, стр. 7—23].
Но большая часть высокодоходной земли в деревне скуплена помещиками, которые сдают ее в аренду местным крестьянам. Одно из хозяйств, где нам довелось побывать, арендует у вышеупомянутого землевладельцакупца 3,2 га земли на типичных для товарного хозяйства условиях уплаты фиксированной арендной платы в размере 40 сиров (1 .сир ~ 7 кг) пшеничной муки в год (натурой или деньгами). В семье, состоящей из восьми человек, два взрослых работника. Хозяева сами отвозят овощи на кабульский рынок и покупают для себя и для уплаты помещику пшеничную муку. Семья имеет средний достаток и не прибегает к дополнительным заработкам. Однако большинство других крестьянских семей в Шиваки отпускает зимой работников на заработки («маздури») в Кабул и более отдаленные районы.
Мы посетили таджикскую деревню и в пригороде Джалалабада. Небольшая, всего около 100 дворов, деревня расположена примерно в 1,5 лслс к западу от города. Она состоит из двух обособленных селений-кварталов, которые называются: Баладех («Верхняя деревня») и Паянкала («Нижняя деревня»). Примечательно, что каждая из деревень-кварталов имеет свою мечеть и кладбище, однако жители не объясняют это какими-то особыми различиями своей родственной (патронимической) принадлежности, а просто соображениями территориальной близости. Староста (малик) у них один на два квартала-деревни.
Вся земля в деревне находится в частной собственности крестьянских семей. Частнособственнические отношения даже между родственными семьями придают деревенской общинной организации чисто соседский
15

характер. Основой этой прежде всего хозяйственной организации является, как и в Шиваки, главным образом единая для всей деревни система речного орошения и водопользования. Кроме того, все общинники одинаково имеют право пасти свой скот в заросшей кугой (низкорослым камышом) пойме речки, которая, таким образом, считается как бы общинным выгоном. Деревня содержат пастуха, платя ему по сиру зерна с головы крупното рогатого скота, а приходящий раз в неделю в деревню плотник получает от о'бщины за ремонт сельскохозяйственного инвентаря в годно четыре сира с каждого харвара (1 харвар — 565 кг) собранного зерна.
Близость к городу способствует повышению товарности хозяйства. Наиболее ходкие товарные культуры— овощи и опийный мак, топда как зерно крестьяне частично докупают на рынке. Под посевы мака отводятся значительные площади. Когда созревают маковые головки, на них делают надрезы для обора выделяющегося опиума. При благоприятныхусловиях с 1 га получают до 35 кг опиума, цена которого после су пики доходит до 12 тыс. афг. за 1 сир. Из семян мака выжимают «масло («тель»). Выжимкой масла занимаются за плату специальные маслоделы (|«тели»), которые также являются скупщиками мака и, вероятно, опиума. Многие крестьяне сбывают мак на механическую маслобойку в Джалалабаде, которая его скупает в больших количествах.
Земледельческое хозяйство ведется довольно интенсивно. С каждого поля регулярно снимают по два урожая в год. В севообороте широко применяются бобовые для поддержания почвенного плодородия. Употребляются даже совмещенные посевы на одном и том же поле кукурузы с бобовыми, пшеницы с маком и т. п. В почву вносится значительное количество навоза (до 250—400 ослиных вьюков на 1 га), который многие хозяйства, особенно зажиточные, специально закупают. За посевами тщательно ухаживают: несколько раз пропалывают и прореживают.
Ди|фферен1циа1ция крестьян-товаропроизводителей достаточно заметна. Таи, из 40 дворов в квартале Баладех 15 совсем лишились собственной земли, имеют в лучшем случае лишь одну или несколько голов скота и существуют исключительно за счет найма на работу в более зажиточные хозяйства или за счет отходничества
16

в города. В то же время 5 дворов владеют участками по 1,5—2 га земли; каждое из этих хозяйств имеет по 10— 12 голов крупного рогатого скота; как правило, они нанимают постоянных, сезонных и поденных батраков.
Хозяйство среднего достатка, которое мы посетили, имеет 0,6 га земли хорошего качества, пару быков, корову и домашнюю птицу. Один год хозяйство сеет зерновые: сначала яровую кукурузу, затем озимую пшеницу, а также немного овощей, хлопчатника и табака. На следующий год 2/з площади вместо пшеницы засевают опийным маком, который сбывают в Джалалабад на механическую маслобойку. На вырученные деньги помимо промтоваров покупают также хлеб, которого из собственного урожая не хватает. В семье из пяти человек двое взрослых работников-братьев: один служит в городе, зарабатывая по 500 афг. в месяц, другой занят в поле. На период уборки урожая нанимают дополнительно трех батраков, которым платят по V20 собранного урожая. Дополнительный доход семья получает от мельницы, которой она владеет совместно с тремя другими семьями, имея в мельнице два пая из одиннадцати. На мельницу свозят муку крестьяне нескольких окрестных деревень, так что в сутки мельница перемалывает 80 сиров пшеницы и 50—60 сиров кукурузы. Плата за помол—1 /1 б часть смолотой кукурузы и V48 часть смолотой пшеницы. Эту плату обследованное нами хозяйство получает в течение двух из каждых одиннадцати суток. Из полученного в качестве платы зерна владельцы мельницы отдают за работу мельнику 75 часть пшеницы, XU кукурузы, а также плотнику и кузнецу за ремонт мельницы по 20 сиров зерна в месяц.
Любопытна деревня Самархель, которая находится в 10 км к востоку от Джалалабада. В ее название входит арабский термин «хель», часто обозначающий в Афганистане родственную группу семей—патронимию. Но существовал ли реально такой хель Самар и относилось ли к нему население деревни, выяснить уже невозможно: жители деревни этого не помнят. Они называют себя просто «таджик» и говорят все на таджикском языке (фарси-дари), а также знают афганский язык (пушту).
В Самархеле четыре квартала, но они не отличаются каким-либо особым внутриквартальным единством семей, в том числе и по родственному признаку. Кладбище
2 А. Д. Давыдов
17

в Самархеле одно. Мечетей не четыре, а шесть, и жители ходят молиться в любую ближайшую к ним. У каждого квартала, правда, свой староста-малик, но каждый житель вправе сам решать, кому из четырех маликов он будет подчиняться. Земля находится в частной собственности крестьянских семей, хозяйственно объединенных главным образом общей для всей деревни системой речного орошения и организации водопользования. Вода принадлежит всей общине. Малики руководят общинными работами по поддержанию в порядке ирригационной сети.
Самархель — базарное село. Здесь около 40 постоянных лавок, а в специальные базарные дни бывает еще более оживленная торговля. Село славится своим ткацким ремеслом, в которое вовлечены буквально все семьи, а для многих оно—главный источник существования. Почти в каждом дворе можно увидеть один или несколько ткацких станков. Ткачи Самархеля находятся в полной экономической зависимости от торговцев-екупщиков, которые нещадно эксплуатируют их, снабжая пряжей (главным образом импортной) и скупая всю готовую продукцию. Вместе с тем среди самих ремесленников Самархеля, работающих исключительно на рынок, происходит процесс расслоения, что можно заметить, даже проходя по улицам деревни: в одном дворе 1 или 2 станка, в другом—10, в третьем—25. Причем, конечно, владельцы десятка и более станков не могут обойтись рабочими силами своей семьи. Они нанимают неимущих ткачей (кмаздуров») из своей деревни и из других деревень, платя им по 10—15 афг. в день.
Ткацкое ремесло в Самархеле достигло наибольшего подъема во время войны и в первые послевоенные годы, когда сократился импорт тканей из-за границы. Но затем оно пришло в упадок. Многие ткачи, в том числе и бывшие зажиточные хозяева, совершенно разорены. У одного бывшего владельца 10 станков ныне работает лишь 1 станок. У другого из 26 работают всего 3—4. Этот хозяин в период подъема ткацкого ремесла вложил 40 тыс. афг. в акционерное общество Ширкет содействия кустарной промышленности, которое частично субсидировалось государством. Рядом с его двором ширкет воздвиг кирпичное здание, где было установлено 30 импортных металлических ткацких станков. Одцз-
18

ко вскоре этот шйркет был ликвидирован, оборудование демонтировано, а многие мелкие и средние акционеры, в том числе и этот хозяин, разорились.
Важным отхожим промыслом для неимущей крестьянской бедноты Самархеля и соседних деревень, расположенных вблизи впадения р. Кунар в р. Кабул, служит сплав леса. Рабочие собираются в большие артели из 35—40 человек. Один из богатых землевладельцев Самархеля специально занимается наймом таких артелей в качестве подрядчика по заданию крупных купцов-лесопромышленников. Артельщики вылавливают бревна, которые сплавляются с верховьев р. Кунар, вытаскивают их с помощью веревок на берег и здесь складывают. За день одна артель вытаскивает 50—60 толстых арчевых бревен, получая от подрядчика за каждое бревно по 5—7 афг.
Можно еще привести в качестве примера таджикское селение Барикау («Мягкая вода»), расположенное примерно в 35 км к востоку от Джалалабада в окружении афганских (пуштунских) деревень. Прежде, в феодальную эпоху, жители Барикау были «хамсая», т. е. неполноправными феодально-зависимыми от своих соседейафганцев. Они не имели ни собственной земли, ни воды и находились на положении испольщиков. А теперь афганцы-кочевники, занимающиеся торговлей и отходничеством и имеющие постоянную зимнюю стоянку близ Барикау, считают себя «хамсая» по отношению к таджикам этой деревни. Конечно, термин этот ныне наполнился совершенно новым содержанием. Ни о какой феодальной зависимости речи нет. Но кочевники-афганцы берут у таджиков Барикау воду из арыков и платят за нее или иногда выделяют рабочую силу для ремонта ирригационных сооружений.
В Барикау не только нельзя выделить каких-либо отдельных родственных групп семей, но, по-видимому, невозможно четко разграничить даже деревенские кварталы. Административно все примерно 250 крестьянских дворов подчинены тому или иному из пяти маликов.
Земля в Барикау находится в частной собственности крестьянских семей. Значительная часть ее перешла в руки нескольких ростовщиков, живущих в Барикау и соседних деревнях. По размерам землевладения этих ростовщиков уже можно рассматривать как помещиков.
2*
19

Росту Их влияния в районе, по-видимому, в немалой степени способствует то обстоятельство, что они являются местными религиозными авторитетами, как правило сеидами, т. е. претендуют на свое происхождение по прямой линии от пророка Мухаммеда.
Вода в Барикау поступает из подземного водосборного канала — кяриза, находящегося близ соседнего селения Бару, откуда к Барикау идет отводный канал. При кяризной системе орошения более четко (по сравнению с речным орошением) выявляется действительный частный характер водовладения, скрывающийся за внешней формой коллективной и общинной собственности на само ирригационное сооружение — кяриз. Вся кяризная вода делится на частные доли, отмеряемые по определенной .продолжительно-сти водопользования. Эти водные доли подобно земельным участкам дробятся по наследству, продаются, закладываются и сдаются во временное пользование—«аренду». Затраты водопользователей на ремонт кяриза пропорциональны размерам их водных долей. Всего вода из кяриза в Барикау распределяется на 20 полных суточных долей, называемых «шаваруз» («сутки»); очередь на воду, определяемая путем жеребьевки, наступает вновь через 19 дней. Из 20 шаварузов 4 принадлежат упомянутым ростовщикам-сеидам, остальные мелкими и мельчайшими долями— зажиточным и средним крестьянам деревни.
Примером зажиточных крестьянских хозяйств могут служить три хозяйства, каждое из которых владеет участком примерно 5 га, по 1—3 «вара» (т. е. восьмых частей шаваруза) кяризной воды2 и 2—5 упряжками быков. В то же время беднота, которой в Барикау насчитывается несколько десятков дворов, не имеет ни земли, ни воды, а зачастую и рабочего скота и существует главным образом за счет найма в батраки к зажиточным крестьянам и помещикам.
Как видно из всех приведенных примеров, частный характер землевладения и в значительной мере водовладения в таджикских общинах равнинных оазисов Афганистана сводит почти на нет понятие так называемой общинной собственности. «Верховные» права общины
2 	Меры кяризной воды, распространенные в Восточном Афганистане, более подробно рассматриваются в гл. IV.
20

выражаются но существу лишь в некоторых хозяйственных функциях, осуществляемых на коллективной общинной основе, без чего при сохраняющемся низком уровне ирригационной и земледельческой техники ведение индивидуального крестьянского хозяйства невозможно. Никаких уравнительных разделов и переделов земли и воды как формы реализации «верховной общинной собственности» оовременная^равнинная таджикская община не знает, как не знает она и особых прав какихлибо родственных патронимических групп или «племен» на те или иные части или доли земельного фонда деревни. Однако встречающиеся еще Ё некоторых оазисах, в том числе и населенных таджиками, равные крупные единицы, на которые делится -весь земельный фонд и водные ресурсы данной деревни или района, возможно, свидетельствуют о существовании некогда уравнительных разделов или переделов земли и воды в общине.
Но чтобы лучше представить себе возможное первоначальное значение этих традиционных единиц землеводопользования в таджикской общине, необходимо подняться выше в горы, где прежние уравнительные разделы земли и воды еще кое-где удержались в памяти современных общинников; там в редких случаях даже результаты этих прежних разделов пережиточно сохраняются до сих пор в виде своеобразных реликтов под влиянием сложившихся в данном месте особых условий. Кроме того, здесь же в горах мы уже находим и таджикскую общину с отчетливо выраженным делением на квартальные патронимии, имеющие отдельное название и сознающие свое общее происхождение от действительного или легендарного родоначальника 3.
РЕЛИКТ ОБЩИНЫ С ПЕРЕЖИТКАМИ ПАТРОНИМИИ И УРАВНИТЕЛЬНЫХ РАЗДЕЛОВ ЗЕМЛИ (РАЙОН БАНДИ-ТУРКЕСТАНА)
Такую архаическую таджикскую общину обнаружила и описала в 1956 г. французская социологическая эк¬
3 	Профессор Н. А. Кисляков много и плодотворно работал над исследованием аналогичных реликтов таджикской общины в Припамирье [см. 27, стр. 22—25, 99—102].
21

спедиция в деревне Ходжа-Канду, к югу от Майманы, в предгорьях хребта Банди-Туркестан [63, стр. 38—41; 64, стр. 135—156].
Как можно судить по материалам, собранным экспедицией, оазис ХоджапКанду был освоен не позднее середины XVIII в. общиной из нескольких десятков (возможно патриархальных) семей таджиков-земледельцев, объединенных в три родственные патронимические группы: аймак, бешунгак и аунаб. Они основали соответственно три отдельных селения или квартала, террасировав конусы выноса трех горных речек, стекающих с хребта Банди-Туркестан. Эти конусообразные отложения речек у подножья хребта, состоящие из продуктов выветривания горных пород, главным образом из лёсса, обеспечивали возможность устройства оросительной сети с естественным самотеком. Земли каждого из трех кварталов делились на две зоны.
В первой, центральной, зоне каждого конуса располагались жилые и хозяйственные постройки и группы мелких приусадебных парцелл-ячеек размером всего по нескольку аров, огороженные стенами из необожженного кирпича. Парцеллы этой зоны особенно тщательно обрабатывались и регулярно удобрялись, орошение производилось наиболее эффективным способом — самотеком по бороздкам, нарезанным вниз по склону. Выращивались наиболее трудоемкие и влаголюбивые культуры: фруктовые деревья, виноград, (который для защиты от заморозков высаживали в специально вырытых траншеях, овощи, хлопчатник, люцерна. Вторая зона, ниже и выше первой, была террасирована под открытые поля для зерновых. Парцеллы здесь были уже гораздо большего размера — от 10 до 20 аров. Орошение производилось напуском, т. е. затоплением целиком каждой ячейки-парцеллы. Удобрялись поля нерегулярно и в очень незначительных количествах. Поэтому в севооборот входил пар.
По-видимому, с самого начала все ячейки-парцеллы в первой зоне, а также в верхнем и нижнем ярусах второй зоны были разделены между семьями — всего примерно по 15 парцелл на семью. Причем не только на приусадебных участках, но и на верхнем и нижнем массивах полей все парцеллы одной семьи располагались отдельными, примерно равными по общей площади груп¬
22

пами. Численность семей при этом разделе, по-видимому, не принималась во взимание, и раздел производился по плугам или по упряжкам быков. Считалось, что пара быков необходима для обработки 12 джарибов, или примерно 2,4 га, т. е. участка, засеваемого при искусственном орошении и местных лёссовых почвах приблизительно 100 сирами (750 кг) зерна. Именно такую общую площадь имели все 15 парцелл, выделявшихся каждой семье, владевшей одной упряжкой быков 4.
Первоначально земли деревни Ходжа-Канду считались эмирскими. Община была обязана платить эмиру ренту-налог на основе круговой поруки, но во внутренних делах пользовалась, по-видимому, полной самостоятельностью. Вода принадлежала общине и распределялась поровну между всеми хозяйствами. Делами общины управлял совет из глав всех семей, который ежегодно избирал из своей среды распределителя воды («мираба»), руководил всеми общественными работами, собирал и сдавал в эмирскую казну ренту-налог, разбирал споры и вершил суд над членами общины па основе обычного права.
Но в первой трети XIX в. эмир пожертвовал земли деревни ХоджачКанду в наследственный вакф в пользу одного мусульманского шейха, сеида, прибывшего из Бухары и поселившегося в Афганистане. С тех пор уже четыре поколения потомков святого ходжи безраздельно пользуются всеми доходами с вакфных земель, не располагая, однако, правом их отчуждения. Доходы пользователей вакфа составляют Vs урожая. Можно предполагать, что примерно такого же размера достигала прежде и рента-налог с этих земель, ибо пожалование в вакф означало, собственно, отказ эмира в пользу семьи ходжи от доходов с данной земли.
Вакфы в современном Афганистане — отмирающая категория феодального землевладения. Подавляющее большинство вакфных земель, принадлежавших ранее различным духовным учреждениям — мечетям, медресе, гробницам святых, конфисковано и распродано еще пра¬
4 	Разделы и даже последующие переделы земли в общине между семьями по плутам или упряжкам быков отмечались исследователями в ряде районов Средней Азии и Ирана {34, стр. 423, 465; 51, стр. 19Q—191; 89, стр. 4—6].
23

вительствами Абдуррахмана и Амануллы [см. 20, стр. 53]. Оставшиеся же немногочисленные наследственные вакфы, вроде вакфа Ходжа-Канду, превратились по существу в одну из весьма архаичных разновидностей частного помещичьего землевладения с ограниченным правом помещика распоряжаться землей. По самой своей природе эта разновидность способствует известной консервации общинных институтов.
С переходом земли в фактическую собственность ходжи все семьи юбщины, имевшие до того фактически наследственные владельческие права на свои земельные участки, превратились в арендаторов, которым по истечении срока аренды ходжа может отказать в ее возобновлении. Для своей усадьбы ходжа изъял у крестьян несколько лучших садово-огородных участков, которые обрабатываются дворовыми работниками из числа молодых холостых мужчин, не имеющих возможности заплатить калым за жену и обзавестись собственным хозяйством. Все остальные первоначально освоенные земли остаются по-прежнему разделенными на равные наделы с одинаковым набором парцелл-ячеек как в центральной садово-огородной зоне, так и в верхних и нижних ярусах зерновых полей. Шесть из этих наделов отданы фактически в собственность дядям и двоюродным братьям нынешнёго владельца деревни, которые ведут хозяйство самостоятельно. Кроме того, каждый из упомянутых выше членов семьи ходжей имеет право на получение арендной платы с 2—4 наделов (всего с 14 наделов). Арендная -плата с остальных наделов поступает самому владельцу деревни.
Для получения надела в аренду крестьянская семья должна обладать парой быков, необходимым инвентарем и посевным материалом. Более состоятельные семьи, владеющие двумя парами быков, арендуют двойной надел. Арендатор выплачивает собственнику земли натурой V5 урожая всех культур в пересчете на пшеницу, оставляя себе 4/s. Такие исключительные для современного Афганистана условия аренды—наглядное свидетельство того, что мы имеем здесь дело с пережиточной разновидностью средневековой феодальной «испольщины» [см. 23, стр. 10—М]. Об этом свидетельствует и долгосрочность арендных договоров, обычно заключаемых на десять лет. Однако собственник земли может заклю-
24

Штъ договор и на четыре-пять лет. Все зависит «от прбфессиональной репутации и от положения семьи арендатора, которые либо внушают доверие, либо вызывают осторожность со стороны собственника» [64, стр. 139]. По тем же причинам собственник может отказать арендатору в возобновлении договора на новый срок [64, стр. 139]. В таких случаях крестьянин, которому отказано в аренде, вынужден покинуть Ходжа-Канду.
Хотя ходжа постоянно живет в деревне, сам он, как правило, не занимается сдачей наделов в аренду, а поручает это управляющим из числа более состоятельных жителей деревни. Каждый такой управляющий ведает примерно 30 наделами: он подыскивает арендаторов,
Заключает с ними договоры и ведет учет полученного урожая. За это он получает от ходжи в 'бесплатное пользование На весь период действия заключенных им арендных договоров, т. е. на пять-десять лет, двойной надел.
В пределах срока действия арендного договора каждый арендатор самостоятельно ведет хозяйство на своем наделе. Единственный институт, который ограничивает его самостоятельность в течение всего этого периода,— это община. Земельный собственник не может согнать арендатора с земли до истечения срока договора, и деревенский совет, по-видимому, сохраняет высший авторитет в вопросах неукоснительного соблюдения условий арендных договоров как той, так и другой стороной. Арендатор сам выбирает культуры для посева на том или ином поле, опять-таки будучи ограничен только общинными сервитутами.
Общинные сервитуты по-прежнему базируются главным образом на единстве системы водопользования для каждого из первоначально освоенных конусов выноса. Вода остается собственностью общины. Для распределения ее между хозяйствами, расположенными на данном конусе выноса, ежегодно все главы семейств арендаторов избирают из своей среды мираба, услуги которого оплачиваются натуральным сбором с каждой семьи. Мираб наблюдает за состоянием общинной ирригационной сети и руководит всеми необходимыми работами по ее ремонту и поддержанию в порядке, для чего в его распоряжение выделяется рабочая сила — по одному человеку от каждой семьи водопользователей. Ежегодно он определяет предполагаемый дебит реки,
25

судя по обилию весенних осадков й количеству снега ь горах Банди-Туркестан. Вода распределяется с таким расчетом, чтобы даже в наиболее засушливый год можно было полностью обеспечить водой летние культуры в центральной садово-огородной зоне и примерно на Уз—в верхнем ярусе зерновых полей. На нижний ярус полей вода в летнее время вообще не подается, и поливы производятся здесь только в весеннее время, когда проходит паводок и воды хватает для орошения всех трех ярусов.
Таной порядок распределения воды является традиционным и приобрел силу сервитута. При этом учитывается не только нехватка воды для орошения всех полей в летнее время, но и необходимость (ввиду недостатка удобрений) периодического отдыха полей под паром.
В верхнем ярусе парцеллы каждого хозяйства делятся на три части соответственно трехгодичному севообороту: первый год — первичные (весенние) и вторичные (летние) зерновые культуры; второй год — только первичные культуры и затем пар; третий год — только пар. Получается мозаика парцелл, находящихся в разных стадиях севооборота. В нижнем же ярусе в каждом хозяйстве всегда два вида парцелл, соответствующих двум стадиям двухгодичного севооборота: парцеллы под весенними посевами зерновых и под паром.
Ввиду ограниченности воды для орошения в летнее время определение самого -состава вторичных (летних) культур на полях верхнего яруса также входит в компетенцию мираба. В зависимости от дебита реки в данном году он предписывает сеять либо более влаголюбивую кукурузу, либо менее влаголюбивые культуры — ячмень, просо или овес и в -соответствии с этим назначает сроки и продолжительность поливов. Затем он устанавливает единую очередь водопользования, начиная с самых нижних парцелл, чтобы всем хватило воды.
Деревенский совет назначает также двух пастухов для ухода за быками и коровами, которые сгоняются в общее стадо на восемь месяцев, когда скот меньше занят на земледельческих работах. Пастухи получают плату натурой в размере двух кабульских сиров (около 15 кг) зерна за каждую голову скота. На тех же условиях назначается и пастух для объединенного стада ос-
26

юв. В течение четырех месяцев с середины осени до начала весны, т. е. от окончания жатвы вторичных культур и до вспашки полей под посевы первичных культур, крупный рогатый скот всех общинников свободно пасется на неогороженных полях верхнего и нижнего ярусов, которые, таким образом, получают некоторое количество удобрений.
Для того чтобы эта система действовала, все хозяйства общины должны одновременно кончать жатву и начинать следующую пахоту, т. е. строго придерживаться одних и тех же устанавливаемых старшинами деревни и мирабом сроков проведения основных земледельческих работ. Это также один из общинных сервитутов.
Таким образом, современная община — это прежде всего определенный вид производственного объединения отдельных хозяйственно самостоятельных семей, необходимость которого обусловлена единством системы водопользования и связанного с ней севооборота культур. Видимо, даже первоначальное распределение земель в Ходжа-Канду между семьями базировалось не только на принципе равенства семей, но и на необходимости создать устойчивые единицы землеводопользования, одинаковые по размерам обрабатываемых участков, севообороту и составу летних культур, а следовательно, и по потреблению воды. Только так можно было обеспечить равное распределение оросительной воды между общинниками. Такими хозяйственными единицами и стали с самого начала в Ходжа-'Канду земельные наделы для одной семьи из расчета обработки за сезон парой быков. Определяющую роль в окончательном уравнении крестьянских наделав, вероятно, сыграло также их превращение в основные единицы налогообложения еще в тот период, когда земли Ходжа-Канду принадлежали эмиру. Впоследствии помещик использовал эту готовую форму для создания простой и эффективной системы эксплуатации.
Но равенство наделов, конечно, не означает в новых условиях имущественного уравнения арендаторов. Богатая семья может арендовать несколько наделов. И наоборот, взрослые члены разросшихся семей, которые не могут взять в аренду еще одного участка ввиду отсутствия второй пары быков, вынуждены уйти из деревни и наниматься где-нибудь в издольщики или
27

батраки на худших, чем в Ходжа-Канду, условиях или же отправляться на заработки в города. Никакая искусственная нивелировка арендаторских хозяйств в интересах помещика не в состоянии в условиях развития товарно-денежных и капиталистических отношений в современном Афганистане остановить процесс имущественной и в конечном счете классовой дифференциации среди арендаторов. Ни одно хозяйство в Ходжа-Канду уже не является полностью натуральным, так как вынуждено ежегодно продавать на рынке не менее половины своей чистой земледельческой продукции (т. е. за вычетом арендной платы и семенного фонда), а также одну-две головы мелкого рогатого скота для приобретения импортной хлопчато-бумажной материи на женскую одежду, сахара, чая, соли, табака, а иногда и металлических частей для сельскохозяйственных орудий. Укрепление рыночных связей, усиление роли товарно-денежных отношений в деревне неизбежно ведет к дифференциации крестьянства.
Французская экспедиция не исследовала вопроса о ростовщичестве в Ходжа-Канду, но в материалах экспедиции отмечается, что для семей среднего достатка нередко прием гостей в религиозные или семейные праздники влечет за собой необходимость влезть в долги, а для более бедных семей это неизбежно при «малейшей случайной неудаче в сельскохозяйственном производстве» или при женитьбе взрослого сына [64, стр. 155].
Для глав состоятельных семей одним из путей обогащения является выполнение функций управляющих, за что они получают от ходжи в бесплатное пользование двойной надел земли. Десять наиболее состоятельных семей владеют каждая помимо двух пар быков, необходимых для двойного надела, еще одним-двумя быками, которых они сдают внаем тем, кто их не имеет. Примерно 40 арендаторов получают ежегодно со своих полей в расчете на одного человека в 1,5—2 раза больше продукции, чем семьи среднего достатка и в 3—4 раза больше, чем бедняцкие семьи. Вот уже 30 лет как бедняцкие хозяйства, чтобы свести концы с концами, вынуждены дополнительно распахивать под богарные посевы крутые склоны окружающих холмов, которые ходжа сдает э аренду за Vio долю урожая.
28

Богатые же семьи не только удовлетворяют все свои потребности в земледельческой продукции, арендуя лучшие поливные участки, но, кроме того, за последние 20—30 лет стали еще специально разводить овец, главным образом каракулевых, а также мясошерстных хорошей кандагарской породы. Из этих семей две имеют в настоящее время по 300 голов овец .(в том числе семья пастуха-таджика), одна—100 голов и шесть семей — по 20—80 голов. Каждый из двух наиболее крупных скотовладельцев нанимает пастуха, выплачивая ему 7ю долю *при!плода, и выделяет для помощи ему одного члена семьи. Остальные богатые семьи и несколько семей среднего достатка, владеющих 10—15 овцами и козами, объединяют свой скот в одно стадо и нанимают пастуха, выделяя ему по очереди одного помощника. Отары двух крупных овцеводов на лето отправляются в специальные лагеря на альпийские пастбища в горах Банди-Туркестан. Эти два скотовладельца— единственные, которые собирают достаточное количество удобрений, чтобы ежегодно засевать летние культуры на всех своих 'парцеллах верхнего яруса полей, ликвидировав пар. При этом они требуют и получают от общины дополнительное количество воды в летнее время.
Получив в вакф земли деревни Ходжа-Канду, новый собственник приложил немало усилий, чтобы расширить орошаемые площади и поселить на них возможно большее число арендаторов. Для этой цели он использовал воду еще трех речушек, стекающих с Банди-Туркестана, гораздо меньшего дебита, чем три главные речки, а также сбросные воды всей ирригационной системы, собирающиеся в обширный овраг-коллектор в самой нижней ее части. На очень незначительных конусах выноса и в долинах этих мелких речушек около 100 лет назад было освоено пришлыми таджиками и узбеками-арендаторами шесть небольших оазисов-кварталов. Земли одного из оазисов в настоящее время арендует 30 семей туркмен-текинцев, которые эмигрировали в 30-х годах из Мерва, поддавшись басмаческой пропаганде. Наконец, в период правления эмира Абдуррахмана в район ХоджаЖащду было переселено с юга 95 семей обедневших афганиев-кочевников из племени гильзаев, большинство которых освоилц и арендуют

два массива долей на дне оврага-коллектора, куда вода поступает только во время весеннего паводка. Они продолжают жить в шатрах возле этих полей или возле участков в других кварталах, хотя давно уже потеряли все связи со скотоводческим хозяйством и ни один из них не имеет более 20 голов скота.
Во вновь освоенных восьми оазисах-кварталах общинные сервитуты не получили сколько-нибудь существенного развития. Хотя и здесь ходжа разбил всю землю на такие же участки, т. е. в среднем по 12 джарибов (2,4 га) у рассчитанные на обработку парой быков, это распределение уже не имеет отношения к системе общинного водопользования, а вызвано стремлением уравнять новые арендные участки со старыми и облегчить тем самым учет и контроль над ними со стороны земельного собственника или нанимаемого им посредника-управляющего.
Фактически ни в шести новых таджикско-узбекских, ни в двух афганских оазисах не возникает особой необходимости в общинном регулировании водопользования. Таджики и узбеки, поселившись в деревне, с самого начала осваивали лишь столько земли, сколько могло быть орошено в течение всего года, исходя из дебита речки. Поэтому почти на всех их полях в новых оазисах выращиваются как весенние, так и летние культуры, зерновые и садово-огородные. Эти оазисы состоят из огороженных парцелл с расположенными на них жилыми и хозяйственными постройками и по своему внешнему виду напоминают центральные зоны трех первоначально освоенных конусов выноса. Только небольшая часть более удаленных от усадеб полей не огорожена и предназначена исключительно для посевов весенних зерновых культур. Хотя в каждом из этих оазисов ежегодно избирают мираба, но он должен следить лишь за тем, чтобы никто летом самовольно не расширял свою поливную площадь. В пределах же уже существующей площади не устанавливается никаких лимитов оросительной воды и подача ее прекращается только тогда, когда данное поле считается достаточно политым. В оазисах афганцев, наоборот, все поля получают только паводковые воды и засеваются лишь в весенее время. Паводковые воды достаточно обильны, и не возникает необходимости регулировании иди огра*
зо

нпчёйия водопользования. Ё этих оазисах пшеницу сеют из года в год и только на отдельных парцеллах, для полива которых хватает воды летом, выращивают немного овощей. Таким образом, арендатор снимает со своих 12 джарибов лишь один, а не два урожая в год, тогда как в других оазисах снимают два. В этих оазисах живут наиболее бедные семьи во всем ХоджаКанду.
Итак, в новых кварталах в отличие от старых общинное производственное объединение не составляет жизненно важной потребности для крестьянских хозяйств. А деление обрабатываемых земель на равновеликие наделы здесь уже совсем не связано с общиной, а является делом рук помещика, руководствовавшегося при этом чисто тягловыми мотивами.
Впрочем, арендаторы из новых кварталов на равных условиях с остальными жителями Ходжа-Канду участвуют во всех общественных работах и выбирают сеоих представителей в деревенский совет, решения которого являются для них также обязательными. Для представительства интересов всех национальных групп, населяющих Ходжа-Канду, их выборные главы входят в высший совет всей деревни. Таким образом, общинная организация охватывает население всей деревни.
По-видимому, раньше, до подчинения общины помещику, соседские связи между семьями внутри деревенских кварталов в большей мере скреплялись постоянной родственной взаимопомощью. Квартальные патронимические группы таджиков: аймак, бешунгак и
аунаб (участники французской экспедиции назвали их ribu » т. е. «племя, род, колено»), представляли более замкнутые объединения. Ко времени посещения деревни Ходжа-Канду французской экспедицией в группе аймак было 110 семей, бешунгак — 30 и аунаб—20 семей [64, стр. 136]. Они и тогда еще жили более или менее компактно по кварталам. Если та или иная семья была вынуждена покинуть Ходжа-Канду (из-за нежелания помещика возобновить с ней арендный договор на новый срок или же в случае выделения сыновей из маломощной семьи и при отсутствии свободного арендного участка), крестьяне обычно уходили в такие деревни, где уже жили семьи из их группы. Как подчеркивали участники французской экспедиции, «это
31

последнее условие обязательно при всяком поселении в другом месте» [64, стр. 439].
Однако в условиях помещичьей эксплуатации и часюго переселения семей из квартала в квартал, с одного арендного участка на другой отношения родственкой взаимопомощи в кварталах становились все менее прочными и связи между семьями приобретали исключительно частнособственнический, чисто соседский характер. Этому, безусловно, способствовало и включение в состав общины представителей других народностей: узбеков, туркмен, афганцев. Хотя еще и сейчас таджики, узбеки, туркмены и афганцы расселены по кварталам более или менее компактно, сохраняют свои национально-бытовые особенности и даже крайне редко заключают смешанные браки, тем не менее они зачастую арендуют участки чересполосно по соседству друг с другом. Так, в каждом из трех первоначально освоенных таджикских оазисов в настоящее время представлены уже все перечисленные народности. Это объясняется тем, что при аренде хорошего или плохого участка первостепенную роль для помещика играет не национальная принадлежность арендатора,, а его состоятельность и .«благонадежность». Арендаторы всех национальностей, живущие в данном квартале, являются членами одной квартальной соседской общины и одинаково подчиняются установленным общинным сервитутам.
Превращение общинников из наследственных владельцев в арендаторов помещичьей земли, по-видимому, ускорило и разрушение ранее существовавших больших патриархальных таджикских семей. У наиболее состоятельных семей, владевших несколькими упряжками быков, появилась возможность выделов. Входившие в их состав индивидуальные семьи получали возможность самостоятельно арендовать земельные участки. Более бедные патриархальные семьи тоже вынуждены были делиться, но по другой причине, так как не имели возможности арендовать дополнительно участок земли из-за отсутствия лишней пары быков. Поэтому возникавшим внутри них малым семьям оставалось одно — искать работы в другой деревне.

ВОЗМОЖНЫЕ ОСТАТКИ УРАВНИТЕЛЬНЫХ РАЗДЕЛОВ ЗЕМЛИ МЕЖДУ ПАТРОНИМИЯМИ В РАВНИННЫХ ОАЗИСАХ (ГЕРАТ, КАТТАГАН, КАНДАГАР)
Как указывалось, изучение общины в ХоджаЖанду помогает понять существо некоторых пережиточных (по своему происхождению, безусловно, общинных) институтов, еще сохранившихся в равнинных оазисах Западного, Северного и Южного Афганистана, главным образом на помещичьих землях. Речь идет о разделении поливных земель в деревнях этих оазисов на постоянные и примерно равные по размеру, притом довольно крупные, участки, которые чаще всего называются «джуфти-гау», «кульба» или «пайкал». Такие участки находятся в пользовании (обычно в аренде) не у одной крестьянской семьи, а у своеобразной артели из нескольких крестьянских семей. Впрочем (как было частично показано выше на фактическом материале), в равнинных оазисах Афганистана, невдалеке от городских торговых центров, не часто встречаются даже пережитки больших патриархальных семей, а лишь малые индивидуальные семьи, большей частью всего с одним-двумя взрослыми работниками-мужчинами.
Подобно постоянным семейным участкам в ХоджаКанду понятия «джуфти-гау» и «пайкал» в равнинных оазисах теснейшим образом связаны с системой водопользования и севооборота культур и размер равновеликих участков, обозначаемых этими терминами, находится в прямом соотношении с общепринятыми нормами обработки земли за сезон упряжкой быков. Именно этим объясняются известные в Афганистане, Восточном Иране и Средней Азии случаи употребления терминов джуфти-гау и пайкал как единиц измерения земельной площади и в качестве мер оросительной воды, т. е. единиц водопользования (повсюду различных по своему числовому выражению в связи с разнообразием местных условий) [см. 39, стр. 289—290; 89, стр. 4].
Джуфти-гау (также «зауджи-авамил» и узб. «кош») буквально означает «пара быков», а отсюда и площадь, обрабатываемую при помощи шлужной упряжки быков. Во многих районах Афганистана, в частности в
3 А. Д. Давыдов
33

Гератском и Кандагарском оазисах, в том же значении употребляется термин «кульба» («плуг»), отсюда «плужный участок».
Известно, что в Кандагарском оазисе, издревле населенном преимущественно таджиками, поливные земли с незапамятных времен были разделены на участки, называвшиеся «кульба», или «плуг» [92, стр. 823].
Вот как определял понятия «кульба» и «джуфтигау» Н. Днепровский, исследовавший сельское хозяйство в Гератском оазисе в конце 20-х годов: «В Гератской области существует мера, называемая кульбою (.иначе джуфт-гау — „пара волов44). Так называется количество пахотной земли, которое можно вспахать и подготовить к посеву при помощи одной пары волов в данный посевной период при некотором количестве воды и при некотором соотношении культур... Каждый район, отличающийся от другого по водным условиям, вкладывает свое реальное значение в понятие „кульба44.
Для районов, богатых водой, эта мера равна 50 джарибам, для районов со средним количеством воды—65 джарибам и для районов, бедных водою,— 120 джарибам (а в некоторых случаях даже—150 джарибам)... Больше воды — значит культивирование более дорогих и более водоемких культур (рис, люцерна и т. д.). Большее количество воды означает больший ток сюда населения, измельчание посевных площадей, усиленная интенсификация. Меньшее количество воды означает неполное использование земель под вторичные засевы, пар — как обычная система, больший земельный простор, большая экстенсификация за счет интенсификации. Таким образом, понятие „кульба44 связывается не только с величиной поливной площади, но и со всей системой хозяйства, поскольку она определяется количеством воды» [26, стр. 75].
Таким образом, размер участка джуфти-гау изменялся от района к району в обратной пропорции к степени водообеспеченности и отсюда степени интенсивности хозяйства.
Землеводопользование с разбивкой на постоянные единицы джуфти-гау наблюдал в 1924 г. в Гератском оазисе и Д. Д. Букинич на землях, орошаемых семью главными магистральными каналами (частично он
34

ссылается на сведения, сообщенные ему советским генеральным консулом в Герате П. А. Соколовым). «Каждая орошенная полоса между каналами, называемая „булюком“, имеет свою определенную организацию,— рассказывает Д. Д. Букинич.— Водопользователи различаются в зависимости от того, на какой части системы они сидят — в верхней (бала-булюк), средней (миян-булюк), нижней (паин-булюк).
Более выгодное положение облагается и более высоким налогом. Здесь еще удержалась древняя мера орошаемой площади под названием „джут-1гау“, означающая площадь, находящуюся в пользовании определенной артели. Джут-гау в среднем равна 60 джарибам (джариб — делянка 60X60 шагов = 1/6 десятины). Арыки делятся по джут-гау» (13, стр. 144].
Сравнение единиц землеводопользования типа джуфти-гау (кульба) с аналогичными единицами в Ходжа-Канду дает, на наш взгляд, основание предположить, что джуфти-гау первоначально были равновеликими участками, которые некогда образовались в результате раздела земель в общине, и их возникновение было те'сно связано с единой системой общинной ирригации.
Раздел мог быть произведен еще между большими патриархальными семьями, совместно осваивавшими землю, чем и объяснялась большая величина каждого надела. Но во многих случаях, вероятно, раздел происходил , уже на более высокой стадии развития, когда в результате разрастания и разделения больших патриархальных семей образовались патронимии, т. е. группы родственных патриархальных семей меньшей численности или даже малых индивидуальных семей, которые продолжали называться по имени своего общего предка и сохраняли между собой тесные хозяйственные связи 5.
5 Советский ученый М. О. Косвен, которому принадлежит заслуга в изучении и теоретическом обосновании патронимии, в числе прочего многообразного фактического материала .исследовал крупные равновеликие хозяйственно-податные единицы, распространенные в русских деревенских общинах XV—XIX вв. и называвшиеся «выть». Интересно, что термин «выть» обозначал и определенную земельную меру и группу семей-дворов как часть соседской общины и, наконец, крестьянскую артель. М. О. Косвен показал, что по происхождению «выть» это группа родственных семей — патронимия, иногда долго
3*
35

С развитием помещичьего землевладения в равнинных оазисах эта выработанная в течение веков общинная система землеводопользования, тесно увязанная с фискальной системой, не подверглась существенному изменению. Она была сохранена помещиками как вполне удобная для эксплуатации крестьян6. Только если раньше каждый из участков обрабатывался силами большой семьи или патронимии, то теперь помещик сдает эти участки в обработку небольшим крестьянским артелям.
Земельные участки в Ходжа-Канду (12 джарибов* или 2,4 га) гораздо меньше, чем джуфти-гау (в сред* нем 60 джарибов, или 12 га). Это, по-видимому, объясняется тем, что в Ходжа-Канду раздел земли и воды происходил не крупными долями между патронимиями, а лишь мелкими долями между семьями внутри патронимий (земли патронимий и их ирригационные системы были с самого начала пространственно обособлены).
Как и в Ходжа-Канду, определяющую роль в окончательном уравнении размеров плужных участков кульба и джуфти-гау в пределах того или иного района сыграло, видимо, использование их в средние века и новое время также в качестве основных податных единиц [92, стр. 823].
Обработку джуфти-гау крестьянскими артелями на помещичьих землях описал советский исследователь Гератского оазиса 20-х—начала 30-х годов А. А. Поляк. Он пишет: «Крупные и средние помещики обычно сдают свою землю в аренду непосредственно или через посредников на несколько лет не отдельным крестьянам небольшими участками, а группе крестьян в составе 4—6 человек одним участком... Своеобразие этой фор¬
рохранявшая патронимическое название и даже владевшая общим земельным наделом; позже земля делилась внутри выти между 'семьями-дворами. По мнению М. О. Косвена, первоначально земельные участки отдельных вытей не были равными и лишь впоследствии были искусственно уравнены фискальным аппаратом, использовавшим выть в качестве единицы податного обложения [29, стр. 160— 167].
6 А. К. С. Лэмбтон считает, что институт джуфти-гау в Иране также общинного происхождения и затем был сохранен помещиками [89, стр. 6].
36

мы аренды заключается в том, что, помимо собственника земли и посредника, появляется еще одно эксплуататорское лицо — организатор и руководитель такой группы — артели. Обычно в этой роли выступает местный торговец, кулак, мираб (распределитель воды), который ссужает артель, если не полностью, то частично рабочим скотом, инвентарем, семенами и, естественно, при дележе урожая он оставляет себе львиную долю. Среди такой артели в некоторой мере существует разделение труда: 2—3 члена артели работают на поле по обработке земли, 1—2 человека — по очистке водных каналов и на поливке посевов и ир.; во время же уборки урожая все члены артели участвуют в работе» [41, стр. 103].
Можно предположить, что подобное же разделение труда и кооперация существовали и при обработке участков джуфти-гау силами одной большой семьи или патронимии. Только та древняя кооперация была семейной.
В таджикско-узбекских деревнях на севере Афганистана встречается аналогичная джуфти-гау, но более крупная единица землеводопользования—«пайкал». Интересно, что в крупнейшем на севере Афганистана оазисе Хашданара (Балх — Мазари-Шариф), на землях, расположенных в хвостовых частях магистральных каналов, сохранились наиболее отчетливые следы пайкальной организации. Они нашли отражение даже в названиях некоторых населенных пунктов и оросительных каналов. Так, почти у самого конца одного из каналов, примерно в 150 км к северо-западу от Нимлика, находится селение Унпайкал, что по-узбекски означает «10 пайкалов», а один из распределительных арыков южнее этого селения называется Наупайкал («новый пайкал», «вновь орошенный пайкал»). Советский исследователь аграрного строя Северного Афганистана конца 20-х—начала 30-х годов П. Алексеенков сообщал: «Пайкал делится на 360 джарибов, а в районах Нимлика, Шибиргана и Сари-Пуля один пайкал содержит в себе 400 джарибов. Это отклонение является известной компенсацией низкого качества земли», а «качество земли в основном зависит здесь именно от степени обеспечения ее водой. В районе Хашданара снабжение земли водой происходит из арыков, выве¬
37

денных в предгорьях из реки Балхаба. Ясно, что верхние кишлаки обеспечены водой значительно лучше, чем нижние, так как последние получают только ту воду, которая остается после полива посевов в верховьях арыка» [6, стр. 21, 83]. Район Нимлика и Унпайкала — это как раз нижняя концевая часть системы балхских каналов, а долина Шибиргана—Сари-Пуля— пример небольшого маловодного оазиса.
Таким образом, понятие пайкал (как и джуфти-гау) отражает в себе различия во всей хозяйственной системе, которые существуют между глубинными районами крайне экстенсивного хозяйства в хвостовых частях ирригационных систем и в маловодных долинах и более обеспеченными водой районами в головных частях крупных оазисов, отличающимися поэтому менее экстенсивным хозяйством.
Однако в целом, по-видимому, пайкал как единица землеводопользования в отличие от джуфти-гау характерен для районов с гораздо меньшей степенью интенсификации хозяйства и, кроме того, возможно, с большими земельными ресурсами. Если даже в менее интенсивных хозяйствах Гератского оазиса, где в севообороте появляется пар, размер джуфти-гау увеличивается по сравнению с более интенсивными хозяйствами в .два-три раза, достигая 120—160 джарибов (24—30 га), то в Балхском оазисе, на землях в хвостовых частях каналов, где пары и перелоги занимают 7г или 2/3 .площади, единицы землеводопользонания (пайкалы) должны быть .по своим размерам еще больше. И они действительно достигают значительной величины (360— 400 джарибон, или 72—80 га).
Артельную обработку помещичьих пайкалов в копие 20-х—начале 30-х годов в северных оазисах Афганистана описал П. Алексеенков. «Обычно один пайкал,— пишет он,— отдают в обработку пяти или чаще шести дехканам. При этом в такой дехканской группе, своеобразной производственной артельной ячейке, существует определенное разделение труда. Трое из них обычно работают в поле, двое бывают заняты ремонтом и очисткой арыков и поливом полей, а один руководит всем процессом работы, иногда одновременно сам принимая непосредственное участие в полевых работах. Это своего рода подрядчик, Однако весьма ча¬
38

сто такая „артель^ является лишь одной из форм эксплуатации бедноты кулаками-подрядчиками» [6, стр. 49].
Весь имеющийся материал о пайкале позволяет предположить, что пайкал, несмотря на его сравнительно большие размеры,— это, как и джуфти-гау, прямой пережиток того времени, когда сельская община делила землю на крупные равновеликие участки, которые получали первоначально большие патриархальные семьи 7 или патронимии.
СЕЛЬЮКАЯ ОБЩИНА
С «ПЕРЕЖИТКАМИ ПАТРИАРХАЛЬНОЙ СЕМЬИ И ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ КРЕСТЬЯНСТВА У ГОРНЫХ ТАДЖИКОВ ЗАПАДНОГО АФГАНИСТАНА (РАЙОН ГУРА, ЗАМИНДАВАРА)
Перейдем теперь к рассмотрению общины в высокогорных долинах, где никогда не было помещика и где ничто не препятствовало дроблению наделов (возможно вначале крупных) по наследству между малыми семьями. Типичная деревня горных таджиков Мушкан, обследованная в 1955 г. американской научной экспедицией [101]» расположена в верховьях р. Хашрод, на границе Гератской и Кандагарской провинций, на стыке известных по средневековым источникам горных областей Гур и Заминдавар, издревле населенных
7 	Интересно, что по соседству с Северным Афганистаном, в Ширабадском и Каршинском районах Южного Узбекистана, в первые годы Советской власти были еще сельские общины (на бывших землях бухарского эмира), в которых земля делилась на равновеликие пайкалы и обрабатывалась артелями общинников. При этом пайкалы ежегодно заново перераспределялись между артелями по жребию вместе с очередью водопользования, а артели оставались постоянными. Ядро артели составляли, как правило, большие зажиточные имущественно не разделенные семьи. Они добирали в артель бедноту, преимущественно из родственных семей. Таким образом, артель являлась прямым наследием прежней патриархальной семьи [см. 40, стр. 69, 75; 50, стр. 30—38]. Что касается перераспределения земель — ежегодно ил«и через несколько лет, то оно было зафиксировано исследователями также в тех районах 'Средней Азии и Восточного Ирана, где за единицу землеводопользования принимался плужный участок типа джуфти-гау ([ом. п(рим. на стр. 123, а также 33; 47, стр. Т1«6—422].
39

таджиками. 'Поля и строения деревни вЫтййулйсЬ уЗа кой полосой длиной в 8 км по склонам небольшой боковой долины, образованной речкой Мушкан. Крутые склоны долины сплошь террасированы под посевы до высоты, на которой крутизна уже не позволяет подвести оросительную воду и использовать для пахоты рабочих быков. Деревня состоит из пяти отдельных селений-кварталов («карня»). Каждый из них окру* жен невысокой стеной с двумя воротами, имеет свою собственную мечеть и управляется своим выборным старостой — арбабом, а все арбабы подчиняются главному старосте—раиси-каум (буквально «глава родственной группы, племени») 8. Ирригационные каналы («джуй»} питаются как из р. Мушкан, так и из большого числа горных ключей, вытекающих на склонах долины. Даже в периоды наиболее интенсивного водопотребления в конце лета благодаря ключевому питанию ирригационные каналы полны воды. Вследствие этого фактически не существует строгой очереди на воду. Пять-шесть водопользователей могут одновременно отводить воду на свои поля. Споры, если они все же возникают, разрешаются либо самими спорящими сторонами, либо с помощью старосты. Вода, таким образом, не является объектом частной собственности. Она — достояние всей общины, (Которая под руководством старосты осуществляет надзор за водопользованием и состоянием ирригационной сети.
Гораздо более ограничены земельные ресурсы. Все сколько-нибудь пригодные для орошаемого земледелия участки уже распаханы, и расширение обрабатываемой площади возможно только за счет богарных земель выше по склонам, куда уже нельзя подвести воду [101, стр. 217—219,283, 331].
Возможно, что земля в Мушкане когда-то была разделена на крупные наделы, которые находились в
8 	Возможно, термин «каум» здесь свидетельствует о том, что коренные жители Мушкана принадлежат к одной родственной группе — патронимии, подобной родственным группам в Ходжа-Канду. Ср. употребление термина «каум» для обозначения так называемого рода, когда-то населявшего каждый отдельный квартал в таджикском селении Сангвор в верховьях р. Хингоу (27, стр. 21—25]. По мнению проф. Н. А. Кислякова, квартальные мечети восходят к общинным родовым домам '[27, стр. >119; см также 05, стр. 54—55].
40

наследственном владении патриархальных семей (или небольших патронимий). Кроме того, для содержания каждой из пяти квартальных мечетей и обслуживающих их мулл («ахундов»), по-видимому, издавна были выделены общиной участки земли (вакфы) [101, стр. 218]9. Можно предположить, что размеры вакфных участков не претерпели изменений (если только не увеличились благодаря новым пожертвованиям). Что же касается крестьянских наделов, то процесс развития частной собственности, втягивание района Мушкана в товарно-денежные отношения вызвали к жизни в больших патриархальных семьях могучее стремление к разделу имущества (иногда еще при жизни главы семьи). В то же время экономические интересы семьи, необходимость сохранения жизнеспособности хозяйства вынуждают к тому, чтобы всячески тормозить дробление семейных наделов.
В настоящее время в Мушкане, как правило, живут в нераздельности семьи, состоящие из трех поколений. Это еще патриархальные семьи, но уже находящиеся на последнем этапе распада. "Небольшая численность семьи обусловливается более частыми разделами: выделяющиеся семьи не успевают разрастись, как уже снова делятся 10.
В мушканских семьях дочери почти никогда не получают своей доли наследства, и она достается их братьям. Очень часто после смерти главы семьи вдова или чаще кто-либо из взрослых сыновей берет в свои руки бразды правления хозяйством и такая братская семейная община еще длительное время продолжает жить в нераздельности. Нераздельное владение братьев («муштарикийи-бирадаран») осуществляется как бы по взаимному договору, заключаемому обычно не более чем на 35 лет. По прошествии этого срока раздел обязателен. Но и раньше любой из братьев может потребовать раздела имущества. А тот брат, который берет на себя управление семейным хозяйством (обыч¬
9 Интересно, что в общинах с артельным землеводопользованием на пайкалах в Каршинской степи Узбекистана при ежегодных перераспределениях пайкалов каждый раз один из них отводился на содержание общинной мечети [50, стр. 31].
10 Подробнее об этом этапе распада патриархальной семьи см. 29, стр. 70—72.
41

но старший), не имеет права распоряжаться общей собственностью, продавать или каким-либо другим способом отчуждать часть семейного надела земли без согласия остальных братьев. Брат, не согласный с его действиями, также вправе потребовать немедленного раздела.
Если же братья — прямые наследники главы семьи—-умирают и в доме остаются только более дальние родственники — двоюродные и троюродные братья по отцу, никакого, даже временного, объединения между ними быть не может, и раздел имущества неминуем. «После братьев — раздел!» («Аз бирадар ки тер мишавад джуда мишавад») — гласит местная таджикская поговорка, свидетельствующая о далеко зашедшем процессе распада патриархальной семьи.
Однако до тех пор пока семья живет в нераздельности, все члены ее независимо от степени родства выполняют сельскохозяйственные работы совместно как одна рабочая артель, едят из одного котла и спят практически под одной крышей — каждая малая семья в отдельном, специально для нее отведенном помещении внутри общей большой постройки — усадьбы. Наличие в Мушкане таких общих домов-усадеб, называемых >«сара» или «сарай»,— одно из свидетельств переживания древней большой патриархальной семьи. Это обычно участок земли квадратной или прямоугольной формы, обнесенный каменной или глинобитной стеной с одним входом в виде ворот. С внутренней стороны вдоль стены тянется одно- или двухэтажное строение из необожженного кирпича с внутренними перегородками, отделяющими друг от друга жилые комнаты («хана») малых семей, входящих в патриархальную семью, а также различные хозяйственные помещения. В двухэтажных домах под хозяйственные помещения целиком занят первый этаж, тогда как жилые комнаты располагаются на втором этаже.
В некоторых усадьбах каждая малая семья занимает отдельный домик, и все эти домики лепятся друг к другу вдоль стены. Этот тип постройки отражает тенденцию к росту самостоятельности малых семей, образующих патриархальную семью. Центральная часть усадьбы — двор — всегда остается незастроенной, служа загоном для скота: Несколько домов-уса¬
42

деб, принадлежащих наиоолее состоятельным семьям представителей местной администрации, имеют особенно высокие стены и напоминают своим видом небольшие крепости («кала») [101, стр. 366] п.
При разделе, т. е. выделении из патриархальной семьи малых (или тоже уже патриархальных) семей, эти последние строят свои новые «сара» в непосредственной близости к отчему дому, оставляя лишь узкий проход между усадьбами, а иногда пристраиваясь непосредственно к стенам отцовского сара. Ради этой близости к отчему дому сплошь и рядом в случае отсутствия другого места для строительства жертвуют фруктовым садом, огородом или даже частью пахотной земли. Результатом такого метода застройки является чрезвычайная скученность и теснота в кварталах деревни [101, стр. 217—221, ср. 27, стр. 100]. Это, безусловно, одно из свидетельств сохраняющейся прочности родственных связей, один из типичных признаков патронимии [см. 29, стр. 69]. Даже мечети в ряде случаев оказываются вытесненными за стены обслуживаемых ими кварталов. Внутри дом-усадьба также все более уплотненно застраивается по мере роста численности семьи: появляются новые пристройки и флигели, одноэтажный дом вырастает в двухэтажный и т. д.
Обычно современная разросшаяся семья в Мушкане состоит из отца-патриар!ха, его одной-двух жен, сыновей с их женами и детьми, а также иногда младших братьев отца и их потомков. Впрочем последние, хотя и живут в одном доме с прямыми потомками главы семьи, часто, по-видимому, питаются отдельно от них. Несколько близкородственных, но имущественно разделенных семей внутри одного дома-усадьбы составляют уже, по всей вероятности, младшую патронимию.
Так, семья старосты деревни, Вали Мухаммад-хана, состоит из него самого, его жен и детей, трех его братьев с женами и детьми и престарелого отца — патриарха. Последний, по-видимому, в свое время при раз-  1111 	По-видимому, дома-усадьбы в Мушкане сходны с теми, которые подробно описаны Т. Ф. Кеннеди в деревне Шиваки под Кабулом. В последних также жили небольшие патриархальные семьи из трех поколений, и каждая малая семья, судя по всему, занимала отдельную комнату (85, стр. 7—23].
43

дёле семейного имущества со своими братьями получил в наследство отцовский двухэтажный дом, в котором он и его потомки и живут в настоящее время. Братья же его вынуждены были построить себе новые сара в непосредственной близости от отцовского.
(Каждая семья чтит своего умершего патриарха. После смерти отца его сыновья, несмотря на тесноту в доме, оставляют свободной комнату, где он жил или же превращают ее в приемную для гостей («михманхана»). Такая гостиная в доме Вали Мухаммад-хана, возможно, призвана хранить память еще об его деде или прадеде.
Данных об общей численности современных патриархальных семей участники американской экспедиции не приводят. Однако они, например, передают сообщение того же Вали Мухаммад-хана о том, что потомство его деда от нескольких жен (видимо, дети и внуки) составило 50 человек. Судя по этим данным, численность семей достигала иногда значительной величины. Известно, кроме того, что самый верхний квартал Абшуй состоит из 6 сара, включающих 30 хана, т. е. 30 малых семей, что составляет в среднем по 5 малых семей в одном сара. А обе части самого нижнего квартала Нилькан на обоих берегах р. Мушкан представляют собой каждая один сара, объединяющий в среднем 9 малых семей (101, стр. 218—222, 285]12. Если считать в среднем по 5 человек в одной малой семье, это составит соответственно 25 и 45 человек в сара. Таким образом, приведенные материалы показывают, что Мушкан являет собой пример таджикской общины, где еще сохраняются пережитки большой патриархальной семьи.
Значительную часть имущества семья должна отдавать в калым при женитьбе сыновей. Калым составляет очень большую сумму — в среднем 10 тыс. афгани. Поэтому широко распространены браки между двоюродными, троюродными и более дальних степеней родства братьями и сестрами (как со стороны матери, так и со стороны отца), поскольку при браках между близ-
12 	Как показали исследования Н. А. Кислякова в пограничном с Афганистаном районе Ванчской долины, .количество малых семей в составе больших патриархальных семей могло достигать 13 и болег [27, стр. 57—58].
44

кямй родственниками к алым, либо вовсе не взимается, либо размер его сильно снижается. Таким образом, развитие частной собственности кладет конец существовавшей внутри патриархальных семей экзогамии, запрещавшей браки между близкими агнатными родственниками, т. е. родственниками по отцовской линии (не говоря уже о более широкой экзогамии рода).
Право левирата, напротив, сохраняется. Вдова выходит замуж за брата покойного мужа. Таким образом калым, уплаченный в свое время семьей за эту женщину, не пропадает. Остается в семье и приданое, если оно было принесено женщиной. Однако, по заявлению муллы мечети в квартале Нилькан, обычай левирата вызывает в последнее время не меньше споров среди односельчан, чем имущественные вопросы [101, стр. 22, 224].
Как ни велика хозяйственная самостоятельность неразделенных семей, особенно наиболее крупных и зажиточных (вроде семьи Вали Мухаммад-хана), все они объединяются в еще более крупный хозяйственный организм — сельскую общину. Родственные связи между семьями каждого квартала еще больше скрепляют и цементируют ту территориальную, соседскую по своей сущности, экономическую общность, какую представляет собой община каждого квартала и всей деревни.
Общинные сервитуты в Мушкане, как и в других общинах, базируются на существовании единой ирригационной сети (хотя и без строгого распределения воды), единого для всей деревни севооборота и т. д.
Исключительная скудность поливного земельного фонда и его дробление на мелкие клочки в результате наследования, ,по-(ви1димому, уже давно привели в Мушкане к необходимости интенсифицировать земледелие, исключив из севооборота пар. Независимо от размеров и зажиточности тех или иных хозяйств все они имеют одинаковый двухгодичный севооборот: первый год — озимая пшеница (или ячмень для скота), второй год— кукуруза и в период между посевами этих культур кормовые бобовые (персидский клевер). В течение полутора месяцев между уборкой пшеницы и посевом клевера поля пустуют, и на них пасут домашний скот общинников, для чего все поля оставлены неогороженными.
45

Каждое хозяйство владеет участками как на правом, так и на левом берегу р. Мушкан. Причем культуры строго чередуются. Если на одном берегу в этом году сеется пшеница, то на другом, — кукуруза, и наоборот. Члены американской экспедиции правильно отметили лишь одну из причин этого чередования посевов: необходимость равномерного распределения
земледельческих работ в течение года. Поскольку сроки пахоты, сева и уборки пшеницы и кукурузы не совпадают, можно в каждый данный период времени сосредоточить всю рабочую силу и весь сельскохозяйственный инвентарь на одном участке. Как нам представляется, помимо этой причины есть и другая. Как уже отмечалось при рассмотрении общины в Ходжа-Канду, существует общинный сервитут, требующий одновременного освобождения полей от посевов и превращения их в общинное пастбище для скота с целью накопления таким путем на всех полях органических удобрений. С этим связан единый для всей общины севооборот, общие сроки проведения земледельческих работ и оставление полей неогороженными.
Правда, в Мушкане период, когда поля свободны от посевов, сравнительно невелик, но есть все основания полагать, судя по еще сохраняющимся остаткам прежней системы земледелия, что в прошлом он был гораздо продолжительнее, так как севооборот включал одно- или двухгодичный пар.
Ликвидация пара потребовала, с одной стороны, введения в постоянный севооборот кормовых бобовых, а с другой — более тщательного накопления и использования имеющихся органических удобрений. Помимо пастьбы скота на стерне и сбора удобрений в период зимнего стойлового содержания в кварталах стали строить общинные летние загоны, где содержится скот всех общинников специально для накопления больших количеств навоза [101, стр. 282—283, 286]. Здесь скот питается заготовленными кормами. И только на сравнительно небольшой период времени стадо выгоняют на подножный корм в горы. Для этой цели община нанимает пастуха, которому платит из расчета 1 ман (4,6 кг) зерна с каждой головы скота за сезо^ [101, стр. 223, 318].
Однако ни описанная выше нераздельная патриар
46

1хальная семья, ни соседская община в Мушкане (как 'и повсюду) отнюдь не представляют собой институтов, создающих непреодолимые препятствия для развития товарно-денежных и зарождения капиталистических отношений. Напротив, внутри них и происходит имущественная ,и классовая дифференциация крестьянства.
Уже самая практика раздела семейной недвижимости по наследству таит в себе возможность того, что размеры наследуемых участков окажутся недостаточными для ведения хозяйства и не обеспечивающими их владельцам даже минимума жизненных средств. В таком случае наследник вынужден продать или заложить свой участок или же уступить его брату и уйти на заработки. Такие разделы в корне подрывают материальную основу патриархальной семьи и делают невозможным ее дальнейшее существование.
Имеющиеся факты свидетельствуют о том, что за последние несколько десятилетий в связи с развитием товарно-денежных и капиталистических отношений подобные разделы стали все более частым явлением в Мушкане. И за приведенными выше данными о среднем количестве малых семей, приходящихся на один сара, скрывается на самом деле процесс распада патриархальной семьи. Дело в том, что в таком доме-усадьбе могут, по-видимому, продолжать жить имущественно отделившиеся малые семьи, особенно если эти семьи практически уже не имеют никакого недвижимого имущества. И по всей вероятности, не только и не столько общий рост населения, сколько процесс распада патриархальных семей на малые имел в виду староста деревни Вали Мухаммад-хан, говоря, что только за годы, прошедшие со времени его юности, число индивидуальных «хана», т. е. домов, домохозяйств (households, как называют их члены американской экспедиции), увеличилось по крайней мере вдвое: со 100 до 200 и даже более [101, стр. 285]13. Показательно также, что, назвав более или менее точно количество домов малых семей («хана»), староста, однако, не смог даже в собственном квартале определить число большесемейных домов («сара») [101, стр. 218].
13 	В другом месте цитируемого источника говорится, что это произошло со времени молодости его отца [стр. 218].
47

Район Мушкана с давних пор славится своими ре4 месленными изделиями, которые идут на продажу ка^ в ближайшие, так и в более отдаленные районы страны [101, стр. 256, 278, 286]. Так, во многих семьях ткут паласы из козьей шерсти, которые, по-видимому, сбывают афганцам-кочевникам, а также небольшие коврики и большие дорогие ковры из овечьей шерсти с гератским или сабзаварским орнаментом. Овечью и в значительной мере козью шерсть крестьяне, по всей вероятности, покупают у тех же афганских кочевников, ибо в самом Мушкане каждая семья имеет, как правило, не больше двух-четырех коз и по одной овце. Скот здесь главным образом крупный рогатый (рабочий и молочный).
В обмен на ремесленные изделия мушканцы покупают у кочевников-афганцев топленое масло, сыр и другие молочные продукты, которые наряду с зерновыми составляют основной предмет питания таджиков Мушкана. 'Кроме того, у тех же кочевников и мелких бродячих торговцев, своеобразных коробейников, они приобретают необходимые импортные хлопчатобумажные ткани и другие промышленные товары [101, стр. 255—256, 284]. Кочевники-торговцы часто отпускают товары в долг или выдают денежные авансы под будущую продукцию, а также просто ссужают крестьян деньгами под ростовщические проценты. В результате менее состоятельные крестьяне попадают в кабалу и разоряются, продавая или отдавая ростовщикам за долги свою землю [подробнее см. 20, стр. 40—41, 48—50, 62—64]. И наоборот, зажиточные семьи скупают и отбирают за долги земельные участки своих разоряющихся соседей.
Купля-продажа и заклад земли, в принципе известные среди горных таджиков с незапамятных времен, с развитием товарно-денежных отношений становятся поистине повседневным явлением, и обычноправовое понятие наследственного семейного надела заменяется юридическим представлением о свободной и безусловной частной собственности на землю, что приводит к повсеместному и обязательному оформлению последней соответствующими поземельными документами. «Признается 'полная и абсолютная собственность на землю... — свидетельствует Г. Ф. Шурманн,— каждый клочок обрабатываемой земли имеет своего владельца... Все документы (,,кабала“) [„купчая крепость".—Л, Д.] регистриру-
48

ются в местном окружном или уездном (,,хукумат“) управлении» [101, стр. 314—315]. Как заявил Г. Ф. Шурманну главный секретарь по частным имениям Гуратского округа, куда входит Мушкан, в округе в равной мере распространены как сделки окончательной куплипродажи земли, так и временной «продажи» с правом выкупа, т. е. фактически заклада земли (101, стр. 315— 316].
Нередки случаи, когда перед лицом грозящего разорения два или несколько соседних худосочных хозяйств Мушкана объединяются на принципах артельной взаимопомощи— совместно обрабатывают свои участки и делят урожай пропорционально размеру земельного участка каждого члена артели, вложенному труду и предоставленному в общее пользование скоту и инвентарю [101, стр. 315—316]. Подобное артельное объединение («шарики», «альгау»), как показано рядом советских исследователей таджикской и узбекской общин, исторически являлось прообразом, а практически — переходной ступенью к издольщине худшего эксплуататорского типа [40, стр. 73—75; 27, стр. 30—33; 28, стр. 142— 144; 25, стр. 80—8)1; 19, стр. 32—33; 42, стр. Мб—' 118].
Кроме того, как в Ходжа-Канду, бедные крестьяне Мушкана, чтобы свести концы с концами, вынуждены были в последние годы прибегнуть к распашке под богарные посевы труднодоступных участков на горных склонах, чего ранее в этом районе никогда не наблюдалось [101, стр. 285]. Широко практикуется заем беднотой у богатых крестьян за плату быков на пахоту и обмолот [101, стр. 283].
Беднейшим или окончательно разорившимся крестьянам не остается ничего другого, как наниматься в батраки-издольщики («базгари») или отправляться на заработки в города («гарибкари»).
Система найма батраков-издолыциков в Мушкане ярко иллюстрирует процесс расслоения крестьянства, происходящий внутри сельской общины: большинство батраков, нанимающихся на работу в богатые мушканские семьи, являются уроженцами того же Мушкана, хотя среди них встречаются и выходцы из других, в том числе и нетаджикских, деревень. У некоторых из батраков-мушканцев еще сохранились незначительные земельные участки, которые, однако, не могут обеспе-
4 А. Д. Давыдов
49

чить им необходимых средств существования, многие же совсем не имеют земли.
В батраки, так же как и на заработки в города, посылают и юношей из бедных, хотя и имеющих свое хозяйство, семей. Некоторые юноши нанимаются в батраки, чтобы заработать денег на оплату кальгма за жену и на обзаведение хозяйством.
В поисках заработков отправляются ежегодно на зиму в южные города (Кандагар, Фарах, Гиришк} либо сразу на несколько лет в Кандагар или Герат [101, стр. 221, 300, 304—307].
В Мушкане существует традиционное распределение отдельных видов земледельческих работ между хозяевами и батраками-издолыциками. Прообраз его, как нам кажется, следует искать в разделении труда внутри крестьянских артелей на бывших наделах больших семей или патронимий («джуфти-/гау», «пайкал» и др.), так же как вообще в крестьянских артелях следует искать тот исходный институт, из которого в дальнейшем развилась батрацкая издольщина.
Предпосевная пахота производится хозяином («бадар»), его сыновьями или братьями, в то время как батрак («базгар») очищает ирригационные каналы и пускает на поле воду. В уборочную страду работы распределяются следующим образом: хозяева жнут, а базгар убирает сжатые хлеба. Обмолот производится совместно.
Но в период между севом и уборкой все работы на поле — очистка от сорняков, своевременный полив и охрана от потравы скотом — целиком лежат на обязанности батрака. Если поле далеко от его дома, он живет там все лето во временной хижине («чапари») из веток, которую строит обычно вместе с другими четырьмяпятью батраками, работающими на соседних полях (101, стр. 306—307]14.
Наиболее состоятельные и крупные хозяйства в Мушкане нуждаются в большом количестве рабочих рук. Нанимая батраков, они в то же время стремятся к максимальному использованию рабочей силы семьи. Вот почему именно такие семьи бывают наиболее мно¬
14 	Интересно, что подобное же традиционное распределение труда наблюдается и на помещичьих землях в соседнем Иранском Хорасане между двумя группами крестьян-издолыциков [89, стр. 299].
50

гочисленными. Для таких семей наиболее характерно стремление сохранить хозяйство в нераздельности и избежать дробления земли на наследственные доли.
Очень рельефно значение этого явления показано В. И. Лениным на примере русской общинной деревни. «Заметим,— писал он,— что, группируя дворы по состоятельности или по размеру хозяйства, мы всегда получаем больший состав семьи в зажиточных слоях крестьянства. Это явление указывает на связь крестьянской буржуазии с крупными семьями... свидетельствует о меньшем стремлении к разделам у зажиточного крестьянства. Не следует, однако, преувеличивать значение многосемейности зажиточных крестьян, которые... прибегают в наибольшем размере к найму рабочих. „Семейная кооперация”, о которой любят толковать наши народники, является таким образом базисом капиталистической кооперации» [4, стр. 84]15.
Действительно, мы видим, что в качестве примера большой семьи, живущей в нераздельности, члены американской экспедиции приводят явно зажиточную семью старосты деревни Вали Мухаммад-хана, не только крупного посевщика, но и владельца небольшого торговопромышленного заведения — красильни, под которую отведен весь первый этаж в северном крыле его большого дома — «сара» [101, стр. 219]16. Как уже отмечалось выше, дед Вали Мухаммад-хана имел несколько жен и оставил после себя потомство в 50 человек. И в то же время как раз семья Вали Мухаммад-хана относится к числу таких состоятельных семей, которые больше всего нанимают батраков-издольщиков.
Таким образом, форма большой патриархальной семейной общины еще сохраняется как пережиток у состоятельных крестьян Мушкана. Она оказывается вполне способной служить базисом не только семейной, но и капиталистической кооперации. В то же время в самой этой форме — патриархальной семье — нет каких-
15 Русскими и советскими исследователями собран значительный материал, свидетельствующий о том, что в соседних с Афганистаном горных таджикских районах наиболее многочисленными и дольше других жившими в нераздельности патриархальными семьями были семьи зажиточных крестьян, баев, а также чиновников и купцов [27, стр. 46; 32, стр. 177—178; 36, стр. 214].
16 Другие состоятельные семьи в Мушкане владеют водяными мельницами [101, стр. 333].
4*
51

Либо особых препятствий ее распаду на индивидуальные семьи, разорению последних в процессе развития товарно-денежных отношений, в результате закабаления торговцами и ростовщиками и образованию неимущих батраков-издолыциков и рабочих-отходников. Базис капиталистической кооперации возникает, следовательно, внутри патриархальной семьи; происходит процесс расслоения общинного крестьянства.
Но совершенно другое дело — вопрос о сельской общине как о хозяйственном производственном организме, существование которого обусловлено потребностями самого земледельческого производства при том низком средневековом уровне производительных сил, какой в значительной мере еще сохраняется на современном начальном этапе развития капиталистических отношений в сельском хозяйстве Афганистана. На приведенном выше материале можно было видеть, что община как производственный организм с соответствующими сервитутами сохранялась и среди арендаторов на помещичьих землях Ходжа-Канду, Шиваки и среди крестьян — безусловных частных собственников своей земли, свободных от помещичьей эксплуатации (Баладех, Паянкала, Самархель, Барикау, Мушкан). Проникновение в таджикскую деревню низших и худших форм капитала — торгового и ростовщического, не изменяющих самого характера земледельческого производства, так же как и развитие простой капиталистической .кооперации по мере расширения батрацкого найма на основе опять-таки сохранения средневековой деревянной техники, пока еще не приводят к утрате жизнеспособности сельской соседской общины как производственного организма. Экономическая необходимость в ней отпадет лишь в случае перехода к высшим формам крупного капиталистического земледелия на базе машинной техники.
Таковы некоторые характерные черты таджикской общины в равнинных и горных районах Афганистана, выявляемые при анализе более или менее систематического материала по ряду обследованных деревень.
Выявление указанных общих черт позволяет, как нам кажется, привлечь к сравнению и более правильно осмыслить также материал о таджикских общинах в центральных и восточных горных районах, где исследования проводились не столь систематически.
52

СЕЛЬСКАЯ община с патронимическими ГРУППАМИ
РОДСТВЕННЫХ СЕМЕЙ И ОСТАТКАМИ СОСЛОВНОГО
ДЕЛЕНИЯ У ГОРНЫХ ТАДЖИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОГО
АФГАНИСТАНА (КОХИСТАН - ДОЛИНА ПАНДЖШЕРА)
Районы компактного таджикского населения в Центральном Афганистане — Кохистан и Кохдаман, в особенности долина Панджшера.
«Панджшерская горная долина выше Гульбахарского ущелья,— сообщал в 20-х годах советский агроном Д. Д. Букинич,— ...отличается... своими значительными расширениями, заполненными моренообразными отложениями. И условия орошения и условия дренажа здесь наиболее благоприятны для земледелия, чем и объясняется значительная заселенность долины, с базаром в Рухе. Щебнистые почвы улучшены многовековой культурой коренного таджикского населения... Землями, уже приведенными в культурное состояние, чрезвычайно дорожат. Экономия в площади заставила с самого начала распланировать поселения, дороги, кладбища без ущерба для земель, пригодных для земледелия... Под поля расчищены все склоны, лишь бы их только можно было оросить. Сады занимают крутые склоны, где трудно убрать камни, а также каменистые полосы едоль русла. Жилье расположено на скале» [13, стр. 51, 171 — 172].
Таким образом, здесь, так же как и в других горных районах, пахотная земля, а не вода, представляет главную ценность. Клочки пригодной для посевов земли отвоевываются у гор ценою огромного труда по уборке камней, террасированию склонов, искусственному наращиванию почвы путем подвозки ее из других мест и т. д. В одной из наиболее крупных боковых долин по Панджшеру — в долине р. Саланг — для наращивания почвы поле даже специально огораживается дамбой из камней и туда проводится канал из реки, по которому постепенно в течение двух-трех лет на поле намываются речные наносы [13, стр. 172—173].
Вода имеется в изобилии. Ирригационные каналы выводятся обычно не из р. Панджшер, а из горных речек и ручьев, стекающих в долину по крутым склонам, что дает возможность устраивать водозабор выше уровня полей и таким образом пускать воду на поля само¬
53

теком. И вес же в Критические периоды летних поливов из-за малого дебита речек и ручьев ощущается некоторый недостаток воды, что заставляет общину на это время устанавливать дележ воды и очередность поливов. Нередко из-за дележа воды между соседями вспыхивают ссоры. Именно из-за дележа воды для орошения полей летом, как отмечает советский исследователь Панджшера 20-х годов М. С. Андреев, происходит больше всего ссор и драк среди панджшерских таджиков [7, стр. 19].
Единая ирригационная система и необходимость регулирования водопользования в летнее время составляют здесь, KaiK и в других горных районах, основу существования общинных сервитутов. Но в то время как вода—достояние всей общины, земля уже давно находится в частной собственности отдельных семей, которые делят ее по наследству согласно нормам мусульмански го права. Следовательно, отношения между семьями в общине строятся на принципах частной собственности независимых соседей, а сама община относится к типу сельской соседской.
1То-видимому, в 20-х годах, когда М. С. Андреев побывал в долине Панджшера и соседних долинах, большие неразделенные семьи там либо уже окончательно распались, либо находились в состоянии распада на малые семьи. Правда, как в Мушкане, сохранялись довольно вместительные дома типа «кала», огороженные высокими глухими стенами с единственными массивными воротами [7, стр. 19, 39]. Но в этих домах жило уже по нескольку самостоятельных малых семей 17.
Внутри таджикских общин долины Панджшера М. С. Андреев обнаружил небольшие патронимические родст¬
17 	Именно такие семьи упоминаются в работе М. С. Андреева при всех описаниях им родильных, свадебных и похоронных обрядов у панджше;рцев (7, стр. 34—56]. То, што в Ланджшере хозяйство ведется преимущественно уже самостоятельными малыми семьями, обнаруживается при сравнении размеров посевной площади на один двор в Панджшере и у больших патриархальных семей на Памире, в долине Ванча. Если в Панджшере хозяйство высевает в среднем 25—35 сиров (188—263 кг) зерна в пересчете на пшеницу, то патриархальная семья в Ванчской долине численностью в 26 человек высевает 6 манов (480 кг), а численностью в 43 человека — уже 24 мана (1920 кг) зерна, т. е. примерно в десять раз больше, чем панджшерская семья [7, стр. 25; 27, стр. 61—62].
54

венные группы, объединявшие подобно родственным группам в Ходжа-Канду, как правило, семьи одного деревенского квартала или целой деревни. Он сравнивал их с соответствующими группами у афганцев (пуштунов, или патанов), тем более что как у таджиков Панджшера, так и у афганцев эти группы обозначались одним термином —«хель».
«Любопытно,— пишет М. С. Андреев,— что среди населения Панджшера встречается деление на хели J^), т. е. кланы, колена, наподобие патанских племен... считающие себя связанными происхождением от одного общего предка. Характерно также, что каждый такой „хель“ встречается в одном только селении и нигде в других местах отдельных групп, носящих то же название, нет. В одном и том же селении, по словам панджшерцев, могут жить один или два разных хеля» [7, стр. 11].
Хотя М. С. Андреев иногда называет эти группы «родами», однако он совершенно определенно связывает их происхождение не с древним отцовским родом первобытнообщинного строя, а со следующими этапами общинного развития — с патриархальной семьей и ее последующим разложением на малые семьи, т. е. с этапом патронимии, которую М. С. Андреев именует «разросшейся семьей». ,По мнению М. С. Андреева, хели в Панджшере — это «сравнительно недавно образовавшиеся большие разросшиеся семьи, происшедшие каждая от одного родоначальника, но не настолько древнего происхождения, чтобы разрастись в большие роды и успеть разойтись по разным местам, сохраняя в, памяти родовое название» [7, стр. II]18. По-видимому, семьи, выделявшиеся из первоначальной патриархальной семьи, хотя и становились независимыми частными собственниками (соседями), но /сохраняли между собой тесные родственные связи, почитали общего действительного или легендарного предка-патриарха, от имени которого ча¬
18 	М. С. Андреев допускал такую возможность, что родственные группы (хели) и самый термин «хель» появились у таджиков Панджшера под влиянием афганцев |[7, стр. ;Ы]. Однако |ЦСтор.ики-афганисты считают, что арабский термин «хель» (буквально «отряд конницы») был заимствован афганцами у горных таджиков области Гур в Западном Афганистане при Газневидах и |Гуридах в XI—XII вв. (31а, стр. 273].
55

сто, вероятно, происходило и название всей родственной патронимической группы 19.
Мнение М. С. Андреева, что панджшерская родственная группа образовалась в результате разрастания патриархальной семьи, подкрепляется, с нашей точки зрения, тем .фактом, что всевозможные пережиточные институты родственных связей базируются на сравнительно позднем патриархально-семейном или даже уже патронимическом, а не древнем первобытнородовом обычном праве. Таковы левират, приданое20, калым21, довольно мягкие ограничения при заключении браков между родственниками, узкий круг действия кровной мести с системой компенсаций за увечье и убийство, различные виды родственной взаимопомощи: при сборе большого калыма, компенсации за убийство, при ссорах и столкновениях и т. д. Хотя происхождение всех этих институтов уходит далеко в глубь веков, восходя к пережиткам первобытного группового и парного брака и родовой экзогамии, но они уже настолько изменены, что узнать их трудно.
Брак за пределами панджшерской родственной группы не приветствуется, и за девушку, отдаваемую замуж далеко, калым увеличивается вдвое. Однако при этой своеобразной эндогамии отсутствует внутренняя экзогамия: «нельзя жениться только на родной сестре, родной тетке и родной племяннице. В остальных степенях родства брак разрешается» [7, стр. 40, 42] и даже предпочтителен; размер калыма при этом снижается.
Обязанность кровной мести связывает, как правило, не всю родственную группу, а лишь самых ближайших
19 Н. А. Кисляков придерживается противоположной точки зрения как в отношении исследованных им родственных групп у таджиков Памира, так и в отношении аналогичных групп в Панджшере, считая те и другие прямым «переживанием» древнего «рода» первобытнообщинного строя [27, стр. 13].
20 Приданое от отца невесты (скот и т. д.), так же как подарки от родни жениха (три-четыре тутовых дерева, медный казан и т. п.), остаются в ее личной собственности [7, стр. 48—49].
21 Калым в Панджшере в 1926 г. достигал огромных размеров: 1 лошадь, 2 коровы (или 2 быка), 20 овец и коз, 8 сиров зерна и 10 сиров муки (при сире в 7,5 кг), 2 ружья и 8—10 отрезов материи на платье [7, стр. 42]. В 1956 г. калым оценивался в 5^-9 тыс. афгани или 2 лошади, 5 коров и 40 овец, т. е. за 30 лет вырос примерно вдвое [62, стр. 53; 97, стр. 119].
56

родственников убитого. Компенсацию 5а убийство йлй ранение также получают лишь прямые наследники или ближайшие родственники. В качестве выкупа за убийство («хун баха»—«цена крови») отдают дом, землю или девушку без уплаты калыма. Последний вид выкупа практикуется иногда и в случае нанесения тяжелых увечий (7, стр. 20].
.При ссорах и столкновениях друг за друга обязаны вступаться также только самые близкие люди. «На крики поссорившихся и дерущихся,— отмечает М. С. Андреев,—опешат на выручку каждого его „гынд“—друзья, родственники, соседи, принимающие с каждой стороны участие в драке» [7, стр. 19]. Что касается друзей и соседей, то они, разумеется, могут вступиться за поссорившихся отнюдь не в силу своих родственных уз с последними.
У таджиков боковой долины р. Саланг М. С. Андреев также отмечает «существование неясного родового начала». Здесь для обозначения аналогичной «родственной группы» употребляется термин «каум». По данным М. С. Андреева, все население долины (от верховья р. Саланг до ее впадения в р. Ланджшер) делилось на четыре «рода»: амир тимур, хаджи, се каум, коклами [7, стр. 11 —12]. Но поскольку в долине Саланга насчитывалось всего семь-восемь небольших селений (в каждом по несколько десятков домов), можно предположить, что каждый «род» проживал самое большее в двух селениях. Если же учесть, что третий по счету «род» был объединенным, т. е. в свою очередь состоял из трех родов (о чем говорит его название се каум — «три рода»), то более вероятным будет предположение, что каждый «род» заселял одно-два селения. Так, название первых двух и четвертого родов, по-видимому, происходит от имен их родоначальников-патриархов. Но название четвертого отражено в наименовании одной из боковых долинок, в которой имелась всего одна деревушка. Таким образом, «роды»—каумы в долине Салинга— вполне соответствуют по своим размерам патронимическим .группам — хелям в долине Панджшера, которые возникли «сравнительно недавно» путем разрастания патриархальной семьи. Впрочем, салангские родственные группы, может быть, в отличие от паиджшерских «успели» распространиться за пределы своей
57

родной деревни в результате переселения некоторых семей в соседние и более отдаленные деревни.
Так, в долине Хинджана, которая как бы продолжает долину Саланга за перевалом по северному склону Гиндукуша, живут выходцы из «родов», населяющих долину Саланга. В свою очередь в долине Хинджана есть и свои «роды»—кугедэй и гарай, члены которых считают, что их предки переселились сюда с юга, из Кандагара, где якобы находится могила родоначальника кугедэй Кургиз-Баба. Сами кугедэй живут только в селении Тахта-Санг, в верховьях Хинджана, хотя часть их поселилась и к северу, в долине р. Сурхаб (ниже Доши), в деревнях Нарин и Лархау, а также в верховьях Саланга, в селении Уланг.
Гарай, соседи кугедэй с севера, считаются родственным им «родом», их «братьями». В целом это положение характеризуется М. С. Андреевым как «следы сбивчивого родового начала» [7, стр. 12]. Наконец, у таджиков долины Горбанда, к западу от Панджшера, М. С. Андреев отмечает подобное же «неясное родовое начало» [7, стр. 11].
Некоторые данные по истории >Кохдамана и Кохистана позволяют более полно осветить процесс развития общины в этих долинах. В средние века и новое время таджики долины Панджшера и соседних долин Горбанда, Саланга, Хинджана пережили период феодализации. У общин и патронимий — хелей, каумов — выделилась ханская верхушка, взимавшая в свою пользу подати с населения и, по-видимому, пошлины с проходивших караванов [7, стр. 5—6, 8—9, 11 —12].
По сведениям М. С. Андреева, вплоть до правления эмира Хабибуллы-хана (1901 —1919 гг.) каждый из четырех каумов долины Саланга «выбирал» малика из одного и того же наследственного дома маликов. Малик собирал с населения подати, из которых одну треть оставлял себе, а остальное как вассал афганского эмира отсылал в казну [7, стр. 12]. Ранее, в 30-х годах XIX в., по свидетельству английского разведчика лейтенанта Р. Лича, совершившего рекогносцировочную поездку по долине р. Саланг, в этой долине было не четыре, а по крайней мере в два раза больше маликов, так как практически каждое из семи-восьми существовавших тогда селений с окружающими его полями в радиусе несколь¬
58

ких километров находилось иод властью своего независимого малика. Так, участок протяженностью 6 км в нижней части долины в районе деревни Самбалак составлял владения 'саланпцев-ярбеков, насчитывавших 40 домов, и управлялся маликом Назиром. Следующим районом (тоже протяженностью 6 км) деревни Булак в 50 домов управлял малик Баки-хан. Далее, два участка протяженностью в 18 км (деревня Ахингаран в 60 домов) и 12 км (деревня Уланг в 10 домов)—владения братьев-маликов Насаба и Самада. В боковой долине р. Коклами территория протяженностью в 9 км, принадлежащая деревне Баги-Лала (50 домов), управлялась маликом Амза-беком; выше по долине деревня Таравач (30 домов, территория протяженностью 6 км) управлялась Мухаммад Али-ханом, а деревня Агали-хан (60 домов, участок протяженностью в 6 км) — Зангималиком. И наконец, в верхней части долины участок длиной 12 км контролировался маликом Насир-ханом, в ‘крепости (которого (было 4 дома [90, стр. 33].
В долине Панджшера почти каждая деревня, составлявшая отдельный (хель (что, кстати, (подтверждает данные М. С. Андреева), управлялась отдельным ханом-маликом. По сведениям того же Р. Лича, низовья долины выше Гульбахара на протяжении 7 км составляли владения дардской народности пашаи, родственные группы которой тоже носили здесь название «хель». Две из них — достам-хель и беграи—враждовали друг с другом. Первая занимала около 700 укрепленных усадеб (Р. Лич называет их «town»), а вторая—200 укрепленных усадеб, управлял ею Сайфулла-хан. Среди достам-хелей на участке всего в 1 км располагалась таджикская деревня-крепость Анаба (300 домов), не участвовавшая в междоусобицах родственных групп пашаи. Выше по долине территория в 1,5 км, район большой деревни Руха (1000 домов с разрушенной в то время крепостью), составляла владение таджиков под властью Касым-хана. Выше Рухи на участке длиной всего в 1 км располагался несколькими десятками групповых усадеб по 5—6 домов- (в общей сложности 300 домов) таджикский хель рахман, находившийся во вражде со своими соседями-базаракцами. Последние выше по долине Панджшера и в соседних боковых долинах насчитывали 400 домов с центральной деревней Базарак,
59

управлял которой Сеид Саркарда. Базаракцам же принадлежала и деревня Астана (100 домов), где, как указывает Р. Лич, жили таджики — раяты Базарака (термин раят, возможно, свидетельствует о том, что это было покоренное, зависимое от базаракцев население). В километре выше Астаны находилась таджикская деревня Сангина (60 домов), которой управлял Мухаммад Шах-хан. Деревня враждовала со своим соседом замарат-хелем. Этот хель населял деревню Барак (60 домов), расположенную выше Сангины на территории всего в 1,5 км. Он находился под управлением Хан-Джана. Деревня Умраз, или Вамарз (300 домов), в .2 км от Барака (была подвластна замарат-хелю, но ко времени посещения этих мест Р. Личем уже добилась независимости. Умразцы в свою очередь враждовали с другими таджикскими деревнями Пихжур (Пишгур, 200 домов) в 2 км от Умраза и Сари-Хиндж (200 домов) в 3 км от Пихжура вверх по долине [90, стр. 34].
По-видимому соперничество ханов (маликов) в сборе пошлин с караванов и в разделе скудного земельного фонда и водных ресурсов долины Панджшера и их борьба за верховную власть в долине были причинами вражды между деревнями и хелями, которая приводила в некоторых случаях к превращению жителей (хеля) одной деревни в вассалов другой, в зависимое от них население— раятов. В подобном положении оказалось в 30-х годах XIX в. население деревни Астана, а несколько раньше, по-видимому,— деревни Умраз. В результате складывавшихся военных союзнических или вассальных взаимоотношений одна патронимия или община могла быть добровольно или насильственно включена в состав другой. Частично, может быть, таким путем, а не только путем расселения по соседним деревням за период с первой половины XIX в. до начала XX в. примерно в два раза сократилось число основных «родов», а также маликов в долине Саланга.
Интересно, что еще в 20-х годах XX в. в Панджшере сохранилось деление населения на более привилегированное сословие —«сияль», владевшее земельными участками, и низшее—«маздур», раньше не имевшее земли и работавшее у земельных собственников за вознаграждение («музд»), Маздуры определенно находи* лись в полузависимом положении (наподобие хамсая у
60

афганцев). Они еще в 20-х годах, в период посещения Панджшера М. С. Андреевым, жили отдельными, обособленными кварталами или деревнями и помнили то время, когда высшее сословие сияль не выдавало за них своих дочерей, а их девушек наиболее знатные и зажиточные люди брали к себе только в качестве второй жены («пешкара») специально для выполнения черной работы по дому, в то время как первая жена («занидильха/х»—(«желанная сердцу»)—обязательно из высшего сословия — распоряжалась всем домашним хозяйством.
К маздурам относились с презрением, как к неприкасаемым в Индии, говоря, что они «со скверной кровью», что «нечисто дело маздура» и т. д. [7, стр. 13].
Развитие феодализма в Панджшере после 30-х годов XIX в. привело к объединению всей долины под властью одного феодального правителя (малик-шах), который первоначально являлся независимым, имел резиденцию в крепости Маликан (в 3 км выше селения Заманкур). Он правил своими подданными деспотически и пользовался правом первой ночи (которое также, как известно, является отдаленным пережитком группового брака). В дальнейшем малик-шахи именовались ханами и наследственно управляли долиной уже как вассалы афганского эмира. Последним из них был Лангар-хан, сменивший своего отца Гульдар-хана. При эмире Хабибулле-хане очень влиятельным панджшерским ханом был также Хаджи Ахмад Яр, получавший субсидию от эмира (7, стр. 9, .12, 86].
В период посещения Панджшера М. С. Андреевым, по собранным им данным, земельные участки, находившиеся во владении бывших представителей сословия сияль, считались «дарованными» их предкам ханами (малик-шахами) Панджшера «за доблести и услуги», ввиду чего потомки сиялей назывались «джайдаддар» («владельцы недвижимости»).
Сиялей было во много раз больше, чем маздуров. Так, в деревне Сафедчир из 500—600 домов — только 50—60 маздурские, остальные принадлежат владельцам дарованных участков; в деревне Хиндж соответственно из 600 только 50 домов и в деревне Пишгур из 300 только 50 [7, стр. ИЗ]. Судя 'по приведенным сведениям, почти вся пахотная земля в Панджшере относилась к категории «дарованной», что вызывает большие сомнения.
61

Вряд ли процесс развития феодализма в Панджшере зашел настолько далеко, что привел к полной ликвидации наследственных прав общинных владельцев на традиционно обрабатываемые ими участки и превращению всей земли в безусловную собственность хана. Скорее можно предположить, что речь здесь идет не о даровании участков земли ханом за доблести и услуги, а об обязательстве каждого общинника — владельца земли являться конно и оружно в ханское ополчение в случае войны22. Владение землей давало семье общинника средства для экипировки конного воина и содержания его в период военной службы и, следовательно, являлось необходимым экономическим условием существования ополчения. Таким образом, и в Панджшере феодалы не разрушали общину, а приспосабливали ее институты к своим интересам. Маздуры же были не членами общины, и именно поэтому они не владели землей 23.
Новый этап развития в Афганистане товарно-денежных отношений, начавшийся с конца XIX в., захватил и район Кохистана и Кохдамана и привел к значительным изменениям в землевладении и социальной структуре пзнджшерской общины. Местное товарное производство уже не имело целью лишь обслуживание проходящих караванов. Все большую часть продукции земледелия, скотоводства и ремесла панджшерцы стали сбывать в близлежащих городах — Гульбахаре, Чарикаре и Кабуле, а также начали выступать в роли скупщиков различной продукции из соседних районов Андараба и Бадахшана.
Ланджшер славится своими шерстяными халатамичекменями и другими изделиями из шерсти. Несмотря на ограниченные размеры отгонного овцеводства (в 20-х годах в среднем на хозяйство приходилось по 15—20 овец и коз), выход шерсти довольно значителен благодаря трехразовой стрижке и хорошей породе овец, которых панджшерцы покупают в Нуристане. Но, кроме того, панджшерцы, по-видимому, покупают шерсть у
22 (Возможно, что панджшерские «роды» — каумы стали называться «хелями» (арабское «отряд конницы») именно потому, что составляли отдельные подразделения в конном ополчении. И в этом отношении их действительно можно сравнивать с афганскими хелями.
23 У афганцев, например, термин «сияль» означает «равноправный», «полноправный член общины»,
62

проходящих через долину афганцевжочевников, а также скупают шерстяные изделия в Андарабе и Бадахшане. Готовая продукция доставляется панджшерскими торговцами в Кабул. Молочное хозяйство Панджшера также получило в известной мере товарное направление: свежее масло перетапливается, а затем крупными партиями вывозится в кожаных бурдюках в Кабул на продажу. Коров хорошей молочной породы панджшерцы, так же как и коз, покупают в Нуристане. Частично они затем перепродают нуристанских коров, овец и коз заезжим торговцам-барышникам из равнинных районов [7, стр. 27—30].
Из-за недостатка годной к обработке земли население Панджшера, и особенно его боковых долин, издавна вынуждено было в значительной мере дополнять свои зерновые посевы поливной культурой тута (шелковицы), который можно выращивать на крутых каменистых, почти лишенных почвы склонах. Свежий тут летом, вяленый осенью, а также хлеб из сухого молотого тута зимой и весной служит существенным подспорьем в питании местного крестьянина. В долине Саланга еще в 20-х годах Н. И. Вавилов и Д. Д. Букинич встречали «тутовые деревни»—целые поселки, существующие культурой тута [13, стр. 34; 7, стр. 22—23]. И все же панджшерцы уже тогда, т. е. в 20-х годах, продавали свою пшеницу главным образом в Чарикар, а сами покупали более дешевую пшеницу, а также рис в соседнем Андарабе [7, стр. 29]. К настоящему времени закупка населением Панджшера и Саланга пшеницы в Андарабе приобрела еще более широкие размеры и постоянный характер [111, стр. 24]. А тут, особенно лучшие его сорта, такие, как «шах-тут», стал одним из предметов товарного вывоза из Панджшера на городские рынки [62, стр. 44].
В Кабуле и других городах панджшерцы приобретают все необходимые им промышленные товары: импортные ткани, чай, сахар и т. д. Почти всю одежду, за исключением зимней шерстяной, они изготовляют из импортных и в небольшом количестве местных хлопчатобумажных тканей. Часть их, особенно в последнее время, поступает в Панджшер с текстильной фабрики в Гульбахаре *и из кустарных мастерских в Джабаль-усСирадже [62, стр. 42; 7, стр. 14—17]. Значительную
63

часть промышленных товаров панджшерцы закупают в городах и у приезжающих к ним мелких торговцев-коробейников не для себя, а для перепродажи в соседние районы Андараба и Бадахшана.
Посреднические операции по скупке и перепродаже местной продукции в города и, наоборот, городских товаров в соседние долины привели к выделению в Панджшере слоя торговцев-скупщиков и перекупщиков (таликанской соли, тканей и других товаров) [7, стр. 29—31], а также кредитующих торговлю ростовщиков.
За 30 лет со времени поездки в Панджшер М. С. Андреева базарное село Руха превратилось в небольшой городок с населением около 3 тыс., а базар значительно расширился, появились новые лавки мясников, торговцев таликанской солью, обувью, тканями, одеждой, новые чайханы. До селения Астана доходит автомобильная дорога. Мелкие лавки и чайханы имеются теперь почти в каждой деревне вплоть до Дашти-Равата, в верховьях долины. Но главным торговым центром Панджшера стал г. Гульбахар с населением в 20 тыс., где построена самая крупная в стране текстильная фабрика [97, стр. 99, 111; 62, стр. 42—43, 51; 105, стр. 457—464].
Развитие товарно-денежных отношений привело к полному и окончательному господству в Панджшере частной собственности. Земля свободно продается, покупается и закладывается ростовщикам. Большое число бывших полноправных общинников из сословия собственников-сияль разорилось и лишилось земли, и, наоборот, многие бывшие маздуры, разбогатевшие на торговых и ростовщических операциях, уже в конце 20-х годов стали собственниками значительных земельных участков [7, стр. 13].
Остатки старой феодальной верхушки владеют теперь в долине участками, немногим большими, чем у зажиточных крестьян-кулаков. Кроме того, по-видимому, в свое время ханы узурпировали права общинников на пастбища, особенно альпийские, в верхней части долины Панджшера, в Париане. И сейчас еще некоторые из них обладают большими правами на пастбища, чем боль* шинство крестьян. Но зажиточные крестьяне — кулаки приобретают отдельные альпийские пастбища-летовки в Париане в собственность, разводят там молочный скот, а накопленное в течение лета топленое масло отвозят
64

на продажу в Гульбахар, откуда маслоторговцы отправляют его в Кабул [62, стр. 51—52].
Разорение и обезземеление крестьянства торговцами и ростовщиками повлекло массовое отходничество из долины зимой на заработки в Кабул. Здесь отходники обычно нанимаются чернорабочими, пильщиками дров и т. п. Многие панджшерцы окончательно покинули свои деревни — нанялись рабочими на Гульбахарскую фабрику, стали шоферами — владельцами грузовиков, лавочниками, клерками и мелкими чиновниками в Кабуле и в других городах страны [62, стр. 43—48].
Сельская же община и в Панджшере все еще сохраняет, по-видимому, свою жизнеспособность в качестве хозяйственного производственного организма, хотя общинных сервитутов стало меньше. Как и в Мушкане, интенсификация^ земледелия в условиях все увеличивающейся земельной тесноты, а также товаризации хозяйства привела к почти полной ликвидации пара. Восстановление почвенного плодородия производится за счет введения в регулярный севооборот бобовых и внесения удобрений. Однако севооборот по-прежнему в целом одинаков на всех участках, что в значительной степени обусловлено единой системой водопользования и одинаковыми сроками поливов. Севооборот — трехпольный: первый год — кукуруза, второй — яровая и озимая пшеница, третий — ячмень в смеси с зерновыми или кормовыми бобовыми (персидский клевер).
Поля делятся на две зоны. Первая, непосредственно у жилого квартала, удобряется более интенсивно (и дает соответственно в два раза большие урожаи: пшеницы и ячменя сам-20, кукурузы сам-80—il20), чем вторая, которая находится выше в горах. Так, одно из хозяйств засевает в среднем около 0,5 га вблизи своего (Квартала (10—15 сиров, или 75—Т13 кг, зерна в пересчете на пшеницу или ячмень) и несколько больше в горах (15— 20 сиров, или 113—150 кг) [7, стр. 25].
С ликвидацией пара прекратилось действие общинного сервитута, обязывающего всех членов общины высвобождать поля от посевов в одно и то же время для превращения их в общинный выгон для скота. Узурпация ханами прав на пользование пастбищами и переход некоторых летовок в собственность зажиточных крестьян-кулаков также несколько сократили пастбищные уго-
5 А- А. Давыдов
56

дья общины. Однако значительная часть пастбищ еще осталась в общинном владении. Каждая деревня имеет в горах свои летовки («агил»), принадлежащие всей общине, куда перегоняется скот с наступлением лета. Весной скот пасется вблизи селения на склонах долины, пока не выгорят травы. Не занятые под посевы пространства на склонах, где можно пасти скот, собирать траву для заготовки кормов на зиму и кустарник на топливо, находятся в совместном владении всей общины. При этом жители кварталов, расположенных на правой, солнечной стороне долины («питау»), где трава выгорает раньше, имеют право перегонять свой скот на левую, теневую сторону («нишар»), где трава держится дольше. Для этого каждое лето община совместными усилиями ’ восстанавливает разрушенные половодьем мосты [7, стр. 5].
Важнейшим атрибутом сельской соседской общины как производственного организма являются различного рода артельные объединения и «помочи» («йара»), в которых значительную роль играет, конечно, родственная взаимопомощь. По-видимому, раньше круг работ, при которых применялись эти виды артельных объединений и взаимопомощи, был гораздо шире и охватывал самые различные, обычно трудоемкие, процессы, требующие совокупных усилий многих людей. Однако по мере развития товарно-денежных и частнособственнических отношений и все большего хозяйственного обособления отдельного крестьянского двора круг этих работ значительно сузился, а их внутренняя социальная природа коренным образом изменилась. Сохранившиеся в Панджшере виды трудовых артелей и «помочей» обслуживают в первую очередь нужды тех отраслей хозяйства, которые частью работают на рынок, и поэтому выгоды от «взаимопомощи» получают прежде всего зажиточные хозяйства, производящие товарную продукцию.
Такова молочная артель «пайваз» («певоз») или «ширвар», широко распространенная во всех таджикских районах. Она объединяет обычно от трех до восьми хозяйств. Поскольку изготовление молочных продуктов— дело женщин, они собственно и объединяются в артель. Последняя функционирует с начала лактации, весной, когда коровы еще находятся в деревне, и затем в течение всего пребывания на летовке, куда вместе со
66

стадом отправляются все участницы («'пайваз1гар») артели, обычно по одной женщине от каждого хозяйства. Цель объединения в артель — более быстрая обработка скоропортящихся молочных продуктов, изготовление из них главным образом топленого масла как на продажу, так и впрок для зимнего питания семьи. Для этого все хозяйки ежедневно в течение определенного периода сносят молоко от трехразовой дойки коров в медный котел к одной из женщин по очереди.
Первой в очереди обычно стоит самая богатая хозяйка, у которой наибольшее число коров. В ее котел сливают весь артельный удой до тех пор, пока не накопится такое количество молока, которое она собрала бы сама от своих коров за весь период лактации. Затем наступает очередь менее зажиточной участницы и так далее вплоть до самой бедной. Так масло скорее подготавливается к отправке на рынок [7, стр. 29, 31—32].
Очень любопытна одна из форм соседской помочи— «йара» при заготовке тем или иным хозяйством больших количеств домотканой шерстяной ткани для пошива сразу нескольких чекменей на рынок. Работа эта очень утомительна и заключается в Том, что сотканное сукно троекратно вымачивают в воде и каждый раз, вынимая, бьют деревянными молотками, а затем еще продолжительное время мнут ногами. Обычно все это проделывается ночью [7, стр. 29]. Вероятно, в прежнее время, когда требовалось изготовить всего один-два чекменя только для нужд семьи, такая соседская помочь вряд ли была необходимой. Ее более широкое распространение— результат товаризации хозяйства. Разумеется, к такой помочи чаще прибегают зажиточные хозяйства, использующие труд бедных родственников и соседей.
Следует отметить и другой вид помочи —«йара» непосредственно при земледельческих работах, а именно помочь при выносе накопленных удобрений на поля. Она также связана с общей товарной интенсификацией земледелия, с отказом от парования полей. На йара созываются 8—10, а в зажиточных хозяйствах иногда и 20 родственников и соседей-мужчин, называемых при этом «йараки», каждый со своей заплечной корзиной («кажава»), и в один день они выполняют всю работу. Если удобрение предназначено для дальних полей в горах,
5*
67

то его возят на ослах или лошадях. Работа не оплачивается, а только выставляется обильное угощение [7, стр. 24—25]. Выгодность такой помочи для зажиточных хозяйств несомненна.
Община коллективно нанимает некоторых ремесленников, обслуживающих деревню за вознаграждение, выплачиваемое раз в год. Таковы например, цирюльники («даллак»), совмещающие также профессию музыканта и певца [7, стр. 46—47].
Возникающие в деревне споры, например о размере калыма за невесту и т. д., улаживаются несколькими наиболее уважаемыми и влиятельными старейшинами общины («афсакал») [7, стр. 39], являющимися, вероятно, главами небольших патронимий. Возглавляет общину староста, являющийся одновременно представителем ее интересов перед властями. Это, как правило, один из наиболее зажиточных крестьян деревни [62, стр. 51—52]. Приведенные материалы об общинном регулировании водопользования и различных видах взаимопомощи в Панджшере также подтверждают, что сельская община сохраняет в определенной мере значение производственHoiro организма и в период развития товарных и зарождения 'капиталистических отношений и в то же время не является препятствием для этого развития.
СЕЛЬСКАЯ ОБЩИНА С ПАТРОНИМИЕЙ И ПЕРЕЖИТКАМИ ПАТРИАРХАЛЬНЫХ СЕМЕЙ У ГОРНЫХ ТАДЖИКОВ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО АФГАНИСТАНА (БАДАХШАН)
Верховья р. Кокча в Бадахшане, долины Джурма и Бахарака, Зебака и Ишкашима, Мунджана и Санглича — район почти сплошного таджикского населения, местами еще сохранившего свои восточноиранские «припамирские» языки и диалекты: ишкашимский, зебакский, сангличский, мунджанский, ваханский и др. Здесь, как и в других таджикских районах Афганистана, исследователи обнаружили небольшие родственные группы семей. Еще в первой половине прошлого века анг^ лийский путешественник Дж. Вуд обратил внимание на сохранение в этом районе родственных связей между отдельными экономически самостоятельными семьями.

отражающихся в характере и типе 'поселений. «В этих районах,— писал он,— обычно родственные семьи, часто в количестве шести-восьми, живут вместе одним хутором. В пределах внешних стен, окружающих этот союз друзей, каждая семья имеет свой отдельный жилой дом, конюшню и коровник. Несколько таких хуторов образуют кишла1к или деревню» [108, стр. 174].
Так же примерно выглядели и деревни в соседней долине Вахана. «Два, редко три дома обносятся общей стеной и составляют отдельный квартал. Несколько кварталов образуют кишлак» [38, стр. 62].
При этом в деревнях внутри хуторов-кварталов Бадахшана многие дома представляли собой сооружения сравнительно крупных размеров. В 1923 г. Мухаммад Надир-хан, который тогда был военным министром (впоследствии король Афганистана), проводил правительственное обследование Бадахшана с целью осуществления реформ. В своем отчете он употребляет в отношении наиболее распространенного типа жилища термин «балахана». Королевский секретарь Бурхануддин Кушкаки следующим образом записал собранные Мухаммадом Надир-ханом сведения: «Балаханой называется большая постройка с несколькими комнатами, в которых живут все вместе: отец, дяди, тетки и другие родственники... В одном доме живет четверо-пятеро братьев, дядей и племянников — все со своими женами, а жен у них много... Построив большой дом, оставляют его середину незанятой... по четырем сторонам дома полагают четыре „курси“... (,,дукан“) [глинобитные нары с перегородками для отдельных малых семей.— А. Д.]. Три та'кик „дука.на“ служат для сиденья и спанья, четвертый дукан предназначен специально для варки и приготовления пищи, для печения теста в устроенном для того очаге (,,танур“) и для всего прочего. Это место служит также для сбора вокруг него всей семьи при еде. В потолке комнаты оставляется большое отверстие, закрывающееся на ночь деревянным щитом» [12, стр. 131, 140—141; см. также 108, стр. 175]24.
Наличие таких больших домов, напоминающих кала или сара в других таджикских районах, можно рассмат¬
24 	Совершенно такое же описание болыиесемейного дома в Вахане дриводит и А. А. Бобринской [llv стр. 70—73],

ривать как свидетельство того, что и в Бадахшане сельское население жило патриархальными семьями.
В 1962—1963 гг. западногерманская этнографическая экспедиция установила, что во многих районах Бадахшана деревни по-прежнему делятся на хуторские группы обычно не более чем из шести-восьми родственных между собой небольших патриархальных или разросшихся малых семей. Как правило, в каждом крестьянском дворе, в одном или двух смежных жилых помещениях описанного выше ™па, могут жить и вести общее хозяйство не более трех взрослых поколений: дед, его сыновья и женатые внуки (всего 8—12 человек) [87, стр. 31—36, 74, 76; 88, стр. 522—526]25. После смерти главы семьи двоюродные, а иногда и родные братья со своими семьями выделяются в самостоятельные хозяйства, деля общее имущество и строя себе дворы предпочтительно рядом с отцовской усадьбой. Так возникают обособленные хуторки или группы тесно примыкающих друг к другу домов в деревенском квартале. Причем почти повсеместно таджики Бадахшана употребляют для обозначения этих групп родственных седо ей (западногерманские этнографы называют их кланами) термин «канда»26 или «амаки». Каждая современная канда носит общее патронимическое название по имени своего родоначальника, обычно довольно близкого: деда, прадеда, реже прапрадеда. Возглавляет канду старейшина — «мусафед» («убеленный»). У канды отдельное кладбище, в большинстве районов (кроме Зебака, Санглича и Мунджана) также общий дом для гостей («кушхана»), а в некоторых районах, особенно на западе в долине Анджумана, и своя мечеть, непосредственно примыкающая к гостевому дому (ср. квартальные мечети в других таджикских деревнях и помещение для гостей в усадьбах-сара в Мушкане). В доме для гостей мусафед собирает глав семей канды на совет для решения важных дел, здесь совместно совершаются все праздничные, свадебные и похоронные обряды, здесь же постоянно ночуют все юноши и холостые мужчины канды, так как после достижения
25 Еще в начале нынешнего века в |Бадахшане нередко встречались семьи в 30—40 человек, а в Вахане одна семья насчитывала 116 человек [9, стр. 20—21].
26 Ср. к а н д а й — квартал деревни, объединяющий патронимическую группу семей у афганцев |(см. стр.Л64),
70

совершеннолетия (12—14 лет) им не разрешается находиться в одном помещении с женщинами своей семьи, Иногда при отгоне скота в горы на летние пастбища члены канды располагаются лагерем отдельно от других кандов. Они оказывают друг другу родственную взаимопомощь как при уходе за скотом и полевых работах, так и в случае ссор с другими кандами [87, стр. 57, 74—79у 84—85; 88, стр. 504—505, 519—526].
Таким образом, по всем характерным признакам современная канда — это патронимия низшего порядка. Существующие канды возникли сравнительно недавно, так как еще не столь давно жили их родоначальники. И, видимо, канды также постоянно возникают вновь, ибо семьи могут отделяться от своих кандов, оставаясь в той же деревне или переселяясь в другие соседние деревни, и тогда они либо сохраняют свое прежнее имя и продолжают считать себя членами той же канды, либо создают «свою собственную канду». Интересно, что во многих случаях земельные владения в налоговых книгах записаны не за каждым двором в отдельности, а за целой кандой. Земельные собственники по отдельности вносят причитающиеся с них налоги мусафеду своей канды, а тот уплачивает всю сумму в казну. Если переселенец в другую деревню продолжает числиться в прежней канде, то он «обычно отвозит налог главе своей канды». Между отдельными семьями внутри канды нередко вспыхивает вражда, и тогда канда распадается, что, возможно, также приводит иногда к переселению в другую деревню. Однако, поскольку название той или иной канды все же сравнительно не часто встречается за пределами одной деревни [88, стр. 522], можно предположить, что переселения большей частью ведут к возникновению новых кандов.
По мнению участника западногерманской экспедиции Ф. Кусмауля, внутри поселений кандов с того времени, когда их описал Дж. Вуд, произошло определенное ослабление родственных связей [88, стр. 522]. Но все же патронимическое единство кандов еще достаточно хорошо прослеживается. Гораздо труднее нащупать родственные связи в рамках более крупных патронимий, от которых в большинстве районов Бадахшана сохранились лишь очень расплывчатые и неясные очертания.
Так, патронимию второго порядка, охватывающую
71

Целый деревенский квартал, Достаточно отчетливо удается выделить лишь ib Мунджане. Здесь она обозначается (как у таджиков Панджшера и моголов Гурата) термином «хель» и объединяет несколько патронимических групп низшего порядка (канда), признающих общего родоначальника. Хель в Мунджане имеет отдельное патронимическое название, часто свою общеквартальную мечеть, кладбище, оборонительную башню и вместо дома для гостей — особую площадь на окраине с 1каменными сиденьями, где собирается весь хель для решения важных дел, проведения религиозных праздников, отправления свадебных и похоронных обрядов [88, стр. 521; 87, стр. 76; 102, стр. 106—109]27.
Наконец, еще более крупным объединением в патронимической структуре таджиков Вадахшана является, вероятно, так называемый каум, охватывающий большую деревню (как в Зебаке), несколько деревень целой долины (как в Мунджане и Сангличе) или несколько кварталов соседних деревень (как иногда в Зебаке и Зарде). В Зебаке и Сангличе подобное крупное объединение также обозначается термином «хель». Сознание родства между младшими патронимиями внутри такого каума-хеля уже совершенно расплывчато, хотя они все же «традиционно считают, что имеют общее происхождение». Младшие 1патронимии-канды, делясь и расселяясь, практически никогда не выходят за пределы своего каума. Предполагается, что .каум образовался путем постепенного возникновения выселок вокруг одной, реже двух или трех «материнских деревень», от которых он и получил свое название. Браки совершаются «преимущественно внутри каума». Ему традиционно принадлежит одно или несколько постоянных высокогорных пастбищ для летнего выпаса скота. В значительной мере каум — это уже территориальное объединение, большая соседская община или группа общин. Должность главы каума, именуемого арбабом или маликом, выборная. Он избирается сроком на три года из числа старейшин-мусафедов млад¬
27 	Л. Ф. Моногарова рассматривает в качестве патронимии группу родственных семей, населявшую до недавнего времени квартал деревни у припамирских таджиков — язгулемцев в пограничной с Афганистаном долине Язгулема. Каждая такая патронимия (каум) называлась по имени своего родоначальника и имела отдельную мечеть, используемую также как общественный дом [35, стр. 51—55].
72

ших патронимий. Причем зачастую каждый житель вправе выйти из подчинения своему старосте-арбабу и перейти ж другому. Так, если з Мунджане и Саиглте на всю долину один арбаб (в Сангличе шесть деревень—77 дворов), то в Зебаке и Зарде их несколько, и управляемые ими территории (100—150, редко до 300 дворов) располагаются 'череополосно. Б Зарде, например, жители, традиционно считающие себя принадлежащими к кауму ябаб, населяют в основном две соседние деревни Ябаб и Пархав, причем часть крестьян Пархава приписана к арбабу деревни Ябаб, другая же часть подчиняется арбабу отдаленной (но также возможно родственной) деревни Магаиб, в двух днях пути верхом вниз по долине. В деревне Чайбар, одной из трех деревень каума бушти-пашхам, живут двое старост-арбабов. Одному из них подчинены остальные две деревни каума, но в его собственном Чайбаре — лишь половина всех жителей. Другая их половина перешла под управление второго арбаба, который хотя и является коренным чайбарцем, но избран на должность семьями из соседней деревни — каума Леджудж (87, стр. 17, 29—30, 57, 76, 79—-80; 88, стр. 516— 518, 522].
Ослабление родственных и укрепление территориальных соседских связей — результат развития товарно-денежных, частнособственнических отношений в бадахшанской деревне.
Возникновение купли-продажи, заклада и аренды земли в Вадахшане относится к очень отдаленной эпохе. Через районы Джурма, Бахарака, Зебака и Ишкашима издревле проходил оживленный караванный путь из Индии через Пешавар и Читрал в Каттаган и Бухару. Здесь повсюду встречаются старинные караван-сараи, а в Файзабаде, Джурме и Бахараке— базары. Местные жители издавна продают проезжающим продовольствие и фураж, предоставляют внаем вьючных животных, нанимаются носильщиками, проводниками или погонщиками верблюдов, сопровождая караваны от Зебака до Файзабада и Ханабада [12, стр. 91, ПО, 137, 139—441; 13, стр. Till, 616—620; 106, стр. 253—254; 5, стр. 57—94].
Таджики Бадахшана пережили длительный период феодального угнетения чужеземными и местными эксплуататорами. Феодализация таджикских общин и родственных групп привела к выделению у них сильной вер¬
73

хушки — миров, ханов и афсакалов, которые управляли отдельными областями Бадахшана: Яфталем, Джурмом, Зебаком, Ишкашимом, Рустаком, Кишмом, Дараимом, Ваханом и другими, взимая подати с населения. К XVII в. относится объединение Бадахшана в одно княжество (мирство) со столицей Джузун (Файзабад) под властью Мир Яр Бек-хана, основателя династии бадахшанских миров. Последние правили страной вплоть до ее завоевания афганцами во второй половине XIX в. [9, стр. 7, 9, 10; 12, стр. 96—101; 5, стр. 31—56, 95—140; 87, -стр. 28, 81—82].
От феодальной эпохи в Бадахшане, как и в Панджшере, сохранились следы деления на два сословия: привилегированное, освобожденное от податей, служилое (акабиран) и низшее, податное [9, стр. 8—10].
Включение Бадахшана на рубеже XIX и XX вв. в состав централизованного афганского государства и ликвидация власти местных феодалов привели к окончательному закреплению частной собственности, в том числе и крестьянской частной собственности на землю. Все это происходило в условиях усилившегося с конца XIX в. роста товарно-денежных отношений.
В конце 40-х годов XX в. из Каттагана в Бадахшан была построена автомобильная дорога; до Файзабада— шоссейная, далее, до Бахарака, Зебака и Ишкашима,— грунтовая, по которой теперь проходит основное движение коммерческих грузов.
В Бадахшане постепенно «наметились центры производства ремесленной и кустарной продукции, из которых товары расходятся по большим или меньшим ареалам» [87, стр. 67].
1Как уже отмечалось выше, в Бадахшане производятся в значительных количествах шерстяные чекмени, паласы и другие изделия, которые скупаются у бадахшанцев купцами из Ланджшера. При этом кустари часто целиком покупают шерсть или работают на заказ. Местные ремесленники изготовляют также дубленые шубы и ткут хлопчатобумажные ткани главным образом из хлопка, привозимого в Бадахшан торговцами из 'Каттагана и других районов. Эти ремесленные изделия скупают у них в обмен на импортные ткани и другие промтовары купцы-перекупщики, а также афганские кочевникиторговцы, приходящие в Бадахшан на летние альпийские
74

пастбища. Но значительная часть местного торгового оборота осуществляется самими бадахшанцами, из среды которых выделилось немало купцов-скупщиков и перекупщиков и связанных с торговлей ростовщиков. Они отправляют местные ремесленные изделия в Каттаган или в Индию и привозят взамен импортные хлопчатобумажные ткани; они торгуют с нуристанцами, привозя им из Файзабада соль в обмен на топленое масло, звериные шкуры и шерсть; а бадахшанские скотопромышленники в большом количестве гонят скот через долину Панджшера прямо в Кабул, не давая панджшерцам возможности -получить барыши от торговли мясом. Предметом местной торговли и вывоза являются также шерсть и топленое масло [87, стр. 67—74; 12, стр. 122, 132, 435, 137, 140; 7, стр. 30; 62, стр. 42; 9, стр. 36—37].
И земледелие в Бадахшане, особенно в низких широких долинах, по-видимому, уже давно приобрело в значительной мере товарный характер не только благодаря обслуживанию проходящих караванов. До середины 40-х годов, т. е. до запрещения посевов опийного мака, этот район являлся одним из главных центров его разведения и экспортной торговли в Синцзян и Индию. Эти же районы, особенно низовье Кокчи и оазисы Джурма — Бахарака, стали центрами производства товарного риса, скупаемого зажиточными слоями населения. Не меньшее товарное значение получила богарная пшеница из низовьев Кокчи и Ишкашима. Бедные хлеборобы часто целиком продают свой урожай богарной 'пшеницы, покупая на вырученные деньги большее количество дешевой поливной пшеницы или ячменя. Садоводы из низких долин обычно сами везут на продажу свои яблоки и груши во все окружающие высокогорные районы, где фрукты не вызревают. Их вывозят также в Каттаган и Кабул. Бадахшанские же орехи являются предметом оптового вывоза, который осуществляется заезжими торговцамискупщиками [12, стр. 88—122; 57, стр. 390; ‘87, стр. 45—46, 53—55, 67].
Одно из свидетельств постепенной товаризации хозяйства — известная интенсификация земледелия: ликвидация паров, более тщательная (двойная) вспашка и удобрение, особенно пшеничных полей, введение новых товарных культур: кукурузы, картофеля и.др. Все это значительно повысило цену земли [87, стр. 51—52].
75

Развитие товарно-денежных отношений и все большее подчинение крестьянского хозяйства тортово-ростовщическому капиталу усилили процесс дифференциации крестьянства, принявший в значительной мере однобокий характер. Торговцы-скупщики, пользуясь нуждой бадахшанского крестьянина в зимнее время, отпускают ему товары в долг под урожай будущего года. При этом, например, в Зарде орехи оцениваются в 10 афг. за сир, тогда как осенью крестьянин мог бы выручить за них по 40--50 афг. Взамен торговец отдает крестьянину чай, но и тут устанавливает цену, втрое большую, чем на кабульском базаре. Крестьянин становится должником торговца, зачастую неоплатным, постепенно теряет за долги свой скот и землю [87, стр. 36, 72—73].
В результате подавляющее большинство населения Бадахшана составляют крестьяне, которые с трудом сводят концы с концами, и среди них «весьма значительно число тех, чье земельное владение совсем не обеспечивает им средств существования». Эти крестьяне, особенно должники, вынуждены наниматься или отдавать своих детей с ранних лет в батраки к богатым крестьянам, а также отправляться на сезонные заработки в Каттаган — зимой на фабрики, летом на полевые работы [87, стр. 36— 37; 56, стр. 133]. Батраки, работающие по найму у зажиточных крестьян Бадахшана, получают помимо пищи и одежды еще денежную плату по 400—150 афг. в год, реже—эквивалентное по стоимости количество зерна. Только наиболее 'богатые землевладельцы в Бахаране и в Зарде нанимают батраков на условиях «дехкани», при которых работникам, по-видимому, имеющим собственный инвентарь, предоставляется большая доля самостоятельности в полевых работах. Они получают помимо пищи и одежды также еще 200—400 афг. в год деньгами и вдобавок определенную долю урожая. Раньше это были •издольщики, но теперь они предпочитают хотя бы частичную денежную оплату [87, стр.53]. Зажиточная верхушка деревни, в том числе местные торговцы, ростовщики и даже отдельные специалисты-ремесленники, численно крайне незначительна.,
Если бедному крестьянину в земледельческих районах Бахарака или Зарде принадлежит 0,2—0,3 га земли, то зажиточному—1—3 га. Бедный крестьянин имеет 1 корову и 1—2 козы или овцы, средний—1—2 коровы
76

1 быка и 5—'10 коз и овец, зажиточный же — б—10 и более голов крупного и 20—50 голов мелкого рогатого скота. Иногда богатый человек в товарном садоводческом районе Зарде имеет сравнительно немного земли и скота, зато около сотни и более фруктовых деревьев. В высокогорных районах Санглича, Мунджана, Зебака, где скотоводство играет более важную роль, чем садоводство, степень богатства в значительной мере определяется по количеству мелкого рогатого окота. Здесь бедняк может иметь 0,6 га земли, а богач — 3 га земли, но разница в поголовье скота у них будет гораздо более разительной, чем в земледельческих районах. В Зебаке очень богатыми считаются владельцы 3 га земли, 10 голов крупного, но примерно 200 — мелкого рогатого скота, а у самого богатого крестьянина Зебака (в деревне Гульхана) —несколько больше земли, но зато 30 коров и быков, 100 яков и большая отара овец [87, стр. 36—37, 43, 56, 58, 74].
'Более состоятельным семьям обычно дольше удается сохранить имущество в нераздельности и тем самым не дробить хозяйство и рабочие силы семьи. Кроме того, они широко используют родственные связи для превращения семейной кооперации уже по существу в базис кооперации капиталистической. Так, в Зебаке и Сангличе богатые крестьяне приглашают к себе на жительство бедных двоюродных братьев. В результате у них «вместо батраков работают двоюродные братья, которые безо всякой денежной оплаты обходятся, естественно, дешевле». Повсеместно в Бадахшане практикуется также приглашение в дом бедного жениха, который обязан даром отработать за невесту пять-семь лет [87, стр. 53,77].
Если зажиточные хозяйства имеют возможности сохраняться в нераздельности, то у бедноты дробление земли по наследству имеет абсолютный характер и приводит к чрезмерному измельчению участков. Как сообщили участники Кембриджской экспедиции 1955 г., в Бахараке «дробление земли на все более и брлее мелкие экономически нежизнеспособные клочки уже вынудило несколько отдельных семей объединиться с другими и образовать миниатюрные кооперации: обычно это происходит, когда два брата силою обстоятельств приходят к выводу, что дальнейшее дробление отцовского участка нежелательно, и соглашаютсй работать вместе, деля
77

Между собой продукцию» [56, стр. 133]. Таким образом, и здесь наблюдаются попытки затормозить процесс разорения хозяйства путем сохранения на некоторое время нераздельного владения братьев («муштарикийи-бирадаран»), как это было в Мушкане.
Два крестьянина, обычно близкие родственники, владеющие каждый лишь одним быком, вынуждены объединять их в общую упряжку для обработки своих полей [87, стр. 48].
Одним из средств избежать излишних затрат и удержать в нераздельности семейное имущество уже давно стал взаимный обмен невестами между двумя близкородственными семьями внутри канды, кузенный брак, нарушающий все представления о пресловутой «родовой» экзогамии. Такой брак избавляет от уплаты калыма за невесту и сокращает расходы на свадьбу, ибо в этом случае на нее приглашаются только члены канды. В настоящее время кузенными являются до половины всех бракосочетаний [87, стр. 77—78].
Однако inp,и всех со'циально-экономических изменениях в долинах Бадахшана пока что сохраняет свою жизнеспособность сельская соседская община, ибо она выступает как единый хозяйственный организм отдельной деревни.
Без этого хозяйственного организма земледелие при старом, по существу еще средневековом, техническом базисе невозможно. Общинные сервитуты поддерживаются прежде всего единством древней оросительной системы. Система ирригации и связанная с ней система культур и севооборотов, конечно, видоизменяется, приспосабливаясь к новым потребностям, диктуемым переводом земледелия на товарный лад, но их коллективная общинная природа — взаимосвязанность и взаимозависимость водопользователей друг от друга, безусловное выполнение ими друг перед другом обязательств по водопользованию—все это в значительной мере сохраняет свою силу. Так, в Бахараке, где рис и бахчевые (дыни) стали одними из ведущих товарных культур, оросительная система соответственно перестроена так, что в первую очередь каналы дают воду рисовым делянкам всех крестьян, затем всем их бахчам, причем применяется наиболее усовершенствованный способ инфильтрационного орошения по джоякам [55,стр. 81]. В Бахараке, Зарде, Вардудже и
78

других районах, где в летний сезон часто не хватает оросительной воды, все общинники деревни подчиняются распоряжениям мираба, организующего водопользование. Ему платят натуральным сбором со всех дворов общины. Для общинной организации требуются и другие должностные лица, обычно оплачиваемые по той же «системе. Сюда относятся и общинный сторож, оберегающий посевы от потравы скотом; и другой специальный сторож ореховых насаждений там, где орехи — важная товарная культура; и овечий пастух («чопан»); и коровий пастух («падаван») и др. [87, стр. 57—58, 86].
(Как и в Панджшере и других таджикских районах, одним из атрибутов сельской соседской общины являются различного рода производственные артели и помочи, зачастую включающие взаимопомощь родственных семей. Такова помочь «ашар» три севе ячменя, помочь при выносе удобрения на поля и др. [9, стр. 19—22]. Еще Д. Д. Букинич отмечал, что к<в Бадахшане... очистка скотных дворов носит определенную организацию. Всюду у помещений для скота лежат заготовленные кучи песку, которым от времени до времени посыпается тонким слоем пол в хлевах. Пропитанный навозной жижей песок перед обработкой поля выносится на заплечных корзинах целой партией... Применяются особые „помочи”... Одни почти бегом относят корзины на поля, другие в это время наполняют освободившиеся корзины. Благодаря применению такого разделения труда очистка идет весьма быстро. Приходилось видеть неимоверно большие кучи такого удобрения, снесенные со скотных дворов в течение нескольких часов» [13, стр. 192]. Об этом же способе заготовки и выноса удобрения упоминает и Бурхануддин Кушкаки [12, стр. 137].
Разумеется, «неимоверно большие кучи удобрения» заготовляются в основном на полях зажиточных, многоземельных хозяйств, которые больше всего пользуются выгодными для них помочами, превращая общинно-артельную кооперацию по существу в базис капиталистической кооперации.
Рассмотрение всего изложенного материала по таджикской общине в Афганистане приводит к общему выводу, что сельская соседская община, включающая в себя патронимические группы хозяйственно самостоятельных 'семей, обслуживала феодальный, а в несколько
79

трансформированном -виде обслуживает и капиталистический «способ -производства на начальном его этапе. Эго обусловлено, с одной стороны, основной функцией сельской соседской общины 1как (хозяйственного производственного организма деревни, без -которого при сохраняющемся еще средневековом техническом базисе ведение сельского хозяйства невозможно, а с другой — тем фактом, что сама форма этой общины не создает существенных препятствий процессу образования 'капиталистического рынка, процессу разложения крестьянства на сельскую буржуазию и сельский пролетариат и возникновению первой стадии капитализма в земледелии — капиталистической простой кооперации.

ГЛАВА II
ОБЩИНА У ХАЗАРЕЙЦЕВ
Хазараджат — территория расселения хазарейцев — занимает центральную часть горного Афганистана и непосредственно граничит на юго-западе, севере и северовостоке с коренными таджикскими областями, о которых говорилось в предыдущей главе. На северо-востоке хазарейские районы глубоко вклиниваются в таджикский iKoхистан и Бадахшан, местами располагаясь чересполосно с таджикскими деревнями или же занимая отдельные боковые долины, например по Панджшеру, Андарабу и др. [7, стр. 11; 12, стр. 30, 39, 40, 106, 112].
Непосредственное соседство хазарейцев с таджиками, естественно, привело к установлению между ними прочных хозяйственных и культурных связей, чему в немалой степени способствовала общность языка (хазарейцы говорят на таджикском языке).
ХАРАКТЕР ОБЩИНЫ И ,ПАТРОНИМ1И1И У ХАЗАРЕЙЦЕВ
'Как и горные таджики, хазарейцы — оседлый народ с прочно установившейся земледельческой культурой. Поэтому не удивительно, что у них сложилась сельская община. Последнее давно уже сбивало с толку тех исследователей, которые все еще продолжают придерживаться традиционного, установившегося еще в XVIII в. взгляда на хазарейцев как на прямых потомков монгольских или тюрко-монгольских воинов-кочевников Чингисхана и Чингисидов. Так, американские этнографы А. Е. Хадсон и Е. Е. Бэкон по существу не находят объяснения тому, как мог монгольский кочевой феодализм превратиться
6 А, Д. Давыдов
81

у хазарейцев в оседлую сельскую демократическую общину.
Единственное, что они могут предположить,— что община у хазарейцев —«не пережиток дофеодальной эпохи, а скорее развилась как новое явление при приспособлении к тем условиям, в которые они попали, поселившись в Афганистане. Из этих новых условий,— как считают американские этнографы,—наибольшее влияние оказала, по-видимому, географическая среда. Раньше хазарейцы жили в открытых степях, а теперь они вместо этого оказались зажатыми в узких глубоких долинах, изолировавших не только одну родственную группу от другой, но и всех хазарейцев в целом от других тюркомонгольских племен. Феодализм монголов, который не базировался на земле, а опирался на кочевников с их стадами, весьма вероятно, мог при таких сдерживающих условиях разрушиться и уступить место небольшим самодовлеющим демократическим земледельческим общинам, социальная жизнь которых основывалась на кооперации» [80, стр. 257].
Исследования, проведенные в последние годы в Хазараджате, позволили взглянуть на эту проблему с совершенно 'иной точки зрения. Французская экспедиция 1956 г. пришла, например, к выводу, что хазарейцы искони занимались высокогорным земледелием, что по этническому происхождению «это памиро-тибетцы, углубившиеся клином в районы, которые в течение тысячелетий были населены индоевропейцами» [63, стр. 42].
Более правильный, на наш взгляд, вывод, основывающийся на анализе этнографических, антропологических и лингвистических данных о хазарейцах, сделали участники американо-японской экспедиции 1955—1956 гг. Г. Ф. Шурманн и Ш. Ивамура и участник датской экспедиции 11953—1965 irr. iK. Фердинанд. Они считают, что в этногенезе хазарейцев участвовало, с одной стороны, автохтонное земледельческое, главным образом таджикское, население центральноафганских гор, с другой — кочевники тюрко-монгольского и смешанного тюркомонголо-иранского (в том. числе афганского) происхождения. Последние кочевали на территории от Персидского Хорасана до Южного Афганистана и в Хорасане восприняли ислам шиитского толка.
Позднее, обосновавшись в южноафганских степях, они
82

Длительное время совершали регулярные перекочевки на лето в горные районы Хазараджата, а к XVI в. стали оседать в местах своих летних лагерей, подчиняя земледельческое таджикское население. Постепенно кочевники полностью ассимилировались с таджиками, переняв их язык и земледельческую культуру, но передав горцам свою шиитскую религию [101, стр >111, 118—121, 143—146; 69, стр. 16—18].
Так было положено начало образованию нынешней хазарейской народности, у которой традиции оседлой земледельческой культуры, а следовательно, и сельской общины стали играть, вероятно, не меньшую роль, чем у таджиков.
Для обоснования своей точки зрения о чисто монгольском происхождении хазарейцев Е. Е. Бэкон ссылается на данные исторических источников, из которых следует, что Чингисиды и даже Тимуриды не раз посылали в Афганистан тюрко-монгольские военные контингенты как для сбора налогов, так и с карательными целями. В отдельные периоды с XIII по XV в. эти контингенты оставлялись там в качестве гарнизонов, и некоторые из монгольских частей во главе со своими вождями — нойонами неоднократно выходили из повиновения пославшим их монгольским правителям — Чингисидам и, опасаясь карательных мер, укрывались в горах Хазараджата [53, стр. 240—241] К Но ведь это еще не дает оснований утверждать, что Хазараджат был «заселен» монголами и что Чингисхан, «возможно, подготовил почву для будущего заселения монголов, частично истребив прежнее население этого горного района» [53, стр. 241]. Несмотря на ряд карательных экспедиций (которые, судя по данным источников, неглубоко проникали в горы), оседлый земледельческий таджикский элемент в Хазараджате и, следовательно, в этногенезе хазарейцев должен был оставаться не менее, а скорее всего гораздо более многочисленным, 'чем пришлый 'кочевой тюрко-монгольский.
Безусловно, военная организация тюрко-монгольских кочевников, завоевавших горные районы Хазараджата,
1 	Исторические источники свидетельствуют о том, что монгольские воины отправлялись в походы вместе со своими семьями, скотом и имуществом [53, стр. 242] и, следовательно, были не только воинами, но и скотоводами-кочевниками.
83
6*

Населенные таджиками, наложила отпечаток на послё-* дующий социальный строй сложившейся хазарейской народности. Следы этой организации сохранились* и в настоящее время. Известно, что монгольское войско делилось на тысячи, сотни и десятки, соответствовавшие в целом отдельным племенам и группам родственных семей. Уже, по-видимому, к XIV в. у тюрко-монгольских, а тем более смешанных тюрко-монголо-иранских кочевых орд Хорасана и Южного Афганистана монгольские термины войскового деления сменились их персидскими эквивалентами: «хазара» («тысяча»), «сада» («сотня») и «да[х]» («десяток»).
Постепенно термин «хазара», обозначавший в рассматриваемом районе наиболее крупную войсковую единицу, утратил свое конкретное содержание и уже к концу XV — нaчaлyXVI в. (а по другим источникам даже в XIV в.) употреблялся как этническое название применительно ко всей складывающейся народности хазарейцев [53, стр. 241—244; 101, стр. 115].
Термин «сада» также утратил свое первоначальное значение после эпохи Тимуридов, и Е. Е. Бэкон застает в конце 30-х годов XX в. в Хазараджате уже только устную традицию, согластно которой все хазарейцы делились на два сада: в одно из них входили хазарейцы «чистого», в другое — «смешанного происхождения» [52, стр 9; 101, стр. 122, 124]2. Наконец, термин «да:[х]» и сейчас еще входит в состав названий некоторых хазарейских племенных групп (например, дайкунди, дайзанги, дайчопан, дайхитай и др.). Однако его значения уже никто из хазарейцев не понимает и он никак не переводится [101, стр. 123—124; 69, стр. 14].
Эти данные свидетельствуют о том, что само образование крупных племенных групп у хазарейцев было определенным образом связано с их военной организацией по образцу монгольского войска. По-видимому, при делении военных ополчений и гарнизонов на отдельные войсковые единицы в какой-то мере учитывались те этнические границы, которые наметились в XIII—XIV вв. внутри
2 	Интересно, что военно-феодальное (а возможно, и этническое) деление на тысячи и сотни существовало в период позднего средневековья и нового времени в некоторых горных таджикских районах. Так, Вахан делился на четыре «сада». Следы этого деления сохранились в топонимике (селение Сад-Иштраг) [9, стр. 7].
84

складывающейся хазарейской народности, и военная организация в свою очередь закрепляла это этническое деление. До последнего времени исследователи употребляли для обозначения хазарейских племенных групп термины «род», «клан», и т. п.3, сближая, таким образом, этническую структуру хазарейцев с родо-племенным строем первобытного общества4. И это, несмотря на общепризнанный факт исторически недавнего сложения хазарейской народности в XIII—XVI вв.
В результате тщательного анализа собранного материала о различных родственных объединениях у хазарейцев Е. Е. Бэкон в более поздних своих работах пришла к выводу, что все эти объединения и группы являются в конечном итоге результатом сравнительно недавнего разрастания больших патриархальных семей, т. е. по существу патронимиями (хотя этот термин Е. Е. Бэкон не употребляет).
В 1938—1939 гг., когда Е. Е. Бэкон проводила полевые исследования среди хазарейцев, у них еще сохранялись небольшие патриархальные имущественно не разделенные и питавшиеся из одного котла семьи, включавшие женатых сыновей, а иногда и братьев главы семьи с их женами и детьми.
Чаще всего такая семья жила в одном большом доме с несколькими жилыми и хозяйственными помещениями. Каждый женатый мужчина занимал со своей семьей отдельную комнату. Взрослым неженатым сыновьям отводилась одна общая комната. Когда кто-нибудь из них женился, ему давали отдельное помещение. Встречался и другой тип большесемейных строений в виде дома-усадьбы, в котором помещения отдельных малых семей, входивших в состав патриархальной семьи, рас¬
3 Сами хазарейцы употребляют для обозначения соответствующих понятий арабские термины «каум», «тайфа», «алака» и другие, причем применяют их недифференцированно к племенной группе или подразделению любого порядка без какого бы то ни было таксономического соотношения между ними (101, стр. 125, 128, 142; 54, стр. '19—20].
4 Некоторые исследователи считали самый факт наличия у хазарейцев племенных групп одним из доказательств чисто монгольского происхождения этой народности. В более ранних своих работах Е. Е. Бэкон пыталась даже установить прямую преемственность между этнонимами хазарейцев и названиями крупнейших монгольских племен [53, стр. 244—246].
85

полагались небольшими примыкающими Друг к другу флигелями вокруг одного общего двора [54, стр. 10]5.
В хазарейских патриархальных семьях можно было подметить некоторые признаки непрочности внутренних связей между отдельными входившими в их состав малыми семьями, что особенно проявлялось после смерти отца-патриарха, когда главой семьи становился старший сын. Глава семьи не обладал абсолютной властью над остальными членами семьи, и его злоупотребления властью встречали отпор со стороны всех близких родственников (дядей, братьев, племянников и т. п.). Глава семьи не мог единолично распорядиться общей собственностью—например, продать часть земли или занять деньги, он должен был предварительно получить на это согласие остальных членов семьи.
Взрослым членам семьи принадлежала на правах личной собственности часть движимого имущества, предметы домашнего обихода, одежда и т. п., и они иногда имели возможность отделиться после женитьбы и завести собственное хозяйство [54, стр. 10—12].
По мере отделения новых семей от первоначальной семьи образуется «сравнительно небольшая группа семей, связанных происхождением по отцовской линии от не столь отдаленного общего предка». У хазарейцевджагури такие группы объединяют примерно по 20—50, у хазарейцев-урузгани — по 50—60, у хазарейцев-тимури — в среднем по 25 семей. В зависимости от степени разрастания они могут населять отдельные кварталы деревни, целиком одну деревню или несколько соседних деревень. Каждая группа имеет свое название, чаще всего происходящее от имени ее родоначальника [54, стр. 12, 16]. Все эти черты характеризуют такую родственную группу как патронимию.
Е. Е. Бэкон сообщает, что хазарейцы называли ей деревни у урузгани и джагури, целиком состоящие из
5 	Как было показано выше, оба эти типа построек больших семей характерны и для горных таджиков Афганистана. К этому можно добавить, что самый облик хазарейского дома, описанный, например, В. Тесиджером как строение из необожженного кирпича или глины — с плоской крышей, с очагом («дегдан») в углу и закрывающимся отверстием для дыма в потолке, с нишами в стенах для домашней утвари, имеет немало черт, сходных с большесемейным домом горных таджиков, в частности в районах Бадахшана и Памира, о котором говорилось выше [см. 104, стр. 314].
86

семей только одной родственной группы, и другие деревни у джагури, включавшие три-пять квартальных родственных групп, во главе которых стояли старейшины—«ришсафеды» ,[54, стр. 12; 80, стр. 246]. Г. Ф. Шурманн посетил у дайкунди деревню Аштарлай, состоявшую из пяти-шести кварталов, возглавляемых старейшинами—«арбабами» [101, стр. 125, 128, 142]. Каждый из этих кварталов также, возможно, был населен отдельной родственной группой. Е. Е. Бэкон побывала в долине Сари-Чашма, примерно в 70 км к западу от Кабула, где живут хазарейцы-тимури. Они делятся на семь родственных групп, носящих название по имени их родоначальников — первых поселенцев этих мест. Причем три группы населяют каждая целиком только одну деревню: группа шадкам проживает в деревне Дарайи-Бога, сабз — в деревне Калайи-Сабз, ширахмад — в деревне Калайи-Ислам. Другие же три родственные группы — маланг, хасани и афгани, по-видимому, занимают кварталы в одной большой деревне Пушти-Мазар (40 дворов). Наконец, группа махсуд рассеяна мелкими группами (причем, как предполагает Е. Е. Бэкон, совсем недавно) по нескольким соседним деревням [54, стр. 3, 12—116, 20].
В соседней долине у хазарейцев-бесудов, как отмечает Е. Е. Бэкон, более распространен тип деревень с несколькими квартальными родственными группами [80, стр. 244]. Судя по материалам, собранным К. Фердинандом, такие же деревни были характерны и для хазарейнев-дайзанги [69, стр. 24].
Семьи, входящие в состав квартальных или деревенских патронимических групп, связаны между собой отношениями родственной взаимопомощи. Особенно это относится к младшим патронимиям, включающим несколько наиболее близкородственных семей (Е. Е. Бэкон называет такие младшие патронимии термином line age—«потомки одного прародителя по прямой линии»). Они во всех важнейших случаях собирают совет, в который входят все взрослые мужчины — родственники по отцовской линии: братья, дяди, сыновья и племянники. Этот совет производит оценку и раздел имущества по наследству в соответствии с мусульманским и обычным правом: назначает опекунов над сиротами и вдовами, а при замене одного опекуна другим заставляет первого
87

вернуть долю наследства, принадлежащую подопечному; 'помотает собрать калым или приданое, в особенности для бедных родичей; оказывает материальную помощь инвалидам, больным и престарелым; определяет, за кого из родственников должна выйти замуж вдова согласно обычаю левирата и т. д. Все семьи квартальной или деревенской патронимической группы «отдают друг другу своих дочерей» замуж (предпочтительны кузенные браки) [80, стр. 251—253; 54, стр. 12, 34—35] ,б, по-видимому, без взимания калыма или на условиях внесения его в уменьшенном размере.
Таким образом, квартальные и деревенские патронимические группы родственных семей у хазарейцев всеми своими основными чертами напоминают соответствующие патронимические группы у их соседей — горных таджиков 7.
Г. Ф. Шурманн, сравнивая внешний облик хазарейских и таджикских деревень, обращает внимание на то, что для таджиков в большей мере, чем для хазарейцев, характерна тесная застройка домов в кварталах, по которой всегда можно отличить одну родственную группу семей от другой. По его наблюдениям, например, отличительной чертой некоторой части хазарейцев-дайкунди, которые сохранили память о своем прямом происхождении от таджиков и даже называют себя «таджик», является как раз «тенденция к более близкому совместному проживанию и застройке деревень по таджикскому типу... Преобладают разросшиеся семьи, селящиеся недалеко от отцовского дома (расположение домов тесными группами), хотя встречается немало и отдельно поселившихся малых семей» [101, стр. 145]. 'Напротив, «чисто» хазарейские деревни более разбросанны, дома в
6 Характеризуя описанную выше квартальную или деревенскую родственную группу у хазарейцев, как и более крупные родственные объединения, в которые эта группа входила, Е. Е. Бэкон отказалась от некоторых традиционных терминов родовой структуры (хотя попрежнему применяет ‘понятие «племя»). Так, термин «клан» она считает «путающим» и «неприемлемым». Взамен Е. Е. Бэкон предложила термин «обок», которым у монголов называются родственные группы семей, аналогичные хазарейским [54, стр. VII—VIII]. С нашей точки зрения, наиболее правилен термин «патронимия».
7 Любопытно, что староста деревни, например у хазарейцев-дайкунди, иногда называется, как и у таджиков, «рамси-каум» («глава каума», «глава родственной группы») [101, стр. 145].
88

лих стоят На Некотором расстоянии друг от друга [101, стр. 145].
Даже если действительно существуют какие-то различия между хазарейскими и таджикскими родственными группами во внешнем облике деревень, то их вряд ли можно признать существенными 8.
По некоторым данным, с течением времени по мере вое большей застройки той или иной деревни ее облик может меняться. Так, интересный материал собран французской экспедицией 1956 г. в долине Андараба, в деревнях Шармакшер и Ходжа-Заид. Эти деревни были основаны на эмирских землях родственными патронимическими группами, каждая из которых состояла из нескольких хазарейских патриархальных семей. Шармакшер был основан семь-восемь поколений назад, а Ходжа-Заид— пять-шесть поколений назад, т. е. примерно в XVIII в. Первоначально усадьба каждой патриархальной семьи располагалась отдельно от других, в окружении полей. Но постепенно к ней пристраивались усадьбы новых семей, выделившихся из первой. Так возник квартал, возглавляемый старейшиной-патриархом. Только несколько наиболее зажиточных семей в той и другой деревне, которые предпочли не дробить свое имущество, по-прежнему живут в одной большой отдельно стоящей усадьбе [63, стр. 42—45].
Зачастую, -по-видимому, определяющим при планировке поселений служит просто рельеф той или иной долины. Англичанин В. Тесиджер, объехавший весь Хазараджат, отмечает: «В некоторых горных долинах дома располагаются вереницей вдоль склонов над узкой полоской обрабатываемых земель, один крестьянский дом следует за другим на протяжении всего дневного перехода; в других долинах они группируются в маленькие деревушки с расстояниями между ними не менее чем в несколько миль каменистого пути. Там дюжина примыкающих друг к другу домов прилепилась к склону горы, здесь 20—30 домов сгруппировалось вокруг родника или на удобном клочке ровной земли... Часто несколько домов объединяются под общей широкой и
8 	Для некоторых горнотаджикских районов, например для Бадахшана или долины Хуф на Памире, как раз характерен разбросанный тип застройки деревень [87, стр. 29; 8, стр. 420—421].
89

плоской земляной крышей; иногда одной крышей покрыта вся деревушка» [104, стр. 314]9.
Переселение одной или нескольких семей на новые места, приобретение земли и обзаведение хозяйством может стать исходным моментом для возникновения новой патронимической группы.
TaiK, патронимическая труппа махсуд ib долине СариЧашма разрослась примерно за семь поколений из одной семьи, глава которой оставил свою патронимию, находившуюся в районе Герата, и переселился в эту долину. Еще раньше из другой патриархальной семьи выделились три сына Шадкам, Сабз и Афгани, которые обосновались в трех разных местах долины Сари-Чашма и положили начало трем одноименным патронимиям. Две первые, как отмечалось выше, основали отдельные деревни, а третья — квартал в большой деревне ПуштиМазар [54, стр. 12—16, 18].
При возникновении нескольких новых квартальных или деревенских патронимий, которые продолжают сознавать свое родство по отношению друг к другу и свое происхождение от одного общего предка, одновременно возникает и более крупное родственное объединение, включающее все эти патронимии. Чаще всего оно также называется по имени общего родоначальника. Дальнейшее разветвление иногда ведет к образованию еще более крупных единиц третьего порядка. Е. Е. Бэкон считает, что именно у этих родственных объединений и групп первых двух-трех 'порядков можно предполагать действительное происхождение от одной реально существовавшей и затем разросшейся и разделившейся патриархальной семьи [54, стр. 16—<19].
Что же касается встречающихся у некоторых хазарейцев более крупных этнических единиц (четвертого, пятого и даже шестого порядка), то они большей частью явились результатом длительного процесса слияний и дроблений, объединений и переобъединений действительных родственных патронимических групп низших порядков и поэтому «могут представлять собой конгломерат из самых различных групп родственных семей».
9 	Участник датской экспедиции К- Фердинанд также констатирует, что «в высокогорных частях Хазараджата деревни всегда состоят из домов, примыкающих друг к другу», что может объясняться и климатическими причинами [69, стр. 26].
90

Однако благодаря господствующим у хазарейцев традиционным представлениям все эти крупнейшие этнические единицы с течением времени тоже были по аналогии наделены легендарными «родоначальниками». Им приписывались качества самых обыкновенных людей, только обычно каждый из них «жил очень давно», был «первым поселенцем данного района», «первым человеком, который имел землю на территории» данного района и т. п. По выражению Е. Е. Бэкон, «по-видимому, существовала некая модель, которая предрасполагала к верованию в то, что все группы, даже на уровне племенного подразделения племени и на межплеменном уровне, имели общего прародителя» [54, стр. 17—19].
Так, крупнейшая хазарейская племенная группа урузгани, численностью около 65 тыс., окончательно сформировалась только в начале прошлого века в результате 'слияния двух ранее независимых (племен дайчопан и дайхитай, которые стали, таким образом, единицами пятого порядка («ветвями», по терминологии Е. Е. Бэкон). В свою очередь в состав дайхитаев было включено в качестве единицы четвертого порядка («подплемя») объединение султанахмад, совсем другого происхождения (бывшее ранее «ветвью третьего племени»). Кроме того, в группу урузгани вошли прежде совершенно самостоятельные племена чора и бабули, получив лишь статус единиц второго порядка («подсекций»). От племенной группы фулади, численностью около 45 тыс., отделилась и была включена в состав урузгани единица третьего порядка («секция») — мирадина. В свою очередь группа фулади пополнилась новой единицей того же порядка дахла, ранее бывшей самостоятельным племенем.
После того как племенная группа урузгани окончательно сформировалась, она «приобрела себе древ.него первооснователя», которым стали считать «человека, жившего очень давно» и носившего имя Урузган [54, стр. 6, 8, 17—19].
Очень интересен пример племенной группы тимури, численностью всего около 1 тыс., которая возникла, по данным Е. Е. Бэкон, совсем недавно, в 30-х годах XX в., из нескольких низших групп родственных семей, ранее входивших в различные крупные племенные группы, такие, как дайкунди, бесуд и др. [54, стр. 8].
91

Любопытны сохранившиеся у хазарейцев предания о включении в крупные племенные группы (конгломераты) чужеродных нехазарейских этнических элементов. Таково, например, племя даймирдад (около 10 тыс.), которое «не относится к числу исконных хазарейских племен», хотя и содержит в своем названии характерный для хазарейцев термин войскового деления— «дай». До начала XX в. это племя было самостоятельным, а затем вошло в крупнейшую группу бесудов (около 100 тыс.). Самая большая племенная группа джагури, численностью свыше 117 тыс., считается по своему происхождению «смешанной», что нашло отражение в легенде, согласно которой родоначальник этой группы был сыном татарского хана и персидской (может быть таджикской) рабыни. Причем среди более образованных хазарейцев распространено мнение, основанное также, вероятно, на преданиях, что в названии джагури Еторой элемент «гури» указывает на происхождение этой группы из Гура, откуда она почерпнула свой таджикский язык и шиитскую религию [54, стр. 6, 17, 199]10. С нашей точки зрения, подобные предания являются, возможно, еще одним свидетельством значительной роли горных таджиков Центрального Афганистана в этногенезе хазарейцев.
Научные экспедиции и отдельные исследователи, побывавшие в Хазараджате в 50-х годах, пришли к выводу, что наиболее жрупные племенные группы у хазарейцев (т. е. те, которые не отражали живых и реальных родственных связей между семьями тех или иных деревень) к настоящему времени полностью утратили какоелибо этническое содержание и превратились в чисто территориальные образования, сохранив лишь свое название, отразившееся в топонимике или в наименованиях местных единиц административного деления: провинций («вилаят»), уездов («хукумат») или волостей
10 	Е. Е. Бэкон относительно предложенной этимологии названия джагури замечает, что она ей «кажется наиболее вероятной» [54, стр. 199]. В другой своей работе Е. Е. Бэкон обращает внимание на то, что, по данным арабского путешественника Ибн Хаукаля, еще в X в. население района Гура исповедовало шиизм [80, стр. 242]. Возможно, с Гуром этимологически связано и название небольшого племени гори (гури) в долине Горбанда [79, стр. 98], хотр оно может происходить и от названия долины.
92

(«алакадари»). Об этом свидетельствуют материалы, собранные Г. Ф. Шурманном о бывшей племенной группе дайкунди, К. Фердинандом — о группах дайзанги и бесуд и т. д.
«Слово дайкунди,—отмечает Г. Ф. Шурманн — более уже не имеет какого бы то ни было этнического значения. Сегодня дайкунди—это только название определенной территории, границы которой были закреплены путем образования на .ней хукумата... Ни одна из групп в Дайкунди не считает себя членом „племени" дайкунди и равным образом эти группы не признают себя состоящими друг с другом в кровном родстве... В ответ на просьбу назвать более крупное объединение, членами которого они состоят, отвечают только, что они — хазарейцы... Никто не скажет: „Я — дайкунди",— а скажет: „Я из Дай/кунди"» [ 101, стр. 128, 141 —142]. Подобно этому в Дайзанги и Бесуде, как сообщает К. Фердинанд, в ответ на просьбу назвать родственную группу или подразделение каждый указывает просто название деревни, в которой живет [69, стр. 24] п.
Что касается небольших квартальных и деревенских родственных патронимических групп, то они в определенной мере сохраняют свое значение как мельчайшие этнические единицы, однако это не накладывает сколько-нибудь существенного отпечатка на характер экономических, производственных связей в общине. Помимо традиционных обязательств родственной взаимопомощи отдельные семьи внутри указанных родственных групп экономически зависят друг от друга не больше, чем любые -неродственные семьи. Каждая семья — безусловный частный собственник своего наследственного участка земли, дома, скота и инвентаря и по отношению к другим, даже близкородственным, семьям деревни выступает KaiK совершенно самостоятельная экономическая единица. И это в конечном счете является решающим  1111 	Е. Е. Бэкон еще по материалам 30-х годов отмечала, что хазарейцы постоянно употребляют названия местности вместо этнических названий, не делая различия между теми и другими. «Обычно, — указывала она, — племенные подразделения на нескольких уровнях являются территориальными единицами... Бесуд, джагури и дайзанги — племенные названия... Но они также и названия местности и как таковые фигурируют на картах... Группа и территория, которую дна занимает, неразделимы в сознании хазарейцев» [54, стр. 26].
93

для определения 'связей между семьями внутри хазарейской деревни как чисто соседских и, следовательно, самой общины — как соседской. Взаимопомощь родичей по существу лишь укрепляет и цементирует, делает еще более живучей как раз сельскую соседскую общину, замедляет процесс ее распада.
ОБЩИННАЯ КООПЕРАЦИЯ И РАССЛОЕНИЕ ХАЗАРЕЙСКОГО КРЕСТЬЯНСТВА
Соседская община у хазарейцев, как и у горных таджиков, базируется главным образом на производственной кооперации семей, на коллективном освоении и эксплуатации земельных угодий и водных ресурсов. Земельные участки, по-видимому, как и у горных таджиков, с самого начала были наследственно закреплены за отдельными семьями. Причем интересно, что при сравнительно позднем освоении земель, например в XVIII в., общинами, переселившимися в Шармакшер и Ходжа-Заид в долине Андараба, первоначальный раздел пахотных участков между семьями был уже неравным. Как установила французская экспедиция, «определяющими при разделе скорее были, по-видимому, факторы социального порядка, нежели количественный состав семей» [63, стр. 42], иными словами, между семьями переселенцев-первоосвоителей уже имело место социальное неравенство.
По сведениям А. Е. Хадсона и Е. Е. Бэкон, у джагури деревенский общинный совет, состоящий из старосты и старейшин-ришсафедов всех кварталов, обладал некоторым влиянием в вопросе о распоряжении земельными участками отдельных семей. Так, «если кто-нибудь желает продать свою землю чужаку,— сообщают эти исследователи,— то совет обсуждает, насколько будущий покупатель является желательным как член общины, и в зависимости от этого дает или не дает разрешение на продажу» [80, стр. 246]. Но даже такое влияние общинного совета, если только оно не преувеличено, отражает по существу лишь косвенные права общины на пахотную землю: об этом говорят сама возможность продажи участка чужаку и тот факт, что продает в конечном счете не община, а частный собственник.
94

Другое возможное свидетельство косвенных прав общины на пахотную землю (общинного сервитута) состоит в том, что все частные собственники оставляют свои поля неогороженными [63, стр. 43], для того чтобы в промежутки времени, когда они еще не засеяны или после снятия урожая, скот общинников мог пастись на всех участках, одновременно удобряя их. С этой же целью устанавливаются общие для всей деревни сроки сева и уборки урожая.
В общинном владении, как правило, находятся пастбища в горах (80, стр. 254; 54, стр. 29] и созданные коллективным трудом ирригационные сооружения, хотя, как и всюду, имеется тенденция к захвату в частную собственность тех и других. Так, искусственные водоемы для каптажа воды горных ручьев в Центральном Хазараджате, так же как и кяризы в Южном Хазараджате, находятся в частной собственности (69, стр. 32]. В некоторых районах, например в Якауланге, летние пастбища («яйлаки») захвачены в собственность местными богачами [101, стр. 156].
Общинные сервитуты, как и у таджиков, базируются на единстве системы водопользования и связанного с ней севооборота культур. «Если требуется запрудить реку плотиной или построить оросительный канал, в этом деле принимает участие вся деревня»,— свидетельствуют А. Е. Хадсон и Е. Е. Бэкон (80, стр. 254].
В деревне Ходжа-Заид, которая расположена на притоке р. Андараб, в летнее время ощущается недостаток оросительной воды. Для распределения воды избирается один для всей этой боковой долины мираб, которому выплачивают жалованье. Он устанавливает единую очередь 'водопользования с верховьев до низо(Вьев. Кроме того, зимой он же оценивает количество выпавшего в горах снега, а весной количество дождевых осадков и, исходя из этого, определяет, сколько и каких культур можно засевать, чтобы хватило воды [63, стр. 45].
Почти все исследователи свидетельствуют о том, что в Хазараджате повсеместно распространен тот же севооборот основных культур, что и у горных таджиков Западного Афганистана: первый год — озимая (или в более возвышенных и суровых местах яровая) пшеница (или ячмень), второй год — кукуруза (или рис) и в промежутке— кормовые бобовые (люцерна, клевер) [63,
95

стр. 44—45; 101, стр. 149; ,104, стр. 315; 69, стр. 32; 54, стр. 9].
В долине Андараба благодаря систематическому внесению удобрений в первый же год после посева озимой пшеницы и перед посевами кормовых бобовых на том же поле успевают еще вырастить кукурузу, а во второй год одновременно на разных участках сеют и рис и кукурузу. Таким образом, можно в одно и то же время видеть пшеничное или кукурузное поле первого года севооборота и рядом кукурузное или рисовое поле второго года севооборота.
В Ходжа-Заиде лимитируются в основном только поливы вторичных летних культур: кукурузы и риса. Так, в благоприятном 1956 г. по постановлению распределителя воды каждое .хозяйство могло засеять рисом только 0,4 га, а остальную площадь — кукурузой. И это постановление соблюдалось всеми хозяйствами, несмотря на частный характер земельной собственности. При этом взаимные обязательства общинников касались не только того, сколько сеять той и другой культуры, но и на каких именно участках. Ибо в условиях расположения полей террасами вверх по склону нельзя было допустить, чтобы затопляемые на длительное время рисовые делянки одного хозяина находились над сухими кукурузными участками его соседа. Все связанные с этим соглашения и спорные вопросы, возникавшие между соседями, разбирал совет общины, состоящий из глав-старейшин младших патронимий деревни.
В Шармакшере, расположенном непосредственно в низовьях самого Андараба, хотя и не испытывается недостатка в оросительной воде и поэтому отсутствует строгая очередь водопользования, тоже соблюдается одинаковый для всех севооборот, заключаются соглашения между владельцами соседних участков о посеве одних и тех же культур и собирается деревенский совет для разбора всех возникающих при этом споров [63, стр. 44—45].
Как и у горных таджиков, общинная кооперация хазарейцев распространяется и на пастбищное хозяйство: коллективный выход под руководством деревенского старосты на горные пастбища-летовки и строительство там временных хижин и загонов, наем общинного пастуха или выпас деревенского стада по очереди самими
96

общинниками [63, стр. 45; 80, стр. 245—254]. Существуют и разного рода соседские производственные артели и помочи, соседи помогают друг другу в строительстве дома и в других работах [80, стр. 254].
Соседская взаимопомощь односельчан (предоставление приюта бездомным, материальная помощь сиротам; больным, престарелым и бедным) — не менее важный атрибут общины, чем взаимопомощь родственников, а деревенский совет во главе со старостами, старейшинами и другими почитаемыми людьми является обычно еще более высокой и авторитетной инстанцией, чем советы небольших патронимических групп близкородственных семей [54, стр. 20—22].
Сельская община хазарейцев прошла длительный путь развития в условиях сложения классового феодального общества. Исторические источники и материалы научных экспедиций вполне определенно указывают на то, что период феодализации- в позднее средневековье и новое время в той или иной мере пережили все хазарейцы: урузгани, джагури, дайкунди, дайзанги, бесуды, якауланги и др. Аристократическая ханская верхушка родственных групп и общин — арбабы, малики, миры и беки — узурпировала права рядовых общинников на землю и превращала последних в зависимое податное сословие.
Однако у многих хазарейских племенных групп процесс феодализации не достиг сколько-нибудь развитых форм. Вскоре после присоединения Хазараджата к Афганистану (в конце XIX в.) там была окончательно установлена централизованная администрация и ликвидировано былое могущество местной аристократии. Хазараджат стал втягиваться в общеафганский рынок, и в хазарейскую деревню все больше проникал афганский торгово-ростовщический капитал. Все это привело к постепенному прекращению процесса феодализации и замене его начавшимся процессом капиталистической эволюции 12.
12 	'Сравнивая собранные данные о различных племенных группах у хазарейцев, А. Е. Хадсон и Е. Е. Бэкон пришли к выводу, что «социальная структура у урузгани была по своему характеру полуфеодальной, какой она была и у джагури, хотя и в несколько меньшей степени, в то* время как община бесудов и тимури живет по существу демократической жизнью» [80, стр. 253]. При этом, как нам кажется, эти исследователи все же недостаточно учитывали разницу во вре-
7 	А. Д. Давыдов
97

Если у ряда хазарейских племенных групп, формировавшихся в XIII—XV вв. и, вероятно, представлявших собой первоначально военные союзы небольших патронимических родственных групп и объединений, прослеживаются следы военной организации по образцу монгольского войска, то из этого вовсе не следует, что там нужно непременно искать и «монгольский кочевой феодализм». Попытки сторонников теории чисто монгольского происхождения хазарейцев А. Е. Хадсона и Е. Е. Бэкон обнаружить в Хазараджате прямое наследие феодализма с характерными монгольскими чертами окончились безрезультатно, причем, как отмечалось выше, эти исследователи по существу не смогли найти удовлетворительного объяснения указанному факту и выдвинули гипотезу о якобы происшедшем у хазарейцев изменении социального строя под влиянием географической среды.
В то же время точка зрения — о значительной роли горных таджиков в этногенезе хазарейцев — получает на материале о развитии феодализма в Хазараджате новое подтверждение. Обнаруживается одна характерная черта феодализма у хазарейцев, во многом сближающая его с феодализмом горных таджиков, например, долин 1Кохистана, а именно— феодальные эксплуататорские элементы возникали как раз в рассмотренных выше небольших родственных патронимических группах. Материалы, собранные Е. Е. Бэкон, определенно свидетельствуют о том, что институт военных и политических вождей у хазарейцев был наиболее живуч как раз в этнических единицах низших порядков (не выше второго-третьего), т. е. в «группах, где чувство родства на основе общего происхождения было всего сильнее» [54, стр. 23]. Так, у крупнейшей племенной труппы уруз-
мени: их материалы об урузгани относились к последней четверти XIX в., о джагури— примерно к 1918 г., а о бесудах и тимури —к 1938—1939 гг. (80, стр. 244]. Между тем другие, цитируемые ниже, материалы свидетельствуют о том, что ранее, в XIX в., процесс феодализации у бесудов достигал, возможно, не меньшего развития, чем у джагури и урузгани. Что же касается тимури, то, поскольку эта племенная группа сформировалась только в 30-х годах XX в., здесь вообще уже поздно говорить о каких-либо процессах феодализации, хотя, строго говоря, надо учитывать, что бесуды, дайкунди и другие племенные группы, из элементов которых сложилась группа тимури, в свое время испытали процессы феодализации.
98

гани, так же как и у обоих ее подразделений — дайхитай и дайчопан, не было общих вождей. В то же время у каждой небольшой родственной группы урузгани был свой вождь, который вел бесконечные войны с остальными вождями [54, стр. 23].
В результате получалось, что почти каждая деревня, .несколько деревень или самое большее две-три соседние долинки имели собственного доморощенного феодального «сеньора»-вождя из числа наиболее могущественных глав-старейшин общинной администрации, превращавших свои должности из выборных в .наследственные. Так, еще в конце XIX—начале XX в. «рядовой урузгани искал помощи и защиты у вождя своей деревни, который одновременно являлся главой самого богатого и могущественного ответвления общей большой семьи, основавшей деревню, и который в то же время был военным вождем всей родственной группы. В уплату за помощь и защиту этот вождь ‘рассчитывал на услужение и верность. Такой феодальный патриарх, естественно, присваивал себе права и привилегии, не совместимые с общинной демократической идеей равноправия» [80, стр. 253].
Подобная система коммендации вела на деле к закрепощению рядовых общинников. Вождь (хан) обзаводился собственной небольшой военной дружиной и строил для себя и своей челяди дом-крепость («кала») таджикского типа с высокими толстыми стенами, бойницами и башнями по углам. Во многих районах Хазараджата, особенно в более обширных низкорасположенных речных долинах по его периферии, эти крепостизамки местных ханов с расположенными вокруг них домами зависимых общинников-раятов стали характерной чертой хазарейской деревни.
Так, американец Дж. Харлан, посетивший в XIX в. долину Горбанда, писал, что там «много деревень, населенных хазарейцами племени гори, и каждая из них защищена крепостцой. Почти каждая крепостца находится во владении независимого вождя. Народ подвластен своим вождям, которые под титулом султанов правят деспотически» [79, стр. 98].
В справочнике-газеттире, где были собраны сообщения целого ряда английских чиновников, посетивших Афганистан в XIX в., отмечалось, что «х^зррейцц жи¬
7*
99

вут в крытых тросилилим домах, а их вожди — в небольших глинобитных замках» [92, стр. 330]. Еще и сейчас во многих из этих замков живут потомки прежних могущественных хазарейских арбабов и миров. Об этом свидетельствуют материалы, собранные В. Тесиджером в Бесуде и других районах, Г. Ф. Шурманном — в Дайкунди, Якауланге и во всех остальных частях Хазараджата, которые он посетил [104, стр. 314; 101, стр. 34— 36,. 149—151, 155]. Обобщая имеющиеся у него данные по этому вопросу, Г. Ф. Шурманн пишет: «Большинство поселений имеет одно или больше строений, похожих на крепость, известных под названием „кала“... Это резиденция арбабов и других влиятельных лиц района. Вокруг кала обычно можно видеть группы хижин, в которых обитают дехкане арбаба» [101, стр. 149]. Г. Ф. Шурманн высказывает вполне допустимое, на наш взгляд, предположение, что именно возникновение этих феодальных замков,’притягивавших к себе зависимых дехкан-раятов, нарушило во многих хазарейских деревнях прежний «таджикский» тип размещения домов компактными родственными кварталами, ибо, как он заметил, этот тип планировки сохранялся у хазарейцев повсюду там, где феодальных замков не было [101, стр. 36].
В процессе развития феодализма у хазарейцев создавались и более крупные военно-феодальные объединения, включавшие одну или несколько больших племенных групп. Во главе них становились ханы, малики или миры, формально избираемые всем народом, фактически же вождями, ришсафедами, муллами и сеидами всех деревень. В дальнейшем их должность из выборной превращалась в наследственную. Выделялись определенные ханские семьи и младшие патронимии, за которыми была наследственно закреплена должность военного вождя, например, патронимия мирбача у подразделения бесудов — даулатпай, семья Даулат-бег у племенной группы дайкунди и др. [101, стр. 128, 133; 80, стр. 244, 247—248; 54, стр. 18—20, 23—24]. Зачастую эти крупные феодальные объединения были непрочными и роэтому недолговечными. Ханы-малики часто признавали себя вассалами более крупных среднеазиатских или афганских государей (таковы малики дайзанги, дайкунди, джагури, бесудов, фулади, щейхали) и собирали в
100

их пользу налоги, оставляя часть себе. Они содержали военные дружины численностью до нескольких тысяч человек, с помощью которых собирали налоги, вели постоянные междоусобные войны и совершали грабительские набеги. В конце XVIII в. и -в XIX в., до завоевания Хазараджата эмиром Абдуррахман-ханом, у хазарейцев уже складывались определенные предпосылки к созданию собственной национальной государственности на базе крупнейших и сильнейших из военно-феодальных объединений, таких, как дайзанги и дайкунди в ■период правления их верховного хана Али Губара (последние годы XVIII в.), якаулангов при их маликахильханах, джагури — в 60—70-х годах XIX в. при их правителе, носившем афганский титул сардар [80, стр. 247; 79, стр. 127, 135; 92, стр. 323—327; 69, стр. 18— 19, 22—23].
Процесс феодализации внутри этих крупных объединений достиг к указанному времени значительного развития. Так, малики и ханы дайзанги и дайкунди регулярно взимали с крестьян-раятов феодальную ренту, которая складывалась из 7з доли урожая, 7г стоимости всех кустарных изделий, V40 части животноводческой продукции, одного раба с каждых трех семей, а также различных штрафов и других, часто еще более тяжелых поборов, которые выжимали у крестьян ханские дружинники-сборщики. Кроме того, каждая семья должна была еще снарядить и содержать одного конного воина. Малики вводили военно-ленную систему: дружинники помимо жалованья наделялись землей в условное ленное держание — джагир, а крестьяне деревень, пожалованных в джагир, приписывались к этой земле. По свидетельству побывавшего у дайзанги Дж. Харлана, крестьяне «фактически являлись принадлежностью земли, от которой согласно обычному праву не могли быть отделены». Этот очевидец подробно описывает жестокую полурабскую эксплуатацию хазарейского крестьянства в XIX в. ханами-маликами и военным сословием [79, стр. 122—1125, 133—'137].
В этих условиях некоторые институты сельской общины хазарейцев превращались в орудие феодальной эксплуатации крестьянства. Традиционная общинная взаимопомощь становилась круговой порукой, средством выкачивания феодальной ренты, а общинные работы по
101

поддержанию ирригационной 'сети, дорог, мостов и т. д. («бегар») —принудительными феодальными повинностями. Вся деревня целиком отвечала за экипировку и содержание конных воинов. Подать с каждой отдельной семьи рассматривалась лишь как «часть общедеревенской». Если раньше крестьяне объединялись лишь для проведения различных сельскохозяйственных работ, то теперь появились и другого рода объединения соседей, например, для покупки в складчину раба на невольничьем рынке, чтобы уплатить хану натуральную подать, и т. п. [108, стр. 128, 129].
По-видимому, от феодальной эпохи в Хазараджате сохранилось деление земли на постоянные, равные между собой крупные единицы земельной площади, соответствующие джуфти-гау (кулыба, заудж и др.) у таджиков. Так, по сведениям, собранным в 1954—1955 гг. Г. Ф. Шурманном, вся орошаемая пахотная земля в Дайкунди делится на 1362 примерно равные единицы, именуемые «ханайи-дафтар». Каждая такая единица составляла около 40 джарибов земли, что вполне соответствует размеру вышеупомянутых единиц джуфти-гау, кульба или заудж. Одно 'большое село или группа небольших деревень, как правило, располагают несколькими десятками, реже одной-двумя сотнями ханайи-дафтар земли, причем в большинстве случаев количество ханайи-дафтар в них в 4—6 раз превышает число дворов малых семей, именуемых «ханайи-дуд» (лишь в двух наиболее населенных районах проживает в 10 и ИЗ раз больше малых семей, чем имеется единиц земельной площади, причем Г. Ф. Шурманн объясняет это исключение наличием большого числа безземельных крестьян) [101, стр. 153—154]. Оба термина — «ханайи-дафтар» и «ханайи-дуд»— включают слово «хана» (по-фарси «дом» и в переносном значении «семья»). Для обозначения малой семьи к «хана» добавлено слово «дуд» '(«дым», ср. старое русское «дым»—«очаг, дом, двор, семья, тягло»). Поскольку термином «дафтар» в Афганистане называют поземельные реестровые книги — как общинные, так и государственные фискальные, — «ханайи-дафтар» должно означать «семейное владение, занесенное в реестровую книгу».
При этом данные Г. Ф. Шурманна отчетливо показывают, что речь здесь уже не идет о владении малой семьи,

ибо «ханайи-дафтар» и «ханайи-дуд» — явно понятия разномасштабные. Интересно, что, судя по всему, один участок ханайи-дафтар обрабатывают примерно столько же малых крестьянских семей (четыре-шесть), сколько их обычно объединяется в артель на джуфти-гау, пайкале и др. Также и в Якауланге пахотная земля делится на 920 таких же, как и в Дайкунди, крупных единиц, примерно по 40 джарибов каждая. И эти единицы называются «ханавар» (буквально «семья, семейство»!) [101, стр. 157,313].
Анализ единиц ханайи-дафтар и ханавар дает, как нам представляется, основание предположить, что каждая из них, как и другие упоминавшиеся выше крупные земельные единицы, — это бывшее владение большой патриархальной семьи или младшей патронимии. Только размеры этих владений у всех патриархальных семей или патронимий были искусственно уравнены и постоянно закреплены феодальным .фискальным аппаратом для удобства взимания ренты-налога.
Анализируя собранные научными экспедициями материалы о развитии классового феодального общества у хазарейцев, мы не можем пройти мимо гипотезы Г. Ф. Шурманна о том, что феодальный строй был навязан хазарейцам извне в качестве «прямого результата завоевания» [101, стр. 35], Г. Ф. Шурманн, по-видимому, прав, утверждая, что хазарейцы как народность сложились в результате постепенной ассимиляции тюрко-монголо-иранских кочевников с покоренным ими земледельческим таджикским населением центральноафганских гор. Но из этого вовсе не следует, что эти кочевники как «завоеватели стали правящим классом» над покоренными таджиками [101, стр. 31]. Общеизвестно, что процесс складывания классового феодального общества у таджиков Центрального Афганистана начался задолго до вторжения тюрко-монгольских кочевников. По-видимому, феодализировавшаяся верхушка кочевников-завоевателей слилась с местными таджикскими феодалами, а в ряде районов Хазараджата заняла господствующее «положение. Но повсюду она так или иначе подверглась общему процессу ассимиляции. И поэтому совершенно не оправданны попытки Г. Ф. Шурманна искать у таких аристократических хазарейских фамилий, как Даулатбеги или Хайдар-беги в Дайкунди, патриархально-родо¬
103

вые черты, которые якобы унаследованы ими от средневековых монголов и отличают их от остальных хазарейцев из «низших» групп, этнически более близких к покоренным таджикам. Одна из этих черт, как считает Г. Ф. Шурманн, состоит в том, что в противоположность таджикам взрослые женатые сыновья из династии Даулат-бег строят свои укрепленные замки («кала») вдали от отцовского дома, а последний достается по наследству младшему сыну. Так, Мир Хайдар-бег-хаи, по-прежнему традиционно считающийся миром всех хазарейцев-дайкунди, занимает большой замок в центре Аштарлайской долины. Вместе с ним живет его младший сын Камбар Али-бег-хан, который является арбабом (старостой) деревень Аштарлая, и его старший сын Мухаммад Наимхан — арбаб деревень в соседней долине Вагали-Канду. У другой ветви этой династии, владеющей деревней Сурхджуй, отцовский замок достался младшему брату Анвар-хану, в то время как средний брат живет в новом, недавно построенном замке за рекой, а старший брат стал арбабом в другой деревне — Шейх-Али-Мираси [101, стр. 128, 133,134, 147, 246].
Тот факт, что представители бывшей правящей династии миров приглашаются жителями различных деревень на должность арбаба или же отделяются от отца и строят собственные замки-усадьбы еще при его жизни, на наш взгляд, не может служить достаточным основанием для вывода о сохранении у них чисто монгольских норм наследования имущества младшим сыном. Тем более что в обычном праве других хазарейцев, например урузгани и джагури, сохраняются пережитки как раз противоположного, майоратного принципа наследования, при котором все имущество переходит к старшему сыну [80, стр. 253]. В этом вопросе, как и в гипотезе о возникновении феодализма в результате завоевания, Г. Ф. Шурманн впадает в очевидную вульгаризацию своей собственной идеи о кочевом тюрко-монгольском и оседлом таджикском элементах в этногенезе хазарейцев.
(Коренные социальные изменения, происходящие в Хазараджате с конца XIX в., являются следствием развития товарно-денежных отношений в условиях ликвидации феодальной раздробленности. Еще в середине XIX в., по свидетельству европейских путешественников, привозные товары в Хазараджате находили спрос только среди
104

представителей господствующего феодального класса. Хазарейские крестьяне ничего не покупали, за исключением, быть может, соли из Каттагана. Причем даже ханы редко пользовались деньгами, а отдавали заезжим, главным образом индийским, 'купцам в обмен на привезенные товары продукты местного производства, получаемые с крестьян в виде натуральной ренты (скот, топленое масло, зерно, 'кустарные шерстяные ткани, дубленые полушубки, пушнину), а также рабов, которых купцы затем перепродавали на среднеазиатских невольничьих рынках [79, стр. 131, 133; 92, стр. 323; 108, стр. 132—134]
А уже через 100 лет, в середине 50-х годов нынешнего века, научные экспедиции очень редко встречали в Хазараджате крестьянские семьи, которые бы ежегодно не продавали части своей сельскохозяйственной и кустарной продукции и не покупали взамен привозную материю, обувь, чай, сахар, соль, табак, предметы домашнего обихода и инвентаря, причем на основе чисто денежных расчетов по существующим ценам местных базаров. Кстати, сами базары — явление, совершенно чуждое Хазараджату XIX в., — в настоящее время существуют в большинстве уездных и волостных центров: Панджау (уезд Дайзанги), Аштарлай (уезд Дайкунди), Лал (уезд Лаль-у-Сарджангаль) и др., не считая временных летних базаров во многих более 'мел1ких деревнях по всему Хазараджату.
Конечно, объем товарного выхода по отношению ко всей производимой хазарейским крестьянским хозяйством продукции пока еще невелик. Но здесь важно подчеркнуть коренной качественный характер перехода от натурального хозяйства к товарному: охват этим процессом всего Хазараджата и вполне определившуюся товарную специализацию района во всей системе общеафганского рынка. Хазараджат стал крупным поставщиком топленого масла и пшеницы для центрального промышленного района Кабула. iB течение всего лета и осени происходит регулярное движение грузовиков и грузопассажирских автобусов между Кабулом и перечисленными выше административными и торговыми центрами Хазараджата. Помимо автомобильного транспорта значительное количество топленого масла, зерна и кустарных изделий вывозится из Хазараджата также вьючным путем, на чем специализируются афганские кочевники-
105

торговцы из юго-восточных областей страны [71, стр. 125—139].
Кроме того, у хазарейцев выделились свои торговцы, особенно из районов, близко расположенных к Кабулу. Это представители недавно образовавшейся племенной группы тимури, а также группы даймирдад. По сообщению Е. Е. (Бэкон, еще в конце 30-х годов они «посылали караваны в глубь Хазараджата с целью закупки товаров для продажи на внешних рынках. Главными продуктами, приобретавшимися тимурийскими купцами для продажи в Кабуле, были „рога-н” (топленое масло), барак (вид шерстяной материи, которой славятся хазарейцы) и тканые паласы без ворса» [54, стр. 9].
В отличие от горных таджиков хазарейцы Центрального Афганистана находились в стороне от традиционных караванных путей между Индией, Ираном и Средней Азией. Восточноафганские торговцы-«повинда», осуществлявшие транзитную караванную торговлю на индо-афганском участке, хотя и проникали в Хазараджат уже в XIX в., но по-настоящему начали осваивать этот район только после окончательного его завоевания аф1 ганским эмиром Абдуррахман-ханом в 1892 г. Вскоре помимо них начали торговать с хазарейцами и афганские кочевники-скотоводы из племенных групп гильзай (главным образом подразделения ахмадзай) и моманд, которых Абдуррахман-хан специально изданными указами («фирманами») наделил пастбищными землями в Хазараджате в награду за помощь в завоевании этой территории. Впоследствии, при эмире Аманулла-хане (1919—1929), эти фирманы были отменены и взамен них изданы новые, по которым часть пастбищных и богарных земель сохранялась за хазарейцами.
Первоначально афганские кочевники-скотоводы нанимали хазарейцев на стрижку овец за */2о долю настрига, отдавали им шерсть на выделку кустарных ткашгй, оплачивая их работу определенным количеством шерсти, оставляли им на зиму своих коров, предоставляя в качестве платы за корм и уход весь надой молока и т. д. Но постепенно они оценили все выгоды торговли с хазарейцами, вытекающие из широко практикуемой системы авансирования под будущую сельскохозяйственную продукцию и продажи товаров в кредит.
У хазарейцев глубинных районов часто отсутствуют
J06

наличные деньги, и афганские кочевники охотно продают им свои товары под долговую расписку с оплатой в следующем году, но уже по ценам вдвое выше тех, которые существовали в момент продажи. Даже при своевременном погашении долга хлопчатобумажная материя, которую афганцы покупали в Пешаваре, например, в 1960 г. по 3—3,5 афг. за метр, обходилась хазарейцам по 115—25 афг. Под поставку в будущем году одного сира (примерно 7 кг) топленого масла афганские кочевники-скупщики выдают авансом 120 афг., а затем продают его в Логаре, к югу от Кабула, также в кредит до будущего года по 500 афг. за сир, выручая таким образом 100% годовых. За один сир пшеницы они выплачивают авансом 10—11 афг. Но часто в следующем году из-за неурожая или по другой причине хазареец не в состоянии поставить пшеницу и тогда он вынужден отдать скупщику деньги, однако уже из расчета 25— 30 афг. за сир. Можно оставить эти деньги у себя в качестве нового аванса под пшеницу следующего года, но поскольку действительная цена пшеницы по-прежнему 10—11 афг., то за каждый сир, не поставленный в данном году, придется отдавать 2,5—3,5 сира.
Нуждающиеся в деньгах хазарейцы очень часто прибегают к ссуде у афганцев под ростовщические проценты, причем и здесь действует та же система удвоения неоплаченных долгов. Результат во всех случаях один и тот же: хазарейский крестьянин разоряется, отдает афганцу за долги свой скот и землю и превращается в батрака на своей бывшей земле, получая за свой труд лишь небольшую долю урожая.
К этому же приводит и широко практикуемая система заклада («гирау») хазарейцами своих земельных участков афганским кочевникам-торговцам в счет обеспечения взятой у них денежной ссуды. Размер ссуды обычно не превышает Vs цены земли, однако и эту сумму хазарейцу вернуть трудно. Он может лишь перезаложить землю другому торговцу, который даст (больше денег. Но так или иначе через 20—25 лет на основе права давности он свою землю теряет, а афганский кочевник-торговец по существу приобретает ее за бесценок.
В результате подобных торгово-ростовщических операций, а также путем непосредственной скупки земельных участков афганские кочевники-торговцы в
107

настоящее время стали владельцами значительного ко^ личества пахотных земель в Хазараджате, особенно в Дайзанги и Дайкунди [71, стр. 125—134].
Местные аристократические фамилии, такие, как Даулатчбеги и Хайдар-беги в Дайкунди, некогда владевшие большим количеством земли, после завоевания афганцами Хазараджата, а также вследствие ряда репрессий и конфискаций за участие в антиправительственных выступлениях, в частности в восстании Бачайи Сакао (1929 г.), потеряли свое былое земельное могущество. Правда, в последние годы путем постепенной скупки земель, особенно в районах своих родовых поместий (Аштарлай и др.), они вновь выдвинулись в число крупнейших помещиков Хазараджата. Частично они сохраняют свое влияние в районе: их избирают старостами деревень, (представителями («ванилями») при местных властях, депутатами афганского парламента от Хазараджата и т. д. [101, стр. 132—133, 147, 311—312].
Но сама структура и способ ведения помещичьего хозяйства претерпели коренные изменения, обусловленные всем процессом развития товарно-денежных и капиталистических отношений в последние десятилетия. Если в феодальную эпоху эксплуатация хазарейских крестьян основывалась на их личной зависимости от хана и прикреплении к земле, то теперь наиболее распространенной фигурой в Хазараджате стал бродячий сезонный сельскохозяйственный рабочий, кочующий из одной деревни в другую, от одного помещика или кулака к другому и нанимающийся на работу за небольшую долю урожая [101, стр. 35, 156—157, 246—247, 311—314].
Формы испольной аренды типа «хамсаяги», при которых арендатор обрабатывает отдельный участок земли своим скотом и инвентарем, совершенно не характерны для Хазараджата и встречаются сравнительно редко. К ним прибегают только некоторые помещики-абсентеисты. Так, (вышеупомянутый Анвар-хан Даулатчбег и два его старших брата совместно владеют в Дайкунди 136 га земли. Большая часть этих земель находится далеко от их родового отцовского имения Сурхджуй и сдается в аренду на условиях хамсаяги. А в самой деревне Сурхджуй, где живут двое из братьев, всю землю (8 га) ежегодно обрабатывают семь бродячих сезонных сельскохозяйственных рабочих вместе с членами своих семей.
108

Каждый из рабочих приходит к помещику отдельно и совершенно независимо от остальных рабочих обычно ранней весной и заключает с ним устный контракт на предстоящий сельскохозяйственный сезон. Весь рабочий скот, орудия и семен^ для посева дает помещик. Он же предоставляет рабочйм крестьянские дома или хижины для жилья и платит им долю урожая. Перезимовав в Сурхджуе, рабочие с наступлением весны покидают деревню, а на их место приходят другие. Еще пример: хозяйство одного из 12 влиятельнейших арбабов района Якауланга, по имени Мухаммад Реза Аса, — размером 240 га; 216 га он разделил между своими семью сыновьями, а 24 га вблизи деревни Яхдан оставил себе. Как в его собственном поместье, так и в поместьях его сыновей, живущих в отдельных замках (кала), землю обрабатывают бродячие сезонные сельскохозяйственные рабочие за 74, V5 или Ч6 долю урожая. Площадь в 24 га, принадлежащую лично Мухаммаду Реза Аса, обрабатывают шесть батраков, которым отведено жилье во флигелях внутри замка. Кроме того, Мухаммад Реза Аса имеет в горах собственное летовье («яйлак»), где обычно живут и работают десять батраков [101, стр. 35, 154—157, 246— 247, 311—Э14].
Имущественная дифференциация хазарейского крестьянства, особенно в тех деревнях, где почему-либо не было хана-помещика, конечно, происходила еще в феодальную эпоху. Как указывалось выше, иногда уже при основании новых деревень в XVIII в. раздел земли между семьями был неравным и зависел от имущественного положения и влиятельности той или иной семьи. Неравномерность дробления семейных участков по наследству согласно мусульманскому праву также создавала предпосылки для имущественной дифференциации.
Но только после того ,как в 20-х годах земельная рента-налог, достигавшая ранее 1/3 урожая (не считая других поборов), была зафиксирована в виде денежного поземельного налога и реальная величина этого налога стала быстро уменьшаться по мере роста цен, возникла действительная возможность для появления на почве развития товарно-денежных отношений торговли и ростовщичества, с одной стороны, слоя зажиточных крестьян-кулаков, с другой — неимущих батраков.
В исследованной французской экспедицией в середи¬
109

не 50-х годов деревне Шармакшер около 50 дворов обрабатывают 160 га земли. В (среднем на семью приходится, таким образом, свыше 3 га. На самом же деле 40 из этих 50 дворов владеют земельными участками размером менее 3 га, причем свыше половины из них — менее чем по 1,5 га. В то же время двум семьям принадлежит по 10 га, а шести другим — по 4—9 га. Владельцы 3—4 га — крепкие середняки, обрабатывающие землю в основном своими собственными силами. Подавляющее же большинство крестьян Шармакшера—’бедняки, имеющие участки меньшей площади и потому вынужденные наниматься к наиболее зажиточным крестьянам и кулакам деревни. Часть середняцких и приближающихся к ним полубедняцких хозяйств приарендовывает у кулаков отдельные участки земли, обрабатывая их своим скотом и инвентарем на условиях испольщины. Беднейшие крестьяне нанимаются в батраки на сельскохозяйственный сезон в 6—12 месяцев, получая жилье, пищу и 76 часть урожая.
Другая деревня — Ходжа-Заид — почти сплошь бедняцкая, так как большинство ее крестьян (владеют участками всего по 0,4—0,6 га и только немногим семьям принадлежат 2—3 га, а свыше 3 га — лишь одной. Здесь даже эти хозяйства размером свыше 2 га имеют возможность нанимать батраков из числа своих односельчан. Но часть бедноты уже превращается в бродячих батраков, нанимаясь, правда, пока что сравнительно недалеко от своей деревни, обычно в -радиусе дневного перехода [63, стр. 42—43].
Можно привести также пример кулацкого хозяйства в Якауланге, которому принадлежат 4 га земли, пара волов, корова и лошадь; ежегодно это хозяйство нанимает трех сельскохозяйственных рабочих. -В Якауланге, по свидетельству Г. Ф. Шурманна, вообще отсутствует испольщина типа хамсаяги. Существуют только собственники земли и крестьяне-батраки [101, стр. 157].
Материалы, собранные Е. Е. Бэкон, свидетельствуют о наличии пришлых безземельных батраков в деревнях урузгани еще в конце XIX в. В 30-х годах в долине Сари-Чашма Е. Е. (Бэкон встретила уже, по-видимому, значительное число пришлых батраков, не принадлежавших к местной племенной группе тимури 1[80, стр. 244; 54, стр. 12, 16, 33].
Однако действительно всеобщее распространение в
110

Хазараджате наемного труда бродячих сельскохозяйственных рабочих как в кулацких, так и в помещичьих хозяйствах — результат происходивших в последние дватри десятилетия процессов массового -разорения крестьянства торгово-ростовщическим капиталом.
То же можно сказать и об отходничестве крестьян в другие сельскохозяйственные районы, за пределы Хазараджата, и на заработки в города. По свидетельству европейских исследователей, в XIX в. в Кабуле жило или приходило туда на зиму до нескольких тысяч хазарейцев, занимавшихся в основном всякой черной и грязной работой. Они бежали туда от притеснений феодалов, от голода — постоянного спутника хазарейцев, особенно в зимнее время; многих привозили в Кабул в качестве рабов [67, стр. 255—256; 61, стр. 231; 108, стр. 125—127].
Однако только в последние десятилетия в связи с развивающимся аграрным перенаселением отходничество хазарейцев в другие сельскохозяйственные районы страны и в города приняло действительно массовый характер. Теперь хазарейцев можно встретить во всех крупнейших оазисах севера и юга Афганистана, где они нанимаются на сезон батраками-издолыциками за V4 часть урожая. Они составили костяк формирующегося пролетариата Афганистана: рабочие многих первых афганских промышленных' предприятий, например хлопкоочистительных, кирпичных и других заводов на севере, набирались из хазарейцев-отходников. Хазарейцы же составляют ныне значительный пролетарский и полупролетарский элемент населения таких крупных городов, как Кабул, Кандагар, Газни и др., и в еще больших размерах, нередко целыми семьями приходят сюда на сезонные заработки зимой [69, стр. 20; 101, ст-р. 35; 6, стр. 94; 54, стр. 9].
Г. Ф. Шурманн, правильно отмечая массовое распространение среди хазарейцев бродячих 'сельскохозяйственных рабочих и отходников в города, в то же время со свойственным ему непониманием причин основных социально-экономических процессов вновь впадает в этом вопросе в вульгаризацию. Он все объясняет ликвидацией власти местных миров и маликов, что вызвало, по его мнению, в Хазараджате всеобщую «социальную неустойчивость» и «социальную неразбериху». Г. Ф. Шурманн констатирует проникновение торгово-ростов-
1U

щи'ческого капитала в Хазараджат в лице афганских кочевых торговцев-екупщиков [101, стр. 35, .255]. Но он, по-видимому, не в состоянии связать это явление с другими, не в состоянии понять, что и ликвидация феодального режима, и развитие товарно-денежных отношений, и распространение наемного труда — все это один и тот же процесс эволюции хазарейской деревни в сторону капитализма.
В условиях происходящего классового расслоения хазарейской деревни совершенно новое .содержание приобретает вопрос о сохранении «большой имущественно неразделенной семьи». Этот вопрос по-разному решается зажиточным 'крестьянством и беднотой. Для зажиточных семей .сохранение их крупного хозяйства в нераздельности— это условие их благополучия и процветания. Поэтому они дольше, чем более бедные семьи, продолжают жить одной усадьбой-хутором в окружении своих неподеленных полей, как это было показано выше на примере деревень Шармакшер и Ходжа-Заид, где каждой такой семье принадлежит до 9—10 га земли.
Другой пример — зажиточное хозяйство размером в 8 га в упомянутой выше деревне Сари-Чашма, которое ведут совместно четыре брата, продолжающие после •смерти отца жить в нераздельности [101, стр. 154], В случае раздела каждый из них получил бы по 2 га и стал бы в лучшем случае крепким середняком.
•Перед всеми этими семьями не возникает проблему, как прокормить своих многочисленных домочадцев. Более того, они заинтересованы как раз в том, чтобы в семье было как можно больше рабочих рук и поэтому прибегают еще к найму работников со стороны.
Так, главы зажиточных семей, как отмечают А. Е. Хадсон и Е. Е. Бэкон, обычно бывают «освобождены благодаря взрослым сыновьям и батракам от более трудных забот по добыванию средств существования» [80, ст,р. 247]. Семейная кооперация здесь становится базисом, на котором зарождается в примитивных формах капиталистическая кооперация.
Для бедных же семей при решении вопроса о разделе семейного участка определяющим является вопрос о том, смогут ли вновь образующиеся наделы прокормить всех членов семьи. «Для того чтобы избежать дробления земли до такого предела, когда получающие¬
112

ся в результате этого участки уже недостаточны для прокормления семьи, зачастую при дележе собственности по наследству после смерти отца практикуется, что младшие сыновья получают свою долю в виде движимого имущества и уходят куда-нибудь в другие места искать счастья. Некоторые из «их могут отправиться в другие части Хазараджата и наняться там сельскохозяйственными рабочими, в то время «ак другие ищут работы в Кабуле или Кветте». При этом они «оставляют неразделенное семейное владение старшим братьям» [54, стр. 27, 29]. Дочери, выходя замуж, также, как правило, получают свою долю наследства в приданое в виде движимого имущества [54, стр. 28].
Однако как в случае подобного сохранения земли в нераздельности, так и в случае ее дальнейшего дробления на участки, .на которых уже невозможно вести хозяйство, бедняцкие семьи не могут спастись от окончательного разорения кулаками, торговцами и ростовщиками.
Все процессы классового расслоения хазарейокого крестьянства происходят внутри общины, которая, таким образом, не создает существенных препятствий развитию капитализма. Сельская .соседская община сохраняется как институт деревенской производственной 'кооперации даже на нынешней начальной стадии капиталистической эволюции, ибо очень мало или совсем не изменяется средневековый уровень техники, при котором сельскохозяйственное производство без такой кооперации невозможно.
Даже на землях хазарейских помещиков, где используется труд ежегодно меняющихся бродячих сельскохозяйственных рабочих и где общины по существу уже нет, тем не менее действуют некоторые традиционные общинные сервитуты, связанные с единством системы водопользования, а также севооборота основных культур на всех участках полей. Так, в упомянутом выше имении Сурхджуй в Дайкунди, где работает семь семей бродячих батраков, все ячейки-парцеллы на террасированных склонах долины по очереди орошаются водой из одного канала Сурхджуй и чередуются в едином пшенично-кукурузном севообороте. Многие из батраков приводят с собой домашний скот, который для выпаса могут объединять в общедеревенское стадо. Каждый из  88 	а, Д. Давыдов
113

семи батрацких дворов традиционно считается отдельным хозяйством «ханайи-дуд». Причем оба замка-усадьбы братьевнпомещиков также называются «ханайи-дуд», и всего, таким образом, в Сурхджуе насчитывается девять «хозяйств» [101, стр. 312].
Несмотря на то что батраки ежегодно меняются, в течение всего сельскохозяйственного сезона, пока они работают на тех или иных парцеллах, между ними устанавливается производственная кооперация, хотя и напоминающая общинную, но по существу уже перерастающая в капиталистическую.

ГЛАВА III
ОБЩИНА У ЧАРАИМАКОВ И ДРУГИХ НАРОДНОСТЕЙ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО АФГАНИСТАНА
Целый ряд сравнительно малочисленных народностей Северо-Западного Афганистана, говорящих на таджикском (фарси) языке и ведущих частично оседлый, частично полуоседлый и полукочевой образ жизни, традиционно объединяют под названием чараймаков, что значит «четыре народа» (тадж. «чар»—«четыре», тюрк, «аймак»—«племя, народ», переносное значение —«племенная территория, район» и т. д.). К ним относятся: таймани (около 90 тыс.), населяющие ныне верхнюю часть бассейна р. Фарахрод и часть примыкающей к ней долины р. Герирод; фирузкухи (около 90 тыс.), располагающиеся к северу от них между долинами рек Герирод и Мургаб; джамшиды (около 60 тыс.), занимающие небольшую территорию на плато Бадгис, к северу от Гератского оазиса (верховья рек Кушка и Кашан-Гармак); тнмури (около 50 тыс.), расселенные вдоль иранской границы, в районе оз. Намаксар и пустыни Дашти-Наумед; хазари, или хазарайи-Калайи-Нау (около 50 тыс.), составляющие основное население оазиса Калайи-Нау на р. Кашан-Гармак; зури, или сури (около 20 тыс.), разбросанные мелкими группами главным образом в районе ik востоку от оазиса Шинданд (Сабзавар), между долинами рек Адрасканд и Фарахрод [49, стр. 38; 37, стр. 107, 124]; а также другие более малочисленные народности, населяющие всего лишь по нескольку деревень.
8*
115

О 	СТЕПЕНИ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ОСЕДЛОЙ И ПОЛУОСЕДЛОЙ СОСЕДСКОЙ ОБЩИНЫ И ПАТРОНИМИИ У ЧАРАЙМАКОВ
Исследователи Афганистана расходятся во мнениях относительно того, какие -четыре из названных выше народностей дали название «чараймак» всей этой группе.
В последнее время, однако, все большее распространение получает точка зрения, предполагающая, что это название не отражает какой-либо действительной родоплеменной генеалогии с делением на четыре основных «племени», а скорее является термином военно-административного объединения многих этнически близких народностей, которое, по-видимому, существовало в период тюрко-монгольского владычества на территории Западного Афганистана l. С термином «чараймак» можно сравнить термин «хаза,ра» («тысяча»), от которого произошло этническое название не только хазарейцев Центрального Афганистана, но и чараймакских хазари (хазарайи-|Калайи-Нау) 2, а также термин «туман» («десять тысяч»), который, возможно, отражен в названии «таймани» [101, стр. 66, 68]. Впрочем, относительно таймани существует и другая точка зрения, что их этническое название (так же как и название джамшидов, тимури и других), произошло от имени их действительного или легендарного родоначальника [101, стр. 51—53, 66; 82, стр. 80, '142; 48, стр. 164—165,174].
Для выяснения вопроса об этногенезе чараймаков очень 'важно, что названия некоторых из входящих в их состав народностей, например фирузкухи, отражают топонимику района их нынешнего обитания: Фирузкох — горы -системы Ларопамиза, так же называлась и древняя столица Гуридов (XII—XIII вв.) в долине р. Герирод, к востоку от Герата [86, стр. 31; 101, стр. 54; 82,
1 При этом обращается внимание на то, что термин «четыре племени» был характерен для крупных военно-племенных союзов у, монголов и некоторых тюркских народностей [101, стр. 50, 54—55; 72, стр. 179—180; 69, стр. 10].
2 Впрочем, сами хазари считают, что их название произошло не от военно-племенного деления на тысячи, а сохраняет воспоминание о поселении вокруг Калайи-Нау первой тысячи семейств из разных «племен» (72, стр. 181].
116

Стр. 87; 93, ctp. 55—64]. Это одно из возможных сбидетельств того, что по крайней мере -некоторые из чараймакских народностей сложились здесь же, в горах и предгорьях Западного Афганистана.
В .настоящее время большая часть ученых сходится на том, что до монгольского нашествия в XI—XII вв. население западноафганской горной области Гур в бассейне верхнего течения рек Герирод и Фарахрод состояло главным образом из восточноиранских «племен», складывавшихся в таджикскую народность [31а, стр. 269]. Объединение Гура в XII в. под властью местных князей из рода Су.ри3 (династия Гуридов) было первым государственным образованием этих «племен».
Однако материал, собранный в последнее время научными экспедициями в Западном Афганистане, позволяет подвергнуть сомнению известную гипотезу, выдвинутую еще В. В. Бартольдом и поддерживаемую рядом других ученых, о чисто иранском происхождении нынешних ча.раймаков от древних гурцев [10, стр. 54—55; 30, стр. 116; 82, стр. 151]. Эта гипотеза недостаточно учитывает последующее тюрко-монгольское влияние на этногенез указанных народностей.
Вместе с тем тот же новейший материал позволяет серьезно усомниться и в правильности противоположной не менее традиционной точки зрения об основном тюркском или тюрко-монгольском субстрате в этногенезе всех чараимаков [67, стр. 242—244; 94, стр. 200; 83, стр. 79; 101, стр. 52, 63] или отдельных чараймакских народностей, в частности хазари [10, стр. 55; 17, стр. 72—73; 37, стр. 107]. Главными аргументами сторонников этой последней точки зрения были наличие у чараймаков монголоидных антропологических черт и полукочевой быт части чараймакских народностей в своеобразных юртах и юртообразных шатрах общего центральноазиатского или даже особого старомонгольского типа (времен Чингисхана) [101, стр. 52; 17, стр. 88—92].
Тщательные исследования, проведенные в последние годы датским ученым К. Фердинандом, позволили установить, что монголоидные черты встречаются лишь у некоторых чараймакских народностей, причем в очень
3 	С этим именем иногда связывают происхождение этнического названия народности зури (сури) [60, стр. 48—50; 82, стр. 116—117].
117

незначительной степени, гораздо реже, чем у хазарейцев Центрального Хазараджата [69, стр. 8—9].
Что касается чараймакских полукочевых шатров, то исследования К. Фердинанда, А. Янаты и других ученых обнаружили следующее: в центральных глубинных
районах, к югу от р. Герирод, у южных таймани сохранился древний иранский тип черного четырехугольного шатра с двускатной крышей, причем есть основания предполагать, что в сравнительно недалеком прошлом этот шатер был в употреблении у большинства чараймаков (в частности, у фирузкухи и др.). О том, что указанный тип шатра местного происхождения, возможно, свидетельствует широкая распространенность сходных с ним двускатных зимних строений из необожженного кирпича (причем не только у таймани, но и у зури, джнмшидов и др.) [72, ст,р. 188—196; 82, стр. 102—104; 101, стр. 344—348, 363; 16, стр. 139—14.1].
Часть западных таймани, так же как и другие чараймакские народности, расселенные к юго-западу от таймани: тимури, зури и др., используют в своем скотоводческом хозяйстве тоже древний иранский шатер, но только другого вида, заимствованный ими у соседних иранских кочевых и полукочевых народов: афганцевлурани, белуджей и др.
Наконец, таймани к северу от р. Герирод, так же как и другие северные чараймаки: фирузкухи, джамшиды, хазари, употребляют круглый шатер. Причем некоторые наиболее богатые семьи имеют настоящую юрту («хирга») с решетчатым деревянным остовом, семьи победнее— юртообразный шатер («чапари») на жердях, а самые бедные строят в местах летовок. юртообразную полухижину-полуземлянку («капа») [72, стр. 191—197; 68, стр. 36—39; 82, ст,р. 104—406; 101, стр. 59, 346—353; 17, стр. 74—87; 16, стр. 124—138]. Интересно, что этот же тип юрты, круглого шатра и хижины встречается у ряда полуоседлых и полукочевых народностей Северного Афганистана, в том числе у северных таджиков, хазарейцев Северного Хазараджата и др. Как установлено К. Фердинандом, юрта и юртообразный шатер у чараймаков, как и у других упомянутых народностей, являются относительно недавним заимствованием. Причем в конструкции этой юрты и шатра нет никаких особых элементов, которые бы свидетельствовали о прямом
118

переживании старомонгольакой юрты эпохи Чингисхана. Чараймаки заимствовали юрту и круглый шатер у своих ближайших соседей — тюркских народностей Северного Афганистана и Средней Азии, в частности, возможно, у туркмен [72, стр. 191, 197—200]. По-видимому, то же относится и к соответствующему типу зимней постройки с куполообразной крышей из необожженного кирпича. Распространение в данном районе этого типа постройки связано, вероятно, с отсутствием лесоматериалов [16. стр. 142].
Даже приведенных этнографических данных, на наш взгляд, достаточно, чтобы вьгсказатыся в поддержку гипотезы о смешанном этническом происхождении чараймаков в результате почти полной ассимиляции пришлого ,тюркского (или тюрко-монгольского) элемента с коренным местным таджикским населением. Таким образом, как нам представляется, этногенез чараймаков был в основе своей единым с этногенезом хазарейцев Центрального Хазараджата4 и культурно-историческая разобщенность обеих этих этнических групп имеет своей причиной преимущественно религиозную рознь и самоизоляцию (чараймаки по религии мусульмане-сунниты, тогда как хазарейцы — шииты).
По существу почти к тому же выводу приходит и Г. Ф. Шурманн. Защищая свою гипотезу о тюрко-монгольском происхождении чараймаков, он вместе с тем допускает, что, придя в Западный Афганистан, чараймаки ассимилировались здесь с местным иранским населением гор Паропамиза, так же как это имело место в Центральном Хазараджате. Однако в отличие от Хаза.раджата в Западном Афганистане пришлые тюрко-монголы (чараймаки) переняли у местного населения только его язык, но сохранили свой полукочевой образ жизни, связанный с использованием переносного жилища (юрты) [101, стр. 52—153]. Таким образом, вопрос в конечном итоге сводится к тому, кто кого ассимилировал. Факты, как нам представляется, свидетельствуют все же
4 	Еще в 20-х годах известный тюрколог проф. А. Н. Самойлович на основании тщательного исследования мемуаров могольского султана Бабура пришел к выводу, что «при наличии в составе населения хезаре и аймаков турецких и монгольских физических черт и языковых элементов, все же это население главным образом иранское» [46, стр. 103—106].
119

в пользу ассимиляции тюрко-монтолов таджиками, а не наоборот.
Более неопределенным, но в общих чертах сходным представляется вывод К. Фердинанда о том, что чараймаки «имеют прочную этническую и культурную иранскую основу с мощными наслоениями и примесью центральноазиатского (тюркского) культурного и этнического элемента, особенно среди северных чараймакских племен» [72, стр. il82].
На образ жизни чараймаков, безусловно, повлияли особенности природных условий Западного Афганистана. Наличие обширных предгорных степей и полупустынь обеспечивало населению этих районов возможность в широких размерах заниматься экстенсивным отгонным или полукочевым овцеводством, что невозможно в горном Хазараджате. Овцеводство у иранских племен Г ура отмечалось историками и географами наряду с земледелием еще задолго до тюрко-монгольского нашествия,— например, арабским географом середины X в. Аль-Истахри [95, стр. 1Н —112]. Отсюда, однако, следует, что само по себе наличие отгонного или даже полукочевого овцеводства у современных чараймаков не может служить свидетельством преимущественного влияния тюрко-монголов или доказательством ассимиляции последними местного иранского населения. А может быть как раз наоборот: следует говорить о том, что местное население сохранило в основных чертах свою прежнюю систему отгонного животноводства, тесно связанного с земледелием, и это несмотря на влияние тюрко-монголов, у которых была совсем иная система хозяйства — кочевое скотоводство. К таким же результатам привели и процессы, происходившие в Центральном Хазараджате, где коренное таджикское население при тех же условиях смешения с тюрко-монголами сохранило в основных чертах свое исконное земледелие.
О степени распространения отгонного овцеводства у современных чараймаков, которое в научной литературе о них традиционно именуется «полукочевым», имеются следующие данные, собранные в последние десять лет. Южные таймани глубинных горных районов занимаются сравнительно интенсивным поливным земледелием, снимая два урожая в год и соблюдая двухгодичный пшенично-кукурузный севооборот с включением в него
120

посевов бобовых и бахчевых (82, стр. 93]. Они круглый год остаются в своих деревнях и только летом используют четырехугольные шатры древнего типа как дополнительные жилища. При этом все шатры жителей деревни устанавливаются в одном месте на парующих полях, образуя правильный прямоугольник, внутри которого, таким образом, создается загон для скота. Это делается для того, чтобы обеспечить .непосредственное удобрение парового поля животными. В^ течение лета этот лагерь несколько раз передвигается, охватывая таким образом все участки паров. Днем скот собирается в деревенское стадо, которое пастух выгоняет на пастбище в горы. К вечерней дойке стадо возвращается и ночует в загоне. Такие передвижные летние лагеря-загоны, называемые арабско-афганским (или арабско-таджикским) термином «хель» 5, Г. Ф. Шурманн наблюдал в районе Тайвары, в деревнях южных таймани Чахарда, Яхан и др., и к северу от Тайвары, в деревне Чильгизи. Они состояли, как, например, в деревне Чахарда, примерно из 50 шатров [101, стр. 192].
Зимой каждая семья содержит домашний скот в отведенной для него части жилого дома. При этом количество овец и коз в каждом хозяйстве в среднем невелико. В деревне Яхан, например, опрошенные Г. Ф. Шурманном хозяева, как оказалось, имели, по 5, 10, 15 и 30 голов мелкого рогатого скота [101, стр. 277]. По подсчетам другого исследователя, А. Янаты, в среднем на каждое хозяйство в области Гур, включающей ныне районы расселения таймани и фирузкухи, приходится по шесть овец. Он считает, что поголовье овец в Type ограничивается возможностям^ стойлового содержания, которое необходимо в условиях местных суровых зим [82, стр. 94—95]. В некоторых деревнях южных таймани, например в Чахарда, поголовье крупного рогатого рабочего и молочного окота превышает поголовье мелкого, что объясняется недостаточным качеством местных пастбищ [101, стр. 277].
Так или иначе, но овцеводство у южных таймани играет явно подчиненную роль по отношению к земледелию, и их хозяйство нельзя считать ни полукочевым, ни даже полуоседлым, а только оседлым.
6 Ср. гл. I, стр. '56—62, 72, о хеле у горных таджиков.
121

Далее к северу встречаются некоторые деревни южных таймани, которые на лето переселяются со своими четырехугольными шатрами на близлежащие горные пастбища. Такова деревня Ходжа-Ваджуддин, к северовостоку от Тайвары, жители которой имеют л-етовку в 20км к северу, в горах близ Наурана, где кроме пастбищ у них есть богарные посевы [82, стр. 95].
Для всех северных таймани, так же как и для фирузкухи и джамшидов, переселение в летние лагеря — характерное явление. Так, почти все население (северные таймани) деревни Сарчашма, на р. Тагаби-Ишлан, севернее Наурака, отправляется весной со своими круглыми шатрами выше в горы на расстояние 15—20 кмна склоны хребта Банди-Баян. А в нескольких десятках километров к востоку от них, в верховьях р. ТагабиИшлан, располагается лагерь фирузкухи, которые помимо пастбищного хозяйства имеют здесь также богарные посевы. Шатры у них частью круглые, частью четырехугольные, как у таймани [82, стр. 95, 104]. Г. Ф. Шурманн обследовал две деревни — Джиригак и Абрава — северных таймани, расположенные к северу от перевала Танги-Азау, на высоте свыше 2,5 тыс. м. Жители этих деревень сеют поливную и богарную пшеницу и ячмень. Весной, в период сева и после него, они некоторое время остаются в своих зимних деревнях («кишлак»), хотя и перебираются, подобно своим южным собратьям, из домов в шатры, установленные на парующих полях. Здесь они устраивают загоны для скота с целью удобрения паров. Таким образом, в указанный период времени отличие быта этих северных таймани от их южных собратьев заключается главным образом лишь в том, что первые употребляют юрту-хирга и круглый шатерчапари. Но к середине лета жители обеих деревень северных таймани переселяются со своими юртами и шатрами на 5—40 км выше в горы на летовье («яйлак»), где выпасают скот до середины сентября. В течение лета они несколько раз меняют свои лагерные стоянки, перегоняя скот с одного пастбища на другое, но не удаляются при этом слишком далеко от зимних деревень. Время от времени то один, то другой из жителей спускается в деревню для выполнения различных работ по уходу за посевами и т. п. [101, стр. 68—70].
Таким образом, земледелие в этом типе хозяйства
122

играет тоже явно не последнюю роль, а радиус перекочевок при выпасе скота .настолько невелик, что даже во время летовий сохраняется постоянная связь с земледельческим производством в основной деревне. Такое хозяйство также вряд ли можно назвать полукочевым, а скорее полуоседлым, приближающимся по своему характеру к оседлому. По мнению А. Янаты, в настоящее время в целом в хозяйстве таймани и фирузкухи «первенство уже в значительной мере принадлежит интенсивному поливному земледелию», а не скотоводству {82, стр. 96].
В районе Калайи-Нау Г. Ф. Шурманн посетил также деревни хазари Абгармак, Санджитак и Муку.р, первую из (Которых он описывает более подробно. Все жители этих деревень имели дома с куполообразными крышами из необожженного кирпича. В деревне Абгармак насчитывалось около 200 хозяйств. Земледелие базировалось частично на речном орошении. Поливными культурами были главным образом хлопчатник, кукуруза и бахчевые (дыни и огурцы). Значительно больше высевалось богарных зерновых культур: пшеницы, ячменя, проса, под которые были распаханы склоны окрестных гор. Крестьяне объясняли ограниченность поливного земледелия недостатком боды, сам же Г. Ф. Шурманн склонен усматривать в этом опять-таки сохранение черт полукочевого тюрко-монгольского хозяйства.
Мелкого рогатого скота в хозяйствах хазари больше, чем у таймани: от 10 голов у бедноты до 100 у зажиточных крестьян. Имеется также крупный рогатый молочный и рабочий скот.
В конце марта после сева зерновых, когда скот перегоняли на летние пастбища в горы, туда же переселялось все население Абгармака и других деревень, используя для жилья круглые шатры. Сначала уходили сравнительно недалеко и через месяц-полтора снова возвращались в зимний кишлак, где к этому времени начинался сев на поливных землях. По окончании сева в конце мая уходили во второй раз уже дальше и выше в горы и возвращались окончательно к началу августа, ко времени уборки урожая. Но в период уборочной страды еще продолжали жить в шатрах возле полей, а скот выпасали на жнивье. Затем уже переселялись в зимние дома. Несколько крестья-н-бедняков, главным образом
123

старики, оставались со своими шатрами вблизи полей в течение всего лета для ухода за посевами. За это они получали определенное количество зерна от остальных жителей деревни, уходивших на летовье [101, стр. 57— 61].
В 1928—<1929 гг. советский этнограф Э. Г. Гафферберг исследовала на территории Советской Туркмении несколько деревень и летних лагерей джамшидов и хазари, переселившихся туда из Афганистана. По ее мнению, основным занятием этих джамшидов и хазари было в то время овцеводство, в том числе каракулеводство, а также разведение верблюдов. В то время как бедняцкие семьи, например у джамшидов, имели не более десятка овец, крупные баи владели тысячными отарами овец и небольшими стадами верблюдов [15, стр. 81; 16, стр. 125; 37, стр. 126, 133].
Однако, как отмечает далее Э. Г. Гафферберг, постоянное зимнее селение джамшидов («кшлах») из глинобитных домов с двускатной или куполообразной крышей «носило характер настоящего оседлого селения». На поливных и богарных землях вокруг деревни они сеяли пшеницу и ячмень, люцерну и клевер, зерновые бобовые (горох, чечевицу), бахчевые (дыни, тыквы, арбузы) и некоторые огородные (огурцы, лук), а также хлопчатник. При этом соблюдалось известное чередование культур. При переходе на летовье часть мужчин оставалась в зимнем селении для ухода за посевами и охраны урожая. Радиус перекочевок на летние пастбища был невелик. Иногда первая лагерная стоянка располагалась совсем недалеко от зимнего селения, так что бедняки свой скарб и разобранный шатер переносили на себе. После окончательного использования ближних пастбищ, обмеления речек, арыков и других местных водоемов лагерь переносился выше в горы, куда перегоняли скот. Таким образом за лето совершалось от одной до трехпяти перекочевок (включая возвращение обратно в кишлак). Все эти перекочевки, однако, не выходили за пределы плато Бадгис [16, стр. 125, 132, 139—142; 37, стр. 127—128]. Такие же перекочевки совершали летом и хазари. Причем, по мнению Э. Г. Гафферберг, в самом Афганистане общая амплитуда летних перекочевок хазари не превышает обычно 100 км [17, стр, 73; 37, стр, 112].
124

В *1928—1929 гг. часть переселившихся из Афгани стана джамшидов вообще не имела зимних глиноби1 ных домов и весь год жила в круглых шатрах («чапи ри»). Однако, судя по материалам, приводимым Э. Г. Гафферберг, это были неимущие бедняки, для которых строительство глинобитного дома оказывалось не под силу. «Бедняк, не имевший своего отдельного хозяйства, ставил на зиму свой чапари во дворе бая, около которого он „кормился"». Так, в селении Шурчашма только 50 семей из 150 (по другим данным, из 200) жили в глинобитных домах [16, стр. 125—126, 139], т. е. зимовка в летнем холодном шатре, несмотря на сильные порой морозы, объяснялась, по-видимому, отнюдь не какими-то особыми (Привычками или традициями кочевого быта. Вряд ли одними лишь этими привычками и традициями следует объяснять и стремление некоторых владельцев глинобитных домов оставлять на зиму в своем дворе летний шатер и жить там зимой до наступления сильных морозов. В деревнях таймани, например, на вопрос Г. Ф. Шурманна, почему крестьяне предпочитают длительное время жить в шатре, а не в доме, неизменно отвечали, что одна из главных причин — обилие в глинобитном доме насекомых, от которых можно спастись только в шатре [16, стр. 131; 101, стр. 277]. Конечно, определенную роль играли и привычки к жизни в шатре, но все же их, по-видимому, не следует преувеличивать.
Г. Ф. Гафферберг везде называет хозяйство джамшидов и хазари полукочевым, но правильнее его считать полуоседлым, ибо земледелие в нем играет все же весьма значительную роль. Состав культур, в том числе поливных, довольно разнообразен, радиус перекочевок при переходе на летовье сравнительно невелик и в целом животноводство имеет отгонный характер. Академик Н. И. Вавилов, исследовавший основные типы хозяйств Афганистана, относил даже хозяйства, имевшие гораздо менее разнообразный состав культур и радиус перекочевок от нескольких десятков до нескольких сотен километров, к числу полуоседлых [13, стр. 88].
Наконец, для характеристики южных чараймаков — тимури, зури и др.— можно воспользоваться данными А. Янаты. Он обследовал деревню Залерг и ряд других деревень, населенных зури, э долине р, Мальман, к
125

северо-востоку от Диларама. Единственными глинобитными строениями в этих деревнях были мечети с двускатной крышей и мельницы. Зури круглый год живут в своих шатрах, уходя летом со скотом на горные пастбища и возвращаясь каждую зиму на одно и то же место вокруг мечети и мельницы. И тем не менее, как установил А. Яната, «основу их хозяйства составляет земледелие; овцеводство же играет второстепенную роль, т. е. мы находим здесь те же хозяйственные формы, что и у таймани и фирузкухов» (82, стр. 103, 117]. Следовательно, хозяйство зури, несмотря на видимое преобладание в нем «полукочевого быта», также должно быть отнесено к полуоседлому типу.
В целом, таким образом, оседлый и близкий к нему полуоседлый типы хозяйства должны быть приняты как .наиболее характерные для большинства современных чараймаков Западного Афганистана.
С вопросом о роли кочевого и 'полукочевого быта обычно тесно увязывается вопрос о наличии или пережитках «родо-племенной» организации в социальном строе того или иного народа. Ибо, согласно господствовавшей до сих пор в научной литературе точке зрения, .кочевому хозяйству отводилась роль одного из главных консерваторов пресловутой «родовой» общины, что обусловливалось якобы самими условиями коллективного кочевания. Вот почему исследованию родственных отношений уделяли максимум внимания как сторонники преимущественно тюрко-монгольского, т. е. кочевого, так и сторонники преимущественно таджикского, т. е. оседлого, начала в этногенезе чараймаков.
Обширный материал, собранный теми и другими, привел, однако, всех исследователей к одному выводу* родственные отношения не играют сколько-нибудь существенной роли в социальном строе современных чараймаков.
Так, сторонник протюркского варианта этногенеза Г. Ф. Шурманн обнаружил лишь «некоторые указания на существование прежней родо-племенной организации, которая в значительной мере разрушилась и вырождается, так что от нее осталось лишь сознание того, что данный индивидуум принадлежит к такому-то племенному подразделению, и почти ничего больше» [101, стр. 67]. Ка^ая-либо генеалогическая классификация или
т

таксономия родственных групп совершенно отсутствует; Причем этот вывод Г. Ф. Шурманн делает не только в отношении чараймаков глубинных районов (таймани и др.), но и в отношении, например, хазари, «наиболее центральноазиатской» из всех чараймакских народностей (101, стр. 62, 67; 72, стр. 180].
Сторонник проиранской версии чараймакокого этногенеза А. Яната также приходит к выводу об исчезновении у чараймаков «первоначальной родо-племенной организации» и «полном забвении генеалогии» [82, стр. 86].
Отсутствие генеалогической классификации племен у таймани и фирузкухи отмечает и К. Фердинанд, который вообще высказывает предположение, что это «фиктивные племена», представляющие скорее военно-административные, чем кровнородственные объединения [72, стр. 183].
По нашему мнению, ни одна из чарайма1кских народностей не может в настоящее время рассматриваться как племя или группа племен. Сколько-нибудь явно выраженное сознание общеплеменного единства, так же как общего происхождения от одного предка, у этих народностей отсутствует. Какого-либо верховного хана, вождя всего «племени» не существует [82, стр. 81, 86].
Вместе с тем внутри чараймакских -народностей всеми исследователями отмечаются сравнительно небольшие родственные группы, обозначаемые арабским термином «тайфа» («группа, религиозная община», «племя») или персидским термином «шах» («ветвь, ответвление»). Признавая полное отсутствие генеалогической классификации у чараймаков, Г. Ф. Шурманн и А. Яната тем не менее называют эти небольшие группы «племенными подразделениями» или «племенными подгруппами», а 3. Г. Гафферберг называет их «родо-племенными подразделениями», «родо-племенными группами» или просто «родами» [82, стр. 81, 86; 101, стр. 62—67; 17, стр. 75; 15, стр. 83, 86, 91—96, 101-403; 37, стр. 133]. При этом большинство названий родственных групп происходит от имени их действительного или легендарного родоначальника или же местности, откуда вышел он сам или его родственная группа [101, стр. 56, 62, 66, 67, 70; 82, стр. 81, 84—85; 37, стр. 133]. По нашему мнению, все основные характерные черты этих многочисленных срав¬
127

нительно небольших родственных групп указывают на то, что они представляют собой квартальные или деревенские патронимии, возникшие в результате разрастания исторически недавно существовавших больших патриархальных семей.
Так, по сведениям Э. Г. Гафферберг, в Западном Афганистане насчитывается 46 родственных групп джамшидов. Причем, как можно понять из 'собранных этой исследовательницей материалов, в 1928—4929 гг. примерно в одном-двух десятках селений джамшидов, переселившихся на территорию Советской Туркмении, было представлено по меньшей мере 10, если не 'больше, таких групп. В каждом селении, по-видимому, жили в основном члены одной родственной группы. У их же соседей хазари в 14 селениях было представлено 5 родственных групп. Селения включали в среднем по 10—(15 семей, относившихся большей частью к одной родственной группе [15, стр. 83, 86, 91—96, 101 —103; 17, стр. 75; 37, стр. 133]. Г. Ф. Шурманн приводит, по его мнению, далеко не полный список из 16 родственных групп хазари. Население каждой деревни хазари, которую он сам посетил, принадлежало только к одной группе [101, стр. 56—57]. По данным конца XIX в., у хазари имелось более 40 родственных групп [109, стр. 173], а в начале 30-х годов XX в., по сведениям, собранным А. А. Поляком, их было 31 (в среднем по 200 семей) [41, прил. 3].
А. Яната приводит неполный список из 16 групп у фирузкухи (82, стр. 89]. По сведениям А. А. Поляка, у фирузкухи всего 19 групп (в среднем по 300 семей) [41, прил. 5].
Более подробные данные собраны А. Янатой среди таймани. Всего он насчитал 68 родственных групп одного порядка, 24 из которых населяли только одну деревню, 36 групп также населяли каждая одну деревню; по нескольку -семей каждой группы, как правило, жили в соседних селениях, и лишь семьи 8 групп жили в удаленных друг от друга деревнях, в разных районах расселения таймани 1[82, стр. 81—84].
Что касается самих этих родственных патронимических групп, то исследователи отмечают отсутствие в них какой-либо внутренней организации, базирующейся на кровном родстве. Только в отдельных случаях старостаарбаб основной деревни, где расселена данная группа,
128

признается наследственным главой последней и носит титул «калан». А. Яната обнаружил таких наследственных старост в пяти из 68 групп таймани. Обычно же старосты деревень избираются из числа наиболее богатых и влиятельных, по преимуществу грамотных, жителей. Во многих деревнях население принадлежит к нескольким родственным патронимическим группам, однако выбирает одного общего старосту-арбаба. Иногда дватри соседних селения или квартала подчиняются одному арбабу. При этом особенно велика роль его помощников («ришсафедов»)— старейшин и «почтенных» лИц, представителей отдельных кварталов и соответствующих патронимических родственных групп. Они помогают арбабу улаживать различные споры хозяйственного характера, например по поводу нарушения правил водопользования или потравы посевов скотом; имущественного характера, например относительно неуплаты калыма за невесту, и др. [82, стр. 81, 85—86; 101, стр. 231—234, 238; 46, стр. 86,92, 102].
Деревенские и квартальные патронимические группы у чараймаков отнюдь не отличаются «родовой» экзогамией. Напротив, у них скорее существует предпочтительная, хотя и необязательная, эндогамия: браки, как правило, заключаются внутри родственной группы [82, стр. 85; 101, стр. 67]. В случае же браков между представителями разных родственных групп, например у джам.шидов, отдается предпочтение определенным группам перед остальными [15, стр. 83, 103].
Действительные родственные связи существуют лишь в младшей патронимии, т. е. в группе семей ближайших родственников, в первую очередь по отцовской линии. Браки внутри этой группы предпочитаются всем остальным [15, стр. 83, 92, 94—95, 101; 101, стр. 215]. Э. Г. Гафферберг описывает случаи среди джамшидов, когда близкие родственники особенно упорно настаивали на выборе жениха непременно из их колена родственной группы, т. е. из их младшей патронимии. Весьма обычен левират: вдова умершего старшего брата переходит к младшему или даже к племяннику, если разница возрастов не очень велика. Семьи этой патронимии взаимно связаны обязательствами кровной мести там, где она еще сохранилась. Они также обычно помогают друг другу материально, например при оборе калыма,  99 	А* Д. Давыдов
129

обзаведении хозяйством новобрачных и т. д. (1*5, стр. 83, 92, 94—95, 101; 101, стр. 215].
Но, безусловно, главную основу отношений между отдельными малыми семьями составляет отмечаемая всеми исследователями частная собственность на землю, скот и инвентарь, обусловливающая полнейшую хозяйственную самостоятельность каждой семьи. Благодаря этому связи даже между близкородственными семьями превращаются в отношения соседей-хозяев, а община деревни предстает перед нами как организация не родовая, а соседская. Родственная группа, свидетельствует А. Яната, «не представляет собой очень строгой организации... низшим и в большинстве случаев единственным объединением является деревня с арбабом в качестве деревенского головы» [82, стр. 85; 101, стр. 62, 69]. Именно этим объясняются описываемые Э. Г. Гафферберг случаи, подобные тому, «когда племянник всю жизнь батрачил, чтобы заплатить дяде калым за свою двоюродную сестру, а его родной дядя, не дождавшись полной выплаты калыма, несмотря на «предпочтительность браков между родственниками», продал свою дочь чужому человеку и, несмотря на все увещевания старейшинришсафедов его родственной группы, отказался вернуть племяннику полученную от него часть калыма [15, стр. 92].
Частная собственность разрушила, вероятно, еще исторически недавно существовавшую патриархальную семейную общину. Пережитки ее можно наблюдать еще и сейчас в некоторых семьях таймани, где женатые сыновья не сразу отделяются от отца, (продолжая вести общее хозяйство в течение определенного времени даже после смерти отца. Однако в любое время по требованию одного из братьев может произойти раздел. Он неминуем также в случае смерти кого-либо из них, особенно если он оставил наследника. Братья, ведущие нераздельное хозяйство («муштарикийи-бирадаран»), иногда продолжают жить в отцовском доме и даже лето проводят в одном шатре, разделяя его перегородками. Так, в селении Чахарда староста-арбаб, как и некоторые другие жители, вел нераздельное хозяйство со своими двумя братьями и жил с ними летом в одном шатре. Часто, однако, братья, еще живя в нераздельности, строили себе отдельные дома в непосредственном сосед¬
130

стве с отцовским домом, и каждый из них обзаводился отдельным летним шатром, хотя и ставил его рядом с шатрами своих братьев. Впрочем, для таймани вообще характерно стремление ближайших родственников (происходящих из одной семьи и образующих младшую патронимию), даже если они ведут хозяйство раздельно, жить в тесном соседстве друг с другом. Это обусловливает специфический внешний облик их деревень, состоящих из ‘нескольких родственных «комплексов» или небольших кварталов. В этих комплексах Г. Ф. Шурманн склонен усматривать «архитектурный» отголосок прежней патриархальной общины, подобный пережиточно сохраняющемуся большому дому-усадьбе у соседних горных таджиков района Мушкан [101, стр. 189—191, 246, 362]. Этот отголосок представляет собой весьма характерную черту ныне бытующей младшей патронимии.
При господстве частной собственности, как правило, наиболее живучими оказываются лишь те пережитки прежних отношений, те старые общественные формы, в которых вполне укладывается новое содержание. Так, некоторое объяснение того, почему иногда задерживается выделение женатых сыновей и раздел между братьями, мы находим в материале о джамшидах, собранном Э. Г. Гафферберг. Как сообщает эта исследовательница, «за редким исключением для женившегося сына или брата сразу же ставился отдельный чапари. Только при стесненном материальном положении это могло быть отложено на год-два, но в конце концов семьи непременно разделялись» [15, стр. 101]. Известно, что дробление имущества на основе мусульманского права наследования, которое у чараймаков соблюдается в такой же мере, как и у других народов Афганистана [101, стр. 245], может постепенно привести к такому положению, когда хозяйство уже оказывается нежизнеспособным. К этому добавляются неимоверные затраты на калым при женитьбе 6, особенно тяжелые для бедноты. Угроза полного разорения может, безусловно, заставить женившихся братьев отложить раздел.
6 У джамшидов и хазари в 1928—1929 гг. размер калыма составлял 100 баранов. В 1954—1955 гг. при женитьбе таймани на афганской девушке калым достигал 20 тыс. афг., а при женитьбе на девушке-таймани эта сумма несколько снижалась [15, стр. 92; 101, ртр, 197].
9*
131

В то же время известно стремление наиболее зажиточных хозяйств по возможности избежать дробления: имущества, так же как и рабочей силы семьи. Во всяком случае те конкретные примеры, которые использовал Г. Ф. Шурманн для иллюстрации нераздельного* владения братьев у таймани, относятся как раз к хозяйствам весьма влиятельных и определенно состоятельных людей, вроде старосты-арбаба деревни Чахарда или: жителя другой деревни близ Тайвары, который находился на службе в качестве главного чиновника, ведавшего государственными имениями округа Гурат[101, стр. 189]. Увеличение численности богатых семей достигается также в результате многоженства. Случаи многоженства со значительным потомством отмечены лишь у богатых баев, например джамшидов и хазари, тогда как у бедноты многие мужчины оставались всю жизнь холостыми [15, стр. 92, 102].
Если сравнить весь приведенный материал о патронимических родственных группах у чараймаков с соответствующими данными о патронимии у хазарейцев Центрального Хазараджата и горных таджиков, то обнаруживается немало сходного. Такое же сходство можно подметить и в характере соседской общины всех этих народов. При господстве частной собственности у чараймаков в настоящее время могла бы отсутствовать не только родовая, но и соседская община, однако сохранение последней обусловлено у них, так же как и у хазарейцев и таджиков, низким уровнем развития производительных сил, требующим пока еще деревенской производственной организации и кооперации трудовых усилий.
Так, большинство деревень таймани имеет один общий для всей деревни магистральный арык, выведенный из реки. Арык проложен выше деревни, опоясывая склоны окружающих гор. Снизу его подпирают специальными дамбами, постоянно разрушающимися от камнепадов и оползней. Ремонт дамб и чистка самого арыка от заиления производятся коллективно всеми водопользователями деревни. Поля поливаются обычно в течение 12—24 часов через каждые пять-семь дней. При этом выше расположенные участки могут получить большее количество воды, чем расположенные ниже, что особенно .существенно -в периоды наибольшего водопотребления,
132

когда воды не хватает, наторим ер осенью во время сева озимых. Поэтому необходимо строжайшее соблюдение очереди водопользования всеми хозяйствами общины.
Одной из важнейших коллективных сельскохозяйственных работ является внесение удобрения на поля в периферийной зоне деревни (тогда как для приусадебных полей удобрение накапливается и вносится каждым хозяйством в отдельности). Описанные выше лагеря-загоны, составленные из шатров, в течение лета переносятся с места на место, охватывая все парующие поля вокруг деревни. При этом не обращается никакого внимания на межи: участки всех членов общины удобряются одинаково общим деревенским стадом [101, стр. 192, 328—329]. Община содержит пастуха и часто также коллективно владеет мельницей и нанимает мельника, который получает в качестве платы определенную долю зерна, отданного ему на помол [82, стр. 94, 97, 101].
Родственные связи между семьями и патронимиями в известной мере скрепляют эту деревенскую общинную организацию, возглавляемую общим старостой-арбабом и старейшинами-ришсафедами патронимических групп близкородственных семей.
РАССЛОЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА В ЧАРАЙМАКСКОЙ ОБЩИНЕ
В средние века и новое время чараймаки, как и другие народы Афганистана, пережили период феодализма. Выборная административная и военная верхушка родственных патронимических групп и отдельных деревенских общин превращалась в наследственных ханов, которые, хотя и признавали себя вассалами более крупных государей, в значительной мере сохраняли независимость. К началу XIX в., по сообщению М. Эльфинстона, эти многочисленные независимые ханы «каждого подразделения» превратились в деспотических правителей. Они жили в больших укрепленных замках, окруженные свитой, собирали налоги с подвластного населения и содержали собственное конное войско. «В их руках,— сообщал М. Эльфинстон,— судебная власть с правом распоряжаться жизнью и смертью, и они обла¬
133

дают всеми правами абсолютных монархов» [67, стр. 244—246]. К. Фердинанд характеризует социальный строй чараймаков указанного периода как «последовательную систему племенного феодализма» [72, стр. 182— 183].
Процесс феодализации приводил к образованию более крупных территориальных объединений под властью наиболее могущественных ханов, которые выставляли на службу афганским эмирам многотысячные контингенты войск. Французский путешественник середины XIX в. Ж. Ферье сообщает о существовании трех основных объединений у таймани и пяти объединений у фирузкухи [73, стр. 243, 370—373]. В 80-х годах член англо-русской разграничительной комиссии А. Ейт установил наличие у фирузкухи уже только трех территориальных объединений [109, стр. 231—234]. У некоторых чараймакских народностей выдвинулась одна главная ханская династия, представители которой управляли отдельными районами. Так, уже с середины XIX в. и до начала XX в. руководящую политическую роль играла династия джамшидских миров [48, стр. 166—173]. Во время путешествия Ж. Ферье у хазари был главный хан, носивший титул «сардар» и имевший резиденцию в укрепленном зам!ке в Калайи-Нау, тогда как два его брата правили в более отдаленных районах [73, стр. 361—363]. У таймани могущественным был ханский род Ханзада, феодальное господство которого в Type было сломлено только в 20—30-х годах XX в., в период правления Амануллы и Надир-шаха. До этого, по сообщению представителей рода Ханзада, их семья владела всеми или большей частью пахотных земель в Гуре, за пользование которыми взимала с населения значительную долю урожая. Со времени правления эмира Дост Мухаммада (1826—1863) ханы-правители из рода Ханзада пользовались полной автономией во внутренних делах. Они были обязаны только ежегодно собирать и отправлять в казну налоги, а в случае войны выставлять определенные контингенты кавалерии, на содержание которой получали от правительства денежную субсидию.
Представители рода Ханзада и сейчас еще пользуются известным влиянием и владеют поместьями в Гуре. Так, в 4954—1955 гг., в период поездки Г. Ф. Шурман-
134

iia, один из них занимал пост Мэра г. Герата и ему сойл местно с его братом принадлежали почти все земли в районе деревни Нили, в то время как их старший брат владел землями деревни Арпату. Остальные братья и другие представители рода Ханзада были видными чиновниками в Гуре, в Калайи-Нау и Кабуле [101, стр. 236—237, 324].
При рассмотрении некоторых основных черт развития феодализма у чараймаков, а именно: возникнове* ния наследственной ханской верхушки у многочисленных небольших родственных групп и деревенских общин, независимости всех этих ханов друг от друга и деспотического характера их правления, образования затем более крупных территориальных объединений и, наконец, выдвижения наиболее могущественного ханского рода, обнаруживается большое сходство с тем, что наблюдалось, например, у хазарейцев Центрального Хазараджата и горных таджиков. Это, по-видимому, еще одно из свидетельств единства социально-исторического процесса у большинства горных народов Центрального Афганистана.
После того как в 20—30-х годах был нанесен удар крупному феодальному землевладению ряда чараймакских ханов, значительная часть бывшего зависимого крестьянства получила права собственности на обрабатываемые им мелкие участки [101, стр. 236].
iB последующие десятилетия происходит усиленное расслоение и пауперизация крестьян — мелких собственников, 'что явилось следствием развития товарно-денежных отношений и проникновения в Западный Афганистан афганского торгово-ростовщического капитала.
Ремесло, за исключением ткачества, не получило развития в чараймакских деревнях. Потребности крестьян в импортной хлопчатобумажной материи, обуви, керосиновых лампах, чае, сахаре, соли, табаке, металлоизделиях, посуде, украшениях и т. п. удовлетворяются за счет городских и частично сельских рынков. По нескольку лавок есть в окружных и уездных селах Каси, Шахарак, Тулак, Фарси и др. Более крупный рынок в Тайваре, куда товары доставляются из Герата. Мелкие бродячие торговцы-коробейники проникают в самые отдаленные уголки, разнося по деревням товары из Гера-
135

Та и Обы [401, ctp. 255—256; 7l, стр. 139—140; 82, стр. 96—97, 101].
Но начиная с 30-х годов в наибольшем объеме торговлю городскими товарами ведут восточно-афганские кочевые торговцы-повинда, которые летом привозят товары в Гур из Кабула и Пешавара, используя как вьючный, так и автомобильный транспорт (грузо-пассажирские автобусы до Каси и Даулатъяра). Они торгуют не только с местным населением Гура, но и с западноафганскими полукочевниками-дурани, которые приходят на летовье в Гур и Бадгис с юга, из района Кандагара, и с севера, из района Майманы и Мазари-Шарифа, а также с чараймаками из отдаленных районов, в частности тимури и зури, летовки которых располагаются поблизости. Главные центры этой торговли — три ежегодные летние ярмарки, две в районах расселения фирузкухи, в Гомабе и Чарасе, и одна в районе таймани, в Абуле. Продав часть товаров на ярмарках, торговцы-повинда затем, разделившись на небольшие группы, объезжают всю территорию таймани и фирузкухи, а также значительную часть территории джамшидов и хазари, устраивая по пути базары вблизи деревень. Причем часто их остановки длятся от недели до нескольких месяцев [71, стр. 139—449].
Товары продаются за деньги. Торговцы охотно отпускают чараймакам и в долг до будущего лета, однако уже на условиях двойной оплаты. В случае непогашения долг снова удваивается, что ведет в конце концов к полному разорению крестьянина-покупателя. На ярмарках торговцы-повинда скупают у полукочевников-дурани и у чараймаков удобные для транспортировки и пользующиеся спросом на городских рынках сельскохозяйственные продукты. Главные из них — топленое масло в бурдюках и живой скот, который они отправляют с погонщиками до Кабула или Кандагара.
Спрос на скот вызвал появление и среди скотоводовфирузкухи крупных оптовых торговцев скотом, которые нанимают пастухов, перегоняющих их огромные отары с летних на зимние пастбища [71, стр. 142, 148—149; 101, стр. 262].
Полукочевники-дурани стали проникать в Бадгис и в Гур задолго до восточно-афганских торговцев-повинда, еще со времен правления эмира Абдуррахман-хана. Они
136

не получали от эмира особых фирманов на право пользования местными пастбищами, какие получили гильзаи в Хазараджате. Проникновение дурани на летние пастбища Западного Афганистана носило сравнительно мирный характер, что объяснялось и обилием самих пастбищ и отсутствием религиозной розни между афганцами и чараймаками [71, стр. 139—>140]. Постепенно взаимоотношения тех и других приобрели также экономическую основу. Находясь вдали от своих зимних деревень, афганцы приобретали у местного населения зерно, особенно кукурузное, выменивая его на молочные продукты и шерсть. Они соглашались за определенную плату зерном загонять свой скот на парующие крестьянские поля с целью их удобрения. Кроме того, они пользовались местными мельницами и т. д. В последние десятилетия афганцы-дурани, приходя на летовье, тоже стали привозить с собой городские товары из Кандагара или Кветты, взамен чего они скупают у местного населения топленое масло для продажи в городе [101, стр. 255—256, 262; 82, стр. 93, 98, 101]. Но еще раньше, по-видимому, богатые афганцы-дурани начали приобретать в Гуре земельные участки как путем покупки, так и через посредство широких ростовщических операций. Особенно часто практикуется ими выдача денежных ссуд под залог земли («гирау») постоянно нуждающимся в деньгах чараймакам. При непогашении своевременно долг возрастет и в конце концов через 20—25 лет на основании права давности афганец-кредитор приобретает почти за бесценок заложенный ему участок земли в полную собственность. Таким путем с конца 20-х годов значительные площади пахотных земель в Гуре, в районах Шахарака, Пасабанда, Каси и др. перешли в руки богатых афганцев-дурани [71, стр. 140, 149].
Торгово-ростовщический капитал во много раз ускоряет естественный процесс имущественной дифференциации мелкокрестьянского хозяйства, обусловленный постоянными колебаниями урожайности и других различных производственных и конъюнктурных факторов и вытекающий из самих обычноправовых норм имущественных отношений (дробление собственности по наследству, передача значительного имущества из одного хозяйства в другое в виде калыма, штрафа за увечье и т. д.). Разоренные крестьяне вынуждены наниматься в батра¬
137

ки-издольщики («базгар») или же отправляться в города на заработки («гарибкари»). Средневековая феодальная испольщина («киштаманди» или «хамсаяги»), при которой крестьянин владел всеми условиями производства и платил половину или еще меньшую долю продукта помещику, сохранилась лишь на землях потомков ханских родов, например Ханзада, да и то в отдаленных от резиденции помещика деревнях, где сам он не живет. Так, в одном из дальних поместий мэра Герата, в районе селения Зирни, участок площадью в 46 джарибов (свыше 9 га) обрабатывался на условиях испольщины («назири»), при которых арендатор имел весь необходимый скот и инвентарь, а также уплачивал налог. За это он отдавал помещику только lU урожая. На обработку земли в непосредственной близости от своего замка в деревне Нили мэр Герата нанимал батраков («базгаров»), которые приносили с собой только свои рабочие руки [101, стр. 305]. Оплата базгаров в Гуре, как и в других областях Афганистана, по мере распространения наемного труда неуклонно уменьшается, доходя до 1 /1 о урожая. Такую «крайнюю форму эксплуатации» Г. Ф. Шурманн встретил, например, в деревне таймани Чильгизи, близ Тайвары, в хозяйстве местного кулака — деревенского старосты Исмаил-хана, владевшего большим количеством земли [101, стр. 304— 305].
Афганские торговцы и ростовщики, приобретая в собственность земли чараймаков, практикуют на этих землях почти исключительно наем сельскохозяйственных рабочих — базгаров, которым предоставляют полностью весь инвентарь, скот и семена и платят lU—Vs урожая [101, стр. 263]. С другой стороны, бедные полукочевники— афганцы, придя на летовки в Гур, сами нанимаются поденными сельскохозяйственными рабочими к чараймакским кулакам, получая плату в 2 мана (10 кг) пшеницы или 30 афгани деньгами в день, а также пищу в течение всего периода работы [101, стр. 263; 82, стр. 102].
Таким образом, распространение наемного труда постепенно создает и в северо-западных районах страны, наряду с сохраняющейся из-за низкого уровня производительных сил общинной производственной 'кооперацией, также кооперацию капиталистическую,
138

Чараймаки, как правило, нанимаются в батраки в своей или соседней деревне, но часто уходят и в более отдаленные нечараймакские села. Так, некоторые таймани из деревень Чахарда, Яман и др. ежегодно отправляются на летний сезон за 30—40 км в могольское село Ходжа-Рауф работать базгарами у тамошнего кулака. Из той же деревни Чахарда каждый год большое число бедняков отправляются и на зимние отхожие промыслы—«гарибкари» в южные города Кандагар, Гиришк, Фарах, где они нанимаются главным образом на строительные работы. Тысячи чараймакских бедняков уходят в сентябре в район перевала Сабзак, между Гератом и Калайи-Нау, чтобы подработать на сборе фисташки в государственных фисташковых рощах. Многие отходники проводят в городах целый год или даже несколько лет, стараясь скопить денег на покупку земли или калым за невесту. По свидетельству Г. Ф. Шурманна, «отходничество гарибкари привело к крайней подвижности населения, к постоянному движению в оба направления между городскими и сельскими районами... И это явление, принимает ли оно форму массового зимнего отхода в южные города или временной миграции продолжительностью в несколько лет, есть результат более или менее постоянного сельскохозяйственного кризиса, существующего в деревнях Гура» [101, стр. 298—300, 308— 309, 323].
Этот кризис вызван значительными размерами аграрного перенаселения, являющегося закономерным следствием однобокого развития товарно-денежных и капиталистических отношений.
ОБЩИНА, ПАТРОНИМИЯ И РАССЛОЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА
У МОГОЛОВ
К чараймакам Г'ура, в первую очередь к южным и западным гаймани, примыкают и чересполосно с ними расселены моголы. По сведениям Г. Ф. Шурманна и А. Янаты, в настоящее время в Гуре насчитывается свыше 200-могольских семей [101, стр. 192, 294—295; 82, стр. 92]. Кроме того, около 100 семей моголов переселилось из Гура в Гератский оазис, более 300—в район Майманы, около 600—в район Сари-Пуля и около
139

2 тыс.— в районы Кундуза и Баглана [101, стр. 382, 392—403]. Эти цифры позволяют оценить общую численность моголов в Афганистане примерно в 46 тыс. Но хотя эта народность весьма малочисленна, обширный материал, собранный о ней научными экспедициями, даст ценные дополнительные сведения о социальном строе деревни в перечисленных выше и уже частично рассмотренных нами земледельческих районах Афганистана. Моголы настолько сходны с таймани, что «и в культурном отношении, и по физическому облику их с трудом можно отличить от их соседей» [72, стр. 176]. У них преобладают ервооеоидные черты, 'напоминающие афганский или белуджский тип, монголоидные черты встречаются редко [101, стр. 24]. Употребление черного иранского шатра, как у афганцев-дурани и белуджей, сближает моголов с западными таймани и другими югозападными чараймаками (тимури, зури) и подтверждает гипотезу Г. Ф. Шурманна о их южном происхождении. Исторически представляется вполне вероятным, что кочевой тюрко-монголо-иранский элемент из южноафганских степей (возможно, это были племена никудари) в результате ассимиляции с таджикским земледельческим населением в местах своих постоянных летовок в Гуре положил начало могольской (или таймани-могольской?) народности [101, стр. 16—25; 72, стр. 176—177, 195— 197]. Если даже верно предположение Г. Ф. Шурманна, что соответствующий кочевой тюрко-монгольский элемент в этногенезе таймани (как и фирузкухи, джамшидов, хазари) пришел с севера [101, стр. 52—55], а не с юга, как у моголов, то во всяком случае это не привело к сколько-нибудь заметным различиям между современными таймани и моголами ни в социально-экономическом строе, ни в материальной культуре, за исключением того, что южные таймани употребляют другой вариант того же исконно иранского типа черного шатра. Единственная крайне любопытная особенность моголов— это сохранение некоторыми из них, особенно стариками в деревнях Гератского оазиса и Северного Афганистана, элементов монгольского языка наряду со свободным употреблением фарси или пушту [101, стр. 16, 170, 395, 397, 399, 401]. В настоящее время большинство исследователей уже не пытаются утверждать на основании этого факта, что современные моголы (как и ха¬
140

зарейцы или чараймаки) являются прямыми потомками средневековых монголов-завоевателей, ибо трудно отрицать наличие в их этногенезе весьма существенного иранского субстрата. Можно лишь предполагать, что одна из групп тюрко-монголо-иранских кочевников из южноафганских степей ко времени ассимиляции с таджиками Гура говорила по-монгольски и передала последним на некоторое время свой язык, который, однако, постепенно снова заменялся таджикским (фарси) или пушту.
Как и у чараймаков, у современных моголов полностью отсутствует «родо-племенная» организация как институт социально-экономического строя, но отчетливо различаются небольшие родственные патронимические группы. По свидетельству Г. Ф. Шурманна, «у них, как •правило, имеется сознание того, что они, с одной стороны, члены какой-то большой связанной общностью происхождения группы, именуемой ,,моголы“ или ,,аргуни“, а с другой — члены небольшой, в основном местной родственной (патронимической.—А. Д.], труппы. Однако у большинства опрошенных не было ясного представления о генеалогическом соотношении между этой большой и маленькой группами, и информация на этот счет была обычно путаной» [101, стр. 169—170]. Конечно, немаловажную роль в утрате ранее, возможно, существовавшей племенной структуры сыграло и то обстоятельство, что моголы, как и чараймаки, по меткому выражению К. Фердинанда; прошли через «мельницу ислама» (все моголы исповедуют ислам суннитского толка) [72, стр. 186]. Но, безусловно, главная причина — безраздельное господство отношений частной собственности. Базирующаяся на этих отношениях общинная организация может быть только сельской, соседской, не препятствующей классовому расслоению крестьянства, что наглядно иллюстрируется материалами, собранными в отдельных могольских деревнях.
Деревня Кайсар расположена в 40 км к юго-западу от Тайвары, в широкой долине среди гор, и использует для орошения воды ручьев, стекающих с горных склонов. В деревне 20—25 дворов, которые образуют три отдельных квартала. Всего ежегодно засевается около 20 га поливных земель (при норме высева примерно 414 кг зерна пшеницы на гектар). Кроме того, окружаю¬
141

щие склоны гор частично распаханы под богарные посевы [101, стр. 265—266, 290, 295].
Вся орошаемая площадь, принадлежащая отдельным крестьянским хозяйствам, делится на две зоны: центральную— непосредственно вокруг жилых и хозяйственных построек — и периферийную. Центральная зона снабжается водой в первую очередь. Сюда подведен главный магистральный канал, который спускается с гор в специальной крытой галерее каменно-кирпичной кладки. На поля этой зоны удобрение вносится ежегодно осенью, после снятия урожая, для чего используется навоз, накопленный в хозяйствах главным образом во время зимнего стойлового содержания животных. Обеспеченность водой и удобрениями позволяет вести почти непрерывную обработку участков под посевы пшеницы, кукурузы, гороха, табака и других культур. Только периодически для поддержания почвенного плодородия земле дается короткий отдых, причем она обильно удобряется и затем засевается бобовыми. Для полей периферийной зоны, расположенных в хвостовых частях боковых арыков, в периоды наибольшего водопотребления часто не хватает воды. (Кроме того, малочисленность поголовья скота при ограниченных возможностях его зимнего стойлового содержания обусловливает недостаток удобрений для этой зоны. Поэтому здесь ежегодно половина площадей (или около трети всех поливных земель общины) остается под паром [101, стр. 266—269, 272—(273].
Наиболее рациональное использование воды и удобрений, особенно в периферийной зоне, достигается при помощи института общинной производственной кооперации. За единицу водопользования принято количество воды, которое забирается из арыка в течение 24 часов для орошения примерно 1 га земли. В соответствии с этим несколько водопользователей, чьи поля граничат друг с другом, объединяются с таким расчетом, чтобы общая площадь их земель в данном месте составила приблизительно 1 га, и получают всю воду арыка на одни сутки через определенное число дней. Какая группа полей получит воду раньше, это решает жеребьевка, которая проводится каждую весну перед началом сельскохозяйственного сезона [101, стр. 332].
Удобрение периферийных полей производится, как и
142

у южных таймани, только летом, в период пара. На парующих полях оставляют на ночь и частично выпасают днем весь скот общинников. Скот содержится внутри нескольких своеобразных загонов, образованных из шатров. Каждый такой лагерь-загон называется «хель». Его создает, по-видимому, группа близкородственных семей — младшая патронимия. В течение лета лагеря несколько раз переносят с одного места на другое, с тем чтобы все остальные поля под паром, независимо от того, кому из членов общины они принадлежат, удобрялись в равной мере. «Поскольку,—отмечает Г. Ф. Шурманн,— большинство стад отдельных хозяев численно очень невелико, ни одно из хозяйств не в состоянии самостоятельно справиться с внесением удобрений на парующие поля». Для того чтобы эта производственная кооперация могла осуществиться, само чередование паров и посевов во внешней зоне полей также регулируется общиной. Один год оставляются под паром поля в восточной половине, другой год — в западной половине периферийной зоны. Община кроме того нанимает пастуха, который выгоняет днем общинное стадо на пастбище в горы [101, стр. 267—268].
Расслоение крестьянских хозяйств в Кайсаре пока еще не очень значительно. Самое крупное хозяйство — у 'старосты деревни — Арб аба Мухаммада площадью 2 га, из которых ежегодно засевается 1 га. Своеобразным предпринимателем стал Халифа Саади-хан, который в начале 50-х годов построил две небольшие мельницы, производительность каждой из которых равна около 100 кг муки в день. В качестве платы за помол он взимает V20 часть муки, что дает ему ежедневно около 10 кг. Халифа Саади-хан воспользовался тем, что деревенская мельница, построенная в 20-х годах совместно двумя-тремя семьями, пришла в негодность.
В то же время имеются хозяйства, засевающие всего 0,2 га и меньше. Маломощность хозяйства приводит к распространению нераздельного владения братьев («муштари1кийи-бирадаран»). Некоторые из жителей деревни перешли на положение батраков-базгаров [101, стр. 189, 307, 332—335]. Положение в соседних деревнях, так же как и других могольских деревнях Гура, отличается от Кайсара лишь в деталях [101, стр. 275—277, 327—335]. Так, в деревне Ходжа-Рауф, расположенной
143

в 65 о к востоку от Кайсара на значительной высоте (2600—2700 м), ежегодно под паром оставляется в периферийной зоне около половины всей имеющейся поливной площади, примерно 22—28 га. Периферийная зона делится здесь на северную и южную половины, которые поочередно засеваются или паруют. На парующей в данном году половине разбивается один общий передвижной лагерь-хель из 50 шатров. Все поля орошаются из одного источника и разбиты на 4—5 поливных единиц по 4,5 га, на которые вода подается в течение суток через каждые пять дней. Ежегодно в Ходжа-Рауф приходят на летние заработки от 8 до 20 батраков-базгаров из деревень таймани, расположенных к востоку от Ходжа-Рауфа. В течение лета часть из них живет в шатрах на парующих полях вместе с хозяевами-моголами. Несколько базгаров, по-видимому, работают в самом крупном хозяйстве в Ходжа-Рауфе у старосты-арбаба Абу-Бакр-хана. Он живет в просторной усадьбекала и помимо значительного количества поливной земли владеет еще единственной в деревне мельницей производительностью в среднем около 400 кг муки в день. В качестве платы за помол он взимает V20 (20 кг) муки, из которых платит мельнику Vs часть (4 кг).
Вместе с тем беднота деревни (свыше половины всех хозяйств) ежегодно целыми семьями или в одиночку вынуждена отправляться зимой на заработки в южные города, главным образом в Кандагар. Они уходят обычно осенью, после снятия урожая, и возвращаются через пять месяцев, ко времени весенних полевых работ. В самом Кандагаре и в Кандагарском оазисе отходники нанимаются рабочими на строительство зданий, ремонт каналов, обработку садов и виноградников, строительные работы по Гильмендскому проекту и т. д. Отходничество из Ходжа-Рауфа, так же как из большинства соседних деревень моголов и чараймаков, приобрело постоянный характер, независимо от того, хороший или плохой урожай снят в данном году.
Значительные площади поливных земель в районе Ходжа-Рауфа подобно другим районам Гура перешли в руки афганских кочевых торговцев и ростовщиков. Так, почти все земли к юго-востоку от Ходжа-Рауфа и в районе Чагамама в настоящее время тем или иным путем захвачены афганцами, которые нанимают для их
144

обработки батраков-базгаров из местного населения [101, стр. 163, 185. 187, 192, 276—277, 293—294, 299, 308—»310, 332, 335].
iB деревне Каван, примерно в 20 км к востоку от Кайсара, все крестьяне также объединяются летом в один хель из 30 шатров на парующих полях периферийной зоны; существует единая система орошения со строгой очередью на воду и разделением всех земель на поливные единицы размером 0,5 га и т. д. Однако здесь в отличие от Ходжа-Рауфа в зажиточных хозяйствах применяется труд базгаров — выходцев из той же деревни. Примером может служить хозяйство старостыарбаба, который владеет значительным участком земли и имеет обширное подворье-кала. Поля его обрабатывают базгары из бедных семей Кавана. .Раньше староста занимал весьма доходный пост главного казначея афганской администрации Гильмендского проекта в Кандагаре [101, стр. 192, 300, 308, 332].
В самой большой могольской деревне Зирни, в 25 км к востоку от Кайсара, насчитывающей около 100 крестьянских хозяйств (примерно ма 73—75 га поливной земли, ежегодно под пар отводится только lU всей площади. Это почти единственная из могольских деревень Гура, где летом на парующих полях в периферийной зоне располагается не один, а семь передвижных лагерейхелей.
Каждый лагерь состоит из 12—26 шатров близкородственных семей, образующих патронимию, которые сообща используют скот для удобрения только своих полей. Днем каждый хель-патронимия выгоняет свое стадо пастись в горы. Таким образом, при внесении удобрений на поля и уходе за скотом здесь применяется не общедеревенская, а групповая родственная кооперация. В то же время, например, система водопользования для всей деревни единая. Вода из арыка отпускается на 12 часов по очереди группам из пяти-шести водопользователей, участки которых образуют в совокупности одну поливную единицу площадью примерно в 1 га. Поддержание ирригационной сети в исправном состоянии — дело всех общинников.
Наиболее состоятельными являются хозяйства бывшего старосты-арбаба Гуль Ахмад-хана, который летом не выезжает на поля, а остается в своем просторном  1010 	А. Д. Давыдов
145

доме; муллы Хаджи Мухаммада Рафик-хана, чью землю обрабатывают батраки-базгары за lU урожая; Муллы Алама и Мухаммада Карима — владельцев двух деревенских мельниц, производительностью каждая около 700 кг муки в день, из которых в качестве платы за помол владельцы получают ежедневно по 14—16 кг. Богатые старейшины хелей — ришсафеды настолько влиятельны, что сместили неугодного им старосту Гуль Ахмад-хана.
В районе Зирни, как уже упоминалось выше, находится небольшое имение мэра Герата размером около
10 га, которое сдается в аренду местным моголам на условиях испольщины («назири»). Значительная часть земель в этом районе также перешла в руки афганских кочевых торговцев и ростовщиков. В качестве батраковбазгаров они частично используют бывших собственников земли — моголов, оплачивая их труд XU урожая Г101, стр. 187, 192—193, 265, 275, 295, 305, 309, 330—331, 3341.
В деревне Васп, к западу от Зирни, помимо 20 хозяйств моголов насчитывается 30 хозяйств сеидов. Считается, что они пришли сюда с запада более 200 лет назад и получили землю от моголов. Сеиды не вступают в браки с моголами. Они занимают отдельные кварталы в деревне и разбивают летом отдельный лагерьхель на своих периферийных парующих полях. Однако несколько сеидских шатров имеется и в хеле моголов. Эти сеиды захватили землю в могольской части деревни и устанавливают шатры на принадлежащих им участках. Вообще сеиды, по-видимому, постепенно прибрали к рукам 'большую часть могольских земель. Так, в одном из могольских кварталов деревни из 13 га посевов
11 га принадлежит сеидам и только 2 га — моголам. Лишившиеся своей земли моголы работают батракамибазгарами у сеидов [101, стр. 226, 295, 308].
'По сведениям, собранным Г. Ф. Шурманном и К. Фердинандом, в XIX в. часть моголов переселилась из Гура в Гератский оазис, где целиком или частично населяет несколько деревень. Позже, по-видимому, уже в 20—30-х годах XX в., началась новая волна переселений моголов из Гура уже дальше на север, в районы Майманы, Сари-Пуля, Баглана и Кундуза. Одной из главных причин переселения моголов с насиженных
146

Meet в Type было их постепенное вытеснение и захват их земель афганцами с юга и таймани с севера. Большинство моголов-переселенцев в Северном Афганистане в настоящее время говорят на афганском языке [101, стр. 15—il6, 38, 163, 166, 309—310, 379—381; 72,
стр. 176—177]. В Гератском оазисе моголы стали в основном арендаторами-исполыциками на землях крупных помещиков, которым принадлежит здесь большая часть всех поливных площадей.
Социальный строй моголов в этих условиях может быть до известной степени иллюстрирован примерами некоторых деревень. Деревня Кариз-Мулла, в 30 км южнее Герата, во время посещения ее Г. Ф. Шурманном в 1954—-1955 гг. принадлежала тогдашнему хакиму уезда Шинданд Абдуррахман-хану. Помещик построил в деревне два больших, окруженных стенами шдворьякала, в каждом из которых имелись жилые и хозяйственные помещения для 23—24 семей арендаторов. Однако поскольку одно подворье было совсем свободно и использовалось для зимнего содержания скота, а второе занимали только 14—15 арендаторских семей, можно заключить, что хозяйство велось крайне экстенсивно и значительная часть земли оставалась необработанной. Одной семье отводились две комнаты с сенями, крытые кровлей в виде куполов из сырцового кирпича. В специальном большом помещении-михманхана останавливались во время своих визитов в деревню сам владелец поместья и другие важные гости [101, стр. 381—383].
Арендатор получал столько земли, сколько мог обработать своими силами и сколько ему требовалось для содержания семьи. Время от времени, когда наделы переставали соответствовать изменившимся возможностям и потребностям арендаторов, помещик по их просьбе производил передел участков, посылая для этого в деревню своего представителя-надсмотрщика («назира»). Помимо земли помещик предоставлял также воду из принадлежащего ему кяриза. Все остальные условия производства: живой и мертвый инвентарь, семена и самый труд обеспечивал арендатор. Урожай делился в соответствии с этим пополам, или точнее на пять частей, две из которых забирал помещик, две — арендатор, и одна шла на возмещение семенного фонда. Если арендатор не имел каких-нибудь сельскохозяйственных ору-
10*
147

Дий, например плуга, он должен был брать их внаем за свои деньги обычно в соседних деревнях [101, стр. 383—385].
Крайняя экстенсивность хозяйства арендаторов и отсутствие у них заинтересованности в его интенсификации характеризуют эту архаичную форму испольщины («|Киштаманди»). Так, несмотря на большее, 'чем в Туре, поголовье скота в Кариз-Мулла, там почти совершенно не практиковалось внесение на поля органических удобрений. Единственным средством поддержания почвенного плодородия был многолетний пар. Вся земля вдоль магистрального арыка, выходящего из (кяриза, (была разбита на полосы, обрабатывавшиеся поочередно. Весь цикл начинался с засева полосы, расположенной в самой нижней части ирригационной системы. На следующий год эта полоса уходила под пар и обрабатывалась следующая, расположенная выше первой, и так далее, пока через 10—15 (а по некоторым данным, даже 30) лет цикл не завершался засевом последней полосы в головной части магистрального арыка. Затем все повторялось сначала. Сеяли в основном озимую пшеницу, после уборки которой сажали бахчевые (дыни, арбузы, огурцы), кроме того, также немного ячменя и масличного растения индау.
Моголы в Гератском оазисе, как и в Гуре, проводят лето в шатрах вблизи деревни. Однако в КаризМулла только некоторые семьи иногда устанавливали шатры на своих парующих полях и оставляли на ночевку между шатрами скот с целью накопления удобрений. Обычно же летний лагерь жителей деревни устраивался на одной и той же постоянной площадке в стороне от полей и никуда в течение лета не передвигался [101, стр. 383—387].
Общинная производственная кооперация арендаторов существовала и здесь. Она базировалась не только на единстве системы водопользования и цикла чередования паров и посевов. Коллективным трудом проводилась также, например, уборка озимых на всех нолях, независимо от того, кто их арендовал. Собранный урожай делился затем пропорционально размерам участков. Соседи сообща пользовались сельскохозяйственным инвентарем, за исключением случаев, когда кто-либо брал его внаем в других деревнях. За пользование таким ин¬
148

вентарем даже от близкого соседа требовалось вознаграждение. В летнем лагере крестьяне устраивали общественные печи для выпечки лепешек и натягивали на колышки общую горизонтальную веревочную сеть, к которой привязывались во время доения овцы и козы [101, стр. 385—387].
При экстенсивности земледелия центр тяжести в хозяйстве переносился на скотоводство, которое имело в определенной мере товарный характер. Живой скот продавался на рынке Герата по 100—150 афг. за барана. Кроме того, в среднем в деревне еженедельно резали по два барана и продавали мясо по 28 афг. за 1 ман (4, 6 кг). На вырученные деньги обычно докупали недостающую пшеницу, а также чай, сахар и т. д. Сравнительно мягкая зима в Гератском оазисе позволяла почти все время держать овец и коз на открытом воздухе в круглых загонах под защитой скал. В загонах ежедневно расчищали снег, и скот кормился остатками травяной растительности.
При ведущей роли скотоводства в Ка.риз-Мулла имущественная дифференциация крестьян была по существу дифференциацией по размерам владения скотом. По одним данным, при общем стаде в 600 голов овец и коз в среднем на хозяйство должно было приходиться по 30— 40 голов, но более состоятельные семьи владели отарами по крайней мере по сотне голов. Если же более правильны данные об общем поголовье в 2 тыс. овец и коз, тогда у состоятельных хозяйств имелись гораздо более многочисленные отары. В некоторые годы эти хозяйства не оставались на лето в деревне, а перегоняли свой скот на пастбища в горы [101, стр. 385—387].
Наиболее состоятельные из арендаторов деревни Кариз-Мулла 'накопили достаточно денежных средств, чтобы купить в 1953—1954 гг. в деревне Бадави, в 10 км к юго-западу от Герата, участки земли, доли оросительной воды из кяриза и построить новые дома. Так, на месте старой полуразрушенной афганской деревни возникла новая деревня могольских крестьян-собственников. Поля ее расположены в периферийной зоне, и здесь же разбиваются летом два лагеря из шатров. В центральной зоне находятся огороженные участки более интенсивного земледелия. Здесь выращиваются такие культуры, как табак. Однако скотоводство по-прежнему про-
149

должает играть значительную роль, Некоторые хозяева перегоняют летом свои отары на пастбища в горы. Для сохранения весной новорожденных ягнят вырыты в защищенном от ветра месте специальные крытые траншеи. В рытье траншей, в строительстве комплекса купольных жилых домов с общими деревянными воротами, как, повидимому, и в других подобных работах, несомненная роль принадлежала производственной общинной кооперации. Спустя два года после начала заселения в Бадави имелось уже около 40 хозяйств крестьян-собственников, прибывших не только из Кариз-Мулла, но и из других могольских деревень Гератского оазиса [101, стр. 179, 391—393].
Если на примере деревни Кариз-Мулла можно проследить, как в результате расслоения арендаторов-испольщиков возникают более или менее состоятельные хозяйства крестьян-собсгвенников, то материалы, собранные в деревне Арзанабад, дают примеры образования противоположного полюса этого расслоения. Деревня Арзанабад (или Заманабад, по имени владельца этого поместья Заман-хана) находится в 50 км к востоку от Герата и отличается от Кариз-Мулла по существу лишь тем, что земли ее орошаются из гератских магистральных каналов, а купольные дома разбросаны небольшими группами среди полей. Помещик здесь также предоставляет крестьянам в аренду участки земли за половину урожая при условии, что они владеют всеми остальными средствами производства: сельскохозяйственными орудиями, рабочим скотом, семенами. Основным объектом частного присвоения и основой материального достатка крестьянина здесь, так же как и в Кариз-Мулла, был скот. Но сочетание ряда неблагоприятных факторов, среди которых главную роль сыграли, по-видимому, массовые падежи скота, привело к полному разорению большинства крестьян деревни. Они были вынуждены уйти из Арзанабада и искать другие средства существования. В лучшем случае их ожидала участь батраков-базгаров. Деревня (всего около 40 домов) опустела. Оставшимся пяти-шести семьям моголов пришлось интенсифицировать земледелие, которое теперь стало главным источником дохода.
Пар в Арзанабаде применяется только в течение нескольких месяцев в году на некоторых полях. В качест¬
во

ве средства повышения почвенного плодородия в севооборот включены бобовые. Это не значит, конечно, что в целом хозяйство помещика ведется интенсивно. Малочисленность крестьянских дворов свидетельствует о чрезвычайно низком коэффициенте использования земель, возможно даже более низком, чем в Кариз-Мулла.
Что касается наиболее состоятельных семей деревни, то они, по-видимому, при всех невзгодах сумели сохранить основу своего материального благополучия. Г. Ф. Шурманн встретил здесь представителя такой состоятельной семьи, хорошо одетого и имевшего двух жен [101, стр. 395—396].
Более интенсивно помещичье хозяйство ведется на землях речного орошения, в пригородной зоне Герата. Расположенная в 20 км к юго-востоку от города могольская деревня Кундур славится своими дынями, которые она регулярно поставляет на городской рынок. Дыни выращивают ежегодно второй культурой после озимой пшеницы или ячменя и вывозят на рынок осенью. Кроме того, на рынок отправляют и ранние летние дыни. Их высаживают на тех полях, где вместо зерновых для повышения почвенного плодородия и получения фуража были посеяны кормовые бобовые (персидский клевер).
•При этом дыни сажают ранней весной, сразу после последнего укоса клевера. Условием получения земли в испольную аренду («киштаманди») является не только наличие у арендатора необходимого рабочего скота и инвентаря, но и преимущественное выращивание дынь и пшеницы, следующей после дынь товарной культуры. Владелец поместья — начальник гератской таможни, один из крупнейших помещиков Герата. Ему принадлежит не только Кундур, но и почти все остальные таджикские и афганские деревни в этом районе между Пули-Маланом и Чахархаятом. Поместье Кундур приобретено им в начале 40-х годов. Большое подворье-кала с купольными жилыми помещениями на 20—30 семей поддерживается в хорошем состоянии, построена большая гостевая комната («михманхана») для помещика и других приезжих, а также специальная башня-голубятня для сбора голубиного помета на удобрение. Все жилые помещения заселены, что свидетельствует о полном использовании земель. Судя по всему, развитие товарноденежных отношений в пригородной зоне создает поме¬
151

щику благоприятные условия для прикрепления крестьян к своему поместью, и при этом не последнее место занимает долговая кабала. Рента переплелась с ростовщической задолженностью. Кундур, славящийся на весь Гератский оазис своей сельскохозяйственной продукцией, произвел на Г. Ф. Шурманна впечатление деревни, которая находится в состоянии крайней степени бедности. Крестьяне — производители хорошей товарной пшеницы— сами едят такой грубый хлеб, какого Г. Ф. Шурманну не приходилось встречать нигде в Афганистане [101, стр. 197, 393—394].
«Нам так и не удалось,— пишет он,—получить сколько-нибудь вразумительное представление о размерах ренты, но, судя по тому страху, который испытывали крестьяне перед помещиком, эксплуатация должна быть очень жестокой» [101, стр. 393—394]. Впрочем, видимо, не все крестьяне находились в таком положении. Ведь Г. Ф. Шурманн застал в деревне в период своего посещения летом 1954 г. только около 50 мужчин (в их числе могли быть и нанятые поденные и сезонные батраки), которые были заняты полевыми работами. Они, по их словам, оставались в деревне, потому что совсем не имели скота. Многие из них также заявили, что они не женаты, так как у них нет 20 тыс. афг., чтобы заплатить калым за невесту. Но другие крестьяне (примерно Vs 'всех хозяйств), которые владели отарами овец, ушли на летние пастбища в горы. Таким образом, имущественное расслоение арендаторов, главным образом по размерам владения скотом, происходит и здесь. Причем этому расслоению отнюдь не препятствует существующая в Кундуре, как и в других деревнях, общинная производственная кооперация. Последняя охватывает не только систему водопользования и связанные с ней работы по поддержанию ирригационной сети, но и другие производственные процессы. Так, уход за стадами на летовках осуществляется коллективно, надоенное молоко сливается в общие котлы и молочные продукты изготовляются совместно, а затем производится дележ продукции в соответствии с количеством животных у каждого владельца [101, -стр. 197, 393—394].
Благодаря артельной кооперации сокращается время на обработку скоропортящихся молочных продуктов. Но, безусловно, выигрывают от такой молочной артели
152

прежде всего наиболее состоятельные хозяйства, имеющие самое многочисленное стадо, так как именно им нужно больше всего рабочей силы, чтобы обеспечить своевременную дойку всех коров и переработку всего молока.
При переселении моголов в 20—30-х годах из Гура в Северный Афганистан, в районы Майманы и Каттагана, они основывали деревни либо на свободных землях на богаре и в хвостовых частях уже существующих ирригационных систем, либо на вновь орошенных государственных землях. Хотя здесь и не было помещика, как в Герате, но трудности сельскохозяйственного освоения упомянутых категорий земель привели к тому, что главной отраслью хозяйства у моголов Северного Афганистана тоже стало не земледелие, а скотоводство. Этому способствовали мягкий климат и хорошие естественные пастбища Северного Афганистана. Богарная или условно-поливная земля имеет небольшую ценность. Главный объект частного присвоения и вместе с тем база социальной дифференциации — скот. Так, в деревне Мурчагар и в могольском квартале деревни Ката-кала, в 10— 12 км восточнее Майманы, все или почти все земли — богарные.
В основном выращиваются зерновые культуры. В Мурчагар даже питьевую воду привозят издалека, а в Ката-кала моголам достаются лишь жалкие остатки^ воды, которую перед этим разбирают на орошение выше расположенные кварталы афганцев и узбеков. В Мурчагаре около 250 из 300 хозяйств владеют отарами овец и отправляются летом на пастбища в горы. В Катакала тоже часть хозяйств моголов (из общего числа около 30) уходит на летовки.
Более бедные крестьяне остаются в деревнях для ухода за посевами, хотя и перебираются на лето из домов в шатры. По-видимому, в качестве компенсации за их услуги община организует в их пользу коллективные работы («хашар»). Самый богатый и влиятельный скотовладелец— староста («малик») обоих могольских поселений Абдулла [101, стр. 215, 398—401].
Наиболее многочисленными стадами овец владеют моголы Каттагана — всего около 2 тыс. хозяйств, которые расположены в основном на землях нового орошения в двух деревнях: Абколь, неподалеку от города Баг-
153

лана, и Чахардара, к западу от Кундуза. Летом они отправляются со своими стадами на горные альпийские пастбища Бадахшана, в район оз. Шива, проходя путь в 300—400 км. В деревнях остаются для ухода за посевами зерновых (пшеницы, ячменя, риса) семьи бедняков, которые почти не имеют своего скота [101, стр. 401—404].
Таким образом, имеющийся фактический материал о могольских деревнях, так же как и о деревнях чараймаков, наглядно подтверждает, во-первых, что повсюду низкий уровень развития производительных сил обусловливает сохранение соседской общинной производствен - ной кооперации и, во-вторых, что по мере расслоения крестьян — собственников и арендаторов, по мере распространения наемного труда даже в его самых низших формах общинная кооперация становится базисом простой капиталистической кооперации.

ГЛАВА IV
ОБЩИНА У АФГАНЦЕВ
Анализ афганской общины не как явления специфического, а в тесной связи с общинами других соседних народов: таджиков, хазарейцев, чараймаков и др., позволяет подметить много общих черт, сближающих все эти общины между собой. Важнейшие из них — соседский характер общины и патронимическая структура родственных связей внутри нее.
РАЗВИТИИ СОСЕДСКОЙ ОБЩИНЫ И ПАТРОНИМИИ У АФГАНЦЕВ
Вывод И. М. Рейснера о том, что уже на самых ранних этапах реконструируемой социальной истории афганцев у них «основной хозяйственной ячейкой» являлась отдельная патриархальная или малая семья, обладавшая частной собственностью на определенные средства производства, создает основу для правильного понимания структуры афганской общины в более позднее время.
Когда у афганцев произошел распад большой патриархальной семьи на малые семьи, сказать, конечно, трудно. Основываясь на сообщении Ахунда Дарвезы (XVII в.) о том, что у некоторых афганцев, в частности, вероятно, у юсуфзаев, взрослые сыновья еще при жизни отца «делят между собой имущество», В. А. Ромодин пришел к выводу, что у этих афганских племен большая патриархальная семья распалась уже в XVI—XVII вв. По мнению И, М. Рейснера, в XIX в. юсуфзаи уже «жили отдельными хозяйствами малых семей». Вместе с тем И. М, Рейснер, дедлаясь нц данные К. М. Макгре¬
155

гора и Дж. С. Бродфута о большесемейных укрепленных усадьбах-фортах у гильзаев -считал, что еще в этот период большая семья у них находилась в стадии разложения [подробнее ом. 43, стр. 108—1109, 432—1134]1.
С нашей точки зрения, данные К. М. Макгрегора, Дж. С. Бродфута, а также М. Эльфинстона скорее свидетельствуют о наличии в XIX в. у гильзаев пережитков ранее существовавшей большой патриархальной семьи, чем о сохранении самой этой патриархальной семьи.
Прямым наследием прежней большой семьи у гильзаев XIX в. является группа близкородственных малых семей, представляющая собой, по нашему мнению, не что иное, как патронимию первого порядка. Согласно М. Эльфинстону, таких семей в одной группе насчитывалось до 10—12, причем они, по его словам, «управляются «их общим предком или, если он умер, его -представителем. Эти главы группы семей называются спин>кири (белобородые) или старейшинами». Согласно К. М. Макгрегору, в одной усадьбе-форте проживало по 8—9 семей (а по М. Эльфинстону, в районе МукураКарабага — по 5—6 семей), каждая в отдельном доме очень маленькой площади, т. е. это определенно малые семьи. Хотя земля всей патронимии считалась принадлежащей ее главе, но каждая семья вела хозяйство на отдельном участке и питалась отдельно от остальных семей [43, стр. 132—134; 67, стр. 169; 92, стр. 280]. Такая патронимия еще полностью несет на себе печать происхождения от большой семьи, и поэтому И. М. Рейснер был абсолютно прав, считая, что эта «группа семей... гильзаев представляет не что иное, как результат разложения большой семьи» [43, стр. 133]. 10—12 таких небольших родственных групп-патронимий (всего около 100 семей) составляли у гильзаев более крупную родственную группу («хель»), занимавшую целый деревенский квартал и возглавлявшуюся «представителем их общего родоначальника», который носил титул «малика» [43, стр. 133]. Это уже патронимия второго порядка 2.
1 Эти усадьбы-форты гильзаев напоминают сара у таджиков Мушкана (см. гл. I).
2 Аналогичная родственная группа — «хель» в 50—100 (или «кири» — в 10—50) семейных шатров существовала в XIX в. у афганцев-дурани, занимавшихся кочевым скотоводством. Она образовывала отдельный зимний лагерь. Причем весьма сомнительно, чтобы в
156

Заслуга И. М. Рейснера состоит в том, что он отметил существование в XIX в. небольших родственных групп (в действительности представлявших, как мы теперь знаем, патронимии первого порядка) не только у гильзаев, селившихся большими укрепленными усадьбами, но и у некоторых других афганских племен, у которых таких усадеб не было или они встречались сравнительно редко. При этом И. М. Рейснер обратил внимание на особенно тесные связи между малыми семьями внутри таких групп на базе землевладения, хотя и не всегда, с нашей точки зрения, давал этим связям достаточно удовлетворительное объяснение. Так, на основании данных Г. В. Белью он отметил наличие у юсуфзаев сравнительно крупных земельных участков, называвшихся «браха-кор», где «браха» (также «барха», «бахра»)—«часть», «доля», а «кор»—«дом», в переносном значении «<семья».
Н. М. Рейснер был безусловно прав, считая, что таким крупным участком владела «группа индивидуальных (малых) семей» и что «видимо, они принадлежали в прошлом к большой семье или патриархальной семейной общине», хотя он так и не дал окончательного толкования того места из отчета о юсуфзаях Г. В. Белью, где говорилось, что «в конечном счете браха делится на участки каждого из тех отдельных хозяйств, которые вместе составляют браха-кор, тогда как их индивидуальная доля, или патти, именуется согласно этому деле-
каждом из шатров располагалась большая патриархальная семья, как это предположил И. М. Рейснер [см. 43, стр. 109]. Ни довольно поздний период — XIX в., о котором здесь идет речь, ни даже сама вместимость афганского кочевого шатра не дают оснований для подобного предположения. К сожалению, в источниках XIX в. отсутствуют сведения о численности семьи у афганских кочевников. Что же касается современных кочевых семей, то, например, по нашим выборочным наблюдениям среди кочевников-гильзаев в районе Джалалабада зимой 1963—<1964 гг., даже самые богатые и большие шатры не вмещали более 20—22 человек: глава семьи, его 2—3 жены, их малолетние дети и слуги. Взрослые женатые сыновья, как правило, ставят отдельный шатер. Вряд ли можно предположить, что за 100 лет размеры шатров изменились и они в XIX в. вмещали, например, 30—50 и более человек, т. е. большую патриархальную семью. Интересно прямое указание М. Эльфинстона на то, что у дурани «каждый лагерь состоит из людей, вышедших из одной семьи» {67, стр. 106, '140]. Этот факт не оставляет сомнений, что лагерьхель представлял собой патрон-им-ию первого-второго порядка.
157

нию — браха-драйама, шпагама или дволасама, т. е. третьей, шестой или двенадцатой частью брахи» [59, стр. 194; 43, стр. 134—135]. По мнению И. М. Рейснера, аналогичная родственная группа существовала и у афганцев ветви иса-хель племени ниязай, а также племени гандапур на правобережье Инда, о которых в источнике говорилось, что каждый гандапурец «и его семья владеют землей в виде некоторых больших участков совместно с другими кровнородственными семьями» [107а, стр. 18; 1076, стр. 141; 43, стр. 135]. По-видимому, именно небольшие группы из нескольких родственных семей афганцев-дурани получали на условиях снаряжения двух конных воинов сравнительно крупные плужные земельные участки («кульба») в Кандагарском оазисе в XVIII в. при Надир-шахе Афшаре и Ахмад-шахе Дурани, как об этом можно судить исходя из описания кульбы (или «джагир-кульбы») и ее размеров, приводимого И. М. Рейснером, а также исходя из прямого указания Г. Роулинсона на то, что «каждая кульба отводилась одной (большой?—А. Д.) семье или некоторому числу семей» [43, стр. 318—324; 99, стр. 850].
Данные о небольших родственных группах, приведенные И. М. Рейснером, необходимо дополнить целым рядом других данных из источников XIX в., но сначала следует определить хотя бы в общих чертах характер землевладения указанных родственных групп, который, на №аш взгляд, поддается правильному объяснению, только исходя из патронимической структуры. Дело в том, что крупные афганские военно-патронимические объединения — племена и группы племен, завоевывая новые пахотные земли или осваивая пустынные территории, делили землю между патронимиями сначала высшего, затем низшего порядка, иногда вплоть до наделения определенным участком земли каждой малой семьи внутри младших патронимий. Во многих случаях такой раздел так и назывался «делением по наследственным долям», т. е. в зависимости от степени дальности родства той или иной патронимии или семьи от общего действительного или легендарного родоначальника племени. Как будет показано ниже, даже в тех случаях, когда раздел земли назывался по-другому, основной принцип деления по патронимиям полностью сохранялся.
«Болнш участки земли» у гандапурских родственных №

групп, так же как и «браха-кор» у юсуфзайских, появились именно как результат такого деления (отсюда и термин «браха»—«часть», «доля»).
Участок, выделенный патронимии первого порядка, мог длительное время считаться общей собственностью всей патронимии в лице ее главы (как это наблюдалось у гильзаев), особенно если этот участок представлял собой и единицу общинного или -государственного податного обложения. Так, афганское племя бхитани в начале XIX в. заняло земли на правобережье Инда в округе Дера-Исмаил-хан частью в горах, частью в равнинных районах. «На равнине земли бхитани были первоначально разделены на многочисленные небольшие доли, называвшиеся „нала“. Каждая нала, как правило, составляла единый участок, находившийся во владении определенного числа семей, обычно тесно связанных между собой по рождению» [107а, стр. 19]. При этом вплоть до конца XIX в. каждая нала одновременно числилась в налоговых ведомостях как основная податная единица [107а, стр. 19].
Однако с течением времени внутри патронимии неизбежно происходило окончательное закрепление участков отдельных семей в их полную собственность, хотя при этом могло сохраняться отчетливое представление об общем большом участке и определенном единстве всех входящих в него более мелких семейных долей, образовавшихся в результате все большего дробления по наследству наделов каждой отдельной семьи. Только так, по нашему мнению, может быть объяснено то место из отчета о юсуфзаях Г. В. Белью, где говорится об 7з, У6, V12 и т. д. долях брахи, принадлежавших «отдельным хозяйствам» и называвшихся «патти» (в современном языке пушту вообще «поле»; ед. ч. «патай», мн. ч, «пати»).
Дополнительные разъяснения по этому вопросу мы находим в другом источнике XIX в. Согласно этому источнику, земля у юсуфзаев, зарегистрированная при разделе в реестровой книге «дафтар», иногда также называлась «дафтаром» [107а, стр. 15]. Сравнительно большой участок земли, первоначально доставшийся при разделе небольшой группе родственных семей (или «семье», как ее именует источник), также, по-видимому, иногда назывался не только «бахра», но еще и «даф-
159

тар». Во главе такой группы стоял «малик»—старший наследник и представитель основателя группы («семьи») и первого юридического владельца «бахры-дафтара». Все члены группы семей, «связанные между собой теснейшими узами родства, подчинялись только своим соответствующим маликам. Пост малика был по самой своей природе наследственным... В одной деревне могло быть 30 или 40 маликов» [75, стр. 125—126]. Вначале земля бахры-дафтара еще не была окончательно разделена между отдельными семьями. «Права на землю каждого отдельного человека никогда не утрачивались, хотя действительные размеры этих прав никогда не были четко определены, за исключением права обрабатывать один-два плужных участка в дафтаре, являвшихся частью бахры, или доли» [75, стр. 125—126]. В дальнейшем же все семьи родственной группы стали считаться «собственниками» и назывались «дафтари», т. е. «владеющие своими наследственными долями в силу своего происхождения от основателя семьи» [75, стр. 125—126].
Именно так, по нашему мнению, следует понимать и то место из книги К. Л. Таппера, где говорится, что отдельная гандапурская семья имеет участок земли «в полной собственности» [1076, стр. 141; 43, стр. 134—135]. По М. Эльфинстону, у гильзаев Каттаваза «каждый человек распоряжается своей землей, как он пожелает, и после его смерти земля делится между его детьми» [67, стр. 185].
Что касается ниязаев, то о них в источнике конца XIX в. сообщаются более подробные сведения, именно, что, завоевав примерно в XVI в. земли в долине Инда, они произвели раздел их «по наследственным долям», результаты которого в XIX в. еще могли быть прослежены в некоторых деревнях. У подразделения же иса-хель, входившего в состав ниязаев, все еще отчетливо различалось деление на участки, именовавшиеся «тал», «дара» и «лич». Причем, как сообщает источник, «первое слово может быть переведено как надел клана (точнее патронимии 'второто порядка.—А. Д.), второе—труппы семей внутри клана (патронимии первого порядка.— А. Д.), а третье — как одна доля в таком наделе» [107а, стр. 18], т. е. доля отдельной семьи.
В некоторых случаях удается и у ниязаев, так же как у юсуфзаев, проследить начальный этап освоения
160

земель отдельными Небольшими патронимиями, когда между семьями внутри этих патронимий земля еще не была строго разделена, а затем более поздний этап, когда такой раздел происходил. Известно, например, что «небольшие компактные группы семей» ниязаев расчищали джунгли и распахивали земли в пойме р. Инд, что такими же отдельными группами («семьями») они впервые осваивали каменистые склоны за Индом и т. д. [74, стр. 43]. Причем «поскольку земли было много, а освоителей мало, по-видимому, никогда не производилось никакого формального раздела земли. Каждая семья (точнее патронимия или, может быть, еще большая патриархальная семья?—А. Д.) селилась и обрабатывала землю, где хотела. Но когда вся имевшаяся в наличии земля была более или менее занята, формальный раздел стал правилом, и отныне земельные владения уже переходили по наследству, дробясь на равные доли между сыновьями» [74, стр. 87]. В результате на каждом большом участке родственной группы все «владельцы долей происходят от общего предка и все вместе называются его именем», т. е. образуют патронимию. Причем на наследственные доли делится не только земля, но и оросительная вода [74, стр. 87].
(Аналогичный материал имеется и об афганцах племени вазиров (дарвеш-хель). «Сразу же после завоевания большого пространства земли у них каждый отдельный хель (патронимия второго порядка.— А. Д.) или его подразделение (патронимия первого порядка.— А. Д.) начинали действовать самостоятельно, занимая часть земли по своему выбору... И как только какойнибудь клан (патронимия.— А. Д.) окончательно оседал и у него возникала потребность в разделе земли, каждая группа семей в нем получала надел, соответствующий ее наследственной или обычноправовой доле, и каждая такая группа в свою очередь производила подобный же раздел среди своих членов» [74, стр. 76], т. е. семей.
Однако для вазиров, как и для многих других афганских племен, была характерна продолжающаяся и после окончательного раздела теснейшая связь между семьями внутри патронимий первого порядка на базе землевладения. Это объяснялось, конечно, более близким родством семей, входивших в младшие патронимии, и  1111 	А. Д. Давыдов
161

Практической необходимостью для них решать с каждым новым поколением конкретные вопросы наследования земли в каждой из родственных семей или по крайней мере принимать активное участие в таком решении. В патронимиях низшего порядка в наибольшей мере сохранилось представление о том, что земельное владение каждой семьи есть лишь доля от бывшего владения основателя патронимии. И поэтому, например, выморочное имущество должно было оставаться в патронимии и передаваться ее членам из числа ближайших родственников покойного; в случае обнаружения заметного неравенства в долях наследства это неравенство с общего решения исправлялось и т. п. Вот ,почему у вазиров, хотя они раз и навсегда разделили, вероятно, в XVI—XVII вв. всю завоеванную ими землю в нынешнем Вазиристане между крупными и мелкими патронимиями «по наследственным долям» и с тех пор никогда не знали никаких переделов, «однако в определенных семьях (или патронимиях?—А. Д.) продолжала существовать практика периодических переделов, причем в каждом случае все владение переделялось в соответствии с наследственными или другими признанными долями» [74, стр. 29—30, 76].
Аналогичный материал имеется и о племени баннучей. Интересно, что исторические предания о баннучах прямо и недвусмысленно указывают на то, что они делили завоеванную землю в долине Банну между группами родственных семей. «Как только их новые завоевания были упрочены,— сообщает источник,— эти новые поселенцы, по-видимому, примерно разделили между собой страну, причем каждая группа семей получила раз и навсегда ту долю земли, которая полагалась ей по наследственному праву» [74, стр. 29—30]. Таким образом, первоначально разделив примерно в XV— XVI вв. землю, а также воду по наследственным долям, баннучи с тех пор никогда уже их не переделяли, хотя, как и у вазиров, у них еще в XIX в. «в «некоторых семьях (или патронимиях?—А. Д.) время от времени производились взаимные обмены участками или переделы» [74, стр. 29, 75].
Характерно, что даже у тех афганских племен, у которых длительное время практиковались, а затем прекратились периодические переделы земли между патро¬
162

нимиями и отдельными семьями, это прекращение переделов не затрагивало патронимии первого порядка, где обычай переделов еще некоторое время действовал в том или ином виде. Так, племя марватов произвело первый раздел всех своих земель в долине Банну около XVI в. и затем периодически их переделяло вплоть до XIX в., когда переделы («веш») сохранились лишь в очень небольшом числе деревень. Однако, как сообщал источник конца XIX в., «в некоторых деревнях марватов, где практика всеобщих общинных переделов-веш полностью отмерла, в отдельных семьях (или патронимиях?— А. Д.) все еще существует весьма сходный обычай, известный под названием „бадлун“, или обмен. Он заключается просто в периодическом взаимном обмене определенных наследственных земельных участков через промежутки времени, которые могут колебаться от 3 до 12 лет и часто имеют неопределенную продолжительность» [74, стр. 79].
Не вдаваясь пока в подробности относительно самих переделов и обменов земельных участков, отметим лишь, что приведенный фактический материал достаточно характеризует значение небольших патронимий первого порядка у многих афганских племен, их роль в освоении новых земель, а также внутреннюю природу этих патронимий и тесные хозяйственные связи между составляющими их семьями. Вместе с тем, поскольку даже самые тесные связи, выражающиеся в периодических переделах и обменах, не нарушают постоянной хозяйственной самостоятельности каждой отдельной семьи, нельзя не прийти к выводу, что они все же укладываются в рамки соседских общинных отношений. Если же рассматривать эти связи в масштабе более широких патронимий, где переделов никогда не было или они постепенно прекратились, то их соседский характер и вовсе не вызовет никаких сомнений. Чем более высокого порядка патронимия, т. е. чем она старше по времени своего существования и шире по количеству входящих в нее младших патронимий и семей, тем хозяйственные связи между семьями в целом слабее, впрочем, как и связи родственные.
Даже в патронимиях второго-третьего порядка, которые все же играют очень большую роль в деревенской общине* образуя отдельные небольшие поселения или
И*
163

кварталы («кандай», «кылай») более крупных деревень, родственные и хозяйственные связи между семьями уже далеко не столь прочны, как в патронимиях первого порядка. Общий предок, некогда основавший патронимию и давший ей свое имя, здесь уже более отдаленный. Конечно, существуют некоторые семьи и младшие патронимии, которые претендуют на более прямое и непосредственное происхождение от этого предка, чем другие семьи. Но все же таких семей обычно несколько, и поэтому должность главы — малика такой более широкой патронимии уже не может быть «по . самой своей природе наследственной», как в младших патронимиях. На ее могут претендовать главы нескольких семей и младших патронимий, и при этом уже сплошь и рядом решает личное влияние и богатство претендента. Эти же обстоятельства в конечном итоге являются определяющими и при наследственном закреплении должности малика за одной и той же семьей, хотя фактически такое закрепление происходит не во всех патронимиях и существует лишь в тенденции.
Часто наиболее влиятельные наследственные малики отдельных кварталов одновременно получают и более высокий пост — маликов или «миров» (военных вождей) всей деревенской общины. Так, в гильзайской деревне Каландар-хель в районе Газни в начале XIX в. было два квартала, возглавлявшихся наследственными маликами Мурадом и Тизтулабом. Первый одновременно являлся маликом всей деревни, а второй получал неограниченную власть только на период военных действий как постоянный вождь («мир») деревенского ополчения [67, стр. 184—186].
Связь между патронимиями первого порядка в рамках квартальной патронимии осуществлялась через «джиргу»—совет глав всех младших патронимий данного квартала (старейшин, или «белобородых»—«спинжири»). Старейшины всех кварталов деревни во главе с квартальными маликами составляли совет всей деревенской общины. Джирга пользовалась определенным авторитетом при решении дел, затрагивающих весь квартал или деревню. 'Но часто она превращалась лишь в совещательный орган при сильном наследственном малике, как это было, например, и в деревне Каландархель [67, стр. 185—186]. Но так иди иначе джирга никог^
164

да не являлась и не могла быть по самой своей природе выборным представительным органом и с ее помощью отнюдь не осуществлялась так называемая родо-племенная демократия, ибо она состояла не из выборных, а из наследственных глав младших патронимий.
Непременными атрибутами каждого квартала-патронимии были отдельное «родовое» кладбище, мечеть и дом гостеприимства («худжра», «михманхана»), считавшийся иногда в XIX в. у юсуфзаев «собственностью малика квартала» [75, стр. 82—84, 88; 74, стр. 51, 58; 316, стр. 111 —115]. Отмечая стремление афганцев, чтобы после смерти их похоронили в «семейной могиле», источник XIX в. констатировал, что «афганцы очень скрупулезны в этом пункте, и у них считается делом чести перевести прах родственников, умерших в чужих краях, на деревенское кладбище» [75, стр. 88]. В доме гостеприимства малик созывал джиргу, там же останавливались приезжие, собирались вечерами у огня за ужином мужчины, чтобы потолковать о делах, послушать сказителя или певца, и постоянно ночевали все молодые холостяки квартала, достигшие 12—14 лет, так как с этого возраста им полагалось жить отдельно от женщин своей семьи [75, стр. 83, 88].
Общинные дома у афганцев напоминают соответствующие таджикские и, по мнению ряда ученых, обязаны своим происхождением доисламским культам, в частности культу огня [316, стр. 111 —114], а возможно, и культу предков, ino-видимому, столь характерному как раз для патронимического строя 3.
Если внутри квартальной патронимии длительная вражда и кровная месть между младшими патронимиями и семьями, по-видимому, были чрезвычайно редки, то в 'отношениях между кварталами и деревнями это встречалось сплошь и рядом. Как указывал источник XIX в., «между членами того же клана споры редко ведут к крайностям; но там, где в качестве главных действующих лиц выступают члены разных кланов, соответ¬
3 Ср. описанную выше таджикскую деревню Мушкан, где после смерти основателя патронимии комната, в которой он жил, превращалась в помещение для приема гостей («михманхана»). Можно также предположить, что в совместных пиршествах афганцев в домах гостеприимства находят свое отражение пережитки прежних жертвенных трапез в несть предков,
165

ствующие подразделения каждого клана (куда входят эти члены.— А. Д.) принимают ссору как свою личную, при этом спор редко разрешается, ибо возмездие следует с обеих сторон, что ведет в конце концов к длительной вражде» [75, стр. 107]. Это еще одно из свидетельств ослабления родственных связей в более широких патронимиях высшего порядка по сравнению с более узкими низшими патронимиями. И не только необходимостью обороны от внешнего врага, но и постоянной «враждой между различными хелями внутри деревенской общины» объяснялось наличие в каждом квартале сторожевой башни, примыкавшей к дому малика, как у юсуфзаев, оборонительных стен вокруг всего квартала или деревни и крытых ходов сообщений между домами, как у баннучей [75, стр. 83; 74, стр. 42, 65; 43, стр. 138], или укрепленных усадеб, как у гильзаев [67, стр. 186, 189] и т. д.
При заключении браков афганцы отдают наибольшее предпочтение невестам из собственной младшей патронимии (в первую очередь своим двоюродным сестрам по отцу), затем более дальним родственницам в своём квартале или деревне, но редко за пределами последней [107а, стр. 228, 245]. При кузенных браках калым обычно не выплачивается [37, стр. 72]. Овдовевшая женщина выходит замуж за брата или другого ближайшего родственника мужа в пределах младшей патронимии (левират) [107а, стр. 228, 236; 37, стр. 70]. При отсутствии у умершего потомков мужского пола его законными наследниками считаются ближайшие агнатные родственники-мужчины, чаще всего до четвертой или пятой степени родства (т. е. члены младшей патронимии), и только при отсутствии таковых наследуют дочери и вдова умершего [107а, стр. 230—233, 236—240, 246].
Таковы, как нам представляется, характерные черты патронимий низшего порядка, входивших в состав деревенских соседских общин.
В каждой младшей патронимии, как в ячейке-клеточке, отражены основные особенности афганской патронимической структуры в целом, включая патронимии самых высших порядков. Для обозначения патронимий любого порядка, начиная со второго и выше вплоть до самых сложных патронимических образований,/какими являются племена, у афганцев употребляютея/в общем
166

одни и те же социальные термины, без сколько-нибудь отчетливой дифференциации. Это главным образом заимствования из арабского языка —«хель», «каум» и т. п., которые мы отмечали выше у ряда народностей Афганистана— горных таджиков, чараймаков, хазарейцев. И так же как у этих народностей, отсутствие дифференциации терминологии у афганцев служит одним из характерных показателей патронимического строя. В противоположность первобытным родам, фратриям и племенам афганские патронимии разных порядков не имеют между собой глубоких качественных различий и отличаются лишь по величине.
Наиболее распространенный термин «хель» включается в название афганских патронимий, присоединяясь к собственному имени их родоначальников. Так, в XIX в. патронимия исмаил-хель (около 40 семей) входила в состав запги-хеля (около 100 семей), та в свою очередь в маму-хель, а последняя в худа-хель — один из главных хелей племени марват. Одно из крупнейших объединений племен именовалось гория-хель и т. д. [74, стр. 70, 227—228]. Кроме того, для патронимических названий в афганском языке (пушту) существуют также специальные суффиксы, аналогичные суффиксу -«ич» в славянских языках (Ивановичи и т. д.). Таковы: -«зай», во мн. ч. -«зи» (от того же корня, что и «зой»—«сын», «зегедыл»—«родиться»); -«ани», -«яни», -«и» и др. (Ср., например, восходящий ряд патронимий: ранизай — акозай — утманзай — мандозай — 'манданзай — юеуфзай; последние две — это уже крупные племена и племенные объединения. Ср. также названия племен—турколани и гагияни в группах хахи и др.) [75, стр. 46—47, 108].
iB принципе каждая старшая патронимия любого порядка вплоть до племени связана с патронимиями предыдущего порядка через джиргу — совет глав-маликов всех этих младших патронимий. Причем чем крупнее патронимия, тем сильнее феодализация ее верхушки, тем сильнее тенденция к наследственному закреплению должности малика за одной наиболее знатной и влиятельной семьей. И д^кирга в старших патронимиях, поскольку она состоит из таких наследственных маликов и представителей духовенства,— это уже определенно не выборный орган «племенной демократии», а собрание знати.
167

Для афганцев, так же как, например, для хазарейцев, было характерно наследственное закрепление должности племенного вождя — хана за маликами определенной патронимии, в силу чего такая патронимия называлась хан-хель и пользовалась определенным почетом и привилегиями. Такой хан-хель существовал у юсуфзаев, у некоторых племен группы лохани, у хаттаков (апо-хель), по-видимому, также у вазиров и др. У гильзаев хан-хелем считался шах-алам-хель, а также вся более широкая патронимия хотеки, в которую он входил. Из этого хеля происходил основатель раннефеодального гильзайского княжества в (Кандагаре МирВайс (XVIII в.). У дурани хан-хелем были садозаи, жизнь которых считалась неприкосновенной и которые выдавали замуж своих дочерей только внутри своего хеля. Садозаем был правитель первого дуранийского Гератского княжества Зульфакар-хан (начало XVIII в.) и основатель Дуранийской державы Ахмад-шах (1747— 1773) [43, стр. 59—62, 229].
Генеалогические предания, доказывавшие действительное или легендарное взаимное родство между патронимиями, иерархия маликов, ханов и миров, вершивших дела и командовавших военными ополчениями своих патронимий, наконец, джирга—совет тех же маликов и ханов — вот атрибуты патронимической структуры афганцев в ее высших звеньях. В старших патронимиях даже по сравнению с патронимиями второго-третьего порядка, не говоря уже о патронимиях первого порядка, этих атрибутов гораздо меньше, что, безусловно, свидетельствует о большей слабости родственных связей.
Каков же механизм образования высших звеньев афганской патронимической структуры, и каковы те внутренние причины, которые обусловливали ее изменения? Если квартальная патронимия-хель второго-третьего порядка образуется внутри деревни как совокупность младших патронимий, то для возникновения патронимий более высокого порядка, по-видимому, необходим фактор переселения. Механизм образования патронимий здесь, вероятно, должен быть такой же, как описан Е. Е. Бэкон у хазарейцев (см. стр. 90—92). В силу ;гёх или иных причин, например земельной тесноты в деревне, одна или несколько семей, иногда даже целая/ младшая патронимия переселяется на новое место, Постепенно
168

основывая отдельное поселение или новый квартал в другой деревне. Так же поступает, допустим, еще одна семья или группа семей, обосновываясь, однако, в иной местности, и т. д. Возникшие выселки дают начало двум новым патронимиям второго порядка. Таким образом образуется уже не одна, а три родственных патронимии, составляющих в совокупности патронимию более высокого третьего-четвертого порядка, для которой общим предком является родоначальник первой старшей патронимии. Такая более широкая патронимия часто объединяет три-четыре квартала соответственно в трех-четырех различных деревнях, в которых остальные кварталы населены неродственными или лишь весьма отдаленно родственными патронимиями.
Именно система чужих кварталов в рамках одной деревенской общины создает обстановку, когда, но выражению М. Зльфинстона, «каждый клан... не более связан с другими канди той же деревни, чем если бы они жили в различных частях страны» [67, стр. 62]. Отсюда возможность ссор, вражды, кровной мести и настоящей войны между кварталами, а также целыми деревнями, если только квартальные патронимии одной деревни не состоят в близком родстве с квартальными патронимиями другой. А тем более это относится к более крупным патронимиям и племенам, родственные сврзи между которыми в общем довольно слабы.
Вот почему столь многочисленны сообщения о вражде и вооруженных стычках не только между квартальными, но и деревенскими патронимиями, между более крупными патронимиями и племенами у юсуфзаев [59, стр. 206; 67, стр. 101; 43, стр. 98, 138, 185], а также о том, что «вероятно, каждая деревня находилась во вражде с соседней деревней» у баннучей [74, стр. 651, что определенная военная организация деревенских общин у гильзаев Каттаваза признавалась «необходимой во всех частях этой страны ввиду вражды между соседними деревнями» [67, стр. 186] и т. д. Говоря об афганцах, источник XIX в. отмечал, что у них «несколько племен (в их естественном состоянии) всегда противостоят друг другу; отчужденность, вражда и столкновения между ними — постоянное явление» [75, стр. 107].
Почему же все-таки неродственные друг другу афганские семьи и патронимии селились в общих дерев¬
169

нях? Правильный ответ на этот вопрос, как нам представляется,—в следующем сообщении Г. Р. Джеймса: «...пуштунские семьи первоначально селились в одном месте или в примыкающих друг к другу поселках с целью совместной обороны» [75, стр. 122]. Так было в позднее средневековье и новое время. ]V1 ожно только предполагать, что так могло быть и раньше.
Длительное совместное проживание чужеродных хелей-патронимий в одной и той же или соседних деревенских общинах должно было вести в конечном итоге к постепенной взаимной ассимиляции. В результате ее, повидимому, возникали генеалогические предания, увязывавшие между собой эти чужеродные хели как ветви единого генеалогического древа. При этом, разумеется, если тот или иной хель был по происхождению особенно далеким от других хелей, если он, например, относился раньше к совсем другому племени или даже к другому народу, то его полная ассимиляция и получение им права гражданства в местных и общих генеалогических преданиях длились особенно долго.
Даже в конце XIX в. в составе оседлых афганских хелей третьего-четвертого порядка встречались отдельные младшие хели, которые еще не совсем ассимилировались с остальными и отличались от них рядом особенностей. Так, мухаммад-хель племени вазиров (ветвь ахмадзай) состоял из четырех младших хелей, однако об одном из них было известно, что он но происхождению не вазирский, а «из какого-то другого горного племени». В состав другого хеля — спиркай входил помимо трех основных младших хелей также еще небольшой дир-хель (около 30 семей) «иного происхождения». В составе бизан-хеля было четыре основных младших хеля и еще паянда-хель неизвестного происхождения, который хотя и считался «родственным», но, «по-видимому, не происходил от их общего предка Бизана». Сикандар-хель в племени марват объединял шесть младших хелей (по 35—67 малых семей в каждом). Но, кроме того, в него еще входил дару-хель (10 семей), который, по-видимому, уже включался в общую генеалогию сикандар-хеля, и его члены имели все права, «как если бы они были настоящими сикандар-хельцами». Однако, как выяснилось позднее, их мужчинам все-таки «не разрешалось жениться на марватских женщинах чистой кро-
17Q

ёи», что, по-видимому, свидетельствовало о немарватском происхождении дару-хеля и незавершившейся ассимиляции его среди сикандар-хель марватов [74, стр. 68, 69, 220, 225].
Иногда в XIX в. в общей массе населения того или иного района, которое относило себя к одному племени, можно было еще обнаружить и более крупные иноплеменные хели, рассеянные отдельными младшими патронимиями во многих деревнях или даже населяющие компактно целые деревни. Так расселялись хаттакские хели среди ниязаев, вазиров, баннучей и других племен. Таков был, например, мирза-хель племени марватов, возникший в результате объединения нескольких патронимий из племен хаттаков и утман-хеля. -Другие марватские хели—еарханг-хель и мичан-хель, рассеянные частями в марватских деревнях, хотя по преданию происходили из ниязаев, но уже настолько ассимилировались, что считались «настоящими марватами во всех отношениях» [74, стр. 70—72]. Среди баннучей особенно выделялся могал-хель, семьи которого «по речи и внешнему облику обнаруживали свое юсуфзайское происхождение» [74, стр. 64]. О баннучах источники XIX в. вообще сообщали, что это племя смешанное и «включает как собственно баннучей, так и различных других пуштунов, теперь уже слившихся с ними», и что баннучи хотя и «могут проследить свою родословную вплоть до родоначальника каждой семьи, но сами происходят из многих различных афганских племен» [74, стр. 64]. О ниязаях было известно, что они н значительной степени ассимилировались с индийцами-джатами (107а, -стр. 18], и т. д.
Эти и другие многочисленнее данные об ассимиляционных процессах, происходивших в средних и старших звеньях афганской патронимической структуры, свидетельствуют о том, что в образовании указанных звеньев главную роль играл фактор более или менее длительного совместного проживания на общей территории многих, часто этнически весьма разнородных младших патронимий. А господствовавшие среди населения идеологические, в частности патронимические, представления завершали дело, оформляя фактические результаты ассимиляции в виде генеалогического предания о якобы имевшем место общем происхождении всех патронимий
171

данной общины или территории от одного далекого предка.
Конечно, большое значение имел и тот факт, что все это происходило в позднее средневековье и новое время в условиях складывающегося классового феодального общества. Поэтому в генеалогических преданиях многие родоначальники изображались вождями — маликами, ханами. Те из 'чужеродных патронимий, которые выступали в подчиненной роли -военных союзников-вассалов -по отношению iK другим основным патронимиям, а особенно те из них, которые принадлежали по происхождению к покоренному феодально-зависимому населению («хамсая»), как правило, во всех процессах ассимиляции оказывались в роли ассимилируемых.
Но результат был всегда один и тот же — ассимиляция и возникновение генеалогических преданий. Причем чем крупнее была патронимия, тем процессы взаимной ассимиляции были сложнее, ибо тем большее число разнородных этнических элементов в них участвовало. Самые крупные звенья афганской патронимической структуры — племена представляли собой уже военнотерриториальные объединения конгломератного типа, включавшие многие самые разнообразные по своему этническому происхождению патронимии разных порядков, хотя и связанные между собой общим генеалогическим преданием, выработанным в течение длительного совместного проживания на общей территории.
Сами генеалогические предания афганцев, канонизированные в XVI—XVII вв. при дворах афганских правителей Индии из династий Лоди и Сур, а также Великих Моголов, являются историческим источником, косвенно отражающим процессы ассимиляции и создания генеалогий внутри афганской патронимической структуры. Эти предания по существу охватывают период с XI— XII вв. (считая по числу поколений), когда якобы жил родоначальник всех афганцев Кайс Абдуррашид (хотя наиболее ранние сведения об афганцах Сулеймановых гор относятся по крайней мере к X или даже к VIII— VII вв.). Сыновья, внуки, правнуки и праправнуки Кайса считались основателями всех крупнейших афганских племен. Исследуя генеалогические предания, В. А. Ромодин обращает внимание на то, что в записях генеалогий XVI—XVII вв. не нашла своего места многочислен¬
172

ная группа племен карани (или карлани), в которую входили вазиры, дауры, баннучи, бангаши, хаттаки, утман-хель, афридии, оракзаи, мангал, дзадзи, дзадран и другие племена (в частности, почти исчезнувшие в XVII в. далазаки). В то же время в позднейших версиях, по данным XIX—начала XX вв., группа карани уже включалась в общую генеалогию. Легендарный родоначальник этой группы Каран объявлялся приемным сыном, а по одному из вариантов ему даже приписывалось происхождение по прямой линии от Кайса через его внука Бурхана, о существовании которого в генеалогических канонах XVI—XVIII вв. еще не упоминалось ни слова.
В. А. Ромодин подчеркивает «как немаловажный для исторической этнографии афганцев факт, что ряд крупных племен Сулеймановых гор, входящих в группу карани, в представлениях многих знатоков афганских генеалогических преданий только условно связан с Кайсом и его тремя сыновьями» [31а, стр. 274; 316, стр. 19— 21].
Но и относительно тех племен, которые к XVI— XVII вв. уже считались прямыми потомками Кайса, можно обнаружить в генеалогических преданиях любопытные подробности, возможно, отражающие более ранние ассимиляционные процессы.
Так, В. А. Ромодин приводит интереснейшие материалы, позволяющие проследить время ассимиляции кочевых тюрок-халаджей (которые населяли с VI в. соседние с Туром районы) с афганцами, в результате чего возникло афганское и -сейчас еще в значительной своей части кочевое племя гильзаев (само название этого племени —«гильзай» или «гильджи»— происходит от «халаджи»). По данным письменных источников (Аль-Истахри и др.), халаджи в X в. еще были типичными тюрками. Они пасли скот на пастбищах между Кандагаром и Газни. Еще в XI—XII вв. (у Утби, Ауфи и др.) халаджи и афганцы упоминаются раздельно как два народа, хотя и находившиеся в тесном контакте между собой. Но уже в сочинении начала XIII в. говорится о том, что халаджи, тюркское по происхождению племя, переселившись на юг с -северо-запада, из района, близкого к Гуру, и обосновавшись в степях Газнийской области, претерпели существенные изменения как в физическом облике,
173

так и в языке. По мнению В. А. Ромодина, это «вряд ли можно рассматривать иначе, как свидетельство об ассимиляции значительной части халаджей афганцами» приблизительно к этому времени. В. А. Ромодин, кроме того, приводит данные антропологии, согласно которым даже у современных гильзаев все еще «заметны монголоидные черты» [31а, стр. 20—21, 271—<274].
Таким же образом, но, видимо, гораздо раньше могла произойти и ассимиляция части афганцев с восточноиранскими (или тоже тюркскими?) кочевникамиэфталитами, в результате чего, возможно, возникло афганское, тоже в значительной своей части до сих пор кочевое, племя дурани, или абдали (название '«абдали» нбпо'оредствен'но возводится к этнониму эфталитов). Известно, что уже с VI в. от эфталитов, кочевавших к северу от Гиндукуша, отделилась большая группа, которая обосновалась в степях к югу от этого хребта, создав независимое государственное образование и подчинив значительные территории к востоку, включая север Индии [31а, стр. 20—21, 199—201, 204—207].
То, что эфталиты гораздо раньше халаджей ассимилировались с афганцами, по-видимому, как раз и нашло отражение в афганских генеалогических преданиях XVI—XVII вв., в которых абдали фигурируют уже как коренные афганцы, происходящие вместе с другими от Кайса, тогда как гильзаям еще приписывается не чисто афганское, а смешанное происхождение — по женской линии от этого родоначальника, через его внучку Мато.
Интересно также, что супругом последней и, следовательно, родоначальником гильзаев считается гурский принц, что может служить еще одним косвенным подтверждением прямой связи гильзаев с халаджами, вышедшими из Гура, а через них (или непосредственно) и с другими гурцами [31а, стр. 21, 270, 274—276; 14, стр. 135]4.
4 Возможно, именно с халаджами (или с другими гурцами) как «частичными» предками афганцев связаны в конечном счете предания последних о переселении их предков в давние времена из Гура в Сулеймановы горы, на чем базировалась точка зрения некоторых ученых о том, что прародиной афганцев были не Сулеймановы горы, а Гур |[31а, стр. 270; 43, стр. 29—30, 34]. Одного из праправнуков Кайса звали (Ибрагим Гор.и, что, возможно, также отражает связи афганцев с Гуром. Ибрагим Гори считался родоначальником группы племен гор;ия-хель (халили, моманды, даудзаи) |[75, стр. 44, 104].
174

В генеалогических преданиях афганцев есть и другие не менее любопытные примеры не чисто афганского происхождения некоторых племен — по женской линии или от приемных сыновей. Так, легендарная Мусамат Гаги считалась родоначальницей племени гагияни. Причем даже в XIX в. еще существовали по крайней мере две версии относительно прямого происхождения этой женщины от Кайса. Согласно первой версии она была дочерью одного из его прапраправнуков Маха и одновременно женой приемного сына последнего, Давлат Кадама. ^Согласно второй версии Мусамат Гаги хотя тоже происходит от Кайса, но совсем по другой линии и, кроме того, оказывается, что она жила двумя поколениями раньше [76, стр. 104, ПО]. В генеалогиях племен группы карани подобное же место занимает Банну — родоначальница баннучей, муж которой Шитак, по-видимому, не считался по происхождению чистым афганцем [74, стр. 30, 64].
Еще И. М. Рейснер отмечал, что «фактически состав любого из афганских племен не был однородным. В каждом из них существовали чужеродные подразделения... Достаточно ознакомиться с общей родословной афганских племен и с родословиями важнейших из них в отдельности, чтобы убедиться в этом» [43, стр. 184]. И. М. Рейснер приводил данные источников, свидетельствующие, например, о том, что даже близкородственные хели и племена могли быть полностью разобщены и находиться в состоянии войны друг с другом и, наоборот, совершенно чужеродные хели могли участвовать в этой войне на той и другой стороне в качестве союзниковвассалов и затем получить долю завоеванной земли вместе с основными хелями. Так, юсуфзайский хель баизаев привлекал хаттаков и индийцев-джадунов в качестве союзников в войне против другого юсуфзайского хеля ранизаев, а затем поделился с ними завоеванной землей. Даулат-хель в борьбе за землю со своими ближайшими родичами — марватами и миян-хелем — вступил в союз с чужими афганскими племенами гандапур и уштурана и т. д. [43, стр. 98, 184—185]. И. М. Рейснер указывал, что «эти факты, конечно, весьма интересны, ибг они показывают, как афганские племена смешивались в процессе своего расселения и завоевания новых земель, причем часть одного племени получала земли и образо¬

вывала свои поселения на территории другого племени» [43, стр. 185]. Вместе с тем он не придавал большого значения ни вопросу о смешанном составе афганских племен, отражавшемся в их генеалогиях, ни вопросу о расселении на завоеванных землях родственных хелей вместе с чужеродными. Он не считал необходимым подробно исследовать эти вопросы, так как не усматривал в них прямой связи со строем земельных отношений в афганских общинах [43, стр. 184—485].
Между тем, как нам представляется, исследование самой природы афганской патронимической структуры может дать многое для решения наиболее трудных проблем аграрного строя афганских общин, и в первую очередь вопроса о характере разделов и переделов («веш») завоеванных или вновь освоенных ими земель.
Прямо и непосредственно связан с патронимической структурой основной принцип раздела земель по патронимиям, или иначе «по наследственным долям». Выше был приведен материал, показывающий, как наделялись землей небольшие патронимии у вазиров, баннучей и гандапурцев, как образовывались наделы небольших групп родственных семей: браха у юсуфзаев, нала у бхитани, тал и дара у ниязаев. Аналогичные данные имеются и по другим племенам. Так, племя уштурана поделило завоеванные земли на правобережье Инда в Дамане сначала между своими двумя более крупными патронимиями, а затем в каждой из них получили наделы небольшие патронимии [107а, стр. 21; 43, стр. 114]. Подобным же образом между патронимиями делили свои земли хаттаки в Кохате. Два их крупных хеля — банги-хель и гуди-хель, занявшие ближайшие к Инду горные долины, распределили пригодные к обработке земли между своими девятью деревенскими общинами, в которых их младшие патронимии проживали совместно, вероятно, в отдельных кварталах. Внутри деревень и кварталов земля также делилась «по наследственным долям» [74, стр. 80].
Наделы-браха (барха, бахра) небольших групп родственных семей были известны не только v юсуфзаев, но и у других афганских племен района Пешавара: гагияни, мухаммадзаев, а также, по-видимому, горияхель (халилей, момандов и даудзаев) П07а, стр. 15; 75, стр. 122].
J76

Интересно, что у гагияни и мухаммадзаев доли-браха были, очевидно, более или менее уравнены между собой. Так, гагияни разделили свои земли на 35 больших участков — канди, достаточных для патронимий примерно четвертого порядка. Земли отдельной «деревни составляли либо полное канди, либо какую-то долю полного канди». А каждое канди в свою очередь подразделялось на >100 браха [75, стр. НПО] — наделов младших патронимий. Мухаммадзаи произвели раздел соответственно между своими восемью патронимиями, каждая из которых охватывала одну деревню, причем в четырех ниже расположенных деревнях земля делилась на 480 браха [75, стр. 109—МО]—долей младших патронимий.
«Количество подобных примеров можно было бы увеличить, но, очевидно, и этого достаточно для подтверждения основного принципа веша, т. е. раздела земель, по патронимиям. Однако в некоторых случаях мы сталкиваемся с особенно строго регламентированным и скрупулезным разделом земли, учитывающим сравнительную численность тех или иных участвующих в разделе патронимий и даже отдельных семей, а также иногда и качество самой земли. В немногих из этих случаев исторически зафиксированы и последующие обмены участками между патронимиями или периодические переделы заново уже поделенных земель. Причем чрезвычайно характерно, что подобные особенности в проведении веша часто обнаруживаются не у всего племени целиком, а лишь у его части, так что те или иные крупные патронимии могут в этом отношении довольно резко отличаться друг от друга. И здесь первостепенное значение имеет опять-таки внутренняя природа патронимического строя в отличие от первобытного родо-племенного: сравнительно слабая взаимосвязь и взаимозависимость более крупных патронимий, их самостоятельность и свобода в приспособлении к конкретным местным условиям, сложившимся в каждой данной соседской общине. Например, у тех же мухаммадзаев четыре хеля в четырех выше расположенных деревнях произвели более скрупулезный раздел земли, чем хели нижних деревень, поделив ее на 6 тыс. семейных долей (или, возможно, даже долей отдельных членов семьи). Доли назывались «пуча», т. е, «жребий», что, вероятно,  1212 Д. Д. Давыдов
177

(свидетельствует о распределении нарезанных мелких долей-участков по жребию. Как указывается в источнике, «различный масштаб этих внутренних разделов может быть объяснен только тем фактом, что число владельцев долей в верхних четырех деревнях было очень велико» г[75, стр. 109—110] (видимо, в сравнении с имеющимся земельным фондом). И потому пришлось прибегнуть к (.столь детальному разделу.
Все наиболее скрупулезные способы веша у афганцев сводились к трем основным типам. По первому типу юдну долю земли получала каждая отдельная семья в лице ее главы, и даже одиноким взрослым мужчинам доли не полагалось; по второму — семья наделялась стольким числом долей, сколько в ней было взрослых мужчин, женатых и холостых; наконец, по третьему — количество долей равнялось числу всех членов семьи, включая женщин, детей, стариков. Причем, хотя каждый последующий тип отличался от предыдущего большей ^степенью детализации, никаких особых принципиальных различий между ними, как увидим ниже, не было.
Первый тип веша наблюдался, например, у части западных афганцев-дурани (абдали) и гильзаев. При этом в некоторых случаях удается обнаружить, что причиной столь детального раздела завоеванных или вновь освоенных земель явилась опять-таки, по-видимому, их ограниченность в сравнении с численностью афганцев, претендовавших на земельные доли.
Так, Мухаммад Хаят-хан, изучивший рукописные хроники и устные предания афганцев, приводит в своей книге «Хаяти-Афгани», опубликованной в 1867 г. в Лахоре, следующие сведения о разделе абдали в XV в. завоеванных земель в районе Кандагара: «...завоевав эту область, абдали тогда поссорились относительно раздела земли, и концом их раздора было то, что Умар был избран в вожди и наделен полномочиями разделить землю между семьями» [цит. по: 43, стр. 46].
Учитывая, что фонд пригодных к обработке земель в районе Кандагара был «чрезвычайно невелик» и сидевшее на них земледельческое, главным образом таджикское, население, а также могущественные феодальные правители упорно сопротивлялись афганским завоеваниям [43, стр. 256], вряд ли можно сомневаться в том, что причиной раздоров абдали при проведении веща
178

была именно ограниченность отвоеванных земель по сравнению с численностью самих абдали.
Сведения Мухаммада Хаят-хана подтверждает Р. Лич, которому удалось во время пребывания в Кандагаре в 40-х годах XIX в. ознакомиться с рукописными архивами и устными преданиями абдали. Он также сообщает о «множестве споров и вражде» среди абдали в связи с разделом завоеванных земель, а также о том, что абдалийские «ханы, наконец, договорились назначить Умара, чтобы он поделил земли и распределил их между ними по справедливости». О самом принципе раздела Р. Лич говорит, что абдали (не все, а «многие племена» их) «делят свои земли по семейным очагам — „орбаль", а одинокие (мужчины) не получают ничего, кроме своей собственной „зархарид“, т. е. купленной за деньги земли» [91, стр. 448, 454].
Сходные сведения о некоторых племенах гильзаев приводит другой английский колониальный чиновник, Г. П. Тейт. Говоря о практике разделов земли «между различными семьями», он в качестве примера сообщает, что «у некоторых племен гильзаев неженатые мужчины совершенно не получают никакой доли, так как право на ее получение ограничивается, по-видимому, главами семей» [103, стр. 7—8]. Важно подчеркнуть, что никаких следов последующих переделов земли у хелей и племен, деливших ее по первому типу, не имеется.
Классический пример веша по второму типу — веш у вазиров. У них взрослые мужчины получали долю («дадди»), а женщины не имели права наследовать землю и владеть ею. Особые условия, при которых происходил раздел земли у вазиров, объяснялись тем, что это племя позже всех приступило к завоеваниям и с величайшим трудом, в жестокой борьбе отвоевывало землю у других афганских племен. Племя было организовано на военный лад, и эта общая военизация наложила отпечаток и на земельные отношения вазиров. Так, согласно их обычному праву, зафиксированному в своде XVII в. «Вазиринарх», при разделе земли между патронимиями принимались во внимание не только степень родства, но и воинские заслуги каждой из них (это называлось делить землю по «тогам», т. е. по боевым знаменам хелей-патронимий), а внутри патронимий долю земли для своей семьи получал не просто каждый взрослый муж-
12*
179

4ийа, а мужчина, способный носить оружие, воин [43, стр. 113—114, 227—232; 18, стр. 7, 189—1190, 200]. ^
Как уже указывалось выше, у вазиров в дальнейшем не производилось периодических переделов поделенных земель (кроме как внутри отдельных младших патронимий). Но вот у маленького племени кунди, занявшего землю по соседству с вазирами в районе Танка, «первоначальный обычай веша предоставлял одну долю (или ,,дадди“) земель «племени каждому мужчине, «старому или молодому, а вдовы и все остальные женщины исключались. Причем земли периодически перераспределялись по этому принципу, и каждый мужчина сохранял то, что он получал, до следующего веша». Когда же правитель Танка с начала XIX в. стал взимать подушную подать, то «доли при веше уже получали только те взрослые мужчины, которые платили эту подушную подать». Следует отметить, что у некоторых хелей племени кунди переделов никогда не было (а в XIX в. они прекратились у всех кунди) [1076, стр. 140].
Наконец, по третьему типу с учетом численности семей и качества земли делили, а затем периодически обменивали или заново переделяли земельные участки всего несколько племен. Наиболее обширная литература имеется о юсуфзаях и марватах5, хотя больше всего неясностей в вопросе о переделах у афганцев относится именно к этим племенам.
На материале о юсуфзаях, по-видимому, удается выявить основную причину той крайней скрупулезности, с какой производились разделы земли по третьему типу. Эта причина кроется опять-таки в малоземелье, которое обостряется по мере роста численности общин. Как нам представляется, по этой же причине большинство афганских племен покинуло свои прежние места обитания в Сулеймановых горах и на Газни-Кандагарском нагорье и начало завоевания новых территорий.
Так, по преданию юсуфзаи, входившие в группу племен хахи, жили в древности (до XIII—XIV вв.) в районе Кандагара вместе со своими ближайшими родичами— гория-хель (родоначальники тех и других — Ха-
5 Эта литература и источники наиболее полно использованы в работах В. А. Ромодина, специально занимавшегося юсуфзаями [см.: 44; 45, стр. 99—124; 31а; 316].
180

хай и Гори — считались братьями). Земель, «Доставшихся им по наследству», постепенно стало не хватать для обеих групп племен, «что привело к возникновению споров, когда их численность увеличилась. И хахи, более слабые из двух (групп), были вынуждены согласиться на раздел, который давал им неравную долю. Однако вслед за этим они были лишены даже этой доли и в конце концов решились совсем покинуть территорию своего древнего обитания» [75, стр. 40]. Таким образом*, если верить этому преданию, у юсуфзаев и их родичей уже в средние века происходили разделы земли, во всяком случае между племенами или хелями-патронимиями, причем иногда неравными долями, и причиной этих разделов был рост малоземелья по мере увеличения численности общин.
Когда же юсуфзаи, двигаясь на восток, захватили в XV—XVI вв. земли в районе Пешавара и в долинах Свата и Бунера, то у них, как свидетельствуют предания, собранные в 1954 г. норвежским этнографом Ф. Бартом, снова возникли к<большие затруднения с проведением справедливого раздела завоеванной, добычи», т. е. земли [58, стр. 9].
Нам представляется, что именно споры и раздоры из-за земли были у афганцев тем непосредственным поводом, который неизбежно приводил <к наиболее «справедливому», т. е. скрупулезному ее разделу. А самая возможность таких раздоров между отдельными патронимиями и племенами, безусловно, объяснялась опятьтаки глубокой внутренней разнородностью патронимической структуры, которая в этом отношении коренным образом отличалась от действительного кровнородственного единства, свойственного первобытному, родовому строю.
В XVI в., после безрезультатных споров, юсуфзаи обратились к видному религиозному авторитету Шейху Мали с просьбой произвести раздел завоеванных ими земель. Шейх Мали прежде всего определил численность каждого племени и всех входящих в него патронимий, произведя всеобщую перепись мужчин, женщин, стариков и детей. И затем «в зависимости от численности и состояния каждой семьи (или младшей патронимии.— А. Д.), которую предстояло наделить землей, он установил сравнительное количество долей-бахра для
181

каждого из кланов» [75, стр. 4б, 120], т. е. более крупных патронимий. Подобный раздел, а также передел земли, при котором общее число долей определяется подушной переписью, называется у афганцев «хула-веш», т. е. «раздел по ртам, по едокам».
Как указывают источники, в результате переписи, проведенной Шейхом Мали, численность крупных патронимий и, следовательно, общее количество долей-бахра в каждой из них оказались приблизительно одинаковыми. Поэтому разделив страну юсуфзаев на примерно равные по земельному фонду районы, число которых соответствовало числу крупных патронимий, Шейх Мали затем по жребию распределил эти районы между патронимиями. Внутри крупных патронимий раздел производился жеребьевкой по тому же принципу вплоть до отдельных семей. Однако распределенные районы и участки сильно отличались друг от друга по качеству земли, и, по преданию, для устранения такой «несправедливости», допущенной при разделе, было заранее предусмотрено периодически проводить «перераспределение» участков по жребию [75, стр. 120; 316, стр. 31 — 32].
К сожалению, до сих пор остается недостаточно ясным вопрос о характере указанных «перераспределений» земли у юсуфзаев: представляли ли они собой действительные переделы, т. е. разделы земли совершенно заново, с полным аннулированием результатов предыдущего раздела, или же дело в сущности ограничивалось лишь взаимным обменом участками по жребию без изменения величины прежних долей каждой патронимии, семьи и отдельного члена семьи. Все же, как можно судить по имеющимся данным, у юсуфзаев, по-видимому, происходили лишь периодические обмены земельными участками, или так называемый бадлун-веш, т. е. «раздел-обмен». По сведениям, собранным Ф. Бартом, у юсуфзаев долины Свата после первого раздела, произведенного Шейхом Мали в XVI в., производились только такие периодические обмены без предварительных новых переписей населения [58, стр. 9, 14, 65]. Нам представляется также уместным еще раз обратить внимание на. свидетельство, содержащееся в рукописи XVII в. Ахунда Дарвезы Нанграхари («Тазкират ал-абрар ва-лАшрар»), о том, что «до сего дня этот раздел Шейха.
182

Мали остается без всяких изменений» [цит. по: 316, стр. 32], а также на указание источника XIX в. о том, что долей, установленных Шейхом Мали для «кланов и их подразделений» и вплоть до «каждой семьи», юсуфзаи затем «твердо придерживались при всех своих последующих перемещениях и переселениях, так что и сейчас обычное явление — встретить юсуфзаев — земельных собственников, с жаром апеллирующих к этой древней шкале прав на землю» [75, стр. 46].
Что касается XIX в., то сообщения Г. В. Белью, Г. Дж. Раверти и других очевидцев, обобщенные В. А. Ромодиным, свидетельствуют о существовании у всех юсуфзаев только обменного веша, поддерживавшего «справедливость» в распределении земли лишь по качеству, но не по количеству. «Пересчет населения в XIX в.,— отмечает В. А. Ромодин,— уже не производился и главы семей получали ставшие неравными наследственные доли. В таком виде обычай обеспечивал очередность в пользовании землями различного качества» [316, стр. 32, 127].
Правда, по сообщению Е. Дж. Гастингса от 1878 г., которое относилось неизвестно к какому периоду времени, у юсуфзаев все же производились «пересчеты» населения, и если оказывалось, что одно племя (или патронимия) располагало землей в избытке по сравнению с числом своих долевладельцев, а другому, наоборот, земли не хватало, то часть (младшие патронимии) первого племени переходила на земли второго [75, стр. 120]. Однако, как нам представляется, это сообщение отнюдь не противоречит выводу о том, что у юсуфзаев были не переделы, а лишь взаимные обмены земельными участками. Из него, возможно, следует, что такие обмены в некоторых случаях сопровождались известным уравнением численности обменивающихся между собой патронимий [см. 43, стр. 128—129]. Но это уравнение, по-видимому, было весьма приблизительным, и поэтому выражение Е. Дж. Гастингса «пересчеты» нужно понимать в смысле общей сравнительной оценки населения и земельного фонда на территории той или иной патроними. Самая же возможность переселения младших патронимий одного малоземельного хеля на свободные земли и в деревни другого хеля, как было показано выше, обусловливалась естественным развитием патрони¬
183

мической структуры, которой была присуща как раз разнородность, а не однородность отдельных слагаемых элементов.
Характерное для всякой патронимической структуры ослабление родственных связей между патронимиями в направлении от младших патронимий к старшим проявилось у юсуфзаев, в частности, в том, что между их крупными патронимиями и племенами, по-видимому, вообще никогда не производилось даже бадлун-вешей или такие веши очень быстро прекратились [75, стр. 121]. Так, при Шейхе Мали в XVI в. собственно юсуфзаи — потомки Юсуфа — и их ближайшие родичи манданзаи — потомки его племянника Мандана — получили по жребию земли как в горах, так и на равнине. Но в результате возникшей между ними вражды они вскоре (уже в конце XVI—начале XVII в.) отказались от мирных взаимных обменов по жребию и силой захватили и навсегда закрепили за собой: юсуфзаи—все горные, а манданзаи — все равнинные земли. Причем как те, так и другие изгнали из своих новых владений оставшиеся там младшие патронимии своих соперников [75, стр. 46—47, 108]. По сведениям, собранным Ф. Бартом, в горном Свате вообще никогда не было обменов пахотными землями между районами («таппа») 11 крупных патронимий, а лишь внутри них между деревнями или кварталами [58, стр. 9, 14, 65].
Интересно, что у юсуфзаев Свата и других районов при обмене между деревнями и кварталами, а также внутри них производилась сравнительная оценка стоимости домов и хозяйственных строений и тот хозяин, которому по жребию доставался дом меньшей ценности, получал компенсацию. Если же соглашение не достигалось, оба домохозяина снимали с домов и забирали с собой ценные строительные детали: двери, стропила и т. п. В Бунере непременным условием взаимного обмена считалось приведение в образцовый порядок домов и усадеб [75, стр. 121; 98, стр. 270; 316, стр. 128].
Обменный веш между деревнями и кварталами отнюдь не изменял, а, наоборот, сохранял и даже, возможно, увеличивал ту типичную для афганских деревень разнородность составляющих их квартальных патронимий, которая, как было показано выше, возникала уже при самом основании деревни в результате совместного
184

Поселения в одной общине нескольких неродственных семей или групп семей. Ярким примером может служить описанная М. Эльфинстоном юсуфзайская деревня Галопе с четырьмя кварталами-канди, населенными четырьмя неродственными хелями [67, стр. 101; 316, •стр. 123—«126]. И после прекращения в XIX в. веша у юсуфзаев, во всяком случае на территории современного Афганистана, эта внутренняя структура деревень из неродственных патронимий не исчезала и не могла исчезнуть, пока внутри них существовали и возникали вновь младшие, а затем и старшие патронимии.
Заканчивая краткую характеристику юсуфзайской общины, нельзя не обратить внимания на отдельные, хотя пока еще и не совсем ясные указания источников на то, что по крайней мере у части юсуфзайских патронимий обменный веш происходил на основе признания нрава на долю не за всеми членами семьи, как при первом разделе Шейха Мали, а только за взрослыми мужчинами, т. е. уже не по третьему, а по второму типу разделов. Так, о юсуфзаях Бунера известно, что у них «раздел, включавший даже дома (их обмен.— А. Д.), производился между взрослыми мужчинами» [76, стр. 147]6. Если же добавить к этому, что согласно обычному праву юсуфзаев, как и большинства других афганских племен, женщина полностью лишена возможности наследовать землю и владеть ею [107а, стр. 231, 233], то складывается общее впечатление, что раздел третьего типа — по едокам («хула-веш») у юсуфзаев был лишь детализованным выражением раздела по второму типу — между взрослыми мужчинами — или даже по первому типу — между главами семей. Недаром же в источниках прямо подчеркивается, что раздел происходил вплоть до «отдельных семей» [75, стр. 46, 121].
Многое из того, что сказано о юсуфзаях, может быть повторено и в отношении марватов, хотя исследователи считают их племенем, наиболее последовательно проводившим разделы и переделы земли по принципу хула-веша. Прежде всего известно, что марваты раз и навсегда поделили завоеванную ими территорию между
6 Предположение о том, что, в частности, у юсуфзаев вместо наделов на едока «в дальнейшем... наделы стали получать только мужчины или только взрослые мужчины», высказывал и В. А. Ромодин [см. 45, стр. 114].
18 л

крупными й средними патронимиями по «наследственным долям» и с тех пор все разделы и переделы у них проходили только внутри этих патронимий, а чаще всего лишь внутри небольших патронимий. Как сообщал источник, они «жили в секционных общинах, каждая на отведенном ей наделе» [74, стр. 43, 217]. И. М. Рейснер отмечал, что «марваты фактически распались на отдельные в значительной мере изолированные друг от друга общины» [43, стр. 238]. Следует подчеркнуть, что те патронимии («секции») у марватов, которые располагались на сравнительно небольшой замкнутой территории (так же как у юсуфзаев на таппа) и в ра-м'ках которых самостоятельно и независимо от других проводился веш, действительно должны квалифицироваться как отдельные общины.
Периодические переделы земли по душам внутри средних и небольших патронимий марватов преследовали две цели: привести наделы в соответствие с изменившейся численностью общинников и обеспечить очередность в пользовании участками различного качества. Перед очередным вешем проводилась перепись данной патронимии. Затем численность всех входивших в нее более мелких патронимий каждого порядка уравнивалась путем перевода части младших патронимий или семей из более многочисленной патронимии на территорию меньшей по численности. Уравненные патронимии получали одинаковые участки земли по жребию.* Вся площадь обычно разбивалась на большое число (11, 13 и более) конов («ванд»), отличающихся определенным качеством земли. И каждый из вандов делился на такое число крупных и затем все более мелких частей, сколько патронимий соответствующих порядков участвовало в веше. Так в 1873 г. ‘проходил последний веш между двумя основными хелями марватов ветви матора, а также внутри этих хелей между более мелкими и самыми младшими патронимиями. Так же переделяли землю и марваты сикандар-хеля (в 1857 г.) между шестью своими хелями (по 35—67 семей в каждом) и еще несколько средних патронимий марватов. У остальных марватов в XIX в. переделов не было [74, стр. 78—79, 213—229; 43, стр. 123—128].
При этом весьма интересно также, что, например, внутри марватского хеля мулазай проводились не пере¬
186

делы, а фактически бадлун-веш, сохранявший в неприкосновенности доли младших патронимий и >семей, определенные при разделе по едокам еще в XVIII в. И только периодически патронимии и 'семьи обменивались соответствующими крупными и мелкими земельными участками. Семейная доля из семи персональных долей «хула» у мулазаев называлась «кандак», а доля младшей патронимии из четырех таких семейных долей — «дхар». В первой четверти XIX в. состоялся самый крупный обменный веш, когда два из трех основных хелей мулазаев—хайдар-хель и миральзай—обменялись между собой землями. При этом для уравнения количества долей из первого хеля на территорию второго была переведена небольшая патронимия саин-хель. В результате получилось примерно равное соотношение—57:67 дхаров [74, стр. 89, 215, 226—227].
Таким образом, даже среди тех нескольких марватских хелей, у которых, по материалам XIX в., некоторое время действительно были периодические веши, встречался как передел по душам, так и простой обмен ранее поделенных земель. Что же касается остальных марватских хелей, то были ли у них переделы или бадлун-веш, как у юсуфзаев, или, б,ыть может, дело ограничилось лишь одним-двумя разделами по душам и дальнейших переделов не было, этого пока определенно установить нельзя.
Материал о марватах также в ряде случаев не дает ответа на вопрос, чем объяснить столь скрупулезный характер их разделов и переделов. Хотя, например, известно, что перед проведением разделов происходили ожесточенные споры и даже вражда из-за земли между двумя наиболее влиятельными хелями марватов— ачухелем и сикандар-хелем — и также внутри последнего, а переделы всегда являлись результатом подобных споров [74, стр. 77—79].
В то же время совершенно ясно, что у марватов, как и у юсуфзаев, хула-веш представлял собой в конечном итоге лишь детализованное формальное выражение раздела между семьями, так как доли отдельных членов семьи всегда нарезались вместе. Так, Торборн прямо указывает, что «как правило, жеребьевка долей происходит вплоть до семей, не далее. Например, если семья состоит из отца, матери и пятерых детей, жиэущих в
187

полном подчинении у pater familias, то он получает в качестве патти, или семейной доли, семь полос общим участком» [74, стр. 217; 43, стр. 127]. К этому следует добавить, что у марватов женщины были лишены права владеть землей и их доля при разделах и при наследовании доставалась главе семьи [107а, стр. 237; 74, стр. 225, 226].
Также, по-видимому, ясно, что отнюдь не переход младших патронимий из одной деревни в другую с целью уравнения численности хелей при разделах и переделах явился первопричиной разнородной структуры марватских деревень, таких, например, как деревни Зангихель, Дабакмандрахель и Пахархель, состоящих каждая из трех различных патронимических кварталов [43, стр. 128—129]. Подобная структура, как мы видели, характерна для очень многих деревень Афганистана, и не только афганских, но и таджикских, хазарейских и Других, у которых при этом никогда не было никаких переделов земли.
Помимо кунди, юсуфзаев и марватов периодические «перераспределения» земли отмечены в литературе у таких афганских племен правобережья Инда и Полосы независимых племен, как утман-хель, часть оракзаев, гандапурцы [67, стр. 60; 100, стр. 22] и моманды. Однако о характере этих «перераспределений» у первых двух — утман-хеля и оракзаев — ничего определенного неизвестно. Представляли ли они собой переделы или бадлунвеш и по какому из трех типов производился раздел земли, на все эти вопросы в источниках нет ответа.
Не вполне яс*н и характер веша у гандапурцев Дамана. Судя по сообщению источников, у них подлежала периодическому вешу (до 1813 г.) только та часть земли, которую они непосредственно обрабатывали. Она была разделена между их шестью основными хелями на шесть больших долей-нала. И через каждые 3—5 лет эти шесть хелей проводили через своих представителей «жеребьевку, определяющую порядок, согласно которому каждый из них получает свою долю земли» [67, стр. 60; 1076, стр. 140—141]7, т. е. ту или иную из шести нала.
7 Остальную землю гандапурцы, занимаясь кочевым скотоводством и караванной торговлей, коллективно -сдавали в постоянную аренду, доходы от которой делили между собой на 36 тыс. долей?
188

Как нам представляется, на основе этих данных можно только заключить, что между гандапурскими хелями происходил обмен земельными участками, а не передел по душам, ибо ничего не говорится ни о переписи населения, ни о нарезке душевых наделов. Впрочем, для окончательного суждения материалов недостаточно.
Что касается момандов, то у них до XIX в. существовал обменный веш: хели, жившие в горах и на равнине, периодически менялись местами. Но во второй половине XIX в. более могущественные хели, жившие в то время в горах, силой захватили и навсегда закрепили за собой равнинные земли, положив тем самым конец вешу [18, стр. 192].
Чрезвычайно характерно, что в тех районах, где особенно большую роль играло искусственное орошение, никаких переделов вообще не было, хотя первоначальные разделы завоеванных земель и оросительной воды на доли между патронимиями и семьями производились. Так, племя бабури некогда разделило завоеванные земли в Дамане между патронимиями на восемь крупных единиц («були») — по четыре в каждом из двух основных хелей. <В одном из хелей, в котором было четыре патронимии нижеследующего порядка, все они получили по одному були, в другом, где их насчитывалось восемь, каждый були поделили пополам («нимака»). Внутри були и нимака земли были разделены между младшими патронимиями («гунди»—2—3 семьи) и отдельными семьями по третьему типу, т. е. по едокам («хула-веш»), причем душевые наделы обозначались денежными единицами — рупиями. Всего имелось 1270 однорупиевых долей-хула, которые, однако, в XIX в. уже распределялись между восемью були неравномерно. Точно на такие же и с теми же названиями крупные и мелкие доли поделены и водные ресурсы р. Кальпани, из которой восемь оросительных каналов, по-видимому, по очереди подводили воду к каждому из були. Только доли воды еще более дробились, чем доли земли, и мельчайшие водные единицы обозначались в долях рупии. Причем количество рупиевых водных до-
дадди. Затем постепенно эта земля была тоже подвергнута разделу «вплоть до наделения отдельных семей и даже отдельных лиц» [1076, стр. 140—'141]. Переделы этой земли, видимо, никогда це производились
189

лей внутри були и нимака совершенно не соответствовало числу душевых наделов, так как те и другие у бабури могли продаваться и закладываться отдельно. Как сообщал источник, «у племени бабури права собственности на землю и воду полностью разделены... человек может быть крупным собственником воды, хотя ему не принадлежит ни одного акра земли» [107я, <ст.р. 20].
У части гандапурцев, занимавших по соседству в той же долине р. Кальпани район Рори, «собственнические права на воду и прилегающие земли» были при первоначальном разделе зафиксированы в равных долях («каша»). Эти доли продавались и покупались, и к концу XIX в. их полностью скупили несколько наиболее влиятельных ханов [1076, стр. «175].
Аналогичная система распределения воды между патронимиями и семьями, находившаяся в прямой связи и соответствии с разделом земель на доли, наблюдалась и у остальных афганских племен правобережья Инда, там, где существовало искусственное речное орошение, а именно: у халилей, момандов и части юсуфзаев Пешаварского оазиса, у юсуфзаев Свата, у баннучей долины Банну и др. Причем в этих районах почти повсеместно доли оросительной воды отмерялись количеством времени фактического водопользования из канала. По каждому магистральному или боковому каналу, отводившему воду на земли определенной старшей или младшей патронимии, деревни или квартала, пропускалось столько «суток» воды («шабанаруз»),—х/2 суток («вахт»), V8 суток («пахар») и т. д., сколько их всего принадлежало данной патронимии. Внутри патронимий крупные водные доли подразделялись на более мелкие и мельчайшие. Между патронимиями и внутри них устанавливалась путем жеребьевки общая очередь («наубат»), согласно которой вода из магистральных каналов подавалась по тем или иным боковым арыкам и более мелким оросителям. Соответствие между долями воды и земли, например в Пешаварском оазисе, достигается тем, что один вахт (в других случаях «шабанаруз») отпускают для орошения четырех бахров земли или один пахар воды на одну бахру земли. В некоторых деревнях эти четыре бахры, расположенные одним большим участком, сами называются «шабанаруз». Два таких шабанаруза земли образуют один догун, а 2—3 догу»
190

на — один кандай, т. е. «KBkptaJi», участок патронимии третьего-четвертого порядка. В одном из районов Лешагварокого оазиса размер одного кандая, т. е. поливной площади средней патронимии-квартала, составлял при первоначальном разделе земли и воды около 1 тыс. джарибов. Интересно, что на участках небольших патронимий, включающих четыре или восемь бахров (т. е. один вахт или шабанаруз) земли, существовала определенная хозяйственная организация, связанная с единством системы водопользования. Так, в ряде случаев все семьи этой патронимии должны были засевать свою землю одинаковыми культурами, что обеспечивало равенство водопотребления [75, стр. 122, 135—140; 74, стр. 75, 101—/107; 1076, стр. 168—169]. Однако все это* отнюдь не устраняло хозяйственной самостоятельности отдельных семей, которые в Пешаварском оазисе могли владеть вахтом или шабанарузом земли и воды «совместно», а могли быть и «частными собственниками» [75, стр. 436]. У ‘баннучей в долине Банну, ото-видимому, с самого начала каждая семья получала неодинаковое количество долей земли и воды, поскольку «в каждом случае число долей определялось количеством труда», вложенного той или иной семьей в строительство ирригационной сети. В дальнейшем у баннучей, как и у бабури, «земля и вода продавались, покупались и закладывались совершенно независимо одна от другой» [74, стр. 75, 102—104; 1076, стр. 476].
В цитированной выше афгановедческой литературе зачастую, с нашей точки зрения, незаслуженно большое внимание уделялось вопросу о том, были ли разделы и переделы (веш) у афганцев свидетельством существования и особой формой реализации общинной или даже «родовой» и «племенной» собственности на землю и воду. Анализ имеющегося исторического материала с учетом достижений науки в изучении патронимии позволяет установить действительное значение общинной собственности у афганцев, а именно: значение в общем второстепенное по сравнению с собственностью частной.
В самом деле, как явствует из вышеизложенного, в обозримый источниками период позднего средневековья и нового времени у афганцев был уже не первобытный родовой строй с его коллективной собственностью и коллективным трудом, а раннеклассовое общество. У них
191

не зафиксированы в указанный период также отдельные крупные патриархально-семейные общины с нераздельным имуществом и коллективным трудом, а существовали лишь деревенские общины, которые объединяли многие сравнительно небольшие, притом уже распадавшиеся патриархальные семьи или даже малые семьи. Далее, исследователями (И. М. Рейснером и др.) с самого начала признается хозяйственная самостоятельность каждой отдельной семьи и уже достигнутая определенная степень развития частной семейной собственности на средства производства. И эти частнособственнические отношения между семьями дают основание квалифицировать афганскую общину не как родовую, а как соседскую, которой в то же время отнюдь не противоречило наличие патронимической структуры с ее родственной взаимопомощью и определенным хозяйственным, политическим и идеологическим единством отдельных семей. Но из всего этого неизбежно следует вывод, что общинная, а тем более «родовая» или «племенная» собственность отнюдь уже не являлась первичной и исходной в афганской общине по отношению к собственности частной [ср. 43, стр. 404, 105, 108—409].
В известном смысле происходило как раз обратное. Общинная собственность в отдельные исторически ограниченные периоды появлялась в результате совместного освоения группой семей новых земель, особенно же в результате завоевания новых территорий большими объединениями из многих патронимий и общин. Однако уже первичный раздел вновь освоенных или завоеванных земель между семьями наносил чувствительный удар общинной собственности. Она фактически переставала существовать там, где земли и водные ресурсы подвергались полному разделу, и сохранялась в районах, богатых землей и водой, лишь в виде свободного запасного фонда (альменды). Указанный фонд, который образовывался в каждой из патронимий при разделе земли и воды между ними и впоследствии постепенно делился по мере появления новых семей и увеличения численности населения, отнюдь не играл определяющей роли в общем балансе частной и общинной собственности. Нельзя признать большого значения в этом балансе и за общинными выгонами, лесными участками и другими вспомогательными угодьями, которые общи¬
192

на во многих случаях навсегда оставляла в общем пользовании, препятствуя по мере своих сил их разделу [74, стр. 225, 226, 229] или захвату в частную собственность с последующей распашкой, ибо это нарушило бы нормальные условия хозяйствования всех семей общины. И уж совсем никакого отношения к общинной собственности не имели временные коллективные владения (типа браха-кор и т. п.) в рамках самых младших патронимий, когда последние еще только возникли из разрастания одной семьи и не сразу полностью разделили свое имущество, часто продолжая некоторое время переделять или обменивать семейные доли (как у вазиров, баннучей и марватов).
Периодические переделы земли в масштабе всей общины, тем более "о’бмеЖГ'разных по качеству участков с сохранением абсолютной величины частных семейных долей, .представляли, с нашей точки зрения, реализацию ^скорее _частнособственнических, чем верховных общин - ных прав на Тё^лТ07'1Тбо~Щределов и обменов всякий раз добивались именно семьи и патронимии, занимавшие в данное время худшие или уже не соответствующие возросшему населению участки. При этом ссылка на ранее существовавшую общинную собственность и равные права, полученные в результате совместного освоения или завоевания земель, служила для таких обиженных семей и патронимий лишь основанием требовать передела или обмена земельных участков. Точно так же и прекращение переделов и обменов означало полную победу частнособственнической тенденции, ибо это, как правило, случалось тогда, когда «брала верх группа, которая владела лучшими землями и отказывалась уступить их» [1076, стр. 138] менее сильной, обиженной группе семей.
Торборн сообщал о марватах XIX в., что до тех пор, пока у них существовали периодические переделы земли, отдельные семьи не могли без общего согласия продавать свои наделы, в чем он видел неопровержимое доказательство общинной собственности (по его неправильной терминологии, «племенной собственности», хотя переделы у марватов производило не все племя целиком, а лишь отдельные общины). В то же время Торборн отмечал, что заклад земельных наделов ростовщикам считался у марватов совершенно законным делом,  1313 	А. Д. Давыдов
193

и подробно описывал обычноправовую систему компенсации кредитора землей или деньгами в случае проведения очередного веша. Он приводит ряд примеров, когда периодические переделы в марватских общинах и отдельных патронимиях прекращались, из-за того что «очень многие владельцы долей заложили большинство своих земель» [74, стр. 216, 218, 225, 228]. С экономической точки зрения, заклад земли есть такая же безусловная реализация частной собственности, как и продажа, хотя последняя представляет собой более явное и окончательное отчуждение. В попытках ограничить с помощью обычного права такие крайние формы отчуждения можно опять-таки усматривать желание владельцев худших участков заручиться гарантией на последующий обмен их на лучшие. Впрочем, налицо, конечно, и определенное влияние прежней общинной собственности.
Как было показано выше, частнособственническое начало при периодических обменах у юсуфзаев отчетливо проявилось во взаимных оценках и компенсациях за обмениваемые дома. Соблюдение принципа частной собственности обнаруживается и при переделах у марватов. Хотя земельные участки переходят у них из рук в руки, но собственность на фруктовые сады сохраняется за теми, кто их -посадил [74, стр. 225] и т. п.
Без сомнения, политическая и идеологическая надстройка афганского общества оказывала огромное влияние на его экономический базис. Созданная патронимиями весьма сплоченная военно-племенная организация, так же как и 'патронимическая идеология (господство представлений о «родстве» патронимий, генеалогические предания), сильно тормозила окончательный распад общинной собственности. В сохранении этих надстроечных институтов была заинтересована феодализировавшаяся верхушка патронимий и племен, стремившаяся использовать военно-племенную организацию и идеологию «кровного родства» для укрепления своей власти над соплеменниками, для постепенного превращения общинных повинностей в феодальную ренту и общинной собственности в феодальную (подробнее см.: 43, стр. 184—272]. Почти повсеместное прекращение переделов и обменов к концу XIX — началу XX в. нанесло окончательный удар многим еще сохранявшимся пере¬
194

житкам общинной собственности. Образование к этому времени на территории Афганистана централизованного государства, сопровождавшееся подавлением феодального сепаратизма афганских племенных ханов, окончательно похоронило некогда существовавшую систему военно-племенных объединений, венчавшую высшие звенья афганской патронимической структуры. Лишь отдельным представителям бывших ханских семей, еще обладающим определенным влиянием, особенно в восточных районах Афганистана, удается иногда, используя в своих корыстных целях стихийное недовольство крестьянской массы, воскрешать мятежные лозунги защиты прежних «племенных вольностей». В целом же современная соседская община афганцев в районах их наиболее компактного расселения — Восточном и Южном Афганистане, как показывают приводимые ниже результаты этнографических исследований и наши собственные полевые наблюдения,— это локальная организация, которая охватывает одну, самое большое, дветри соседние деревни, включает только патронимии самых низших порядков и лишь в устной традиции сохраняет представление о прежних, более широких племенных объединениях.
СОСЕДСКАЯ ОБЩИНА, ПАТРОНИМИЯ И РАССЛОЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА У АФГАНЦЕВ ВОСТОЧНЫХ РАЙОНОВ (НАНГРАХАР, ЛАГМАН)
Во время пребывания в Афганистане в 1963—1964 гг. нам довелось непосредственно ознакомиться с несколькими деревенскими общинами афганцев на востоке страны, в районах Нанграхара и Лагмана. Наибольшие возможности представились для ознакомления с общи? нами деревень к востоку от г. Джалалабада, в обшир? ной долине р. Кабул. Эти деревни входили по тогдашне? му административному делению в центральную волость («алакадари») Надиршахкот округа («лой хукумат») Шинвар Нанграхарской провинции. Округ Шинвар со г ставлял крайнюю юго-восточную часть Нанграхарской провинции и примыкал с юга и востока к границе с Пакистаном. Как свидетельствует само название округа, 9ТР район расселения афганце? из племенной группы
13*
193

шинвари. Однако здесь же, по-видимому, в прошлом находился стык территорий, занятых рядом других афганских племенных групп. С севера и северо-востока в округ Шинвар вклинивалась территория момандов (уезд на северо-востоке округа назывался Моманддара, т. е. «долина момандов»); на северо-западе округа в некоторых деревнях население относит себя по происхождению к племенной группе сафи, представители которой населяют обширный район далее к северо-западу, по долинам Кунара и Лагмана; на юге округ Шинвар непосредственно граничил с территорией расселения афганцев-афридиев, а на западе — гильзаев (сулейманхель) и хугияни (что отражалось в названии соседнего уезда Хугияни) и т. д. Среди жителей деревень этого района можно встретить афганцев из всех перечисленных племенных групп.
Кроме того, довольно значительная часть сельского населения, в основном проживающая в обособленных деревнях и кварталах, хотя и говорит на афганском языке (пушту), но обозначает свою этническую принадлежность термином «таджик». Скрываются ли под этим названием потомки каких-то воеточноиранских народностей, или это результат сравнительно недавней ассимиляции афганцами каких-то дардских или индийских этнических элементов, сказать, конечно, трудно. Бесспорно лишь, что это район, где афганизация местного иноязычного, главным образом дардоязычного, населения происходила в значительных масштабах.
Нам довелось посетить селение афганцев-момандов Амбархана. Это сравнительно крупное селение (примерно 400 семей), расположенное в 40 км к юго-востоку от Джалалабада, вероятно, издавна [92, стр. 173] было не только местным центром производства зерна, но и важным пунктом его заготовок для приходящих сюда на зиму кочевников-момандов и гильзаев. Об этом свидетельствует и название Амбархана, по-таджикски «склад, зернохранилище», и другое чисто афганское название этого селения Табыйдзай—«место выпечки хлеба» («табый»—«глиняная сковорода для выпечки хлеба» и «дзай»—«место»).
Селение состоит из четырех кварталов, отделенных друг от друга широким руслом временного водотока (сая). Три квартала населены мрмандами-какозаями.
196

ведущими свое происхождение от одного общего легендарного предка Како. Каждый из этих кварталов был, по-видимому, первоначально основан патронимической группой родственных семей («хель»), которая и дала кварталу свое название, происходящее от имени ее родоначальника— одного из первых поселенцев здешних мест. Западный квартал называется Аниханхель (по имени Ани-хана), северо-восточный — Бахтозай («потомки Бахто»), а иногда также Грабава (по имени матери этого родоначальника), наконец центральный — Ахундзадаган («потомки ахунда» — мусульманского наставника, видимо, происходившего из сеидов).
Кварталы Амбарханы — это довольно крупные водоземельные общины, для социально-экономического строя которых определяющим является тот факт, что все пахотные земли и доли оросительной воды из кирязов и саев находятся в частной собственности общинников, самостоятельно ведущих хозяйство силами своей семьи или нанимаемых за свой счет работников.
Квартал не представляет единого комплекса. Он не имеет общеквартальной стены, отдельной мечети, «родового» кладбища и квартального общинного дома гостеприимства. Глинобитными стенами с башнями по углам укреплен каждый отдельный дом-усадьба (кала), в котором проживает одна богатая или несколько более бедных, обычно родственных между собой, семей, а иногда вместе: одна богатая и несколько более бедных семей, работающих на эту богатую семью. Как правило, каждая семья имеет внутри усадьбы флигель или даже небольшой двор, отделенный стеной.
Специальные комнаты для приема гостей («худжра» или «'михманхана») имеются почти в'каждом доме-усадьбе, особенно в более 'богатых домах, хотя приемы более важных гостей, чужеземцев, а также разного рода совещания по общинным вопросам происходят обычно в гостиных у старост-маликов.
В настоящее время этническая обособленность квартальных родственных групп у какозаев Амбарханы уже в значительной мере ослаблена, что видно хотя бы из того факта, что три квартала управляются всего двумя старостами-маликами (оба малика принадлежат к наиболее почитаемой группе алундзадаган).
Под началом у маликов находится примерно по оди¬
J97

наковому количеству семей, живущих во всех трех кварталах. Так, каждый домохозяин, независимо от того в каком квартале он проживает, сам выбирает себе одного из двух маликов и, в случае если он недоволен своим маликом, переходит к другому. Домохозяин, враждующий со своими соседями, обычно не остается под началом общего с ними малика, а ищет покровительства у другого.
Объединение верующих по приходам происходит главным образом по территориальному принципу вне зависимости от их принадлежности к той или иной родственной группе. В трех кварталах четыре прихода, в каждом приходе по три-четыре мечети, не считая одной общей пятничной мечети, расположенной в центральном квартале Ахундзадаган. Верующие того или иного прихода хоронят покойников на кладбищах своего прихода, которых обычно бывает два-три.
В то же время ирригационные сооружения — кяризы— у каждого квартала свои. Это, по-видимому, свидетельствует о том, что земли всеми тремя квартальными родственными группами осваивались отдельно и самостоятельно.
Квартал Бахтозай владеет одним большим кяризом «Бахтозай» (или «Пиль»), из которого вода распределяется на 21 суточную долю («шаваруз»), и двумя маленькими кяризами—«Рундункай» (9 шаварузов) и «Утки» (8 шаварузов). Кроме того, этот квартал отводит воду из сая.
У квартала Ахундзадаган один большой одноименный кяриз (21 шаваруз) и у квартала Аниханхель один кяриз «Аниханхель» (или «Бару», 10 шаварузов).
Вероятно, наиболее поздним по времени основания является четвертый квартал селения, носящий название Нураки. Он населен не момандами, а осевшими на землю бывшими кочевниками-гильзаями (группы тараки). Название свое квартал и населяющая его группа родственных гильзайских семей получили, по-видимому, от имени бывшего гильзайского хана Нур Мухаммада, игравшего большую политическую роль в событиях периода правления эмира Хабибулла-хана (,1901 —1919). Возможно, при нем и был основан квартал Нураки и построен вблизи него внушительных размеров ханский замок, и пощлне именуемый «Нур Мамад-кала».
198

по-прежнему принадлежит потомкам хана, которые являются самыми крупными помещиками района и владеют в разных местах еще тремя такими же зам1ками.
Квартал Нураки еще сравнительно невелик: в нем проживает вдвое меньше семей, чем в других кварталах. Они составляют отдельный приход, имеют свою мечеть, кладбище, управляются особым (третьим) маликом.
Однако они не создали отдельных ирригационных сооружений, за исключением лишь отводного арыка из сая. Ими приобретено значительное число водных долей из кяриза «Ахундзадаган».
Благодаря единству системы водопользования из кяризов в каждом квартале (причем в систему квартала Ахундзадаган включается и квартал Нураки), благодаря в основном одинаковому на всех полях пшеничнокукурузному севообороту с промежуточными или совмещенными посевами кормовых бобовых создается реальная база для существования постоянных и прочных общинных сервитутов. Община и здесь выступает прежде всего как институт производственной кооперации многих отдельных хозяйственно самостоятельных семейсоседей.
Но эта община, как и в других деревнях, не является препятствием для классового расслоения крестьянства, происходящего внутри нее. Примерно 40% всех семей (всего семей примерно 400) не имеет ни земли, ни оросительной воды, ни рабочего скота. Эти семьи (не считая семей пяти мулл) живут исключительно за счет найма в более состоятельные хозяйства.
Пяти хозяйствам принадлежит по 2—3 га земли (в пересчете на земли высшей категории, в действительности же в два-три раза больше). Еще около 40 семей владеет участками по 1—2 га, остальные — менее чем но 1 га, причем многие из них имеют землю в количестве, явно недостаточном для прокормления семьи. В селении сравнительно мало таких семей, которые бы не покупали или, наоборот, не продавали зерна, и еще меньше таких хозяйств, из которых бы часть мужчин не нанималась в поденные и сезонные работники или которые бы сами не нанимали работников 8.
8 	Нами опубликованы материалы об одном из зажиточных хозяйств селения Амбархана, где применяется труд батраков [см. 21, стр. 12].
199

В настоящее время в Амбархане живут только малые (или разросшиеся малые) семьи, и многие из них, особенно менее зажиточные, еще при жизни отца делят землю между женатыми сыновьями, образуя отдельные мелкие хозяйства и зачастую попадая в лапы ростовщиков. По весьма неполным данным, по крайней мере у 15% крестьян-собственников, владеющих участками размером менее 1 га, часть земли заложена.
Перед лицом грозящего разорения более бедные семьи стремятся по возможности меньше дробить землю по наследству. Женатые сыновья, даже поделив отцовское наследство, некоторое время обрабатывают землю совместно. Земля продолжает числиться в налоговых книгах-дафтарах за их отцом (или дедом). Так что налог вносится в казну сразу с более крупного отцовского (или еще дедовского) участка путем сбора и раскладки между всеми действительными его совладельцами пропорционально принадлежащим им долям наследства. Некоторые же состоятельные семьи предпочитают вообще не делить имущество по наследству, продолжая жить в нераздельности.
По преданию, первоначально каждая семья, участвовавшая в строительстве того или иного кяриза, осваивала довольно большой участок земли, закреплявшийся затем за нею в собственность, и, как правило, получала для его орошения полную суточную долю воды («шаваруз»), т. е. всю воду из кяриза на одни сутки. В дальнейшем этот участок земли и суточная доля воды дробились по наследству на все более мелкие единицы, а также продавались, закладывались и т. д. В результате лишь у немногих наиболее состоятельных семей в Амбархане имеется наряду со значительной земельной собственностью также еще по целому шаварузу кяризной воды или больше, если только, конечно, эти семьи сохраняют имущество в нераздельности. Так, у зажиточного крестьянина Саид Факира из квартала Бахтозай еще недавно было 3,6 га земли и 1,5 шаваруза воды из кяриза «Ахундзадаган». Но его шестеро сыновей поделили отцовское имущество, и каждому из них досталось лишь по 0,6 га и по 2 пара (2/8 шаваруза) кяризной воды. И все же этот раздел не идет ни в какое сравнение с разделом в бедной семье, даже в такой, ко торая более или менее сводит концы с концами. Так,
200

крестьянину Гулам Дину принадлежало всего 0,4 га земли и 1,5 пара, или 6 гараев (т. е. '6/з2 шаваруза) кяризной воды, и каждый из его четырех сыновей получил в наследство по 0,1 га земли и по 1,5 гарая, точнее по 1 гараю и 2 саата (т. е. V32 и 2/т части шаваруза) кяризной воды.
Описанный выше механизм родственных и соседских имущественных связей между семьями в общине, как и механизм дифференциации крестьянства, который мы наблюдаем в Амбархане и других деревнях афганцевмомандов, еще детальнее прослеживается на примере соседней более крупной деревни — Надиршахкот (старое название Батикот), центра одноименной волости. Правда, жители этой деревни не такие «чистые» афганцы, как их соседи-моманды Амбарханы. Они лишь два или три века назад начали ассимилироваться афганцами и по своему происхождению дарды, которые, впрочем, как известно, состояли в отдаленном этническом родстве с восточными иранцами, а следовательно, и с предками афганцев. Население Надиршахкота ныне считает своим родным языком афганский (пушту), говорит также на фарси-дари и, по-видимому, уже полностью забыло дардский язык (хотя некоторые термины, в том числе и те, которые приводятся ниже в нашей работе, возможно, при лингвистическом анализе окажутся по происхождению дардскими). Жители Надиршахкота относят себя к тирайи, считая (хотя и не очень уверенно), что тирайи — племенное подразделение афганцевмомандов. Буквально «тирайи» значит «выходцы из Тираха», исторической области расселения афганцевафридиев и оракзаев, расположенной далее к югу, в границах нынешнего Пакистана. По-видимому, ассимиляция дардов-тирайи афганцами началась еще в Тирахе. А затем, по сведениям Р. Лича, из-за непрерывных войн между афридиями и оракзаями тирайи покинули Тирах и переселились в район Джалалабада [77, стр. 265], где попали в орбиту влияния момандов.
По другим данным, собранным К. М. Макгрегором, тирайи еще во время пребывания в Тирахе относили себя к ветви далазаков [92, стр. 711], т. е. афганцев, которые одними из первых в XI—XII вв. стали расселяться за пределы Сулеймановых гор, на восток, и лишь р XVI в. были вытеснены юсуфзаями, а затем моманда-
291

ми за р. Инд, откуда Великий Могол Джахангир большую часть их переселил в Индию [43, стр. 9'1—94]9.
В предыдущем разделе указывалось, что некоторые, в том числе крупнейшие племенные группы, такие, как дурани и гильзаи, считающиеся ныне чисто афганскими, на самом деле, по всей вероятности, образовались в результате ассимиляции афганцами в исторически недавнее время различных неафганских народов. К этому следует добавить, что имеются весьма серьезные сомнения, например, в отношении чистоты афганского происхождения далазаков, которые ныне полностью исчезли с этнической карты рассматриваемого района. Отнюдь не лишено основания предположение, что племя далазаков образовалось в результате ассимиляции афганцами какого-то дардоязычного населения. В этом смысле приводимые К. М. Макгрегором предания тирайи об их этнической связи с далазаками вовсе не кажутся не заслуживающими внимания.
Или взять, к примеру, тех же афридиев или оракзаев, с которыми тирайи долго жили рядом в Тирахе. Имеются весьма веские основания (в том числе опятьтаки и предания самих афридиев и оракзаев) для предположения о том, что эти племена образовались в результате исторически недавней ассимиляции афганцами части другого восточноиранского народа — ормури, жившего в Тирахе. Что же касается дардоязычного населения Тираха, то также весьма вероятно, что оно приняло непосредственное участие в формировании афридиев [14, стр. 136—137], а также оракзаев.
Но независимо от того, «чистыми» или «нечистыми» афганцами являются нынешние тирайи деревни Надиршахкот, можно со всей определенностью утверждать одно: с точки зрения механизма родственных и соседских связей в общине нами обнаружено поразительное сходство между ними и их соседями момандами Амбарханы и других деревень, сходство не только в целом, но и в мельчайших деталях. Поэтому нам представляется
9 	В тех английских источниках, которые считают далазаков афганцами, указывается, что после расселения на правобережье Инда далазаки настолько ассимилировались с местным индийским или дардским населением, что «утратили свои национальные черты» и их соседи-афганцы уже не признают за далазаками афганского происхождения [75, стр. 39].
202

вполне правомерным всестороннее рассмотрение в данном разделе вопроса о характере общины в Надиршахкоте (как и в некоторых других деревнях, где проживают ассимилированные афганцами дарды), тем более что материал о Надиршахкоте позволяет проследить развитие сравнительно крупной деревенской общины чуть ли не с самого ее возникновения.
Интересно, что факт проживания большого числа тирайи в Надиршахкоте, а их здесь насчитывается сейчас около 1400 семей, или 7—8,5 тыс. человек, до сих пор не был определенно известен в научной литературе. Считалось, что все переселившиеся из Тираха в район Джалалабада дарды-тирайи живут далее к западу в долине небольшой речушки (вернее, сая) Котхвар, или Котрод, в основном в деревнях Митарани, Джаба, Барахель, Саршахи и др. (77, стр. 265; 96, стр. 20—21; 24, стр. 2]. К. М. Макгрегор в конце XIX в. определял численность всех тирайи района Джалалабада, имея в виду, по-видимому, лишь долину Котрод, в 1569 семей, или примерно 7,5—9 тыс. человек. По данным советского исследователя Г. Ф. Дебеца, их теперь насчитывается, также, видимо, лишь в долине Котрод, где, как считается, «живут все тирайи», около 13 тыс. [92, стр. 404, 711; 24, стр. 2] 10. Ясно, что даже в эти современные данные тирайи Надиршахкота не включаются.
Между тем на генетическую связь между тирайи Надиршахкота и тирайи Котрода указывает тот факт, что названия трех основных квартальных групп родственных семей, на которые делятся как те, так и другие тирайи, почти полностью совпадают. В современном Надиршахкоте эти три родственные группы семей («хель») и населяемые ими кварталы («кандай») называются Шабдиани (произносится и пишется также Шубдиани), Сепай и Лвартай. По данным же К. М. Макгрегора, в XIX в. тирайи в долине Котрод подразделялись на шибдуани, сепай и латуай [92 стр. 711].
Интересно также, что во времена К. М. Макгрегора, в XIX в., Надиршахкот (тогда Батикот) представлял собой довольно скромных размеров поселок, состоявший
10 	Любопытно сообщение проф. Г. Ф. Дебеца, что тирайи долины Котрод, как и тирайи Надиршахкота, считают себя подразделением афганцев-момандов [24, стр. 2].
203

всего из 5—6 отдельных укрепленных домов-усадеб (кала) [92, стр. 201], между тем как в современном Надиршахкоте их несколько десятков.
На основании всех этих данных можно сделать предположение, что в XIX в. или несколько ранее тирайи переселились из долины )Котрод на земли Батикота, где они и создали деревенскую общину, постепенно достигшую современных крупных размеров. Переселению, которое, возможно, сопровождалось захватом земель, принадлежащих прежнему населению Батикота, могло способствовать то обстоятельство, что тирайи пользовались особой благосклонностью и покровительством Ахмадшаха Дурани и его сына Тимур-шаха, так как сослужили им большую службу во время их походов в Индию. Известно, например, что тирайи долины Котрод вносили за это поземельный налог в казну по льготной ставке [92, стр. 711].
Семьи, переселявшиеся из долины Котрод, располагались в Батикоте тремя отдельными обособленными кварталами (первоначально отдельными укрепленными усадьбами-кала), в зависимости от того из какой из трех основных патронимических групп происходила та или иная семья. И вновь образовавшиеся группы родственных семей — хели, а также их кварталы впоследствии сохранили свои исконные этнические названия.
В то же время более мелкие патронимические объединения семей внутри кварталов возникли уже явно в Батикоте и здесь получили свои названия. Это видно из того факта, что ни одно из названий более мелких подразделений, на которые, согласно -К. М. Макгрегору, делились три вышеупомянутые основные родственные группы у тирайи долины Котрод, в Надиршахкоте не встречается и никогда раньше не было известно и.  1111 	К. М. Макгрегор приводит следующие названия мелких подразделений тирайи долины Котрод: у группы шибдуани — сайд ахмад-хель, сарук-шах-хель и шаиста-хель; у группы сепай — джабавал, джангар и бар-сепай; у группы латуай — лагарджуй и хайдархани [92, стр. 711]. К сожалению, нам самим не довелось побывать у тирайи долины Котрод, но от жителей Надиршахкота приходилось слышать, что в долине Котрод и поныне действительно существуют, в частности, подразделения хайдар-хани-хель и джангар-хель (правильнее чангар-хель). Кроме того, название «джабавал», означающее «житель Джабы», указывает на существующую и в настоящее время деревню Джаба и т. д. Любопытно, что жители Надиршахкота, говоря о тирайи долины Котрод, всегда определенно и уверенно на-
204

Кроме того, весьма интересно и то обстоятельство, что в Батикоте изменилось по сравнению с долиной Котрод и соотношение между самими квартальными патронимиями-хелями с точки зрения степени «благородства» их происхождения. Так, в современном Надиршахкоте семьи, объединяющиеся в одну из трех квартальных родственных групп — хелей, именно в хель лвартай, все считаются сеидами, т. е. претендуют на прямое происхождение от пророка Мухаммеда. И каждая из семей хранит как семейную реликвию специальную рукописную родословную, подтверждающую высокие родственные связи. Поэтому и самую группу лвартаев и их квартал называют также «садат», т. е. сеиды, или «миран», т. е. миры.
В го же время у тирайи долины Котрод, по-видимому, сеидской была не та патронимическая группа-хель, которая соответствовала батикотским лвартаям, а та, которая соответствовала группе шабдиани * 12. Надо полагать, что именно тем, что лвартай сделались сеидами уже после своего переселения в Батикот, объясняется разница в произношении названия латуай (у тирайи Котрода) и лвартай (у тирайи Батикота). Слово «лвартай» является, вероятно, позднейшим уподоблением более древнего названия «латуай» афганскому слову «лвар» («высокий», «возвышенный»), что превратило новое название лвартай (как бы с суффиксом -«тай») в эпитет, выражающий сеидское достоинство.
Наконец, для исследования процессу создания общей традиционной генеалогии патронимических групп весьма показателен тот факт, что семьи, переселившиеся из долины Котрод в Батикот, хотя и принесли с собой старое название своих трех родственных групп — хелей, однако на новом месте для полноты картины, повидимому, выдумали для этих трех групп легендарного общего предка. В соответствии с этим они стали видеть в названиях хелей имена или прозвища трех его сыновей, якобы явившихся родоначальниками хелей. Было
зывали их тирайи-моманд, что вполне согласуется с вышеприведенными сведениями о тирайи Г. Ф. Дебеца.
12 	Ведь именно в число названий мелких подразделений этой последней группы, приводимых К- М. Макгрегором, входят типичные сеидские титулы «сеид» и «шах», тогда как в названиях подразделений двух других групп ничего подобного нет.
205

признано, что общего предка звали Вати, 'причем весьма вероятно, что это имя было взято из названия новой колонизуемой местности Батикот (элемент «кот» в нем можно перевести как «поселение»), существовавшего, быть может, задолго до переселения сюда тирайи. Во всяком случае можно с большой долей вероятности утверждать, что ни о каком более широком «племенном» объединении, носившем название «бати» и включавшем в себя лвартаев, сепаев и шабдиани, среди тирайи долины Котрод никогда известно не было. Такое объединение впервые возникло лишь в Батикоте в результате образования деревенской общины из представителей трех патронимических групп семей, которая в соответствии с бытующими традиционными представлениями выработала для себя мифическое генеалогическое древо, исходящее якобы от легендарного родоначальника.
Любопытно в связи с этим, что лвартаи-сеиды Надиршахкота, считая себя «потомками пророка», в то же время признают свое прямое происхождение и от легендарного Бати, родоначальника всех батикотских тирайи—как сеидов, так и несеидов. И такое двойное и, казалось бы, взаимоисключающее «родство» никого из жителей Надиршахкота не смущает, хотя это бесспорно одно из свидетельств второстепенное™ так называемого родового кровнородственного начала в социальных представлениях населения (ср. выше материал о сеидском квартале Ахундзадаган у момандов Амбарханы).
Кварталы современного Надиршахкота, подобно кварталам Амбарханы,— это отнюдь не родовые, а чисто соседские общины, базирующиеся на отношениях частной собственности на землю и воду. Любопытно, что кварталы, по-видимому, уже не имеют отдельных мечетей, кладбищ или домов гостеприимства. Каждая отдельная семья или группа семей в своем доме-усадьбе отводит одну комнату под гостевую. Все жители ходят молиться в ближайшую от их дома мечеть и хоронят своих родных на ближайшем кладбище.
Кварталы расположены как бы клиньями, сходящимися к северо-востоку, где находится базар: около 30 лавок, несколько ремесленных мастерских, 2—3 чайханы. Через базарную площадь проходит старая дорога на Джалалабад (новое асфальтированное шоссе прошло к северу от села и к нему также ведет дорога от ба¬
203

зара). Здесь же, возле базара, резиденция (кала) волостного начальника — алакадара, его канцелярия и большой недавно посаженный сад, на центральной площадке которого обычно происходят в присутствии алакадара общие собрания (джирга) старост-'маликов села или всей волости, созываемые для решения наиболее важных вопросов.
Дома-усадьбы в кварталах расположены на некотором расстоянии друг от друга, и все свободное пространство вокруг них и по сторонам широких улиц занято небольшими тщательно возделанными огородно-полевыми участками. Основные пахотные площади непосредственно примыкают к каждому кварталу с внешней стороны села, располагаясь соответственно к северу и северо-западу от квартала Сепай, к югу и юго-западу от квартала Шабдиани, к востоку и северо-востоку от квартала Лвартай. Поля простираются на значительные расстояния, образуя несколько зон («ванд»), различающихся по качеству земли и степени водообеспеченности. Границы между землями трех кварталов довольно определенны: они проходят по ирригационным каналам, саям, складкам местности, а там, где их нет, обозначаются межой.
Как сообщили нам жители села, у одного из местных писарей хранится рукописная история Надиршахкота (Батикота), в которой рассказывается об основании села и отмечены все важнейшие разделы и переделы земли («веш») между тремя кварталами 13. По преданию, последний передел земли (или, быть может, вообще единственный раздел ее после переселения) происходил 140—il60 лет назад, т. е. в первой четверти XIX в., причем все земли Батикота были поделены на пять частей: по две части досталось шабдиани и лвартаям и лишь одна часть — сепаям.
Судя по этим, хотя и скудным, сведениям, вряд ли можно предположить, что по крайней мере при последнем так называемом переделе ’(а, возможно, и при предыдущих, если таковые имели место) происходил обмен землями между тремя квартальными патронимическими группами, ибо кварталы получали неодинаковое количе¬
13 	К сожалению, автору не удалось ознакомиться с этой рукописью.
?07

ство зе!У1Ли. Это предположение подкрепляется также тем фактом, что пахотные площади каждого из трех кварталов в целом мало отличаются по качеству: все они одинаково делятся на три зоны («ванд») с землями хорошего, среднего и низкого качества (которые называются соответственно «джанди», «шаги» и «даг») 14  15. При отсутствии сколько-нибудь резких различий в качестве пахотных земель их обмен между квартальными группами, на наш взгляд, терял всякое основание.
Вместе с тем община должна была, вероятно, позаботиться об известном перераспределении земельного фонда, находящегося в распоряжении кварталов, в соответствии с изменившейся численностью населения в них. Любопытно, что хотя со времени последнего так называемого передела земли сменилось 4—5 поколений, соотношение между квартальными патронимиями по количеству -семей все еще составляет округленно 2:2: 1, г. е. соответствует той пропорции, ,в которой кварталам отводился земельный фонд при последнем переделе. Так, сейчас насчитывается 540 семей шабдиани, из которых около 120 проживает в деревне Гундиани (по сути дела выселке квартала Шабдиани), расположенной у юго-западной оконечности территории, принадлежащей шабдиани115. У лвартаев почти столько же—475 семей, около 20 из них в селе Ганихель, у юго-восточной окраины лвартайской территории, и еще около 24 семей основали хутор Такия (или Тара) у противоположной, северной границы земель лвартаев 16. В то же время сепаев всего 277 семей 17.
14 Джанди — главным образом суглинистые мелкоземы, ш аг и — супесчаные, даг — каменистые почвы.
15 Название Гундиани возводят к афганскому слову «гунд» — «группа, подразделение воинов», что, возможно, свидетельствует о том, что деревня Гундиани была военным аванпостом Батикота. По преданию, ее основал брат Бати.
16 Т а к и я — обитель отшельника, дервиша, святое место.
17 Более точное соотношение в настоящее время между количеством семей шабдиани, лвартаев и сепаев следующее— 1, 9:1, 7:1. Из приведенного соотношения видно, что больше всего изменилась численность лвартаев. Это можно объяснить тем, что лвартаи в значительно большем числе, чем шабдиани и сепаи, переселялись в другие места. Будучи почитаемы как сеиды, лвартаи могли повсюду расчитывать на получение земли и воды. Так, Хамза Шинвари сообщает, что сеиды Батикота (т. е. лвартаи) основали целую деревню в горах среди шинвари и что последние предоставили им землю (110. стр. 291].
208

Кварталы управляются несколькими старостами-'маликами, один из которых номинально признается старшим по кварталу, хотя фактически у него не больше административных прав, чем у остальных маликов. Каждый малик возглавляет группу домохозяйств, поля которых обычно граничат друг с другом и получают воду из общего ирригационного канала. В настоящее время эти группы уже не различаются как какие-то особые единицы патронимической структуры. Они лишь административно-хозяйственные подразделения сельской 'соседской общины. Между семьями внутри них не существует специфических имущественных или иных отношений, которые как-то отличали бы эти группы от других или выделяли бы их из всей массы общинниковсобственников. Однако жители Надиршахкота сохраняют смутное воспоминание о патронимическом происхождении этих групп. Так, некоторые из маликов шабдиани и сепаев рассказывали, что существует предание о происхождении семей каждой их группы от одного предка, хотя это сохранившееся представление выглядело весьма неясным. Малики же лвартаев с гораздо большей определенностью заявляли, что современные шесть групп лвартайских домохозяйств, управляемые шестью маликами,—это шесть «хелей», которые называются по именам своих родоначальников: джани-хель, бадла-хель, алихель, нусрат-хель, шама-хель и муса-хель 18. Это, вероятно, объясняется тем, что лвартаи как сеиды обычно имеют рукописные родословные своих действительных или легендарных предков. Трудно предположить (и даже лвартаи не могут припомнить ничего подобного), чтобы при периодических переделах земли рассматриваемые нами небольшие группы домохозяйств внутри кварталов обменивались между собою землями. Во всяком случае ныне по количеству семей группы настолько резко различаются между собой, что трудно допустить, чтобы 4—5 поколений назад во время последнего передела это количество семей у них было более или менее равным
18 	,Родоначальником муса-хеля был, 'по всей вероятности, легендарный «святой» Ахунд Муса, который, по преданию, обладал чудодейственной способностью обезвреживать при помощи святого слова ядовитых змей, водившихся поблизости на горе Маркох («Змеиной горе»). В конце XIX в. в Батикоте была могила («зиарат») Ахунда Мусы '[92, стр. 201, 711].  1414 	а. Д. Давыдов
209

(или было специально уравнено путем перевода семей из одних групп в другие), ибо ведь только при условии такого равенства был практически возможен обмен землями между группами. Так, примерное число семей в 16 группах шабдиани составляет 4, 5, 5, 6, 10, 16, 18, 23, 29, 30, 33, 38, 51, 53, 78 и 142; в 10 группах сепаев — 5, 10, 16, 18, 26, 29, 37, 39, 47, 61; в 6 группах лвартаев и в хуторе Такия—9, 24, 27, 43, 58, 85 и 229. Таким Образом, как видим, некоторые группы внутри кварталов по количеству семей оказываются во много раз большими (иногда в десятки раз большими), чем другие группы.
Внутри рассмотренных групп домохозяйств, особенно наиболее крупных из них, можно выделить еще меньшие группы семей («табар»), действительное родство которых и происхождение от общего не столь отдаленного предка, т. е. патронимический характер, не вызывает сомнений. Члены этих младших патронимий всегда могут указать сравнительно большой участок земли, который несколько поколений назад принадлежал их предку — родоначальнику табара (возможно, был закреплен за ним при разделе земли), а затем постепенно делился при наследовании на все более мелкие участки. Такой большой участок обычно называется «дафтари» и довольно часто, несмотря на его фактический раздел по наследству между многими частными собственниками, он продолжает числиться в налоговых книгах-дафтарах за одним человеком—старшим или наиболее влиятельным в табаре. Этот старейшина собирает налоги со всех владельцев данного дафтари и сдает общую сумму налога в казну.
Как правило, к каждому большому участку-дафтари подведен арык от магистрального или бокового ирригационного канала, выведенного из кяриза или сая, и по нему пропускается та доля воды, которой первоначально орошался весь участок. Но поскольку эта вода делится по наследству, так же как и земля, она распределяется по более мелким оросительным канавам пропорционально доле каждого отдельного собственника. И в той же пропорции с собственников собираются взносы, причитающиеся со всего дафтари на ремонт ирригационных сооружений, определяется доля личного трудового участия каждого собственника в ремонтных работах ц т* Д,
210

Несмотря на то что все эти имущественные отношения между семьями внутри того или иного табара имеют частнособственническую основу, она получает особую окраску благодаря кровнородственным узам, связывающим семьи табара. Родственная материальная взаимопомощь, взаимная выручка и поддержка при разного рода конфликтах, совет родственников при решении важных дел и единство действий перед лицом всей остальной общины — таковы непреложные законы табара, хотя за родственной взаимопомощью часто скрывается эксплуатация богатыми членами табара более бедных.
История дробления первоначального участка дафтари по наследству — это своеобразная родословная табара. Имя родоначальника табара — владельца всего дафтари — иногда закрепляется за самим участком (сохраняясь даже в случае продажи его прямыми наследниками), за местностью, где он расположен, или отводным каналом, который снабжает его водой. С этим же именем чаще всего связано и название самого табара. Видимо, таково, например, происхождение названий табаров хинджани, гишани, цвандани и цвандини, хандиани и других в квартале Шабдиани.
В генеалогических преданиях лвартаев табары тесно связаны с группами-хелями. Так, согласно их генеалогиям, современные 12 табаров в лвартайской группе джани-хель были основаны одновременно 12 братьями— потомками Джани, являвшегося родоначальником всего хеля. Эти же .12 братьев якобы сами построили кяриз «Лвартай» (или «Джанихель») для орошения земель хеля. Каждый из братьев, а впоследствии его потомки (табар), получал всю воду из кяриза в свой отводной арык на одни сутки («шаваруз^). Этим якобы объясняется то, что и в настоящее время кяриз «Лвартай» имеет всего 12 суточных долей-шаварузов воды, и очередь водопользования каждого из 12 современных табаров джани-хеля традиционно наступает на 12-й день.
На основании всех имеющихся данных и устной традиции можно попытаться восстановить примерную картину возникновения Батикотекой общины. По-видимому, в XIX (или в конце XVIII) в. несколько патриархальных или малых семей из трех основных патронимий долины Котрод переселились в Батикот. Здесь они основали соответственно три отдельных селения и освоили
14*
211

три больших участка земли, построив для каждого Поселка огромные ирригационные сооружения-кяризы (или, быть может, отобрали уже освоенные земли и готовые кяризы у местного населения). Так на основе общих хозяйственных функций возникли три отдельные общины, являвшиеся по своей природе, несмотря на кровное родство семей, общинами соседскими, ибо все семьи обладали правами частных собственников на свои наследственные участки земли и доли воды из кяризов.
Постепенное слияние обособленных соседних поселений и превращение их в кварталы одного села; распашка свободных земель между территориями бывших отдельных общин и образование единого для всего села земельного массива; возникновение с течением времени земельной тесноты и, возможно (как выход из этого положения), проведение периодических переделов земли— такова в целом, как нам представляется, история Батикотской общины.
Ярким свидетельством некогда происшедшего объединения трех общин являются большие общие кяризы, построенные в пограничной зоне между землями соседних кварталов. Так, два соседних квартала Лвартай и Шабдиани помимо отдельных квартальных кяризов — «Лвартай» («Джанихель») у лвартаев 19 и «Гундиани» (близ деревни Гундиани) у шабдиани — совместно владеют на равных началах кяризом «Улус», дебит которого гораздо больше, чем у кяризов «Лвартай» и «Гундиани», вместе взятых.
В свою очередь шабдиани и сепаи поровну делят воду из кяриза «Гандири» (или «Драбги»), дебит которого вдвое больше, чем'у кяриза «Улус». Интересно, что само название «Гандири» (или, что то же, «Драбги») означает «общий, совместный». И по существу та же идея общности объединения подчеркивается и а названии кяриза «Улус», что значит «народ, односельчане».
Однако в традиционных патронимических представлениях общинников история Батикота выглядела не как процесс постепенного объединения многих мелких групп в одну, а наоборот, как процесс деления одной группы на все большее число новых единиц, как процесс все
19 	Кроме кяриза «Джанихель», у лвартаев раньше был также кяриз «Мусахель», который сейчас высох.
212

большего разветвления генеалогического древа, выросшего из одного корня. «Родоначальники» (первые поселенцы) объединявшихся небольших общин с течением времени превращались в представлении общинников в «братьев» и, следовательно, «сыновей» какого-то «общего предка» (Бати) и т. д. и. т. п.
Распад больших семей на отдельные хозяйственно самостоятельные индивидуальные семьи и длительная история дробления семейных владений по наследству имели своим неизбежным следствием все усугубляющееся малоземелье основной массы крестьянских хозяйств. Вместо прежнего майоратного принципа наследования всего имущества только старшим сыном, что было, повидимому, характерно для раннего патриархально-семейного права афганцев, получили распространение канонизированные принципы мусульманского права — раздел имущества поровну между всеми сыновьями.
Правда, в отношении женщин по существу сохраняются нормы большесемейного обычного права: женщины практически совершенно лишены права наследовать землю 20. С целью избежать излишнего дробления имущества (но теперь уже малой, индивидуальной, а не большой патриархальной семьи) все еще используются такие пережиточные нормы большесемейного права, как левират, закрепляющий женщину за семьей ее покойного мужа. Предпочтительны браки с двоюродными сестрами, избавляющие от необходимости выплаты калыма, и т. п. Однако все это, конечно, не может серьезно затормозить процесс измельчания крестьянской земельной собственности.
Если раньше (вероятно, еще при первоначальном разделе или последнем переделе земли) размер семейного участка-дафтари в Батикоте составлял один или несколько десятков гектаров и для орошения такого участ¬
20 	По сообщению афганского экономиста А. X. Камала, некоторые пуштуны Афганистана даже сохраняют (или, возможно, восстанавливают) майоратный принцип наследования. У этих афганцев мусульманское «догматическое право наследования не всегда соблюдается. В почете скорее традиционное обычное право, которое поощряет монопольную передачу имущества. Встречаются случаи, когда старший сын становится главой семьи, а младшие должны ему повиноваться. Женщины-наследницы в большинстве не имеют доли в наследстве... И благодаря этому уже многие мелкие хозяйства были спасены от разорения» [84, стр. 42—43].
213

ка семья располагала целой суточной долей кяризной боды (шаваруз), то теперь земельное владение одной семьи измеряется десятыми или сотыми долями гектара и ей принадлежит лишь несколько паров (8-х частей), гараев (32-х частей) или саатов (128-х частей шаваруза) кяризной воды, а зачастую и того меньше.
Конечно, дробление наделов по наследству не одинаково у разных семей уже в силу того, что различно число наследников. Но главный фактор, обусловливающий дифференциацию семей,— это непосредственная хозяйственная деятельность той или иной семьи в условиях все большего вовлечения деревни в товарно-денежные отношения, развития купли-продажи и заклада земли, воды и скота и расширения сферы эксплуатации наемного труда.
Ниже в таблице приведены некоторые примерные данные (полученные путем опроса старост-маликов и, по-видимому, несколько преуменьшенные в отношении зажиточных хозяйств), которые характеризуют социальную дифференциацию семей в современном Надиршахкоте в целом и ® каждом из его кварталов.
Как видно из таблицы, около четверти всех семей Надиршахкота полностью лишены земли, кяризной воды и рабочего скота и кормятся исключительно за счет найма на земледельческие и неземледельческие работы. Из числа же крестьян-собственников больше половины владеют участками размером менее 1 га, с которых они по условиям Афганистана не могут прокормить семью, и поэтому также вынуждены искать себе дополнительных заработков в качестве батраков-издолыциков («маздур», «дехкан») или отходников на разного рода промыслы («гарибкар»). Многие из них не имеют кяризной воды и рабочего скота, а земельные участки заложили ростовщикам. Гораздо меньше семей владеет участками размером свыше 1 га, что позволяет обеспечить основные потребности семьи, и лишь очень немногие более состоятельные семьи имеют по нескольку гектаров земли и достаточную для их орошения долю кяризной воды. Наконец, только единичные хозяйства располагают более или менее крупными земельными владениями, приближающимися по размеру к прежним семейным наделам-дафтари. Они же располагают правом собственности на целый шаваруз кяризной воды.
214

Таблица
Распределение собственности на посевные земли, оросительную воду и рабочий скот в Надиршахкоте
Квартал
Группа семей по размерам землевладения
Лвартай
Шабди-
ани
Сепай
Всего в Надиршахкоте
Безземельные, без кяризной воды . .
155
116
31
302
В том числе без упряжки волов . .
145*
%93**
31***
269****
Менее 1 га В том числе:
без воды и упряжки волов ....
46
25
13
84
без воды
36
7
8
51
без упряжки волов
22
86
56
164
От 1 до 2 га .
94
162
80
336
В том числе:
без воды и упряжки волов
16
17
4
37
без воды
22
9
3
34
без упряжки волов От 2 до 3 га .
10
46
26
82
41
40
24
105
В том числе:
без воды и упряжки волов . . .
6
4
—
10
без воды
7
—
1
8
без упряжки волов
3
12
3
18
От 3 до 4 га .
10
16
9
35
В том числе:
без воды и упряжки волов
4
—
—
4
без воды
—
—
—
1
без упряжки волов ;
1
—
—
От 4 до 5 га
И
6
—
В том числе:
без воды и упряжки волов
4
—
—
4
без воды
2
—
—
2
без упряжки волов
1
—
—
1
Свыше 5 га .
6
2
—
8
В том числе:
без упряжки волов
5
—
—
5
Всего семей .
475
541
277
1293
* В том числе четыре ремесленника, один мелкий лавочник.
** В том числе тринадцать ремесленникэв, три мелки* лавочника, одиписарь, один священнослужитель.
*** В том числе семь ремесленников, два священнослужителя.
**** В том числе двадцать четыре ремесленника, четыре мелких ла ночника, один писарь, три священнослужителя.
215

Большинство состоятельных семей использует в своих хозяйствах труд батраков-издолыциков. Самые крупные хозяйства, как правило, вообще не держат собственных упряжек волов (см. таблицу). Они предпочитают, чтобы волов содержали за свой счет батраки-издольщики, которых они нанимают на работу вместе с их семьями. Богатство и могущество наиболее состоятельных семей растет за счет скупки и изъятия ими за долги земельных участков и долей кяризной воды у разоряющихся соседей. В настоящее время, по-видимому, не менее 7з всех семейных долей кяризной воды и значительная часть земель беднейших крестьян-собственников находится в закладе у состоятельных семей Надиршахкота.
Наибольшая степень социальной дифференциации семей характерна для квартала Лвартай. Здесь при среднем для всех трех кварталов числе семей наибольшее количество полностью безземельных и неимущих и в то же время больше, чем в остальных кварталах, наиболее крупных хозяйств. Два крупнейших из них по размерам принадлежащих им земельных участков (19,5 и 15,5 га) приближаются к мелким помещичьим хозяйствам. Каждому из них принадлежит по целому шаварузу воды из кяриза «Улус», а меньшее из этих хозяйств (так же как и еще два, владеющих по 5 и 5,5 га земли) имеет кроме того в собственности пять торговых лавок на базаре.
Два жителя квартала Лвартай, каждый из которых владеет всего 4 га земли (но зато целым шаварузом воды), являются на самом деле крупными ростовщиками. По далеко не полным данным, только у 18 жителей квартала Лвартай ими взято в залог свыше 40 саатов воды из кяриза «Улус», под которые они выдали денежные ссуды на общую сумму около 40 тыс. афг. В действительности же эти ростовщики получили в виде залога гораздо больше долей воды, а также участков земли как в квартале Лвартай, так и в других кварталах. И, без сомнения, значительная часть этих долей воды и участков земли из-за неуплаты долгов их владельцами перейдет в полную собственность к ростовщикам.
По-видимому, уже сейчас одному из ростовщиков только в квартале Лвартай фактически принадлежит не менее 90 га земли, что по восточноафганским масшта¬
216

бам соответствует крупному помещичьему имению. Ый перешедших в его собственность землях работают по существу бесплатно в качестве батраков его ближайшие родственники, в том числе престарелый отец, четыре родных и несколько двоюродных братьев, которые попали в полную экономическую зависимость от своего родича, кстати пользующегося репутацией чуть ли не местного «святого». Последнее обстоятельство, по-видимому, немало способствует укреплению его могущества и приносит ему прямой доход в виде доброхотных даяний («бахшиши») правоверных мусульман (между прочим, нередко ему жертвуют кяризную воду для полива его необъятных полей), а также в виде «хашара»—бесплатных коллективных отработок на его полях в страдную пору. Вряд ли можно сомневаться, что к таким приношениям и отработкам крестьян в значительной мере принуждает гнет числящихся за ними долгов.
Впрочем, помимо указанных форм эксплуатации этот помещик-ростовщик подобно другим крупным посевщикам широко применяет и наем сезонных и поденных батраков за деньги (из расчета 10—15 афг. за каждый день работы).
Распространение различных форм найма за деньги, как и сравнительно большие размеры денежных операций ростовщиков в деревне,— все это безусловно следствие активного и длительного проникновения товарноденежных отношений в рассматриваемые районы Восточного Афганистана, расположенные вдоль главной торговой магистрали Кабул—.Пешавар. Местные крестьяне постоянно и тесно связаны с рынком. В более крупных селах имеются небольшие базарчики. Кроме того, вероятно, не найдется крестьянина, который хотя бы раз или два в неделю не побывал на оживленном базаре Джалалабада (а иногда и Пешавара): по современному шоссе на постоянно курсирующих легковых «такси» (в которые набивается обычно до 20 человек), а также на многочисленных попутных грузовиках крестьянин всего за несколько афгани в течение 20—30 минут может добраться до города. Наконец, постоянными покупателями земледельческой продукции и продавцами разных привозных товаров являются кочевники-торговцы и скотоводы, проходящие мимо или зимующие непосредственно вблизи деревень.
217

Конечно, это отнюдь не значит, что МежДу семьями деревни уже полностью отсутствует прямой натуральный обмен продуктами и ремесленными изделиями. Что же касается найма сельскохозяйственных рабочих, то, несмотря на распространение денежной оплаты, все еще преобладающей формой ,остается традиционная издольщина.
Но суть этих «натуральных» отношений коренным образом изменилась: во всех без исключения случаях взаимных расчетов и договоров о найме на работу единственным и неизменным мерилом являются текущие рыночные цены на сельскохозяйственную и промышленную продукцию и на рабочую оилу.
В отличие от мало практикуемой действительной аренды («иджара» или «дехкани») иногда сравнительно долгосрочной (на три тода и более), при которой хозяйственно самостоятельный арендатор часто тоже платит за пользование землей не деньгами, а заранее фиксированным количеством продукции, в том числе и в долях урожая, все остальные формы так называемых арендных отношений в рассматриваемых восточных районах Афганистана являются разновидностями батрацкого найма (батрацкая издольщина).
Правда, две основные формы батрацкой издольщины—«дехкани» и «маздури»—также различаются степенью «самостоятельности» работника, но в обоих случаях эта «самостоятельность» лишь кажущаяся. При той и другой форме издольщины, договор о которой заключается, как правило, на каждый год, землевладелец помимо земли полностью обеспечивает нужное количество оросительной воды и семян и платит налог. При той и другой форме издольщины землевладелец может переводить работника в течение года с одного участка на другой, он же сам определяет состав культур, сроки и очередность всех работ, объем трудовых затрат и т. п. При обеих формах издольщины землевладелец в любое время может прогнать издольщика и заменить его другим.
Однако дехкан, как правило, имеет свой отдельный дом и хозяйство, а маздур обычно живет в доме землевладельца, получая в счет заработной платы пищу и одежду. В обязанности дехкана помимо полевых работ входят лишь работы по очистке и поддержанию в по¬
218

рядке ирригационных сооружений, маздура же земле владелец может направить практически на любую работу: на выполнение трудовой повинности по ремонту дорог, на мельницу, на переработку сахарного тростника, ухаживать за домашним скотом и даже ткать полотно и т. п.
Маздур чаще, чем дехкан, получает помимо доли урожая, некоторую часть заработной платы деньгами, но это обычно бывает выгоднее землевладельцу, а не маздуру. Так, если ожидается резкое вздорожание продуктов, землевладельцу выгоднее уменьшить натуральную часть оплаты маздура . и увеличить денежную или вовсе перейти на денежную оплату.
Доля урожая, которая достается дехкану, более постоянна. Если он приводит свою (или нанятую за свой счет) упряжку волов, то получает !/з урожая всех культур (за более трудоемкие культуры — овощи, табак, опийный мак и др.— обычно V2 урожая), если же волы принадлежат землевладельцу, дехкану достается Vs— Vg доля урожая. В целом этой же доле урожая примерно эквивалентна и общая сумма годовой оплаты маздура. При сезонной же работе ему платят V20 долю (inoдешцики получают деньгами по вышеупомянутой ставке). Если маздура выгоняют среди года, землевладелец рассчитывается с ним по количеству проработанных дней. Расторжение договора с дехканом и замена его другим дехканом требует посредничества трех почтенных авторитетных лиц, которые определяют в денежном выражении размер затрат, понесенных изгоняемым дехканом, как-то: поденная плата в зависимости от тяжести работы (пахота, полив и т. п.), содержание рабочего скота и др. Эти затраты чаще всего возмещает дехкану тот, кто приходит на его место.
Наконец, различие двух форм издольщины — дехкани и маздури — заключается в том, что дехкан сам зачастую нанимает маздуров-поденщиков на особо трудоемкие работы. Таким образом, различные формы земледельческого найма отражают и разную степень социальной дифференциации семей, в первую очередь степень разорения крестьянской бедноты Надиршахкота и окрестных деревень.
Но несмотря на значительные имущественные различия между семьями, несмотря на господство частнособ-
219

сгвениических отношений и эксплуатацию бедных семей богатыми, в Надиршахкоте сохраняется сельская соседская община. Остался позади период феодального средневековья и нового времени. Община перестала быть орудием сбора феодальной ренты-налога в пользу кабульского эмира (посредством круговой поруки и т. п.); она уже не является больше тем социальным институтом, на базе которого возникали и укреплялись феодальные элементы из общинных вождей, старшин и военных дружинников, захватывавших общинную собственность и общинные подати. Но первоначальная сущность общины как производственной кооперации отдельных хозяйственно самостоятельных семей для совместного освоения земель, строительства и поддержания ирригационных сооружений — эта основная сущность общины продолжает сохраняться и ныне, ибо по-прежнему низким остается уровень развития шроизводительных сил, когда-то вызвавший к жизни общинное объединение. В современных условиях Восточного Афганистана еще ни одно хозяйство не может самостоятельно поддерживать и использовать ирригационные сооружения.
Правда, в настоящее время непосредственным трудом общинников в Надиршахкоте и других деревнях проводится уже только чистка наземных магистральных каналов и распределителей, выводящих воду на поля из кяризов и саев. Для ремонта и поддержания в порядке самих кяризов с их многокилометровыми подземными галереями и глубокими смотровыми колодцами община нанимает особые артели специалистов кяризного дела, обычно из афганцев-гильзаев, которые работают на каждом кяризе два-три месяца на условиях поденной оплаты.
Сумма средств (до 10—20 тыс. афг.), необходимых аля ремонта кяриза, взимается со всех водопользователей в соответствии с размером долей воды, принадлежащих каждому из них. Для покрытия расходов на ремонт община зачастую прибегает к удлинению очереди водопользования с целью выделения дополнительной общинной доли кяризной воды, которую община продает комулибо из крупных посевщиков. Так, если нормально вода крупнейших кяризов «Гандири» («Драбги») и «Улус» распределяется всего на 15 суточных долей-шаварузов (что означает, что очередь каждого водопользователе

наступает периодически через 14 дней), то в случае выделения на продажу дополнительной общинной доли вода распределяется уже на 16 шаварузов (и соответственно удлиняется промежуток между очередными поливами) .
Распределение воды между водопользователями и установление очереди на ее получение производится ныне, по-видимому, примерно так же, как и много десятилетий назад. Два раза в год — ранней осенью и ранней весной, т. е. перед посевами первичных и вторичных культур,— каждая группа водопользователей, получающих воду из одного бокового арыка (как упоминалось выше, это чаще всего родственники, члены одного табара), посылает старейшину на общинный сход, на котором устраивается жеребьевка. Старейшины выбирают себе по камешку и складывают их все вместе, например, в чалму или в подол рубахи. Тот, чей камешек будет вытянут первым, получит вместе со своей группой воду в первые сутки. Период же времени, в течение которого вся вода из магистрального канала будет поступать в боковой арык данной группы водопользователей, равен сумме принадлежащих им водных долей. Однако в пределах указанного периода все водопользователи группы поливают свои поля одновременно, распределяя воду пропорционально размерам принадлежащих им водных долей. Аналогичным путем согласно очереди, установленной жребием, получат воду все остальные группы водопользователей. Именно так делят между собой воду 12 групп (табаров), владеющие кяризом «Лвартай>\ каждая из них получает, как упоминалось, по 1 шаварузу через каждые 11 дней.
Некоторые особенности имеет система распределения еоды из шабдианийского кяриза «Гундиани», где всего три группы семей водопользователей (по происхождению это скорее всего патронимии второго порядка). Две из них — (бутхаки и тор-хель — имеют по 3,5 шаваруза (7 вахтов) и одна — назарбеке — четыре шаваруза (8 вахтов). Установление очереди на воду производится жеребьевкой в два этапа: между группами и внутри групп между отдельными водопользователями. Обычно несколько хозяйств получают воду одновременно в определенные сроки в пределах каждого периода в 3,5—4 суток, отведенного всей данной группе. Таким образом,
81

каждому водопользователю вода достается на двенадцатый день после предыдущего полива (эта очередь, правда, задерживается еще на одну ночь или день, пока по специальному отводному каналу отпускается дополнительная полусуточная доля воды—1 вахт почитаемому в Гундиани «святому сеиду», которому принадлежат 4 га земли, не считая участков в других окрестных деревнях).
Еще более сложна система распределения воды из больших кяризов, находящихся в совместном владении двух соседних кварталов. Здесь жеребьевку производят в несколько этапов, поскольку очередь водопользования устанавливается не только внутри кварталов, но и между кварталами. Так, из 1кяри1за /«Гандири» («Дра'бги») вода подается поочередно по семь суток сепаям и шабдиани. При этом к землям каждого квартала отходит не по одному магистральному каналу, а по два; по одному из них подается пять шаварузов воды к большему массиву полей, а по другому — два шаваруза воды к меньшему массиву полей. Между этими массивами вода так же распределяется по очереди. Наконец, уже в зоне полей магистральные каналы разветвляются на более мелкие оросители, по которым вода подается на участки группы водопользователей (табара). Между группами, так же как зачастую и внутри них, опять-таки устанавливается очередь на воду.
После того как оба квартала получат воду, т. е. по истечении 14 суток, из кяриза отпускаются еще два общинных шаваруза воды. Раньше община выделяла только одну дополнительную суточную долю воды, но постепенно эта доля перестала расходоваться на нужды общины (то ли она перешла в руки «святых» ростовщиков, то ли используется чиновниками местной администрации и т. п., точно установить не удалось). Поэтому сравнительно недавно община стала регулярно выделять сверх всего еще один шаваруз воды, который продается состоятельным хозяйствам главным образом с целью получения денег на ремонт кяриза.
Аналогично проходит распределение воды из кяриза «Улус» между лвартаями и шабдиани. Отличие состоит, видимо, лишь в меньшем числе этапов жеребьевки, да еще в том, что на общинные нужды выделяется всего один щаваруз, g 15 шаварузов распределяется по оче*
223

реди Между всеми водопользователями, по 8*5 Шйваруза на квартал.
Хотя кяризы обеспечивают постоянное водоснабжение, дебит воды у них крайне мал. Поэтому в критические периоды — весной и осенью — община коллективно покупает речную воду у соседей-тирайи долины Котрод и у расположенных выше в горах общин, главным образом у афганцев-шинвари, которые в эти периоды при помощи подпорных плотин почти полностью разбирают воду из горных речушек. Речная вода специальными каналами отводится из русел саев в кяризную распределительную сеть. Пропуск речной воды на поля особенно ценится также потому, что она приносит с собой плодородные илистые частицы, повышающие плодородие почвы.
Для покупки воды производится денежный сбор с каждого водопользователя определенными долями, пропорциональными размерам орошаемых участков. Очередь на пользование купленной водой устанавливается обычным порядком. Во время совершения самой сделки на покупку воды имеет место конкуренция между квартальными общинами: преимущество в получении воды достается той, которая заплатит раньше и больше денег, чем другие.
Единство системы водопользования, лоскутное расположение мелких и мельчайших участков вокруг одного арыка и необходимость поливов в одинаковые устанавливаемые общей очередью сроки обусловливают и единообразие в проведении остальных полевых работ и даже часто в подборе полевых культур и их севообороте.
Пшенично-кукурузный севооборот с промежуточным коротким паром в самые жаркие месяцы составляет основу земледелия в Надиршахкоте. Помимо пара и удобрений из речных (селевых) наносов и навоза для поддержания почвенного плодородия всюду применяются периодические посевы кормовых бобовых культур, главным образом персидского клевера. Клевер высевают на всех участках попеременно вместо пшеницы или вместе с ней на одном и том же поле и после нескольких укосов запахивают его в землю на зеленое удобрение.
Фактически поля отдельных хозяйств помимо размеров отличаются одно от другого лишь посевами таких культур, как овощи, бахчевые, опийный мак и т. п. Ос-
223

Ибвная товарная продукция большинства хозяйств — зерновые. То или иное хозяйство может при желании и наличии материальных возможностей преодолеть те рамки, которые ставит ему общинная система водопользования: широко практикуется обмен очередями, продажа и отдача во временное пользование за деньги лишних долей воды и, наоборот, покупка дополнительных долей оросительной воды, когда это необходимо для возделываемой в данный момент культуры 21.
Общинная производственная кооперация, обусловленная единством системы водопользования, дополняется различными видами соседской и родственной коллективной взаимопомощи («хашар»), например, при очистке арыков, при выносе удобрений на поле, при обмолоте зерна на току и т. д.
Но, конечно, использование хашара состоятельными семьями в качестве скрытой формы эксплуатации бедных родственников и соседей превращает в современных условиях традиционную общинную производственную кооперацию в базис кооперации капиталистической. К это-му же ведет и скупка состоятельными семьями земли и долей кяризной воды и применение ими во все увеличивающихся масштабах наемного труда. Форма кооперации родственников или соседей, объединяющихся яля совместного ведения хозяйства или пользования на паях кяризной водой или рабочим скотом, тоже все чаще маскирует либо скрытую эксплуатацию бедняка богатым родичем, либо все усиливающийся процесс разорения бедноты, когда отдельные семьи оказываются уже не в состоянии далее вести хозяйство только своими силами. Так, в квартале Сепай два брата имеют всего 0,4 и 0,6 га земли, два саата кяризной воды на двоих и ни одного рабочего вола. Они вынуждены вести хозяйство совместно, деля урожай пропорционально количеству земли и еле-еле сводя концы с концами. Их соседи, тоже два брата, находятся в аналогичном положении, владея 0,6 и 0,8 га земли. Еще два брата, каждому из которых принадлежит по 0,7 га земли, вынуждены своими 4,5 саата воды пользоваться совместно.
Афганцы племенной группы сафи, расселенные в ос¬
21 	Анализ цен на кяризную воду в Надиршахкоте приводится в нашей статье о кяризном орошении [см. 22, стр. 147].
224

новном к северу от р. -Кабул, живут также в некоторых деревнях по южному берегу. Одна из крупных деревень сафи на южном берегу, примерно в 8 км к северо-западу от Надиршахкота, близ впадения в р. Кабул большого сая, образованного слиянием двух речушек Хисарак и Котрод, называется Чарде. Чарде значит «четыре деревни, или квартала». По преданию эту деревню основали 18 семей, принадлежавших 'к трем родственным (по своему происхождению, по всей вероятности, патронимическим) группам-хелям: горбаз, масуд и вадир, которые создали соответственно три квартала. В настоящее время все жители подобно момандам Амбарханы подчиняются одному из двух старост-маликов, общих для всех трех родственных групп, хотя каждый житель деревни знает, к какой из трех групп родственных семей он принадлежит22. Правда, связи между близкородственными семьями здесь все же теснее, чем в Амбархане. Каждая небольшая патронимическая группа из нескольких близкородственных семей имеет своего постоянного старейшину-спингирай («белобородый»), и таких групп насчитывается по пять у обоих маликов.
(Верующие объединяются в четыре прихода исключительно по принципу территориальной близости их места жительства к той или иной из четырех мечетей и совершенно независимо от их принадлежности к той или иной родственной группе.
Четвертый квартал-выселок Газиабад (Газикот) находится недалеко от деревни, и в прежнее время, вероятно, населяющие его семьи поддерживали более близкие родственные связи с семьями Чарде23. Однако
22 И подобную картину автор наблюдал не только у момандов в Амбархане и сафи в Чарде, но и в деревнях, населенных представителями других афганских племенных групп. Так, у афганцев-мышвани в одноименной деревне (около 133 домов), к северо-западу от Чарде, первоначально было два родственных квартала — Бара-Мышвани и Куза-Мышвани (т. е. «Верхнее и Нижнее Мышвани»), повидимому, с двумя отдельными маликами, затем они объединились под властью одного малика, но через некоторое время, когда усилились распри между семьями внутри кварталов, в Мышвани стало три малика: под началом у одного примерно 47 домов в Бара-Мышвани, у другого — 20 домов в Куза-Мышвани, у третьего — остальные примерно 36 домов в Бара-Мышвани и 30 домов в Куза-Мышвани.
23 К. М. Макгрегор называл Газиабад «одной из четырех деревень Чарде» [92, стр. 173].
15 	А. Д. Давыдов
225

теперь Газиабад по существу совершенно самостоятельная деревня и управляется отдельным маликом.
Орошение полей в Чарде речное; воды сравнительно много, и община только в редких случаях устанавливает очередь на воду. Но ремонт и поддержание в порядке арычной сети осуществляется, как и везде, при помощи общинной кооперации. Руководят ирригационными работами и наблюдают за водопользованием старостымалики, которым за это каждое хозяйство платит в год двумя взносами 1 сир (примерно 7 кг) зерна с каждого джариба (0,2 га) орошаемой земли. Общинные плотник и кузнец также получают в год по 4 сира зерна с каждого обслуживаемого, ими плуга (или с хозяйства). Столько же получает с одной семьи общинный цирюльник, а пастух по 0,5 сира с каждой головы крупного рогатого скота (мелкого скота в хозяйствах очень мало, и его пасут обычно дети). Кроме того, по 1 сиру зерна с семьи в год собирают в пользу плотогонов и лодочников («джалаван») за перевозку жителей деревни вверх по Кабулу и Кунару.
Все перечисленные сборы взимаются независимо от того, пользовалась ли действительно данная семья соответствующими услугами. Конечно, любой из указанных сборов может быть всегда внесен не в натуральной, а в денежной форме по существующим средним базарным ценам. Как и при всех видах издольного найма работников, денежные выплаты обычно бывают выгоднее в неурожайные годы, когда хлеба мало, и, наоборот, в годы, изобильные хлебом, всегда легче им же и расплатиться.
Для Чарде характерна система коллективного общинного владения водяными мельницами в сочетании с неравным наследственным долевым распределением дохода от них. Эта система сходна с той, которая существует в кяризном хозяйстве Надиршахкота и Амбарханы.
Обилие воды позволило построить в Чарде восемь водяных мельниц, которыми пользуются все окрестные деревни. Каждую мельницу строили коллективно несколько десятков обычно родственных семей, и теперь все эти семьи имеют право на получение определенной доли зерна или муки из того количества, которое крестьяне платят за помол. Эти мельничные доли первоначально, возможно, были равными, но с течением времени стали
226

неравными: подобно долям кяризной воды они дробятся по наследству, продаются и закладываются или же право на их получение предоставляется на время за определенную плату другим лицам. Ремонт и поддержание в порядке мельниц требует значительных расходов. Ежегодно приходится менять мельничные жернова, что обходится примерно в 3 тыс. афг. Чистка арыков и уход за самой мельницей также требуют средств. Все расходы раскладываются на всех пайщиков пропорционально размерам их долей. Обедневшие семьи, которые не в состоянии нести указанные расходы, не покрываемые доходами с мельницы, особенно часто прибегают к сдаче в аренду, к закладу или продаже своих мельничных долей.
Доход от мельницы распределяется на столько суточных долей («шаварузов»), сколько суток в году работает мельница (при этом учитывается, что, например, зимой, когда воды мало, мельница работает с половинной нагрузкой, и т. д.). Очередность получения суточных и более мелких долей, принадлежащих тому или иному совладельцу мельницы, устанавливается жеребьевкой. Каждый владелец суточной доли с наступлением своей очереди проводит сутки на мельнице, наблюдая за работой мельника и помогая ему. Весь доход за смолотое в течение этих суток зерно, за вычетом заработной платы мельника, принадлежит ему.
В качестве платы за помол с крестьян, приносящих свое зерно на мельницу, взимается Vie его часть или каждый шестнадцатый сир (из этого количества каждый седьмой сир — заработная плата мельнику).
Совладельцы мельницы подобно совладельцам кяриза выделяют специальные суточные доли на ремонт мельницы. Кузнец получает в качестве платы до 12, а плотник до 36 суточных долей в год.
Чарде, как и многие соседние с ней деревни на берегу р. Кабул, сравнительно богата. Хотя для этих деревень обычным является пшенично-кукурузный севооборот с периодическими посевами кормовых бобовых, но на многих полях в пойме р. Кабул и в других местах, где грунтовые воды поднимаются высоко и нельзя сеять кукурузу, вместо нее в севообороте с пшеницей сажают сахарный тростник; в больших размерах разводят ово_щи и бахчевые. Некоторые овощи (огурцы, лук, укроп),
15*
227

а также дыни высаживают на одном 'поле о однолетним белостебельчатым сортом тростника (с 'многолетним красностебельчатым сортом тростника, начиная со второго года, точно так же совмещают посевы персидского клевера). Сахарный тростник, разведение которого возможно в Чарде благодаря обилию воды, является высокотоварной культурой. Почти весь урожай поступает на рынок либо в виде очищенных и порезанных на кусочки сладких стеблей, либо после переработки стеблей — в виде патоки («гора»). В Чарде имеется шесть частных заведений по переработке сахарного тростника, которые располагают специальными металлическими машинами с конным (бычьим) приводом для выжимания сока из стеблей, а также большими чанами для варки патоки.
В сезон переработки сахарного тростника, который в зависимости от количества тростника продолжается от четырех до семи месяцев (с осени до весны), в каждом таком сахароваренном заведении обычно одновременно работает до 15 рабочих (а в двух сменах — дневной и ночной — до 30 рабочих). В Чарде на уборку и переработку сахарного тростника приходит беднота из всех окрестных сел. Кроме того, крупные посевщики тростника и владельцы сахароваренных заведений широко используют традиционную общинную помочь («хашар»), созывая бедных родственников и соседей на уборку или очистку стеблей тростника и за это угощая лишь обедом.
Из всех примерно 400 семей Чарде 2/3 имеют землю и около 7з составляют безземельные батраки. В том числе несколько хозяйств имеют по 2—3 га (а учитывая принадлежащие этим хозяйствам земли в соседней деревне Гарай, то до 4—5 га); около 20 хозяйствам принадлежит от 1 до 2 га каждому, остальным — менее чем по 1 га.
К числу наиболее зажиточных относятся хозяйства упомянутых шести владельцев сахароваренных заведений. Один из двух старост-маликов вместе со своим отцом и двумя братьями владеет 4 га земли в Чарде и еще 3 га в деревне Гарай. Формально они еще при жизни отца (ему 70 лет) произвели раздел земли по наследству, живут вместе со своими женами (у старосты три жены) и детьми в трех отдельных домах типа кала и считаются самостоятельными хозяевами.
У старших братьев в Чарде по 1 га-, у младшего вме¬
228

сте с отцом — 2 га. В каждом из трех хозяйств имеется по паре быков, по два-три осла, по две-четыре дойных коровы, по нескольку телят и баранов. Однако фактически все эти три хозяйства представляют в значительной мере экономически единое целое и ведутся совместно. Ежегодно они продают около половины урожая пшеницы и кукурузы и на вырученные деньги покупают на 3—
5 тыс. афг. одежды, чая, сахара и других промышленных товаров. Им принадлежат по наследству четыре суточных доли в месяц в одной из восьми мельниц деревни (всего в этой мельнице около 40 долей). Кроме того, они получили в залог под выданную ими денежную ссуду в 12 тыс. афг. еще одну суточную долю, которая теперь перешла к ним в полную собственность (иногда они сдают ее в аренду). Всего за год, таким образом, они пользуются доходами с мельницы в течение примерно 60 суток (тогда как наиболее бедные совладельцы мельницы, обладающие лишь частью одной суточной доли, пользуются доходами с мельницы иногда всего два раза в году).
Но, по-видимому, самый богатый человек в Чарде — двоюродный брат старосты, оптовый купец, ведущий торговые операции в Пешаваре. Он держит в своих руках значительную часть кустарного производства хлопчатобумажных тканей как в самой деревне Чарде, так и в окрестных деревнях, снабжая сельских ткачей фабричной пряжей и скупая у них готовую продукцию. В его собственном обширном доме-усадьбе (кала) в Чарде оборудована небольшая ткацкая и красильная мастерская.
Нам довелось посетить несколько деревень афганцевсафи в районах их более или менее компактного расселения в верхней части Лагмана (долины Алишанг, Алингар) и Кунара (а также в боковой долине ДарайиНур и др.). Поездки в эти районы были краткосрочными, но они по крайней мере позволили установить, что тот более полный материал, который был собран об общине афганцев-сафи в деревне Чарде (так же как и
06 общине других афганцев Джалалабадского оазиса), в целом, по-видимому, отражает общую картину, наблюдаемую в Лагмане, Кунаре и других долинах к северу от р. Кабул. Это общее впечатление укрепилось в результате посещения отдельных крестьянских и помещи¬
229

чьих хозяйств как преимущественно зернового направления (например, в Алишанге), так и сахарнотростникового (в Алингаре и в низовьях Лагмана близ Каргаи) или фруктово-овощеводческого (в долине Кунара) направления.
В деревне Шамарам, населенной афганцами-сафи (верхний Лагман, долина р. Алишанг), существует, как и в Чарде, коллективное владение мельницами. Только в Шамараме в отличие от Чарде каждая из трех мельниц принадлежит всего трем-четырем семьям, и соответственно период, в течение которого та или иная семья получает доход с мельницы, значительно удлиняется. Совладельцы мельницы удерживают в свою пользу по ,1 сиру с каждых 30 сиров смолотой пшеницы или 20 сиров кукурузы.
Однако рисорушка в Шамараме находится в частной собственности одной состоятельной семьи, владеющей также большим участком земли. Эта семья взимает по 1 сиру с 80 сиров риса, очищенного на рисорушке.
Рис, особенно его наиболее ценные сорта с тонкой стекловидной зерновкой,— основная товарная культура Лагмана. В Шамараме, как и почти повсеместно в Лагмане, севооборот пшенично-рисовый — на всех полях. Куда ни глянешь, всюду террасированные под рис склоны. Здесь земледелец отказывается от посева самых необходимых культур для собственных нужд (таких, как овощи, бахчевые, табак), чтобы каждый клочок земли использовать под посевы риса. По этой же причине в этом районе у крестьян почти нет хороших садов. Лишь арыки обсажены тутовыми деревьями, увитыми виноградной лозой, причем каждое дерево и лоза принадлежат определенному лицу, которое только и имеет право собирать с них урожай.
Хозяйство, которое мы посетили в Шамараме, имеет всего 0,6 га земли, но в условиях малоземелья в Лагмане считается довольно крепким. В хозяйстве четыре головы скота: вол, корова и два теленка. Семья хозяина состоит из восьми человек, помимо него самого в доме еще три взрослых работника (его сыновья; четвертый, самый старший, сын отделился). Между тем хотя тонкий рис—пересадочная культура и требует больших трудовых затрат, но по общепринятым местным нормам ,%Ая обработки 0,6 га достаточно одного работника. Сле¬
230

довательно, три других являются «скрытыми безработными». Естественно, хозяйство никогда не нанимает поденных или сезонных батраков, хотя в других, особенно более состоятельных, хозяйствах Шамарама это широко практикуется. Земельное владение состоит из восьми отдельных участков, целиком засеваемых весной* рисом, а осенью пшеницей. Никаких культур больше не сёют.: Весь рис идет на продажу, вся пшеница — на еду. Кроме того, на деньги, вырученные от продажи риса, покупают, еще немного пшеницы.
В другой деревне — Шукрабад (в той же долине Алишанг) мы посетили мелкопоместное рисоводческое хозяйство, ведущееся на 13 га. Хозяин — видный провинциальный .чиновник — сдает всю землю в обработку участками размером от 1 до 3 га крестьянам на условиях дехкани. При этом помещик дает только семена й определяет состав культур. Дехкан должен иметь свой рабочий скот и сельскохозяйственный Инвентарь и за свой счет нанимать поденных и сезонных батраков. За это помещик платит ему 7з урожая, оставляя 2/з себе. Размер сдаваемого в обработку участка зависит от рабочих сил семьи дехкана и от его возможностей нанять батраков. Договоры на обработку земли исключительно краткосрочные — всего на один сезон, т. е. шесть месяцев, по истечении которых помещик в зависимости от результатов работы дехкана может его выгнать и сдать участок в обработку другому. Свыше 12 га (тремя большими участками примерно в 7, 3 и 2 га) отведено под рис в севообороте с пшеницей. Только небольшой участок (0,6 га) на высоком берегу реки засевается кукурузой. Периодически на всех полях делянками по 0,2 га высевают персидский клевер, который способствует поддержанию почвенного плодородия и служит кормом для молочного скота помещика (3 дойных коровы и 2 козы). В этом хозяйстве практикуется краткосрочный пар (не более 2,6 месяцев) между посевами риса и пшеницы, что не характерно для земледелия Лагмана, а объясняется лишь известной экстенсивностью данного помещичьего хозяйства. Обычно на полевых работах одновременно занято примерно пять пар быков. Учитывая, что в среднем одной парой быков в день можно вспахать 0,2 га, сроки предпосевной обработки почвы растягиваются в этом имении на ,13—Г15' дней. Весь уро-'
231'

жай риса идет на /продажу. Свою долю риса продает и дехкан. В большой усадьбе-кала помещика имеется хороший сад (0,4 га) с яблонями, грушами, цитрусовыми, гранатом, инжиром и т. п.
Близ административного центра Лагмана городка Тергарай мы побывали на полях мелкого поместья размером в 7 га, принадлежащего одному из самых крупных чиновников афганского правительства. Пшеничнорисовые поля расположены непосредственно вокруг большой усадьбы-'кала, за высокими стенами которой находится роскошный сад с плодовыми и декоративными субтропическими деревьями. Поля сдаются в обработку на условиях дехкани.
Нам также довелось побывать и в сравнительно небольшом хозяйстве, размером всего в 2,4 га, которое ведется путем сдачи земли в обработку дехкани на условиях выплаты работнику 7з доли урожая. Хозяйство принадлежит старшему садовнику государственного сада, расположенного недалеко от Тергарая, в крепости Калат ус-Сирадж — бывшем дворце эмира Хабибуллахана. /Поземельный налог платит сам владелец земли. Основные культуры — опять-таки рис и пшеница, только 0,2 га отводятся под посевы кукурузы и периодически, как и в рассмотренном выше помещичьем хозяйстве, поля делянками по 0,2 га засевают вместо пшеницы клевером-шафталем. Однако здесь земля в промежутке между посевами риса и пшеницы пустует в течение гораздо меньшего времени, чем в упомянутом более крупном имении, т. е. хозяйство ведется интенсивнее.
Товарный характер хозяйства в деревнях Лагмана и его односторонняя специализация на производстве преимущественно высших сортов риса привели к появлению в этом районе фигуры торговца-скупщика, монополизирующего сбыт риса. Скупкой риса занимаются и крупные кабульские и джалалабадские купцы-оптовики, использующие для перевозок автотранспорт, и в более мелких масштабах афганские кочевники-торговцы, главным образом гильзаи, которые приходят на зиму в Лагман и широко практикуют раздачу местным крестьянам денежных авансов («пишаки») под будущий урожай риса. Но в последние десятилетия появились скупщики и из местных жителей, которые тоже стали раздавать денежные авансы крестьянам, зачастую превращая их
232

в своих неоплатных должников. Этими скупщиками ста* ли сами владельцы рисорушек в деревнях Лагмана.
Судя по тем сведениям, которые нам сообщили крестьяне в вышеупомянутых деревнях Шамарам и Шукрабад в долине Алишанга, владельцы рисорушек — выходцы из тех же родственных групп афганцев-сафи, что и другие жители деревень. Однако более тщательные исследования, проведенные в 1955 г. в Лагмане, в частности в долине Алишанга (в деревнях Дева, Алихель и др.), датским этнографом К. Фердинандом, позволили ему установить, что владельцами рисорушек здесь сплошь и рядом являются так называемые хусейн-хель, бывшие зависимые («хамсая»), которые считают себя афганцами-момандами, но, вероятнее всего, происходят от ремесленников-индийцев, некогда поселившихся в этих местах.
К. Фердинанд полагает, что и сам сложный способ очистки тонкого риса, применяемый в Лагмане, если не целиком, то частично заимствован из Индии, откуда происходят и основные сорта тонкого риса [70, стр. 196, 199—201, 226—227]. Хусейн-хель сперва варят рис в кипящей воде в особых глиняных кувшинах, обложенных горящей рисовой соломой. Затем воду сливают, а рис высыпают для просушки на большие деревянные противни, смешивая его при этом с раскаленным докрасна песком. Песок раскаляют в специальных печах, которые обслуживают трое рабочих-хусейн-хель: один поддерживает огонь, другой достает из печи песок и смешивает его с рисом, третий затем отсеивает песок от риса через большое сито из тростника. Только после этого рис поступает на рисорушку, где обычно работает один представитель труппы хусейн-хель. Однако он время от времени прибегает к помощи подсобных рабочих, которые занимаются специально только провеиванием очищенного риса, подбрасывая его в воздух деревянной лопатой и широким лотком из тростника. Таким образом, рис окончательно очищается от пыли и шелухи. На провеивании риса после рисорушки специализируются многие бродячие сельскохозяйственные рабочие, которых называют «мусали» ;(«уборщик мусора», «веяльщик») [70, стр. 201—203, 224].
По сведениям, собранным К. Фердинандом, хусейнхель из каждых 80 сиров неочищенного риса получают
233

примерно 51 сир очищенного, из которых 44 сира отдают владельцу, а 7 сиров взимают в качестве платы за очистку. Если рис вышел особенно сухим, плата может повышаться до 10—12 сиров (70, стр. 203]. В деревне Шукрабад нам сообщили те же данные о размерах выхода очищенного риса из неочищенного, однако плата за очистку там составляет 8 сиров.
В 1960 г. в журнале «Кабул», опубликовавшем материалы К. Фердинанда, в качестве примечания о ремесленной «касте» хусейн-хель в Лагмане сообщалось, что «в настоящее время благодаря торговле рисом и скупке у бедных крестьян-должн'иковпо дешевой цене урожаява корню внутри этой касты появились торговцы» [112, стр. 64].
Как было отмечено выше, нечто подобное наблюдалось среди таджиков долины Панджшера, где представители бывшего зависимого сословия маздуров постепенно превратились в торговцев и ростовщиков-эксплуататоров полноправных общинников-сияль.
В целом материал об афганцах-сафи Лагмана и соседних районов—дополнительное подтверждение полного господства в афганской деревне отношений частной собственности.
Процесс расслоения крестьянства можно было наблюдать в каждой афганской деревне, независимо от того к какой племенной группе принадлежали населяющие эту деревню афганцы и какие патронимические группы родственных семей существовали в ее кварталах, а также независимо от местоположения данной деревни — в широкой долине или в горах, ближе к Кабулу или к знаменитому Хайбарскому проходу в Сулеймановых горах 24.
СОСЕДСКАЯ ОБЩИНА, ПАТРОНИМИЯ И РАССЛОЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА У АФГАНЦЕВ ЮЖНЫХ РАЙОНОВ (КАНДАГАРСКИЙ ОАЗИС)
По существу единственное сколько-нибудь обстоятельное описание завадноафганокой общины дал
24 	К сожалению, некоторая отрывочность наших записей, сделанных во время посещения деревень афганцев-хугияни (деревня Кач к западу от Джалалабада), афганцев-шинвари (деревня Ганихель) н
234

Л. Дюпре, посетивший в 1951 г. деревню Бадван, примерно в 24 км к юго-западу от Кандагара.
Ло-види^ому, когда-то деревню населяли только дурани (попальзаи, алькозаи) или только гильзаи Гайдары). Однако ко времени посещения Бадвана Л. Дюпре население там было смешанным. Оно состояло как из семей дурани, так и из семей гильзаев. Кроме того, в деревне жило несколько семей какаров и неафганских народностей (белуджей, бахтиаров и др.). Всего, судя по сообщению Л. Дюпре, в Бадване было около 27 малых семей. Интересно, что вся земля в деревне была разделена на 40 постоянных участков размером примерно по 20 джарибов каждый [66, стр. 26—27], причем Л. Дюпре не пытался установить причины такого постоянного деления. Эти равновеликие участки в Бадване можно сопоставить с равновеликими семейными наделами в таджикской деревне Ходжа-Канду площадью по 12 джарибов. Они более или менее сравнимы по величине, если учесть при этом, что Бадван — равнинный район, а Ходжа-Канду — горный. В Бадване также могли возникнуть семейные наделы еще в общине бывших коренных насельников Кандагарского оазиса — таджиков. Эти участки могли образоваться и в результате раздела земли между семьями поселившихся здесь позднее афганцев — дурани или гильзаев (ведь, как указывалось выше, именно по такому принципу делили землю эти западные афганцы). Наделы земли в Бадване могли так или иначе пережиточно отражать древнее деление земель Кандагарского оазиса на большие участки кульба или последующий раздел земель на джагир-кульба, произведенный в XVIII в. Надир-шахом Афшаром, а затем Ахмад-шахом Дурани. Но если каждая кульба или джагир-кульба, как было показано выше, составляла владения большой семьи или младшей патронимии, то равновеликие участки в Бадване могли образоваться уже в результате раздела земли между малыми семьями внутри патронимий. Эти участки были затем окончательно уравнены и постоянно закреплены как единицы равного податного обложения общинников. Так или
др., не позволяет подробно описать эти общины, хотя в целом никаких существенных отличий в их социальном строе по сравнение с описанными выше деревнями нам обнаружить не удалось.
235

иначе постоянные участки в Бадване, по-видимому, представляли собой крупные единицы землеводопользования при единой системе общинного речного орошения.
Во время пребывания в этой деревне Л. Дюпре только четыре коренных бадванца владели землей: одному принадлежало 10 участков (40 га), второму — 5 (20 га), третьему — 3 (12 га) и четвертому — старосте деревни — 1 участок (4 га). 21 участок (84 га) был захвачен в собственность помещиками, постоянно в Бадване не живущими [66, стр. 27]. Остальные свыше 20 семей Бадвана — неимущие крестьяне — вынуждены были наниматься к помещикам и кулакам в своей и соседних деревнях.
Их нанимают только на один год, зачастую выгоняя совсем по истечении этого срока или переводя на другой участок. «На опытных крестьян спрос имеется всегда, но неумелые или выражающие недовольство часто принуждены отправляться искать новую работу» [66, стр. 27]. Они, таким образом, превращаются в бродячих батраков. Во время пребывания в Бадване Л. Дюпре только половина (т. е. 20) постоянных участков обрабатывалась батраками — жителями деревни, на остальных работали батраки из других деревень. Три брата-бадванца' обрабатывали участки трех разных землевладельцев в трех разных деревнях. ,Когда Л. Дюпре был в Бадване, туда как раз местный землевладелец-кулак привез из деревни Пашмаль (на другом берегу р. Аргандаб) батрака-афганца (попальзая), который рассказал, что всю жизнь его перебрасывали из деревни в деревню и что очень многие местные крестьяне столь же несчастны, как и он.
Л. Дюпре сообщает о наличии в Бадване крестьяндолжников [66, стр* 27—28], и, видимо, безземелье многих бадванцев явилось результатом разорения их ростовщиками. Староста деревни, кулак и, вероятно, ростовщик, Гулам Расул-баба поселился в Бадване лишь в середине 40-х годов, купил здесь 4 га земли и арендовал у самого крупного землевладельца в Бадване— губернатора Гиришка — большой гранатовый сад за 10 тыс. афг. в год. Гранаты из этого сада он продает, нанимая на сбор и упаковку мальчиков-подростков за 15 афг. в день. Гулам Расул накопил немалые средства,
236

достаточные для совершения паломничества в Мекку. В качестве старосты он собирает налоги, разбирает вместе со своим помощником возникающие споры, взвешивает весь урожай и отделяет ту часть, которую бадванцы-батраки должны отдать землевладельцам и т. д. [66, стр. Q7—28; 65, стр. 537—541]. По всей вероятности, он же выступает в роли организатора всех общинных работ по поддержанию в порядке арычной сети, выводящей воду из р. Аргандаб, по ремонту дорог и т. п.
Л. Дюпре считает, что социальные изменения в БадЕане, которые «по-видимому, типичны для деревень долин Гильменда и Аргандаба», привели к полному «разрушению (общинной) деревенской сплоченности и клановой организации», что «с системой клановых (правильнее, патронимических.— А. Д.) поселений, повидимому, покончено навсегда», что «сильная частная конкуренция имеет тенденцию разрушить или по крайней мере ослабить все родственные связи за пределами основной семьи, и последняя даже изнутри испытывает напряжение» [66, стр. 27—29].
В принципе можно согласиться со всем, что касается ослабления родственных связей между семьями, ликвидации прежнего патронимического строя в западноафганской деревне и усиления частнособственнических связей. Вместе с тем о разрушении деревенской соседской общинной организации даже в таких деревнях, как Бадван, видимо, говорить еще рано, ибо все еще сохраняются средневековые производительные силы, при которых те или иные виды общинной производственной кооперации продолжают оставаться условием земледельческого производства вообще.
Это особенно отчетливо видно на примере ряда других деревень того же Кандагарского оазиса, где не имеется такого изобилия воды, как в Бадване, и где необходимость строгого регулирования водопользования делает более заметными коллективные усилия общинников. Некоторые сведения о деревнях подобного типа сообщает датский ученый И. Хумлум, который в 1948 г. проводил полевые исследования в группе деревень Пирзада в районе Кушки-Нахуд, в 65 км к западу от Кандагара.
Под названием «Пирзада» объединяются деревни Лрй Кариз («Большой кяриз»), Чихильгази («Сорок
237

борцов за веру») и Мухаммад Муса (последнее название, как и название «Пирзада»,— «потомок пира, духовного наставника»,— явно патронимические и связаны, видимо, с именами основателей этих1 поселений и одновременно родоначальников соответствующих патронимий). Район Пирзада имеет и другое название — Хугияни, так как его основное население составляют афганпы-хугияни, входящие в племенную группу дурани. Всего, по оценке И. Хумлума, в Пирзада проживает около 5 тыс. человек [81, стр. 131, 225] (или, считая по 5—6 человек в семье, около 1 тыс. семей).
Каждая из трех больших деревень оазиса Пирзада делится на три-четыре квартала. Но часто поля одного квартала (или деревни) располагаются вокруг ирригационных сооружений, снабжающих водой другой квартал (или деревню).
При освоении оазиса все поля (в настоящее время 200—300 га) были распланированы таким образом, чтобы обеспечить их самотечное орошение. Они тянутся узкими полосками шириной всего в несколько метров, но длиной от 50 до 200 м с севера на юг, следуя общему уклону местности, и в этом же направлении вытянуты ирригационные каналы. Часто у одного крестьянина имеется по две-три такие узкие полоски земли [81, стр. 222, 228—230]. Такая планировка участков очень напоминает ту систему нарезки земельных наделов узкими полосками в нескольких вандах разного качества, которая применялась при разделе земли-веш у некоторых афганцев (марватов, юсуфзаев) к востоку от Сулеймановых гор.
Основные ирригационные сооружения в Пирзада — кяризы (о чем свидетельствует и название одной из трех деревень), так как оазис расположен на плато и подвести туда воду из р. Кушки-Нахуд трудно. Лишь водяные мельницы, по-видимому, находятся на каналах, специально выведенных из реки.
Кяризы в Пирзада — это сложнейшие сооружения, проложенные на глубине 20—50 м под землей и протяженностью от 5 до 10 км каждый. Постройка их, безусловно, требовала коллективных усилий и осуществлялась путем объединения в общину многих семей. Дебит кяризов недостаточен для выращивания таких влагоемких культур, как рис и др. Поэтому на всех полях оди¬
338

наковый пшенично-кукурузный севооборот. Кукуруза часто высевается вместе с бобовыми. Иногда вместо озимой пшеницы сеют ячмень, а весной вместо кукурузы на небольших делянках — хлопчатник или масличные.
В весенне-летний период воды для орошения всех посевных площадей не хватает и поэтому вторичные культуры высеваются только на XU полей, а все остальные ноля остаются под паром. Вода распределяется в первую очередь для садов и огородов в самой деревне и затем уже для полей. При этом многое зависит от опытното распределителя — м'ира'ба, указаниям которого должны следовать все водопользователи. Поля под озимыми периодически на 2—3 года тоже оставляют под паром для восстановления почвенного плодородия ввиду недостатка вносимых удобрений.
Основной показатель состоятельности хозяйства здесь не земля, а вода [8.1, стр. 143, 219, 230—234]25. Поэтому наиболее зажиточные семьи те, которые владеют наибольшей долей кяризной воды. Есть семьи, которым целиком принадлежит кяриз , и мельница, и они извлекают из них немалый доход (плата за помол на мельнице составляет V20 часть выхода муки). Иногда 2—3 состоятельных семьи совместно владеют несколькими кяризами и мельницами. Однако сохраняющееся долевое владение другими кяризами и мельницами свидетельствует о том, что большинство этих сооружений первоначально были коллективной собственностью общинников— основателей оазиса Пирзада. Так, кяриз «Пирзада» принадлежит восьми (возможно родственным) семьям, и из него распределяется вода соответственно на восемь суточных долей.
Доли кяризной воды в Пирзада называются так же, как и единицы измерения площадей, для которых, видимо, это количество воды необходимо на один полив. Они представляют, таким образом, комплексные понятия— единицы землеводопользования. Суточная долг воды называется «кульба», т. е. «плуг, плужный участок» (обычно 1 кульба равна 12 га). Она делится на
25 	По сведениям И. Хумлума, даже размер налогообложения в Пирзада прямо пропорционален не количеству земли, а доле кяризной воды, находящейся в собственности налогоплательщика [81, стр. 221].
239

четыре «чангуля» (3 га, или 6 часов водопользования), каждый из которых в свою очередь подразделяется на 10 «селей» (0,3 га, или 36 минут водопользования). Так, в деревне Чихильгази самая богатая семья владеет целой кульбой воды из местного кяриза, следующая по состоятельности — половиной кульбы, а большинство остальных водопользователей имеют лишь по 2,5—5 селей.
Среди владельцев кяриза «Пирзада» разница в долях составляет от 1,5 кульбы до 1 селя. Два-три бедных водопользователя, владеющих по 2—5 селей, часто вынуждены объединяться, чтобы получить сразу 1 чангул воды. Они обрабатывают поля совместно, а урожай делят пропорционально размерам водных долей каждого 131, стр. 220, 222, 228, 235].
Многие семьи совсем не имеют кяризной воды и вынуждены наниматься в батраки к тем, кто ею владеет. Собственник воды и земли, как правило, предоставляет им скот, инвентарь и семена и платит за работу от lU— 7б до Vio доли урожая. Так, один из владельцев 0,5 кульбы воды нанимает двух батраков за !/ю долю урожая. Впрочем, помимо батрацкой издольщины, существует и аренда земли и воды с оплатой деньгами или натурой. К такой аренде прибегают более крепкие хозяйства. Исследования И. Хумлума в Пирзада привели его к выводу, что там «существует очень большое социальное неравенство» [81 стр. 221—229].
Роль общины или группы крестьянских хозяйств, совместно владеющих или пользующихся кяризом или мельницей, в Пирзада несомненна. Видимо, как и в других рассмотренных выше афганских деревнях, устанавливается по жребию единая очередь водопользования че{$ез восемь (а в деревне Мухаммад Муса — через шесть) суток. При этом водопользователи сохраняют право обмениваться очередями.
Предмет общественной заботы — ремонт и поддержание в порядке ирригационных каналов, кяризов, мельниц. По-видимому, существует практика, когда коллективные владельцы выделяют общие доли на ремонт сооружения. Так, кузнец, обслуживающий мельницу в Пирзада, получает в качестве платы за свою работу «всю муку, смолотую в ночь с четверга на пятницу». Община на основе норм обычного права разрешает спо¬
240

ры из-за воды и дела, связанные с ее незаконным присвоением (пользованием в течение лишнего времени, тайным отводом на поля и т. п.). Впрочем, пострадавшие часто апеллируют и к волостной администрации [81, стр. 222, 230].
К сожалению, исследователи описанных выше западноафганских общин Кандагарского оазиса не дают ответа на вопрос, существуют ли внутри этих общин квартальные и более мелкие родственные группы (патронимии). Весьма скудный материал об этом удалось нам собрать в 1963—1964 гг. только в деревнях западных афганцев-гильзаев в крайней западной части Джалалабадского оазиса, близ впадения р. Сурхрод в р. Кабул. Здесь мы посетили деревни Амархель, Назрабат, Котихель и др.
Одна из них, деревня Амархель, состоит из трех кварталов, окруженных глинобитными стенами (тип крепости «кала»). Семьи всех трех кварталов считаются принадлежащими ik одной родственной группе амар-хель. Но в действительности это, по-видимому, относится лишь к семьям центрального «коренного» квартала (около 60 малых семей). Семьи двух других кварталов, видимо, имеют особое происхождение, отразившееся в названиях кварталов. Так, жители квартала Лагманикала (около 30 маЬых семей) сохраняют хотя и смутные, но весьма определенные воспоминания о переселении своих предков из Лагмана. Жители квартала Джалаван-кала (40—50 малых семей) сохраняют предание о своем происхождении от семьи (или группы семей), занимавшейся из поколения в поколение перевозкой людей и грузов на плотах, поддерживаемых надутыми воздухом бурдюками (джалаван значит «плотогон»).
Таким образом, вполне допустимо, что квартальные патронимии в Амархеле не родственны между собой. А общее патронимическое название деревни и ее жителей (как в Батикоте) может отражать более позднюю устную традицию: Амар — это скорее всего имя «изобретенного» уже позднее легендарного общего предка всего деревенского «хеля». Раньше в Амархеле было еще три или четыре квартала, но их жители были переселены правительством на север Афганистана, в Каттаган.
Семьи внутри кварталов, хотя и ведут отдельное
16 	А. Д. Давыдов
241

самостоятельное хозяйство как частные земельные собственники, оказывают друг другу родственную взаимопомощь. Во главе каждого квартала стоит старейшина («коранай»). Причем старейшина центрального квартала одновременно выступает в качестве старосты-малика всей деревни. Деревенский совет из старейшин и почитаемых глав младших патронимий руководит всеми делами этой соседской общины, разбирает споры, налагает штрафы за мелкие проступки, организует общинные работы по поддержанию в порядке ирригационных сооружений, дорог, мостов и т. п.
Орошение полей в Амархеле речное. Все поля обеспечиваются водой из одного общего магистрального арыка. Воды хватает всем, но в критические периоды— во второй половине лета и осенью — ощущается ее резкий недостаток и община устанавливает контроль над водопользованием. В конце июня — начале июля старейшины кварталов под руководством старосты жеребьевкой устанавливают межквартальную очередь водопользования по дням недели. Затем старейшины распределяют воду между семьями внутри кварталов пропорционально площади, обрабатываемой каждой семьей, из расчета — примерно получаса водопользования на 1 джариб земли.
Установление единой очереди на воду облегчается однообразием севооборота культур на всех полях. Основная культура в хозяйствах — пшеница, в промежутках между двумя посевами которой поля оставляют на два месяца под паром и затем сажают овощи (лук, редьку) и табак, а периодически те или иные участки вместо пшеницы засевают кормовыми бобовыми (клевером, люцерной). Хлеб, овощи и табак продают.
Заросшие кугой (низкорослым камышом) плавни вблизи деревни в дельте р. Сурхрод и в пойме р. Кабул служат общинным выгоном для скота. Однако значительная часть куговых зарослей уже захвачена в частную собственность наиболее зажиточными семьями деревни или скуплена предприимчивыми купцами. Из куги плетут циновки, специальные молитвенные коврики, сандалии и т. п., а кроме того, кугой покрывают крыши. Наконец, ее в больших количествах употребляют на топливо для печей по обжигу кирпича, построенных местными предпринимателями в рамой деревце
24?

Амархель и по соседству с нею в связи с началом круп кого государственного строительства в этом районе. Некоторые из владельцев куговых зарослей ежегодно выручают от продажи куги по нескольку тысяч афгани. Плетение циновок и формовка кирпичей из глины на продажу владельцам печей — один из важнейших отхожих промыслов для крестьянской бедноты Амархеля и соседних деревень.
Одной из наиболее зажиточных является семья наследственного старосты — малика деревни: она владеет сравнительно большим количеством земли и получает доход от кирпичного производства.
Среднее хозяйство в Амархеле, которое нам довелось посетить, владеет участком в 0,3 га и снимает с него около 600 кг зерна в год. Землю обрабатывают отец и сын, не прибегая к помощи |батраков. Однако -семья сводит концы с концам'И только благодаря тому, что второй сын работает шофером на правительственной стройке.
В целом же имеющийся фактический материал об общине у западных афганцев (как и у восточных) убедительно свидетельствует о том, что ни один из сохраняющихся общинных институтов не служит препятствием для расслоения крестьянства и постепенного превращения общинной производственной кооперации в простую капиталистическую кооперацию.
* * *
Рассмотренный в книге материал дает возможность сделать вывод, что у большинства народностей Афганистана, во всяком случае у тех, в этногенезе которых важнейшую роль играли восточноиранские этнические элементы (у афганцев, таджиков, хазарейцев и чараймаков), начиная по крайней мере с нового времени мы находим не родовую, а^срседскую.сельскую общину.
Существовавшие и в пережиточном виде продолжающие существовать в общине небольшие и более крупные родственные патронимические объединения отдельных семей почти не нарушают хозяйственной самостоятельности последних. По существу имущественные кровнородственные связи между семьями имеют лишь второстепенное значение, а на первое место выдвигаются отношения семей как частных собственников — соседей.
16*
243

В хозяйственном отношении те или иные институты этой общины представляют собой лишь различные виды производственной кооперации отдельных семей, без которой само сельскохозяйственное производство при низком средневековом уровне развития производительных сил невозможно.
В средние века и новое время сельская община как производственная кооперация обслуживала феодальное общество в различных районах Афганистана. Она сохраняется и в новейший период, до тех пор пока не будет изменен существующий еще и в современном Афганистане средневековый уровень сельскохозяйственной техники.
Ф. Энгельс, подробно исследуя германскую соседскую общину— марку, подчеркивал, что «марка сохранялась на протяжении всего средневековья в тяжелой непрерывной борьбе с землевладельческой знатью. Однако потребность в ней всегда была еще настолько велика, что повсюду, где знать присваивала себе крестьянскую землю, устройство сел, попавших в феодальную зависимость, оставалось устройством марки, хотя и сильно урезанным в результате посягательств феодалов... Марковый строй приспособлялся к самым изменчивым отношениям владения возделанной землей, пока еще существовали общие угодья марки, а также к разнообразнейшим правам собственности на них, когда марка перестала быть свободной...' Экономически она устарела, потеряв жизнеспособность в качестве формы земледельческого производства, фактически лишь с тех пор, как гигантский прогресс сельского хозяйства за последние сто лет превратил земледелие в науку и привел к появлению совершенно новых форм производства» [3, стр. 337].
Аналогично, но всей вероятности, стоит вопрос и в отношении общины в Афганистане. Подчинение современной афганской деревни низшим и худшим формам капитала — торгового и ростовщического, не изменяющим самого характера земледельческого производства, так же как и развитие простой капиталистической кооперации на основе опять-таки сохранения средневековой деревянной техники пока еще не приводят к утрате жизнеспособности сельской соседской общины как производственного организма. Экономическая необходи¬
244

мость в ней отпадет лишь в случае перехода к высшим формам крупного капиталистического земледелия на базе машинной техники.
Са'ма же форма этой общины не создает -существенных препятствий 'процессу образования внутреннего капиталистического рынка, процессу разложения -крестьянства на сельскую буржуазию и сельский пролетариат и возникновению первой стадии капитализма в земледелии— -капиталистической простой кооперации.
В. И. Ленин на примере русской деревни всесторонне обосновал то положение, что капитализм вполне развивается и внутри сельской соседской общины, что поэтому «строй экономических отношений в „общинной" деревне отнюдь не представляет из себя особого уклада... а обыкновенный мелкобуржуазный уклад», что, следовательно, «...русское общинное крестьянство — не антагонист капитализма, а, напротив, самая глубокая и самая прочная основа его» [4, стр. 165].
Общинная земельная собственность там, где она сохранилась, так же как мелкокрестьянская собственность в общине, никак не могут составить непреодолимого препятствия для капитализма, поскольку капитализм, как показал К. Маркс, превращает эти формы собственности подобно феодальной, клановой и всякой другой в совершенно новую экономическую форму собственности, соответствующую капиталистическому способу производства, посредством подчинения земледелия капиталу [1, стр. 166, 371—372]. «Действительно важный вопрос,— указывает в связи с этим В. И. Ленин,— относится вовсе не к форме землевладения, а к тем остаткам чисто средневековой старины, которые продолжают тяготеть над крестьянством: сословная замкнутость крестьянских обществ, круговая порука, непомерно высокое податное обложение крестьянской земли, не 'идущее ни в какое сравнение с обложением земель частного владения, отсутствие полной свободы мобилизации крестьянских земель, передвижения и переселения крестьянства... Все эти устарелые учреждения, нисколько не гарантируя крестьянство от разложения, ведут только к умножению различных форм отработков и кабалы, к громадной задержке всего общественного развития» [4, стр. 322].
Своеобразие современной социально-экономической обстановки в Афганистане, по крайней мере в описан¬
245

ных выше районах, состоит, в частности, в том, что Многие из перечисленных здесь В. И. Лениным тормозящих факторов общественного развития, которые были присущи русской общине, не являются характерными для афганской. Сословная замкнутость крестьянских обществ, не позволявшая русским крестьянам-общинникам становиться собственниками земли, в прежнее время встречалась как пережиток в Афганистане (например, в Панджшере, где вплоть до первой четверти XX в. землей могло владеть только сословие сияль и лишены были этого права маздуры; в общинах некоторых афганцев, где были зависимые хамсая, и т. д.). В последние десятилетия подобные ограничения практически отсутствуют. Круговая порука по уплате налогов здесь также не имеет в настоящее время существенного значения ввиду сравнительной незначительности прямых налогов на землю и скот, притом нисколько не отличающихся у крестьян общинников и необщинников. Отсутствие полной свободы мобилизации земли действительно имеет место в Афганистане только на помещичьих землях, где крестьяне могут быть лишь арендаторами или батраками-издольщиками, как, например, в Ходжа-Канду, в Аштарлае (Хазараджат), в Шукрабаде (Лагман), в Бадване (Кандагар) и т. д.чНо община здесь совершенно ни при чем—дело упирается в необходимость ликвидации помещичьего землевладения, хотя, как мы видим, и среди арендаторов на помещичьих землях внутри общины происходит разложение и образование элементов капитализма. Наконец, свобода передвижения и переселения крестьянства в Афганистане, их большее или меньшее отходничество в другие районы связаны скорее с чисто экономическими факторами, а также, например, с развитием и дешевизной транспорта и т. п., но отнюдь не с какими-то средневековыми институтами, пережиточно сохраняющимися в общине.
Таким образом, общинные и семейнородственные институты в -современной афганской деревне своеобразно используются развивающимся земледельческим капитализмом. Сила общинно-родственных традиций и обычаев скорее показатель замедленных темпов развития капитализма в сельском хозяйстве Афганистана, чем фактор, тормозящий этот процесс.

СПИСОК ЦИТИРОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
1. Маркс К., Капитал, т. 3, — К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, ■изд. 2, т. 25, ч. II.
2. М а р к с Км Наброски ответа на письмо В. И. Засулич, — Третий набросок, — К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 19.
3. Э н г е л ь с Ф., Марка, — К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 19.
4. Л е н и н В. И., Развитие капитализма в России, — Полное собрание сочинений, т. 3.
* * *
5. 	А б а е в а Т. Г., Очерки истории Бадахшана, Ташкент, 1964.
6. Алексеенков П., Аграрный вопрос в Афганском Туркестане,
М., 1933.
7. А н д р е е в М. С., По этнологии Афганистана. Долина Пандж-
шир, Ташкент, 1927.
8. Андреев М. С., Таджики долины Хуф, вып. И, Сталинабад, 1958.
9. Андреев М. С. и Половцев А. А., Материалы по этнографии иранских племен Средней Азии. Ишкашим и Вахан,— «Сборник Музея по антропологии и этнографии при Императорской академии наук», вып. IX, СПб., 1911.
10. 	Бартольд В. В., Историко-географический обзор Ирана, СПб., 1903.
М. Б о б р и-н с к о й А. А., Горцы верховьев Лянджа (ваханцы и /ишкашимцы), М., 1908.
12. Бурхан-уд-Дин-хан-и-Кушкеки, Каттаган и Бадахшан, Ташкент, 1926.
13. В а в и л о в Н. И., Букинич Д. Д., Земледельческий Афганистан, Л., 1929.
14. Банковский Ю. В., Народы Пакистана, М., 1964.
15. Г а ф ф е р б е р г Э. Г., Формы брака и свадебные обряды у джемшидов и хезарэ, — «Советская этнография», 1936, № 1.
16. Гафферберг Э. Г., Жилище джемшидов Кушкинскот района, — «Советская этнография», 1948, № 4.
17. Г а ф ф е р б е р г Э. Г., Хазарейская юрта ханаи хырга,— «Сборник Музея антропологии и этнографии», т. XIV., М.—Л.,
247

18. Гордон Л. Р., Аграрные отношения в Северо-западной пограничной провинции Индии i('1914—11947), М., 1963.
19. Губаревич-Радобыльский А., Экономический очерк Бухары и Туниса, СПб., 1905.
20. Д а в ы д о в А. Д., Развитие капиталистических отношений в земледелии Афганистана, М., 1962.
21. Давыдов А. Д., Надежды и чаяния афганской деревни,— «Азия и Африка сегодня», 1965, № 3.
22. Давыдов А. Д., Кяризное орошение в Юго-Восточном Афганистане (Джалалабадский оазис), — «Водные ресурсы и водохозяйственные проблемы стран Азии», М., 1967.
23. Д а в ы д о в А. Д., Аграоный строй Афганистана (основные этапы развития), М., 1967.
24. Д е б е ц Г. Ф., Антропологические исследования в восточных и центральных провинциях Афганистана (Нанграхар, Лагман, Вардак, Хазараджат), М., 1966.
25. Д е м б о Л., Земельный строй Востока, Л., 1927.
26. Днепровский Н., Хозяйство Гератской области Афганистана, — «Библиотека хлопкового дела», кн. 10, М.,
1928.
27. /К и с л я к о в Н. А., Следы первобытного коммунизма у горных таджиков Вахио-боло, М.—Л., 1936.
28. К и с л я к о в Н. А., Патриархально-феодальные отношения сре-
- ди оседлого сельского населения Бухарского ханства в конце
XIX — начале XX в., М.—Л., 1962.
29. К о с в е н М. О., Семейная община и патронимия, М., 1963.
30. Лигети Л., О монгольских и тюркских языках и диалектах Афганистана, — «Acta orientalia», vol. 4, Budapest, 1954.
31. Массон В. М., Ром один В. А., История Афганистана, М., 1964—1965.
а — т. I, М., 1964; б — т. ill, М, 1965.
32. «Материалы к вопросу о земельных отношениях в Таджикистане», Сталинабад — Ташкент, 1930.
33. «Материалы по землеводопользованию в Закаспийской области, собранные и изданные по приказанию начальника Закаспийской области генерал-лейтенанта Д. И. Субботича», Асхабад, 1903,
34. \М и д д е и д о р ф А., Очерки Ферганской долины, СПб., 1882
35. М о н о г а р ов а Л. Ф., Материалы по этнографии язгулемцев, — «Среднеазиатский этнографический сборник», вып. II, М., 1959.
36. И а л и в к .и н В. и Н а л и в к и н а М., Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы, Казань, 1886.
37. «Народы Передней Азии», под редакцией Н. А. Кислякова и А. И. Першица, М., 1957.
38 «Очерк экспедиции генерального штаба кап. Путяты в Памцр, Сарыкол, Вахан и Шугнан, 1883», — «Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии», вып. X, 1884.
39. П е т р у ш е в с к и й И. П., Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII—XIV веков, М.—Л., 1960.
40. П о л о з о в В. А., Узбекское общинное землепользование в Ши-
248

рабадской долине и Каршинской степи УзССР, — «Народное хозяйство Средней Азии», Ташкент, 1925, № 7.
41. Поляк А. А., Гератская провинция, М., 1948 '(дисс. канд. экон. наук).
42. Рахимов М. Р., Земледелие таджиков бассейна р. Хингоу в дореволюционный период, — «Труды АН Таджикской ССР», т. XLIII, 1957.
43. Р е й с н е р И. М., Развитие феодализма и образование государства у афганцев, М., 1954.
44. Р о м о д и н В. А., Социально-экономический строй юсуфзайских племен в XIX веке (сравнительно с другими афганскими племенами), М., 1951 (дисс. канд. ист. наук).
45. Р о м о д и н В. А., Социально-экономический строй юсуфзайских племен в первой половине XIX в., — «Очерки по новой истории стран Среднего Востока», М., 1951.
46. С а м о й л о в и ч А. Н., Турецкие и монгольские элементы в населении Афганистана, — «Афганистан» (сборник статей), М., ч. I, 1923.
47. С е и д о в Р., О некоторых пережитках сельской общины в современном Иране, — «Известия АН Азербайджанской ССР», 1960, № 1.
48. Семенов А. А., Джемшиды и их страна, — «Известия Туркестанского отдела Русского географического общества», т. XVI, Ташкент, 1923.
49. «Современный Афганистан», М., 1960.
50. Ш а н и я з о в К-, Общинное землепользование в селении Каллык, — «Краткие сообщения Института этнографии АН СССР», вып. XXXIV, 1960.
51. Шишов А., Сарты, — «Сборник материалов для статистики Сыр-Дарьинской обл.», вып. XI, 1904.
* * *
52. Bacon Е. Е., The Hazara Mongols of Afghanistan: a Study in Social Organization, Berkeley, 1951.
53. Bacon E. E., An Inquiry into the History of the Hazata Mongols of Afghanistan, — «Southwestern Journal of Anthropology», vol. 7, 1951, № 3.
54. В а с о n E. E., Obok. A Study of Social Structure in Eurasia, New York, 1958.
55. d e Baer O., August in Badakhshan, — «The Geographical Magazine», London, 1956, N2 2/6.
56. d e Baer O. R., Afghan 'Interlude, London, 1957.
57. В a r g e r E., Exploration of Ancient Sites in Northern Afghanistan,— «The Geographical Journal», vol. XCIII, London, 1939, No 5.
58. Barth F., Political Leadership among Swat Pathans, London, 1959.
59. В e 11 e w H. W., A General Report on the Yusufzais, Calcutta, 1864.
60. В e 1 lew H. W., An Inquiry into the Ethnography of Afghanistan, Woking, 1891.
61. Burnes A., Cabool: a Personal Narrative of Journey to and Residence in that City, in the Years 1836, 7 and 8, London, 1843.
249

62. Carless H., The Tajiks of the Panjshir Valley of the Hindu Kush, — «Revue jranienne d’anthropologie», Teheran, 1956, № 4—5.
63. С о 11 i n - D e 1 a v a u d M. C., Deux exemples de mise en valeur dans l’Afghanistan septentrional, — «Bulletin de l’Association de geographes Fran^ais», Paris, 1958, № 2.73—274.
64. С о 11 i n - D e 1 a v a u d M. C., Khoadja Qendu. Mise en valeur d’un piemont dans le Turkestan Afghan Province de Malmana,— «Annales de geographie», Paris, 1960, № 372.
05. Dupree L., Afghan Profile. — «Natural History», vol. LXV, 1956, № 10.
66. Dupree L., The Changing Character of South-Central Afghanistan Villages, — «Human Organization», vol. 14, New York, 1956, №4.
67. Elphinstone M., An Account of the Kingdom of Caubul, vol. II, London, 1819.
68. Ferdinand K., The Baluchistan Barrel-Vaulted Tent and its Affinities, — «Folk», vol. I, Kobenhavn, 1959.
69. F e r d i n a n d K., Preliminary Notes on Hazara Culture, Kobenhavn, 1959.
70. Ferdinand K-, Ris-traae af dens dyrkning og behandlig i 0stafghanistan, — «Kuml», Kobenhavn, 1959.
71. Ferdinand K., Nomad Expansion and Commerce in Central Afghanistan, — «Folk», vol. 4, Kobenhavn, 1962.
72. F e г d i n a n d K., Ethnographical Notes on Chahar Aimaq, Hazara and Moghol, — «Acta Orientalia», vol. XXVIII, Copenhagen, 1964, № 1—2.
73. F e г г i e г J.-P., Voyages et aventures en Perse, dans TAfghanistan, le Belouchistan et le Tourkestan, Paris, 1870.
74. «Gazetteer of the Bannu District 11883—'1804», Lahore, 1384.
75. «Gazetteer of the Peshawar District 1883—1884», Calcutta, 1384.
76. «Gazetteer of the Peshawar District 1897—1898», Lahore, 1898.
77. Grierson G. A., Linguistic Survey of India, vol. I, pt. 1, Calcutta, 1906.
78. G u p t a H. G., Near the Roof of the World, — United Nations Review», vol. Ill, 1957, № 11.
79. 'Harlan J., Central Asia. iPersonal Narrative. 1823—1841, London, 1939.
80. H u d s о n A. E., Bacon E. E., Social Control and the Individual in Eastern Hazara Culture, — «Language, Culture and Personality. Essays in Memory of E. Sapir», Menasha, Wisconsin,
1941.
81. Humlum J., La geographie de l’Afghanistan, Copenhague, 1959.
82. J a n a t a A., Die Bevolkerung von Ghor. Beitrag zur Ethnographic und Ethnogenese der Chahar Aimaq, — «Archiv fur Volkerkunde», Bd. XVII/XVIII, Wien, 1964.
83. Jarring G., On the Distribution of Turk Tribes in Afghanistan,— «Lunds Universitets Arskrift», Avd. 1, Bd. 35, Lund — Leipzig, 1939, Nr. 4.
84. К a m a 1 A. H., Das Agrarland Afghanistan und seine Zukunft, Dissertation, Zurich, 1954.
85. К e n n e d у T. F., Afghanistan Village, Netley, 4967,
250

86. К о h z a d A. A., Firoz Koh, — «Afghanistan», vol. XII, Kabul, 1957, №4.
87. Kussmaul F., Badaxsan und seine Tagiken, — «Tribus», № 14, Stuttgart, 1965.
88. Kussmaul F., Siedlung und Gehoft bei den Tagiken in den Berglandern Afganistans,— «Anthropos», vol. 60, Freiburg, 1965, Fasc. 1—6.
89. L a m b t о n A. K. S., Landlord and Peasant in Persia, London, 1953.
90. Leech R., Description of the Passes over the Hindoo Coosh Range of Mountains from the Koh Daman of Cabool, — «Reports and Papers, Political, Geographical and Commercial, Submitted to Government, by Sir A. Burnes, Lieutenant Leech, Doctor Lord, and Lieutenant Wood, Employed on Missions in the Years 1835— 36—37, in Scinde, Affghanisthan, and Adjacent Countries, pt II, Calcutta, .1839.
91. Leech R., An Account of the Early Abdalees, — «Journal of the Asiatic Society of Bengal», vol. 14, Calcutta, 1845.
92. M a c G r e g о г С. M., Central Asia, pt 2, Calcutta, 1871.
93. Marti cq A., Wiet G., Le minaret de Djam, La decouverte de la capitale des sultans Ghorides (XIIе—XIIIе siecles», Paris, 1959.
94. M a г k h a m C. R., The Basin of the Helmund, — «Proceedings of the Royal Geographic Society», vol. I, London, 1879.
95. Mordtmann, Das Buch der Lander von Schech Abu Ishak Farsi et Isztachri, Hamburg, 1845.
96. Morgenstierne G., Report on a Linguistic Mission to North-Western India, Oslo, 1932.
97. Newby E., A Short Walk in the Hindu kush, London, 1958.
98. R a v e г t у H. G., An Account of Upper and Lower Suwat, — «Journal of the Asiatic Society of Bengal», vol. 31, Calcutta, 1863, № 1.
99. R a w 1 i n s о n H. C., Report on the Dooranee Tribes dated 19th April 1841, — in; С. M. MacGregor, Central Asia, app. 3.
100. R i d g w a у R. T., Pathans, Calcutta, 1918.
101. S c h u r m a n n H. F., The Mongols of Afghanistan. An Ethnography of the Monghols and Related Peoples of Afghanistan, Hague, 1962.
102. Snoy P., Nuristan und Mungan, — «Tribus», № 14, Stuttgart, 1965.
103. Tate G. P., The Kingdom of Afghanistan, Bombay — Calcutta, 1911.
104. Thesiger W., The Hazaras of Central Afghanistan, — «The Geographical Journal», vol. CXXI, 1955, pt 3.
105. Thesiger W., A Journey in Nuristan, — «The Geographical Journal», vol. CXXIII, ,1957, pt 4.
106. T i 1 m a n H. W., Wakhan: or how to vary a Route, — «Royal Central Asian Journal», vol. 35,4948, pt 3—4.
107. Tup per C. L., Punjab Customary Law, vol. II—III, Calcutta, 1881. a —vol. II; b — vol. III.
108. Wood J., A Journey to the Source of the River Oxus, London, 1872.
109. Y a t e A. C., England and Russia Face to Face in Asia. Travels with the Afghan Boundary Commission, London, 1887.
251

ПО. ^ОД (1 ji^v (£j* • <£j *У*^
HI. ^0 —П J:+l < \ tx\ ^UaX9!
П2- (t\\ <\ГГ\ <((J*IT«) j&^j\ <<Jy~ lT^

УКАЗАТЕЛЬ ТЕРМИНОВ
агил, летовье 66
акабиран, привилегированное сословие 74 алака, патрощшия 85 алакадар, волостной начальник 1207
алакадари, волость 93, 195 альгау, кооперация крестьян-соседей 49 а маки см. канда
арбаб, староста, глава патронимии 40, 72, 73, 87, 97, 100, 104, '109, Т28—130, 132, 133, 144, Я 45
афсакал, старейшина патронимии, феодальный правитель '68, 74
ахунд, религиозный наставник 41, 197
ашар, взаимопомощь, отработки 79, 153, 217, 224, 228
бадар, хозяин-наниматель 50 бадлун см. бадлун-веш бадлун-веш, обмен земельными участками 163, 182, 184, 187, 1188
базгар, батрак-издольщик 50, 138,(139,-143—146, 150 базгари, батрацкая -издольщина 49
балахана, большесемейный дом 69
барак, шерстяная тка-нь кустарной выделки 106 барха, доля, надел земли 157— И60, 176, 177, 181, 182, 190, 191
бахра см. барха
бахшиши, подношение «святому» 217
браха см. барха
браха-кор, доля, надел земли 157, 159, 193
бегар, общинные работы, феодальная повинность 102
бек (бег), феодальный титул 97
буди, доля земли и воды 189, ■490
булюк, часть орошаемого оазиса 35
вакил, представитель племени -при губернаторе 108 вакф, пожертвование на богоугодное дело 23, 24, 29, 41 ванд, массив земель определенного качества 207, 208, 238 вахт, доля воды 190, 191, 221, 222
веш, раздел, передел земель 1-63, 176—180, '183—189, 194, 207, 238
вилаят, провинция 92
гарай, доля воды 201, 214 гарибкар, отходник 214 гарибкари, отходничество 49, 138,139
гирау, заклад земли 107, 137 гора, тростниковая патока 228 гунд, отряд воинов 208 гунди, патронимия 189
253

гынд, группа родственников, соседей 57
да(х), десяток, военно-племенная единица 64, 92 даг, каменистая почва 208 дадди, доля, надел земли 179, 180, 186
даллак, общинный цирюльник 68
дара, доля, надел земли 160, 176
дафтар, поземельная фискальная книга 102, 159, 200, 210 дафтар (дафтари), доля, надел земли 159, 210, 211, '213, 214 дафтари, совладелец доли земли 160
дегдан, очаг 86
дехкан, испольщик, батрак-издольщик 214, 218, 219, '231, 232 дехкани, испольщина, аренда, батрацкая издольщина 76, 218, 219, 231, 232 джагир, ленное владение 101, 458, 235
джайдаддар, привилегированное сословие 61
джалаван, плотогон, лодочник 226, 241
джанди, суглинистая почва 208 джирга, совет старейшин патронимии, племени 164, 167, 168, (207
джуй, ирригационный канал 40 джуфти-гау, единица землеводопользования 33—39, 50, 102, 103
досун, доля, надел земли 190 дуд, дым, очаг, малая семья 102 дукан, глинобитные нары 69 дхар, доля, надел земли 187
зани-дильхах, жена из привилегированного сословия 61 зархарид, купленная за деньги земля 179
заудж см. зауджи-авамил зауджи-авамил, единица землеводопользования 33, 102 зиарат, могила святого 209
иджара, аренда 218 ильхан, феодальный титул 101
йара, взаимопомощь 66, 6t йараки, участник коллективной «помочи» 67
кабала, поземельный документ 48
кажава, заплечная корзина 67 кала, большесемейный домусадьба 13, 43, 54, 69, 99, 100, '104, 109, 144, 145, 147, 151, 497, 204, 207, 228, 229, 232,
241
калан, глава патронимии 129 канда, патронимия 70—72, 78 кандай (мн. ч. канди), квартал села, надел земли 70, 164, 169, 191, 203
кандак, доля, надел земли 187 канди, доля, надел земли 177 капа, круглая хижина 118 карйя, квартал, селение 40 каум, патронимия, племя 9, 40, 57, 58, 62, 72, 73, 85, 88, 167 каша, доля земли и воды 190 кири, кочевье, патронимия 156 кишлак, зимнее становище, деревня 122, 124
киштаманди, испольщина 138, 148, 151
кор, дом, семья 157
коранай, старейшина квартала
242
кош, единица землеводопользования 33
кульба, единица землеводопользования 33—36, 102, 158, 235, 239, 240
курси см. дукан
кушхана, общинный дом для гостей 70
кшлах см. кишлак
кылай, деревня, квартал 164
лич, доля, надел земли 160 лой хукумат, округ 195
маздур, низшее сословие 60—62, 64, 234, 246
маздур, наемный работник 18, 214, 218, 219
маздури, наемный труд, батрац-
254

кая .издольщина 15, 218, 219 мала, сельскохозяйственное орудие 14
малик, староста квартала, деревни 15, 18, 19, 153, 197— 199, 207, 209, 225, 226, 242, 243 малик, 'старейшина патронимии, вождь племени 58—60, 72, 97, 100, 101, 111, 156, 160, 164— 168, 172
малик-шах, феодальный титул 61
мир, вождь патронимии, племени 74, 97, 100, 104, 111, 134, '164, 168
мир (мн. ч. миран), титул сеидов 205
мираб, лицо, ведающее распределением воды 23, 25—27, 30, 37, 79, 95, 239
михманхана, помещение для гостей 44, 147, 151, 165, 197 музд, плата за работу 60 мусали, подметальщик, веяльщик зерна 233
мусафед, старейшина патронимии 70, 71
муштарикийи-бирадаран, нераздельное владение братьев 41, 78, 130, 143
назир, надсмотрщик 147 назири,-испольщина 138, 146 нала, доля земли и воды 159, 176, 188
наубат, очередь водопользования 13, 190
нимака, доля земли и воды 189, -190
нишар, теневая сторона долины 66
орбал, очаг, семья 179
падаван, пастух коровьего стада 79
пайваз, артель по заготовке молочных продуктов 66 пайвазгар, участница артели по заготовке молочных продуктов 67
пайкал, единица землеводопользования 33, 37—39, 41, 50, 103 пар, доля воды 20, 190, 200, 201, 214 патай, поле 159
патти, доля, надел земли '157, 159, 188 пахар см. пар
пешкара, жена из низшего сословия 61
пир, религиозный наставник 238 питау, солнечная сторона долины 66
пишаки, ростовщический аванс 232
повинда, торговцы-кочевники 106, 136
пуча, жребий, надел земли 177
раиси-каум, староста деревни 40, 88
раят, феодально-зависимое сословие 60, 99, 100, 101 ришсафед, старейшина патронимии 87, 94, 100, 129, 130, 133, 146
роган.^топленое масло 106
саат, доля воды 201, 214, 216,
224
сада, сотня, военно-племенная единица 84 садат ем. сеид
сара (сарай), большесемейный дом-усадьба 42—44, 47, 51,69, 70, 156
сардар, феодальный титул 101, 134
сеид (мн. ч. садат), привилегированное сословие 20, 23, 100, 146, 197, 205, 206, 208, 209, 222
сел, доля воды 240 сияль, привилегированное сословие 60—62, 64, 234, 246 спинжири (спингири), -старейшины патронимий 156, 164,
225
султан, феодальный титул 99
табар, патронимия 210, 211, 221,
222
255

тайфа, патронимия, племя 9, 85, 127
такия, обитель дервиша 208 тал, доля, надел земли 160, 176 танур, печь для выпечки хлеба 69
таппа, территория племени, патронимии 184, 186 тел, растительное масло 16 тели, маслодел 16 тот, боевое знамя 179 туман, десять тысяч, военноплеменная единица 116
фирман, правительственный указ 106, 137
хазара, тысяча, военно-племенная единица 84, 116 хаким, уездный начальник 147 хамсая, феодально-зависимое сословие 19, 60, 172, 233, 246 хамсаяги, испольщина 108, 110, 138
хан, глава патронимии,‘племени 58-62, -64, 65, 74, 99, 100— 102, 105, 109, 127, 133-435, 138, 168,172, 179, 190, 195,198, 199
хана, помещение малой семьи 42, 44, 47, 102
ханавар, податная единица землепользования 103 ханайи-дафтар, податная единица землепользования 102, 103
ханайи-дуд, хозяйство малой семьи 102, 103, 114 хан-хель, ханская семья, патронимия 168 хашар см. ашар
хель, патронимия 9, 17, 55, 57— 60, 62, 72, 121, 143—146, 156, 157, 161, 166—168, 170, 171,
1:75—177, 179, 180, 181, 483, 186—189, 197, 203—205, 209, 211, 241
хирга, юрта 1.18, 122 ходжа, духовный наставник 23—25, 28, 30
худжра, помещение для гостей 165, 197
хукумат, уезд 51, 92 хула, надел земли 187, 189 хула-веш, раздел, передел земли по едокам 182, 185, 187, 189
хун баха, компенсация за убийство 57
чангул, доля воды 240 чапари, круглый шатер, хижина 60, 118, 122, 125, 131 чопан, пастух овечьего стада 79
шабанаруз см. шаваруз iuaiBa?py3, доля воды, земли, дохода от мельницы 20, 190, 191, 198, 200, 201, 211, 214, 216, 220—223, 227
шаги, песчаная почва 208 шарики см. альгау шафтал, персидский клгевер 232 шах, патронимия 127 шах, титул сеида 205 шах-тут, высокосортный тут 63 ширвар см. пайваз ширкет, акционерное общество 18, 19
яйлак, летовье в горах 95, 109, 122

УКАЗАТЕЛЬ ЭТНИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ
абдали см. дурани аймак, патронимия у таджиков 22, 31
акозай, патронимия у юсуфзаев 167
али-хель, патронимия у тирайи 209
алькозаи, ветвь дурани 235 амар-хель, патронимия у гильзаев 241
амир тимур, патронимия у таджиков 57
андары, ветвь гильзаев 235 апо-хель, патронимия у хаттаiKob 168
а pry ни см. моголы аунаб, патронимия у таджиков 22, 31
афгани, патронимия у хазарей|цев-тимури 87
афридии, афг. племя 173, 196,
201,202
ахмадзай, ветвь гильзаев 106 ахмадзай, ветвь вазиров 170 ахундзадаган, патронимия у момандов 197
ачу-хель, патронимия у марватов 187
бабули, патронимия у урузга•ни 9il
бабури, афг. племя 189—191 бадла-хель, патронимия у тирайи 209
базарак, патронимия у таджиков 69, 60
банзай, патронимия у юсуфзаев 175
бангаши, афг. племя 173 банги-хель, патронимия у хаттаков 176
баннучи, ‘ афг. племя 162, 169, 171, 173, 175, 176, 190, 191, 193
бар-сепай, патронимия у тирайи беграи, патронимия у пашаи 59 бесуд, хазарейокое племя 87, 91—93, 97, 98, 100 бешунгак, патронимия у таджиков, 22, 31
бизан-хель, патронимия у вазиров 170
бутхаки, патронимия у тирайи 221
бушти-пашхам, патронимия у таджиков 7,3
бхитани, афг. племя 159, 176
вадир, патронимия у сафи 225 вазиры, афг. племя 161, 162, 168, 170, 171, 173, 176, 179, 180, 193
гагияни, афг. племя 167, 175— <177
гандапур, афг. племя 158, 160, •175, 176, 188—190 гарай, патронимия у таджиков 58
гильзаи (гильджи), афг. племя 29, 106, 137, 156, 157, 159, 160, 164, 168, 169, 173, 174, 178, 179, 196, 198, 202, 220, 232, '235, 24>1
гишани, патронимия у тирайи 211
17 А. С. Давыдова
237

торбаз, патронимия у сафи 225 гори, хазарейское племя 92, 99 гория-хель, группа афг. племен 167, 174, 176, 180 гуди-хель, патронимия у Хаттабов 176
дайзанги, хазарейское 'племя 84, 67, 93, 97, 100, 101 дайкунди, хазарейское племя 84, 87, 88, 91, 93, 97, 98, 100, 101, 104
даймирдад, хазарейское племя 92, 406
дайхитай, хазарейское племя 84, 91, 99
дайчопан, хазарейское племя 84, 91, 99
далазаки, афг. племя 173, 201, 202
дарвеш-хель, ветвь вазиров 161 дару-хель, патронимия ,у марватов 170, 171
даудзаи, афг. племя 174, 176 даулат-хель, афг. племя 175 даулатпай, .патронимия у бесудов 100
дауры, афг. племя .173 дахла, патронимия у фулади 91 джабавал, патронимия у тирайи 204
джагури, .хазарейское племя 86, 87, 92—94, 97, 98, 100, 101, '104
джамшиды, народность 115,116, •148, 122, 124, 125, 128, 129, 131, 132, 134, 136,140 джангар-хель, патронимия у ти1райи 204
джани-хель, патронимия у тирайи 209, 211 дзадзи, афг. племя .173 дзадран, афг. племя 173 дир-хель, патронимия у вазиров 170
достам-хель, патронимия у пашаи '59
дурани, афг. племя 118, 136, •137, 140, 156—158, 168, 174, 178, 179, 202, 235, 238
замарат-хель, патронимия у таджиков 60
занги-хель, патронимия у марватои 167
зури, народность 115, 117, 118, 125, 126, 136, 140
иса-хель, ветвь ниязаев 458, 160 исмаил-хель, патронимия у марватов 167
какары, афг. племя 235 какозай, патронимия у момандов 196, 197
карами, группа афг. племен 173, •175
карлани см. карани коклами, патронимия у таджиков 57
кугедэй, патронимия у таджиков 56
кунди, афг. племя 180, 188
лагарджуй, .патронимия у тирайи 204
латуай см. лвартай лвартай, патронимия у тирайи 203—212, 222
лохани, группа афг. племен 168
маланг, .патронимия у хазарейцев-тимури 87
маму-хель, патронимия у марватов 167
мангал, афг. племя 173 манданзаи, афг. племя 167, 184 мандозай, патронимия у юсуфзаев 167
марваты, афг. племя 163, 167, 170, 17/1, 175, 180, 185—188, 193, 194, 238
масуд, патронимия у сафи 225 матора, »ветвь марватов 186 махсуд, патронимия у хазарей|цев-тимури 87, 90 мирадина, .патронимия у урузгани 91
миральзай, патронимия у марватов 187
258

мирбача, патронимия у бесудов 100
мирза-хель, патронимия у марватов 171
мичан-хель, патронимия у марватов 171
миян-хель, афг. племя 175
могал-хель, .патронимия у баннучей 171
моголы, народность 72, 139— 141, 144—154
моманды, афг. племя 106, 174, 176, 188—190, 196, 198, 201— 203, 205, 206, 225, 233
мулазай, патронимия у марпатов 186, 187
муса-хель, патронимия у тирайи 209
мухаммадзаи, афг. племя 176, 177
мухаммад-хель, патронимия у вазиров 170
мышвани, афг. племя 225
назарбеке, патронимия у тирайи 221
ниязаи, аф:г. племя 158, 160, 161, 171, 176
нусрат-хель, патронимия у т.ирайи 209
оракзаи, афг. племя 173, 188,
201, 202
пашаи, дардская народность 59
паянда-хель, патронимия у вазиров 170
попальзаи, ветвь дурани 235, 236
ранизай, патронимия у юсуфзаев 167, .175
рахман, патронимия у таджиков 59
сабз, патронимия у хазарейцевтимури 87
садозаи, патронимия у дурани 168
сайд ахмад-хель, патронимия у тирайи 204
саин-хель, патронимия у марватов 187
сарук-ша.х-хель, патронимия у тирайи 204
сарханг-хель, патронимия у марватов 171
сафи, афг. племя 196, 224, 225, 229, 230, 233, 234 се каум, патронимия у таджиков 57
сепай, патронимия у тирайи 203, 204, 206—210, 212, 222 сикандар-хель, патронимия у марватов 170, 171, 186, 187 спиркай, патронимия у вазиров 170
сулейман-хель, ветвь гильзаев *196
султанахмад, патронимия у дайхитаев 91 сури см. зури
таймани, народность 115, 116, Г18, 120—123, 125—132, 134, 136, 138—140, 143, 144, 147 тараки, ветвь гильзаев 198 теке, туркменское племя 29 тимури, народность 115, 116, 118, 126, 136, 140 тимури, хазарейское племя 86, >87, 91, 97, 98, 106, 110 тирайи, этническая группа, относимая к дардам 201—206, 1223
тор-хель, патронимия у тирайи 221
турколани, афг. племя 167
урузгани, хазарейское племя 86, 91, 97—99, 104, ПО утманзай, патронимия у юсуфзаев 167
утман-хель, афг. племя 171, 173, 188
уштурана, афг. племя 175, 176
фирузкухи, народность 115, 116, 118, 121—123, 126—128, 134, 136, 140
фулади, хазарейское племя 91,
17*
259

хаджи, патронимия у таджиков 57
хазарайи-|Калай.и-Нау см. хазари
хазари, народность 115—118, 123—125, 127, 128, 131, 132, 134, 136, 140
хайдархани, патронимия у ти!райи 204
хайдар-хель, патронимия у мар•ватов 187
халили, афг. племя 174, 176, 190 хандиани, патронимия у тирайи <211
хасани, патронимия у хазарей;цев-тимури 87
хаттаки, афг. племя 168, 171, 173, 175, 176
хахи, группа афг. племен 167, '180, 181
хинджани, патронимия у тирайи 211
хотеки, патронимия у гильзаев 168
хугияни, афг. племя 196, 234 хугияни, ветвь дурани 238 худа-хель, патронимия у марватов 167
хусейн-хель, этнографическая группа рисоочистителей 233, 234
цвандани, патронимия у тирайи 211
цвандини, патронимия у тирайи 211
чангар-хель см. джангар-хель чора, патронимия у урузгани 91
шабдиани, патронимия у тирайи 203—210, 212, 221, 222 шадкам, патронимия у хазарейцев-тимури 87
шаиста-хель, патронимия у тирайи 204
шама-хель, патронимия у тирайи 209
шах-алам-хель, патронимия у гильзаев 168
шейхали, хазарейское племя 100 шибдуани см. шабдиани шинвари, афг. племя 496, 208, 223, 234
ширахмад, патронимия у хазарейцев-тимури 87 шубдиани СхМ. шабдиани
юсуфзаи, афг. племя 155, 157, 159, 160, 165—169, 171, 175, 176, 180, 181—188, 190, 194, 201, 238
ябаб, патронимия у таджиков 73
якауланг, хазарейское племя 97, 101
ярбек, патронихмия у таджиков 59

ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие 3
Глава I. Община у таджиков 12
Социальная структура таджикской деревни в равнинных оазисах (Кабул, Джалалабад) . . .12
Реликт общины с пережитками патронимии и уравнительных разделов земли (район Банди-
Туркестана) 21
Возможные остатки уравнительных разделов земли между патронимиями в равнинных оазисах
(Герат, Каттаган, Кандагар) 33
Сельская община с пережитками патриархальной семьи и дифференциация крестьянства у горных таджиков Западного Афганистана (район Гура,
Заминдавара) 39
Сельская община с патронимическими группами родственных семей и остатками сословного деления у горных таджиков Центрального Афганистана (Кохистан — долина Панджшера) .... 53 Сельская община с патронимией и пережитками патриархальных семей у горных таджиков Северо-Восточного Афганистана (Бадахшан) ... 68
Глава II. Община у хазарейцев 81
Характер общины и патронимии у хазарейцев. . 81 Общинная кооперация и расслоение хазарейского крестьянства 94
Глава III. Община у чараймаков и других народностей Северо-Западного Афганистана 115
О степени распространения оседлой и полуоседлой соседской общины и патронимии у чараймаков 116
Расслоение крестьянства в чараймакской общине 133 Община, патронимия и расслоение крестьянства у моголов 139
Глава IV. Община у афганцев 155
Развитие соседской общины и патронимии у афганцев 155
261

Соседская община, патронимия и расслоение крестьянства у афганцев восточных районов (Нанг-
рахар, Лагман) 195
Соседская община, патронимия и расслоение крестьянства у афганцев южных районов (Кандагарский оазис) 234
Список цитированной литературы 247
Указатель терминов 253
Указатель этнических названий 257

Александр Давидович Давыдов АФГАНСКАЯ ДЕРЕВНЯ
(Сельская община и расслоение крестьянства)
Утверждено к печати
Ученым советом Института востоковедения Академии наук СССР
*
Редактор С. В. Полтавская Технический редактор М. А. Полуян Корректор М. К. Киселева
Сдано в набор 12/1II 1969 : . Подписано к печати 24/VI 1969 г. А-02401. Формат 84Х108'/з2. Бум. Ns 1 Печ. л. 8,25. Уел. п. л. 13,86 Уч.-изд. л. 14,43. Тираж 1400 экз. Цена 91 коп.
Главная редакция восточной литературы издательства «Наука»
Москва К*45, Б. Кисельный пер., 4
3-я типография издательства «Наука» Москва, Центр, Армянский пер., 2

Цена 9! коп.