Text
                    А. В. Луначарский
об атеизме
и религии


Научно-атеистическая библиотека
Академия общественных наук при ЦК КПСС Институт научного атеизма Издательство «Мысль» Москва 1972
А. В. Луначарский об атеизме и религии (Сборник статей, писем и других материалов)
Главная редакция учебной литературы ВПШ и АОН при ЦК КПСС Редакционная коллегия: академик П. Н. ФЕДОСЕЕВ, доктор философских наук X. Н. МОМДЖЯН, доктор философских наук А. Ф. ОКУЛОВ, доктор философских наук А. Д. СУХОВ, кандидат исторических наук М. М. ПЕРСИЦ (ученый секретарь) Составители и авторы примечаний Л. Р. Дунаевский и В. Д. Зельдович Предисловие и общая редакция доктора философских наук А. Ф. Окулова
Предисловие Литературное наследство видного деятеля нашей партии и государства Анатолия Васильевича Луначарского очень многогранно. Он внес значительный вклад в развитие многих областей знания, особенно в развитие социали- стической культуры, в пропаганду научно-атеистического мировоззрения. Примером этого может служить и пред- лагаемый вниманию читателей настоящий труд, в кото- ром собраны его многие работы по вопросам истории религии и атеизма, написанные в послеоктябрьский пе- риод, когда он возглавлял один из ответственных участ- ков социалистического строительства — фронт культур- ной революции. Человек энциклопедического образования, глубоко эрудированный в самых разнообразных отраслях знания, А. В. Луначарский великолепно понимал, что задачи культурной революции, воспитание нового человека нель- зя решить без борьбы со старой, буржуазной, помещичь- ей культурой, насквозь пропитанной религией и мисти- цизмом. И потому свой блестящий талант публициста он очень часто обращал против враждебной марксизму ре- лигиозной идеологии. Здесь он был непревзойденным мастером. Острота постановки проблем, полемическое изложение материалов, широкий взгляд на вопросы атеистического воспитания — вот что прежде всего ха- рактеризует работы А. В. Луначарского по вопросам кри- тики религии как антинаучного мировоззрения. Известно, что проблемами религии А. В. Луначарский интересовался еще в те годы, когда он только вступил в революционное движение. Было у него тогда немало серьезных ошибок и шатаний, которые приводили его и к идейному разрыву с марксизмом. В статье «К вопросу о философской дискуссии (1908—1910 гг.)», публикуе- мой в этом томе, он сам говорит: «В моей уже долгой жизни и в моей довольно обширной литературной дея-
4 тельности имеется немало ошибок, среди которых есть и серьезные. Но самым ложным шагом, который я тогда сделал, было создание своеобразной философской тео- рии, так называемого «богостроительства»». Как извест- но, В. И. Ленин резко и беспощадно осуждал его рели- гиозно-философские искания того времени. В послеоктябрьский период выступления А. В. Луна- чарского против религии отличались бескомпромиссно- стью и последовательностью. А. В. Луначарский в своих многочисленных работах большое внимание уделял проблемам истории религии. В публикуемых в настоящей книге лекциях, которые со- ставили его труд «Введение в историю религии», он с большим знанием дела, глубоко раскрывает земные истоки религии, порождаемые определенными условиями общественного существования людей. «Только марксист- ский подход почти к каждому религиозному факту,— писал он, — может бросить на него яркий свет и пока- зать, какое место занимает он в жизни человечества. В сущности ничто, вплоть до мелочей какой-нибудь це- ремонии, не является случайным. Все или продиктовано какой-нибудь потребностью данного времени, или яв- ляется рудиментом старины. И вооруженный достаточ- ными археологическими, филологическими и историче- скими знаниями марксист может без всякого труда дать правильное, т. е. социально-экономическое, истолкование каждому такому факту». В центре многих работ А. В. Луначарского стоят проблемы борьбы материализма против идеализма и ре- лигии. В них широко показана философская основа на- шей борьбы с религией, вскрывается противоположность идеалистического и материалистического мировоззрений, превосходство материалистического мировоззрения над идеализмом и религией. Огромное место в борьбе с ре- лигией Луначарский отводил науке. Он отмечал, что научный социализм может жить и развиваться только в атмосфере науки вообще, что естествознание дает нам основу нового миросозерцания, совершенно не оставляю- щего места во вселенной для богов, духов и т. п., что пропаганда естественных наук, заостренная против рели- гиозных предрассудков, оказывается важным оружием марксизма в борьбе с религией. Важнейшим условием успешной борьбы с религией
5 А. В. Луначарский считал марксистское решение соци- альных, культурных, этических, эстетических проблем. Он никогда не уклонялся от диалога по этим вопросам с идейными противниками, его оружием была полемика. Любому религиозному аргументу он умел противопоста- вить точное знание, позитивное решение многих проблем, которые выдвинуло строительство нового, социалистиче- ского общества перед нашим народом. Большое место в своих статьях Луначарский уделял формированию социалистической морали и нравствен- ности. Одним только обучением, указывал он, бороться с религией нельзя. Ведь каждая религия имеет огромное количество жизненных правил и нравственных норм, и задача состоит не только в разоблачении их несостоя- тельности, но и в выработке нашей, социалистической морали. Религиозной морали он противопоставлял ком- мунистическую, религиозным нормам жизни — коммуни- стические правила, основанные на любви к человечеству, любви большой и реальной, включающей революцион- ную борьбу. В настоящем издании читатель найдет много интерес- ного и поучительного о том, как формировалось и разви- валось атеистическое воспитание в нашей стране, какие стояли трудности на этом пути, как росли и закалялись кадры, как Коммунистическая партия в тесной и нераз- рывной связи с задачами строительства нового, социали- стического общества решала сложнейшие задачи комму- нистического воспитания трудящихся масс. Читая эту содержательную книгу, видишь, как трезво оценивал Лу- начарский огромные трудности, которые предстоит пре- одолеть нашему обществу на пути борьбы с религией.. Он прекрасно понимал, что эта борьба потребует много времени и усилий, что здесь нельзя добиться успеха, если не преодолеть упрощенчества, администрирования, ко- торые в то время иногда особенно давали себя знать. Настоящий сборник работ А. В. Луначарского затра- гивает самые насущные вопросы борьбы за материали- стическое мировоззрение, за обогащение духовной жизни народа. Он окажет большую помощь в атеистической ра- боте в современных условиях. Являясь как бы продол- жением уже опубликованной в серии «Научно-атеистиче- ская библиотека» книги избранных атеистических про- изведений А. В. Луначарского «Почему нельзя верить
6 в бога?», также составленной Л. Р. Дунаевским и В. Д. Зельдовичем, этот сборник окажет большую по- мощь атеистам. Конечно, атеистические труды А. В. Луначарского требуют исторического и в ряде случаев критического под- хода: прошло много времени с тех пор, как писались эти статьи, неузнаваемо изменился весь облик нашей страны, гигантски вырос культурный уровень советского народа. Но религия и церковь остаются нашими идейными про- тивниками, борьбу с которыми нельзя ослаблять. По- этому очень многое из того, что говорил и писал А.В.Лу- начарский, не утратило актуальности и в наши дни. Наряду с фрагментами из произведений, издававших- ся неоднократно, в том числе и в последние годы, в этот сборник вошли работы А. В. Луначарского, опубликован- ные при его жизни и не переиздававшиеся с тех пор, а также несколько лекций и выступлений («Толстой и ре- волюция», «Диалектический материализм и механисты», 1929 г.; «Идеализм и материализм», 1929 г.; «Происхож- дение театра и религия», 1930 г.), которые публикуются впервые. А. Ф. Окулов
I. Материализм против религии и идеализма
8 Идеализм и материализм (Лекция в театре Зимина, 1923 г.) Мою лекцию на тему «Материализм и идеализм» я по- стараюсь изложить как можно более популярно, памя- туя, что среди публики, здесь собравшейся, есть очень много молодежи, которая не искушена в какой-нибудь особенно тонкой терминологии и для которой эти вопро- сы, если не новы, этого я не думаю, то, во всяком случае, не так уж привычны. Но вместе с тем если мы не захо- тим вульгаризировать нашу тему, упрощать ее чрезмер- но, то придется ставить настолько сложные вопросы перед собой, что лекция потребует все-таки довольно на- пряженного вашего внимания, тем более что я не считаю себя вправе дать короткий и беглый очерк моей темы, а думаю остановиться на всех важнейших сторонах со- поставления идеализма и материализма как двух миро- созерцаний и дать некоторый суммарный очерк их исто- рии, и потому лекция моя будет не особенно короткой. Товарищи, в общеречье еще до сих пор слова «мате- риализм» и «идеализм» употребляются совершенно ина- че, чем они употребляются людьми, вкладывающими философское содержание в эти термины. Энгельс1, на- пример, слыша постоянно такое словоупотребление, да- леко не точное, в одном случае очень резко против него протестовал и, говоря, что он осуждает идеализм как ложное истолкование мира, как неправильную концеп- цию, заявил, что тем самым отнюдь не отрекается от того, что называется практическим идеализмом, от слу- жения определенному идеалу, что такого практического идеализма в материалистах на самом деле гораздо боль- ше, чем в философских идеалистах. В чем тут дело? Дело в том, что быть идеалистом можно двояко: вы можете иметь высокие идеалы, т. е. некоторое представление о счастливой, благородной жиз- ни на земле или о каком-либо личном вашем совершен- стве, можете носить в себе идеал любого произведения, которое вы хотите создать, скажем вы хотите прибли- зиться к идеалу в живописи, поэзии, конструкции какой- нибудь машины. Чем выше вы ставите себе такой идеал и
9 чем более страстно стремитесь к тому, чтобы его вопло- тить, тем более вы идеалист в практическом смысле слова. Чем у человека цели площе, низменнее, достижи- мее и чем меньше эти цели заставляют его напрягать свои силы, не выводя его из обычного будничного со- стояния, тем менее он идеалист, и очень часто таких лю- дей, лишенных идеала, называют материалистами. Го- ворят: ну что этому человеку нужно? Только бы вкусно поесть, жалованье схватить — он материалист! — разу- мея под этим, что чисто материальные потребности, его личные желудочные потребности есть то, чем он руково- дится. Так вот идеалистом в этом смысле слова философ- ский материалист не только может быть, но непременно бывает. В течение моей лекции я докажу вам, что на- стоящий, последовательно, подлинно продумавший и про- чувствовавший материалистическое миросозерцание че- ловек— неизбежный практический идеалист в гораздо большей мере, чем адепт, ученик философского идеа- лизма. А что же такое этот философский идеализм, в каком другом смысле слова можно быть идеалистом? В другом смысле слова можно быть идеалистом вот как: когда человек предполагает, что кроме мира реального, мира вещей, среди которого мы живем, мира явлений, состав- ляющего наш опыт, есть другой мир — идеальный, т. е. данный нам через идею, через интеллект или, как ду- мают другие философские школы, через интуицию, что некоторыми, особенно тонкими сторонами нашей природы мы можем как бы прозреть сквозь завесу реальных ве- щей, материи, бытия, которое нас окружает, инобытие, сверхопытное бытие, и это сверхопытное бытие есть иде- альное бытие. И вот надо как можно меньше ценности придавать материальной жизни, действительности, в ко- торой мы живем, говорит такой идеалист, а направлять свою жизнь согласно незримым звездам, существующим за пределами нашего опыта, согласно велениям метафи- зического, мистического или религиозного мира, который и есть подлинный мир. Материалист-монист, этот материалист признает мир чем-то единым. Вселенная для него абсолютное нераз- рывное целое, и в этой единой вселенной он может ста- вить во времени разные цели. Он может говорить: мой идеал в будущем и я к нему устремлюсь, но он не может
10 сказать, что его идеал лежит вне вселенной, в другом мире. Основная сущность идеализма заключается в том, что он дуалистичен, что он предполагает пропасть, пред- полагает разделение между миром как он есть, который доступен только идее человеческой, который отражается только в его идее и поэтому называется идеальным ми- ром, и миром действительности. Правда, этот мир дей- ствительности для некоторых идеалистов есть как бы шелуха, внешняя оболочка идеального мира. И в этом смысле они как будто объединяют его, но всегда суще- ство, основной жизненный характерный пункт, вокруг ко- торого вращается идеалистическое мышление, заклю- чается в том, что я-де мир как действительность считаю бесценным, я не придаю ему значения, есть другой, луч- ший мир. И почему идеалисту так важно вращаться вокруг этого пункта о двух мирах? Потому что он в самом себе признает два мира. Он признает, что в нем есть смертное тело и бессмертная душа и эта бессмертная душа есть часть того идеального мира. Она в нем зарождается, в нем развивается, в нем она бессмертные судьбы полу- чает, которые могут самым различным образом пред- ставляться различным идеалистам. И она, как вечная сущность, важнее тела. И от того, что идеалист исходит из двух представлений, из которых одно пренебрежи- тельное для него, временное, почти костюм его вечной души, а другое есть его настоящая сущность, вытекает различная оценка одного, материального мира, к кото- рому мы принадлежим, телесного, и другого мира — духа, в котором живет временно разлученная с миром духов и наша душа. Это нужно твердо и точно себе усвоить, потому что очень часто, даже беспрестанно, смешивают эти два по- нятия. И слово «идеалист» — высокий чрезвычайно в мо- ральном смысле человек, имеющий идеалы и всем серд- цем служащий этим идеалам, — смешивают со словом «идеалист», т. е. человек, верующий в некоторый идеаль- ный мир, находящийся вне мира действительности. И по- лучается, что материалисты в моральном отношении люди плоские, люди, готовые удовлетвориться малым, люди брюха, а идеалисты — люди головы, люди сердца. Это совершенно неверное представление, и из дальней-
11 шей моей лекции вы увидите, что дело обстоит скорее как раз наоборот. Действительно, присмотримся к тому, что является, так сказать, основным, чувственным, эмоциональным со- держанием мироощущения материалиста. Потом я вам изложу саму историю материализма в кратких чертах. Пока же мы подойдем самым общим образом к вопросу и постараемся определить, какова сущность впечатлений от жизни, внутреннее переживание философствующего материалиста, сознательного материалиста. Прежде всего такому сознательному материалисту присуща, как я уже сказал, идея того, что вселенная только одна и что эта единая вселенная есть мир нашего опыта, та действительность, в которой мы живем. Ма- териалист прекрасно понимает, что мы не изучили ее вдоль и поперек, что в ней есть много непознанного, что она беспредельна, бесконечно велика вширь и вглубь и качеством беспредельна, что мы еще младенцы в деле познания этой действительности, но материалисту при- суще сознание, что это познание будет идти теми мето- дами, как сейчас, что он реально будет завоевывать реальными методами область за областью в этой единой, внутри связанной закономерной связью вселенной, частью которой являемся и мы сами. Будучи таким образом уверенным, что никакого дру- гого мира, кроме этого мира, нет, и никаких других зако- нов, явлений, кроме тех, которые мы изучаем, устанавли- ваем и совершенствуем, также нет, материалист должен с точки зрения оценки мира прийти непременно к неко- торому трагическому выводу. В самом деле, хорош этот мир или нет? Да, конечно, он восхищает нас своим ве- личием, своим разнообразием, страшно мощным кипе- нием сил. Недаром существуют художники и поэты, ко- торые воспевают вселенную в таких прекрасных тонах и красках; но человек сознает, что этот мир далеко не так создан, как если бы имелось в виду человеческое счастье. Наоборот, он констатирует, что все живое стра- дает, борется, взаимно уничтожает друг друга. Когда мы присмотримся к жизни микроорганизмов, растений, жи- вотных, мы видим, что там идет страшная борьба. То же и среди людей. Мы видим здесь вражду между отдельными группами, племенами, классами и лицами. Миллион вся- ких опасностей от перемены температуры, от микро-
12 бов, всяких хищных животных, друг от друга, неизбеж- ность всяких болезней, старости, смерти, потери близких людей и т. д. Все это верно, все это факт, не пессимисты это говорят, а каждый из нас знает, что жизнь человека такова и что она уже десятки, сотни тысяч, может быть, миллионы лет такова, если мы будем говорить о жизни на земле вообще. Присматриваясь к факту жизни живого существа, материалист констатирует что? Что живое су- щество есть такое существо, которое обладает сознанием, и это сознание живому существу нужно. Живое существо есть некоторая часть мира, своеобразно приспособленная к жизни во вселенной, а именно так, чтобы не только косно противостоять воздействиям или разрушаться от них, как так называемая мертвая или неорганическая материя, а разнообразно реагировать на них, для того чтобы избежать опасности, чтобы усвоить необходимое в смысле пищи—словом, чтобы функционировать, по- стоянно восстанавливая равновесие свое внутреннее, на- рушаемое всякими воздействиями среды. И вот чутко и тонко живое существо должно и умеет реагировать, иначе оно погибло бы. Живое существо страшно хрупко по своему внутреннему строению, оно не могло бы существовать при земных условиях, если бы оно не обладало способностью тонко, часто на расстоя- нии, вперед, вовремя почувствовать наступающие поло- жительные или отрицательные воздействия и выбрать ту реакцию, которая при этом наиболее подходяща. Это и есть то, что мы называем жизнью и сознанием. Если это так, то естественно, что при воздействиях вред- ных, разрушительных, если живое существо не должно погибнуть, оно должно уметь сигнализировать себе опас- ность, оно должно найти какой-то стимул, дабы сделать страшное усилие и устранить, победить эту опасность и укрепить, задержать полезное для него явление, готовое исчезнуть. И этот стимул есть боль, страдание. Страда- ние, боль есть сигнал, что что-то неблагополучно, что что-то грозит, что нужно напряжение сил для самообо- роны. И вот, поскольку мир вовсе не создан так, чтобы быть оранжереей для живых существ, поскольку живое существо развивалось в нем и своими мягкими ростками вклинилось в этот твердый, жесткий, чуждый, холод- ный автоматический мир, поскольку оно постоянно ранит себя о природу и друг о друга, эти поранения сопровож-
13 даются болью; если бы этого не было, то живые суще- ства погибли бы так, как человек, который, положив руку в огонь, не почувствовал бы боли и сгорел бы. Таким об- разом, страдание является неизбежным условием самой жизни, но оно показывает, что между человеком и все- ленной существуют колоссальные внутренние противо- речия, что мир весь построен из внутренних противоре- чий, что мир вовсе не создан для человека. Это материа- лист прекрасно понимает; итак, во-первых, он ощущает абсолютное единство мира, единичность его, т. е. что ни- куда от него не убежишь, а во-вторых то, что вселенная не устроена ради человека, не имеет в виду человека, что человек есть случайность, которая должна обороняться в мире и больше страдает, чем наслаждается. И материалист не может себе сказать: ну да, этот мир действительно плох, но есть другой мир, я здесь страдаю, но после смерти установится равновесие, спра- ведливость. Этого материалист сказать не может. По- этому, казалось бы, материалист должен быть безысход- ным пессимистом, но он не пессимист, потому что ему присуща третья важнейшая черта — его внутренний во- левой стимул, его стремление пересоздать этот мир. Материалист настоящий — это человек, который ни- когда не мирится с болью, никогда не мирится с этими противоречиями, который говорит: я на зло всегда реа- гирую, чтобы боль оттолкнуть, чтобы наслаждение изве- дать, чтобы себя организовать. Живой организм, здоровый живой организм, всегда есть машина для того, чтобы приспособить к себе мир и самому приспособиться к ми- ру, он всегда есть машина, чтобы утверждать все более победоносно равновесие внутри и по отношению к внеш- ним событиям, и вся материалистическая социология, вся материалистическая программа, вся материалистиче- ская борьба за изменение мира есть постановка вопроса о том, а не могут ли живые существа, и в первую очередь человек, сорганизовать, сгармонировать свои силы, по- бедить природу и перестроить ее таким образом, чтобы она была ареной человеческого разумного счастья? Не может ли человек, как сила среди других сил, вызвать на трудовую борьбу вселенную и в процессе гигантского мирового усилия победить эти бесконечные трещины в сердцах людей, весь этот хаос, весь этот бунт материи против разумной своей части — против человеческих моз-
14 гов, против поколений борющихся, страдающих существ? Материалист хочет зло прекратить, победить, чтобы че- ловек сделался хозяином в природе. И материалист, продумавши до конца свою философию, перед всяким вообще социально мыслящим человеком может поста- вить проблему таким образом: дело не в том, чтобы я, какой-то, положим, Иван Иванович, победил природу, а дело в том, чтобы люди в процессе их экономики, в про- цессе их борьбы с природой сумели ее когда-то победить. Это — основная цель. Каждая отдельная личность дол- жна служить этой цели, и каждое приближение к успе- ху — уже победа. Это и есть экономика: когда говорят экономиче- ский материализм2, то к этому термину можно подойти двояко. Это значит, с точки зрения подхода чисто науч- ного, что материализм, занимаясь анализом развития общества, полагает, что это развитие в особенности определяется экономическими сторонами общественной жизни, хозяйством данного общества. Но если вы к это- му же самому определению экономического материализ- ма подойдете с философско-этическим критерием, это будет значить: материализм есть глубокое убеждение, что мы и мир есть некоторая борьба за экономию, т. е. живой, покоряющий природу труд, в котором человек находит спасение от всяких невзгод и личного горя. Со- циальный процесс, идя часто криво и с перебоями, все же является шествием к триумфу, превращает человека в подлинного хозяина земного шара. Вы видите, таким образом, что все миросозерцание материалиста по необходимости — если это настоящий, подлинный материалист, а не человек, останавливаю- щийся на середине, — есть миросозерцание настоящего практического идеалиста. Когда Маркс сказал: «Фило- софы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»3, то он дал самое исчерпывающее определение этической, нравственной сущности материализма, ибо никакого утешающего ис- толкования мира мы не даем, не занимаемся тем, чтобы сказать, что мир вообще ужасен, но если-де его перетол- ковать, то он покажется приятным. Именно потому, что мы безусловно честно и мужественно смотрим на мир и чуем в себе запас сил и способностей переделать его, мы провозглашаем такой лозунг: человек еще дезорганизо-
15 ванный, в могучем процессе организующий свои силы в экономическую систему, называемую социализмом, дол- жен преодолеть среду, очеловечить ее не тем, чтобы рас- сказывать басни, будто бы миром правит на деле какой- то сверхчеловек с седой бородой, бог, а очеловечить тем, чтобы сделать эту природу реально зависимой от чело- века путем познания законов природы и их применения в нашей все растущей, все более богатой и могучей тех- нике. Возьмите теперь по сравнению с этим основной тонус миросозерцания идеалиста. Основное миросозерцание идеалиста непременно и исконно пессимистично, потому что аргумент, который вы найдете у каждого идеалиста: мир плох, смерть царствует в этом мире, это мир быва- ния, мир тления, мир преходящий, — мы не можем им удовлетвориться. А так как мы не можем им удовлетво- риться, то мы должны постулировать другой мир, требо- вать, чтобы и существовал этот другой мир, и мы заяв- ляем, что этот другой мир, хотя он совсем нам не виден и с нами не соприкасается, на нас непосредственно не действует, а живет только в нашем сердце и в нашем чаянии, — мы заявляем, что этот-то мир и есть настоя- щий. Так появляется преданность к иному миру, страст- ный порыв в этот бестелесный мир, где нет тления, и, чем сильнее и пламеннее этот порыв, тем с большим презре- нием осуждает человек свое собственное тело и все, что делается на земле. Это уже полуидеализм, если допу- скаются известные земные радости, если земные цели не кажутся тусклыми по сравнению с теми, которые откры- ваются перед человеком за гробом или при известном возвышении человека из состояния полуживотного до состояния энтузиастического просветления. Страшно типично и страшно характерно раскрыл сам себя идеализм в фигуре Канта4. Это было настоящим саморазоблачением идеализма. Я не буду говорить о том, насколько сильно и удачно удалось Канту ниспроверг- нуть старую метафизику и старый идеализм и установить трансцендентальный идеализм, согласно которому вся действительность вкладывается в определенные рамки нашего духа, так что мы воспринимаем действительность не иначе как через определенные категории, помимо ко- торых мы ничего ощутить просто не можем. Оставим в стороне эту интересную часть кантовской философии,
16 которая еще до сих пор требует новых и новых пересмо- тров. Но характерно то, что из этих кантовских положе- ний вовсе не вытекал настоящий, подлинный трансцен- дентальный идеализм, верящий в потусторонний мир. Из этих кантовских положений, наоборот, следовало так: действительность только одна, она дана в опыте, но че- ловек этот опыт научно обрабатывает, открывает в нем законы и закономерности согласно особенностям своего мышления. Материалист мог спорить, действительно ли человек обрабатывает мир согласно своим субъективным нормам, или законы навязываются явлениями нашей ин- дукции, т. е. непосредственному наблюдению, и мир строится, так сказать, сам в нашей голове. Об этом мог быть спор, но никакого бога, никакого бессмертия души, никакого воздаяния по заслугам не вытекало из кантов- ской философии. А между тем Кант высосал их, как из пальца. Кант после «Критики чистого разума», этого глубоко ученого и по-своему чрезвычайно смелого труда, написал «Критику практического разума», в которой он с необыкновенным цинизмом разоблачил корни идеа- лизма! Он говорит: нельзя не верить в бессмертие души человека, если человек должен быть моральным! Если мещанам не дать морали, то они будут друг с другом грызться. Откуда же взять мораль для них? Кант, как человек XVIII века, понимает, что полиции, которая про- сто хватает за шиворот, или внешней морали в виде пра- вил пристойности недостаточно; поэтому Кант учит, что у человека внутри его есть моральный закон, и это мо- ральный закон, очень типичный для мещанской филосо- фии: поступай таким образом, чтобы правило твоего по- ведения можно было применить ко всякому другому че- ловеку, т. е. мещанская средняя линия. В сущности это значит — надо вести себя прилично, «комильфо», как следует каждому добропорядочному обывателю. Ну, а почему я должен себя так вести, а не вести себя как разбойник? С точки зрения совести — почему я не дол- жен совершать проступков? Кант сначала уперся в та- кую идею: живет этот долг в нас, и ничего не поделаешь. Но этого Канту показалось мало. Он великолепно пони- мал, что на этом далеко не уедешь. И как он в первой части своей книги не настаивает, что всякая идея награды и наказания должна быть отброшена, он в конце концов заявляет: ну, а что же в действительности — человек, ис-
17 полняющий долг, всегда счастлив? Отнюдь нет. Ну, а че- ловек, который совершает прохвостнические поступки, всегда бывает несчастлив? Отнюдь нет. Мещанин не мо- жет никак создать круглого миросозерцания. Какая-то странная несправедливость существует в мире, противо- речащая божественному долгу, та именно, которая не вытекает у материалиста из соображений загадочной це- лесообразности, а просто диктуется громовым голосом природы. Кант говорит: исходя из факта совести, мы имеем право постулировать, что в другом мире грешники будут наказаны, а праведники награждены. Но для этого не- обходима бессмертная душа. Чтобы можно было с уве- ренностью сказать, что бессмертная душа будет действи- тельно справедливо судима, нужно верить в бога, и Кант все это постулирует, и когда он сам себе возражает, что постулировать, мол, можно, но где доказательства? Я ведь сам доказал, что сверхопыт ничем доказать нель- зя? — то отвечает: нельзя доказать ни бытия, ни небытия иного мира, стало быть, это пустое место, запредель- ность. А раз сердце наше жаждет, чтобы это пустое место наполнилось содержанием морали, при которой нам бу- дет легче жить, то для чего нам брыкаться? Ницше5 правильно сказал, что сидевший в Канте пастор проснул- ся и восстановил то, что он низверг как философ. Он за- явил: всякий потусторонний мир есть мечта, которую человек превращает в действительность потому, что ему очень хочется, чтобы эта действительность существовала. Но почему человек так этого хочет? Потому, что он мир считает злом. Мир действительности есть мир по суще- ству неприятный, а переделать его, перестроить, револю- ционизировать его — в это мещанин не верит: он слишком индивидуалист, он не верит в возможность массового творчества. Когда он принимается за работу такого раз- мера, он не может ее доделать, а не веря, что есть исход коллективный, он не может выйти из своего положения иначе как через посредство непробудного пессимизма или при помощи мистики. Шопенгауэр6 — кантианец во многом. Когда он уста- новил, как ему казалось с полной непреложностью, что мир есть страдание, он все-таки нашел из него выход, и этот выход оказался буддистским выходом. Он заявил, что если в себе всякое желание убить, если внутри свести
18 себя к круглому минимуму, свернуть свою душу в комо- чек, жить исключительно внутренней жизнью, уснуть ве- ликим сном, то это усыпление великим сном, это само- уничтожение, это свертывание жизни в себе, по существу говоря, есть искупление, которое позволяет нам найти мудрость философа. Я бы мог привести массу примеров, но я хочу только установить факт, что всякий идеалист опирается на та- кое же отрицание мира и на внутреннюю трусость, на внутреннюю неспособность вызвать этот мир на бой, сказать, что если не я, то мы победим его. На этой почве возникает вера, что у этого царства сатаны есть всемо- гущая душа, бог, который поможет нашему немощному духу и все приведет к хорошему концу. И бог, может быть, противоречия разрешил уже на каком-то счастли- вом острове или в преисподней, где бродят тени, или в неведомом пространстве — словом, где-то в другом мире, где вся бухгалтерия сведена таким образом, что кредит и дебет совершенно сходятся и что человек может только рявкнуть «осанна». Это к общей характеристике материализма и идеа- лизма. Теперь нам будет очень полезно вкратце просле- дить, как тот и другой возникли и развились... Первобытный человек имеет и первобытное мировоз- зрение. Сейчас наука накопила такое количество относя- щегося сюда материала, что мы почти ясно представляем себе, как мыслил этот полуживотный человек до воз- никновения анимистических понятий. Все представлялось ему живым так же, как и человеческое тело. Человек для него не распадался на душу и тело, а что тело умело действовать, проявлять себя, не казалось странным — все остальное тоже проявляет себя: ветер, который дует, вода, которая течет, или камень, падающий с горы, тоже действует, проявляя себя, как и человек. Поэтому в этом своеобразном мире виделась ему братская, хотя и враж- дебная сущность, все были одинаково живые. Постепенно только начинают возникать представле- ния о том, что есть живое и что есть то, что мы называем мертвым, механическим, неживым. Есть такое, что про- извольно движется, и такое, что может быть движимо. Все это очень неясно у первобытного человека. Напри- мер, что такое, когда проносится ветер или протекают волны потока? Но например, камень нужно расшатать
19 и опрокинуть, чтобы он покатился с горы, а сам он этого сделать не может. Если он это делает сам, то это странно. Некоторые полагают, что разделение на активные и пассивные существа возникает непременно тогда, когда в самом обществе есть разделение на организаторов и организуемых. Я думаю, что это не так. Ведь и до суще- ствования этого разделения в обществе существует уже труд. А что такое труд? Труд есть активная работа чело- века над каким-нибудь материалом, который ему подчи- няется. Всякий труд в сущности есть организаторская работа, и ненужно, чтобы в человеческом обществе по- явились организаторы и организуемые. Достаточно, что- бы человек был организатором любой палки, которую он вдвигает в просверленный камень, чтобы он знал, что она ему повинуется, что он ею владеет. Во всяком слу- чае мы видим здесь миросозерцание расплывчатое, аля- поватое, из которого постепенно возникает первобытный анимизм. Человек приходит к заключению, что его тело в неко- торых случаях так же неподвижно, как камень, что оно тогда никуда не годно, что оно есть вещь, лишенная вся- кой силы. Делая эти наблюдения, человек приходит к вы- воду, что дыхание, этот теплый ветер, который веет изо рта и носа, есть условие жизни, что, когда человек без- дыханен, когда дыхание из него вышло, покинуло его, он становится совершенно пассивной вещью. И это дыхание, которое вышло из человека, по примитивной логике, по примитивному представлению, не может совсем поте- ряться: оно вышло, но где-то существует. К этому, как вы очень хорошо знаете по прекрасным наблюдениям Тейлора7, Леббока8 и других, которые теперь получают все новые и новые подтверждения, присоединяется сон. Сон, когда человеку снится что-нибудь или когда он сам приснился другому или ему кажется, что он действует в других местах, — этот сон, возвращение души при об- мороках, болезни, когда он не может установить при- чины и представляет, что, очевидно, боль производится каким-то невидимым агентом, — все это приводит чело- века к мысли, что мертвые — братья, что духи, покинув тело, обладают свойством производить хорошие и дурные поступки, производить различные явления и движения в природе через посредство каких-нибудь индивидуаль-
20 ных тел, овладевая различными предметами. То они живут в одном предмете, то во многих предметах, но они окружают нас целым громадным хором незримых существ, с которыми можно заключать определенные за- веты, с которыми можно приходить в определенные до- говоры, можно давать им подарки, жратву, жертву и за это пользоваться различными их услугами, можно га- дать, запугивать их разными заклятиями. И рядом с пер- вобытной наукой, наблюдением над действительными яв- лениями, над соотношением вещей и явлений появляется лженаука, постепенно появляются и своего рода спецы в этой области, кудесники, жрецы, которые якобы вла- деют техникой, при помощи которой можно действовать на духов и через них на самые явления. Конечно, мы здесь еще не ищем идеализма, это только грубое начало идеализма, потому что духи для примитивного человека вовсе не есть идея. Это есть ве- тер, это есть сгущенный воздух, что-то парообразное, какие-то существа прозрачные, но которые могут сгу- щаться в тела, которые могут овладевать телом, даже телом покойника, заставить его встать и ходить и т. д. Этот дух очень близок к материи и даже с ней совпадает. И спирит нашего времени от этого анимизма далеко не ушел, ибо у него дух прекраснейшим образом движет стульями и столами и обладает такой же силой мускулов, как любой телесный человек. Он представляет его себе материей среди материй, и в этом отношении спирит представляет собой совершенное подобие первобытного анимиста. Это миросозерцание было материалом для идеализма. Когда общество стало распадаться, когда появились классы угнетенные и классы господствующие, когда об- разовалась общественная иерархия все более и более высокая, все более и более сложная, то и царство духов тоже стало отражать такую иерархию, т. е. появляются духи — воины, жрецы и т. д. И там отцы, предки вождей- аристократов оказывались на высоких степенях, были окружены целыми дружинами убитых с ними и им под- чиненных духов, а смерды превращались в тех назойли- вых, вечно голодных духов — мух, от которых отбоя нет. Это представление о иерархии духов по мере роста королевской власти, величия и значения жрецов как носителей знаний, как интеллектуальных руководителей
21 масс проявлялось все сильнее. Появились два типа: мощ- ного царя и мудрого тайноведца-жреца, и боги также, предки господ, те, которые их поддерживают, те, кото- рым они молятся, приобрели такой же характер. Цари, повелители, мощь которых велика на земле и на небе, по мере того как на земле появляется мечта о завоева- ниях, покоряющих громадные страны, и жрецы,ибо меч- та жреца — не копье, не сила мышц, а тайная сила его слова, символа, знака, сила молитв и заклинаний. Таким образом, боги вырастают в тех гигантских колдунов, ко- торых никто не видит, но колдовством которых все суще- ствует. Является представление о страшных войнах на небе, боги ведут битвы между собой или с непокорными людьми. Вырастает новый мир, чем далее, тем более абстрактный, чем далее, тем менее похожий на челове- ческий, потому что в мечтах возвеличения себя и своих предков краски сгущаются. Здесь может быть царь мо- гучий, а бог всемогущ, здесь жрец знающий, а бог все- знающ. Властительный человек, аристократ в богов своих вкладывает все, о чем он мечтает, но все здесь приобре- тает гиперболический вид, бог становится всемогущим, всеблагим, всемудрым. Этим самым создается идеал, вы- сокое представление о каком-то абсолютном могуществе. И само собой разумеется, такой разукрашенный мир бо- гов становится бесконечно более желанным, ярко соблаз- нительным, чем нынешняя юдоль, и тем не менее не всегда такие аристократические общества проникаются сознанием внутреннего разрыва между ними и богами. Настоящий крепкий язычник говорит: боги мне покрови- тельствуют, боги сражаются вместе со мной, они отдают мне город за городом на разгром, они отдают мне племя за племенем, они дали мне скот, они дали мне рабов, а когда я умру, я уйду к моим предкам, богам, с кото- рыми по-прежнему буду сражаться, охотиться и т. д. Но когда социальный рост и усложнение общества приводят к тому, что аристократия, выполнив свою ра- боту, достигает своей кульминации, высшего пункта сво- его развития и начинает разлагаться, разрушаться, ко- гда в процессе смены поколений появляются люди с разрушенными, подорванными нервами декадентов, без каких-либо желаний впереди, когда общество аристокра- тическое начинает шататься, новые экономические силы или опасные враги его со всех сторон теснят, — тогда в
22 аристократии и ее жречестве поднимается тоска по этому потустороннему миру. Тогда им кажется, что тот мир, где они живут, осужден на гибель. Начинается тот пес- симизм, который мы знаем в браминизме и буддизме и почти во всех поздних религиях аристократии. Зато там, в мире богов, там есть покой, там есть блаженство и туда надо устремляться. Но нельзя вход туда купить просто смертью, а только известной цепью поступков. И тогда образуются религии самосовершенствования личного и общественного, представляющего собой порыв в создан- ный ими фантастический мир, миражем встающий над действительным миром аристократии упадка, осужден- ным, надоевшим, страшным ей. Когда мы переходим к идеализму самого высокого порядка, когда мы имеем перед собой не жрецов, кото- рые действуют исходя из суеверий народных, но филосо- фов-идеалистов, то какие философы являются идеали- стами? Это представители высших классов. Это могут быть жрецы, которые по утонченности культуры не мо- гут больше удовлетворяться мифами, которые должны покрепче, постройнее построить свое миросозерцание и которые поэтому развертывают силу мысли, доказующую силу, или это аристократы, которые задумались над юдолью существующей или имеют для размышления много свободного времени. Такие аристократы сами себе порой создают миросозерцание, которое их утешало бы. Когда появляются эти люди, уже не черпающие просто из традиции, не рисующие нам миф, в который нужно верить, а стремящиеся доказать, тогда мы получаем одну из высших форм идеализма, на котором я пока и покончу, чтобы вернуться к параллельному изложению истории материализма для того, чтобы довести и ее до определенного пункта. Мы имеем теперь перед собой тот идеал, который выражен в философии Платона и тех философов, которые примыкают к трону его как одного из величайших мудрецов. Вы можете его найти также в столь же глубоко аристократическом и консервативном учении Пифагора9 или Парменида10. Все эти философы были аристократы, защитники аристократических устоев общества. Если аристократические устои общества были поколеблены, они старались их воссоздать, вернуться к старым или найти подобные условия. Чему они учат? Порядок есть настоящий вечный мир,
23 космос упорядочен. Все философы в большей или мень- шей степени указывают на небо, движения светил как на пример вечного, упорядоченного движения. А что ка- сается подлунного мира, то в нем хаос, в нем беспорядок, в нем нет закономерности. Но не все, далеко не все останавливались на звездном небе, как таковом. Если вы возьмете китайскую философию этого типа, в конфуци- анской ее редакции или даосской, то увидите, что из этого вечного неба и его законов абстрагируется идея «пути» (Дао) 11 или идея вечного закона, себе довлею- щего порядка, и философия китайская, практическая конфуцианская или мистическая даосская, учит тому, что человек отстал от Дао [движущегося неба], человеку нужно жить так, как если бы он был частью неба, он должен жить, как светило, быть скрепленным вседухов- ным церемониалом. Нужно установить, по мнению Кон- фуция 12, великий государственный церемониал, чтобы все люди жили как бы под музыку, жили бы ритмично, жили бы закономерно. Такой порядок задумывают ки- тайские мандарины и проводят его, такой порядок, при котором всякое человеческое движение было бы преду- смотрено и учтено, стало бы обычаем. Это значит, что небо обняло бы землю, спустилось бы на землю. А кто хранитель этих небесных устоев, переводчик, знающий за- коны неба, — мандарин13. Аристократия есть устранитель хаоса, охранитель идеала. В это время Пифагор учил тому же самому в Южной Италии. Из наблюдения над звездным небом он вывел представление, что мир — гармония и пропор- ция, что на самом деле числа в их чистых отношениях друг с другом есть подлинная сущность мира. Что до- ступно абстракции, то разумно, а то, что мы видим,— это искажение, это какие-то нерациональные дроби, это какие-то осколки. Кто же такие эти мудрецы? Это аристократы, которые вносят порядок, которые законодательствуют, которые насильственно, путем меча, если это нужно, в это стадо взбунтовавшейся демократии вносят свой порядок, по- тому что они — сыны неба и в них говорит бог. Точно так же и Платон во всех своих сочинениях, посвященных порядку и государственности, исходит из одного: что подлинный мир есть мир идей, среди которых царят три представления — истины, добра и красоты. Это истин-
24 нейшее бытие, и мы подняться до созерцания этой кра- соты не можем. Но когда мы говорим: красивая жен- щина, красивый закат, — это потому, что здесь мы видим отблеск той идеи красоты, которая есть не женщина и не закат, а нечто невообразимое само по себе, что мы только смутно чувствуем. Так же и по отношению к исти- не и добру. Есть неподвижный мир божественных идей, и наш мир есть отражение, тень, искаженная тень этих идей, и мы должны стараться подняться в мир идей. Как это делается? Это делается так, что великий мудрец, жрец правит миром. Ему должны подчиняться, но ему не подчиняются, потому что внизу хаос, полная безумия человеческая воля, люди брюха, люди ненасытного рта. Нужно их покорить, нужно их держать в узде. Для этого существует средний человек, воин, аристократ, воору- женный, который должен чтить своего повелителя, носи- теля идей, и выполнять его предписания мечом по отно- шению к нижестоящим классам. Чем же в этих случаях является идеализм? Он яв- ляется по-прежнему устоем правящих, как древнее утвер- ждение: «Мой отец или мой дед сам Зевс, и поэтому ты не смей бунтовать! Кто ты такой? Ты — грязь, а я — сын божий»; точно так же как эти примитивные представле- ния, так теперь более утонченно подкрепляет аристокра- тию философствующий идеализм. Откуда эта тоска по неподвижным идеям? Почему взоры к небу? Почему та- кая ненависть к материи, которая есть носитель бесфор- менной силы и почти не существует для идеалиста? По- чему с ненавистью аристократ смотрел на волны этого народа, который имел во главе раззолоченную пену бур- жуазии, потрясал устои бытия и старался из недр своих создать новый порядок, основывающийся на конкурен- ции, на чудовищных тиранах, которые именем народа ломали законы? Это все казалось таким отвратительным, таким ненавистным, что человек-аристократ объявлял это злом, чем-то дьявольским, адским и себя считал луч- шим, чем-то высшим, каким-то образом заброшенным в этот ужасный хаос сыном неба, который имеет ка- кую-то миссию, который должен мечтать о том, чтобы этот хаос превратить в космос. И Конфуций, и Платон, и другие мыслители этого типа были социальными ре- форматорами, публицистами, пророками аристократии. Но когда идеалист видит, что нечего делать, что эта
25 грозная буря народных восстаний все больше и больше сметает все его сопротивление, тогда он бежит к себе, в свои сады, в свою келью под елью и думает, как бы свою душу спасти, он не думает больше о реформах, а думает о том, чтобы выбраться отсюда лично туда, в свой рай. Он начинает жить аскетически, отказавшись от всяческих радостей жизни, от власти, делается анахо- ретом и хочет оторваться от земли и пойти в тот мир, откуда пришел, мир богов, откуда вышел, как заброшен- ный, покинутый полубог, являющийся здесь представи- телем той, лучшей жизни. Если вы обратите внимание на современных идеали- стов, западноевропейских и наших, вы найдете в них те же . черты, менее классические, менее четкие — они боятся многое сказать, нет в них той свободы выявления кристаллов мысли, которую мы находим в прошлом, а есть какая-то конфузливость, недоговоренность, но смысл тот же. Однако я должен буду вам указать еще на дру- гую ветвь идеализма после перерыва, но до перерыва в первую часть моей лекции я еще включу небольшой очерк истории материализма, как он постепенно разви- вался. Рабы, крестьянство, они также мыслят идеалистиче- ски, но ни к какому серьезному мышлению они не склон- ны, у них для этого нет времени, а аристократы, фео- далы, дворянство и жречество заинтересованы в разви- тии своих идеологических религиозных форм. Какой же класс явится носителем материализма? Но- сителем материализма явится купечество, ремесленный класс и постепенно развивающийся из ремесленного класса первоначальный капитализм. Почему эти люди являются материалистами? Очень понятно. Возьмем цен- тральную фигуру: ремесленника-горожанина. Ремеслен- ник-горожанин постоянно сталкивается с актом труда. Акт труда есть определенный акт. Надо знать свойство материала и нужно уметь так сочетать различные виды сил и этих материй, чтобы получить заранее задуманный результат. В своей мастерской рабочий человек находит, что материя превращается в то, во что человек хочет ее превратить, когда он хорошенько знает ее свойства. И он расширяет свой опыт на целый мир, к чему его толкает его социальный инстинкт. Ему неприятны боги-аристо-
26 краты. Он купец, который бывал всюду видел различные религии, сравнивал их, стал сомневаться, и он старается от этих предрассудков отделаться, и поэтому он легко этот свой опыт начинает расширять и говорить: может быть, весь мир такой, и, значит, я окружен материями, которые имеют разные свойства, и, если бы я изучил мир как свою мастерскую, я бы понял, что весь мир есть великий автомат, а я — человек-практик, я — мастер и могу так направлять эти материи и силы друг про- тив друга, чтобы достигать своего технического резуль- тата. Так он приходит к мысли о том, что базисом могу- щества человека может быть наука, приходит к выводу, что на основании познания реальных свойств материи можно производить реальные трудовые действия и до- биваться счастливых победоносных результатов; так он приходит к выводу, что, может быть, кроме этого ничего и нет в мире, этим исчерпывается бытие, закономерно- стью, существующей между различными элементами, и нужно яснее их понять, проникнуть в сущность того, что такое действующие силы в материи. Он развивает свою великую «физику» и от физики вновь хочет перейти к ро- дившей ее технике. Физика и техника для него теперь путеводные звезды, и он постепенно приходит к выводу, что, кроме материи, нет ничего. А душа, а его сознание, как это тогда понять? Он ходит по своей мастерской, ви- дит различные механизмы и думает: может быть, и я такой же механизм? Если все под одну гребенку, если все представляет собой закономерно действующую ма- терию, то и я так же материя? И отсюда возникли абсо- лютно материалистические представления, что душа — та же материя, но она состоит-де из более скользких, круглых атомов, более подвижных, словом, мы видим стремление воссоздать только из физико-технических идей всю вселенную. Так возникает великая материали- стическая философия, которая находит свое ограничение в том, что она является на первых порах мещанской. Являясь мещанской, опираясь на ремесленников, купцов, она лишена настоящего подъема, настоящего размаха. Вы не найдете никогда ни у одного античного материали- стического мыслителя, ни у Демокрита, ни у Эпикура, ни у Лукреция, — вы не найдете того, что при помощи труда можно-де переделать мир, что труд есть победо-
27 носная сила, потому что они такого труда не ощущают, не видят. У них труд еще слишком маленький, он может частично удовлетворять некоторые требования, а мате- риалист— человек честный, он не может подменить этот мир и отрицать, что в этом мире существует масса злого. Поэтому античный материалист склонен к пессимизму, и у Демокрита есть тоже психологический уклон, и он же — у его учеников... Для Эпикура чрезвычайно характерно то, что он стре- мится уйти от мира в мысли о мире как о материальном явлении, как о вечной закономерности, найти покой, по- нять, что все фатально, все неизбежно, стараться уйти с дороги, когда на тебя что-то тяжелое напирает, и как-то так по возможности прожить, не касаясь ничего, счаст- ливо. Он говорил, что боги, может быть, существуют, существуют блаженно, но в «порах бытия»14. И сам он в своих эпикурейских садах хотел устроить «пору бы- тия». Не на борьбу звал он, а отойти от этого материаль- ного мира и не бояться смерти, потому что за гробом ничего нет. Это еще более ясно у Лукреция, произведение кото- рого «О природе вещей» представляет пессимистиче- ское произведение. Новый гражданин ограждает свое миросозерцание от попов и дворян15. Но боевых вы- водов он не делает и говорит: проживем как-нибудь, не будем бояться смерти, так как с ней все кончается. Ин- тересно, конечно, разбирать и распознавать мир, напри- мер что такое гром, как вращаются звезды, можно до смерти себя этим познанием тешить, чтобы проводить время за приятным занятием, но в конце концов смерть — и все кончено. Таким образом, античный материализм не мог выйти за пределы более или менее индивидуальной, ограничен- ной постановки вопроса, и, будучи величественным как элемент борьбы против идеализма, составляя известную предпосылку физико-технического восприятия мира, на- учно-трудового восприятия мира, он подняться высоко не мог, потому что в античном мире остались в зачаточ- ном состоянии и наука, и техника. Только капитал мог создать такую величественную технику, которая смогла поднять это материалистическое миросозерцание на го- раздо большую высоту.
28 * * * В первой части моего доклада я настаивал на том, что идеализм сам по себе, как философское миросозер- цание, присущ аристократическим слоям и аристократи- ческим тенденциям, причем он является крепким, опти- мистическим, фантастическим, насквозь мифическим, утверждающим определенные грандиозные образы бо- гов, пока аристократия крепка и сильна, и становится философствующим, хныкающим, пессимистическим, ми- стическим, аскетическим, пройдя предварительно через процесс самоутверждения в форме представления о не- бесном порядке в отличие от земного хаоса, по мере того как аристократия переходит от наступления к обо- роне, распыляется в идеалистическую мистику, во все- возможные суеверия, все более и более глубокие, и кон* чается в том религиозном синкретизме16, той готовности верить во всякого бога, лишь бы проложить путь к спа- сению и выбраться из неприятной жизни в желанный потусторонний мир, какой мы находим в конце античного мира. Между тем существует система идеализма, имевшая огромное значение, и общественное, и философское, имен- но христианская религия со всеми ее сектами и философ- скими отростками, которая по своим корням демокра- тична. Что же такое демократический идеализм и каковы его основные черты? Без критики христианства ника- кая критика идеализма вообще недостаточна и неправо- мочна. Христианство, как и все религии такого типа (а их было немало, и христианство представляет жгут, в кото- ром свит этот предварительный ряд ему подобных рели- гий), представляет собой первоначально действительно религию рабов, религию низов, бедняков, развертываю- щуюся постепенно в виде сознательного протеста против религии богатых. В основе такого рода демократических религий, на- родных религий, лежат, конечно, и демократические идеи, и революционные идеи, и даже иногда, в значи- тельной мере, социалистические. Демократические идеи потому, что угнетенные классы, изобретая свою идеологию, свое утешительное миросо-
29 зерцание, такое миросозерцание, которое подняло бы их самочувствие, помогло бы им жить, конечно, не могут не придать этому миросозерцанию характера, который оправдал бы демократию. И действительно, все такие религии, окажем учение еврейских пророков, отдельные, известные нам и сравнительно недостаточно изученные демократические религиозные течения индусов, некото- рые такого же рода проявления в китайской религии, всегда утверждают, что божество вовсе не есть покрови- тель и отец богатых, что, наоборот, земная власть, осно- ванная на неправде, есть уклон от этого небесного пути и что настоящий небесный путь заключается в человече- ском равенстве. И с этой точки зрения богатый, попи- рающий главу ближнего, является гордецом, ненавист- ным богам, а стало быть, попираемый тем самым божь- ему сердцу, сердцу этой правды, близок и мил. У меня сейчас нет времени входить в подробный ана- лиз того, какие своеобразные формы приобретает это учение в разных философиях, у разных мыслителей в зависимости от общественной среды, но факт тот, что демократия, черпая в каких-нибудь старых мифах и устоях времен, когда этой демократии лучше жилось, создает на этой основе религию, создает представление, что духовный мир правды и порядка должен был бы принести счастье всем, и, стало быть, аристократия, узур- пируя бога и создавая из этого бога царя, злостно кле- вещет. Бог не таков и порядок не таков, как говорит офи- циальный жрец. Он близок чаяниям низов. Конечно, нужны исключительные общественные условия, чтобы низы могли сорганизоваться, выдвинуть своих трибунов. Исключительно благоприятные условия нужны, чтобы низы могли создать некоторую компактную систему, и христианство — самая великая по объему захвата и по количеству впавших в него демократических религиоз- ных рек система этого идеализма — глубоко демокра- тично, потому что самые основные вехи христианства таковы: бог, который есть порядок, который есть добро, хочет восстановить нарушенный порядок. Эта идея та- кая же, какая может быть и у аристократов. У аристо- кратов бог тоже всегда хочет восстановить нарушенный порядок, он посылает для этого своих сынов на землю. На что же Зевс посылал Геракла? Это и в аристократи-
30 ческой религии так же. Но в каком виде этот бог-сын яв- ляется теперь на землю? Он является в виде бедняка. Помимо того что он приносит с собой учение о равен- стве, он еще взойдет на позорную виселицу осужденным богатыми, обруганным, оплеванным ими. Из глубины его страшного унижения он, этот брат каждого бедняка, возносится, чтобы сесть одесную бога-вседержителя и готовиться второй раз прийти уже в другом виде, о ко- тором мы сейчас говорим,—так что бог этот является в чрезвычайно демократическом виде. Кто хочет быть первым там, будет последним здесь. Если ты родился несколько более имущим, отдай вторую рубаху бедня- ку— стремление унизиться, встать в уровень с самыми малыми. И ученики первых христианских апостолов учат, что бог от премудрых скрыл, неразумным открыл свою истину. Постоянно повторяется стремление противопо- ставить мудрецу простеца, как ребенка простого сердца, такого бедного Лазаря, который, умерши в рубище, бу- дет сидеть на лоне Авраамовом17 и смотреть, как жа- рятся на огне измывавшиеся над ним при жизни богачи. Этот строй идей революционен. Когда пророки еврей- ского корня этой религии рисуют грядущую революцию, они находят ужасные краски. А самое Евангелие в сло- вах Христа рисует еще более страшно картину предстоя- щего страшного суда и тех казней, которые посыпятся на голову гонителей. И наконец, в апокалиптической литературе, которая возникла до, рядом и после христианской литературы в собственном смысле, уже в окончательном виде торже- ствующая ненависть и покупаемое ценой страшного ка- таклизма счастье развертывается как симфония демо- кратической религии. Всякий, кто читал Апокалипсис, помнит, каков бог этой поэмы, как моря и реки от его работы будут полны крови, как он сокрушит тысячи и тьмы на своем пути. Рисуются страшные катастрофы с падением звезд на землю, брат встает на брата, отец убивает сына и т. д. Бесконечное терпение нужно, чтобы среди ужасов социальных и стихийных катастроф дотер- петься. «Претерпевшие до конца — спасутся», увидят звезду утреннюю, которая не есть спасение для всех, потому что прежде, чем праведник войдет в царство не- бесное, страшный суд будет иметь место. Несметные толпы богатых и знатных уйдут ни с чем, даже не на
31 смерть, а на вечную муку, которая изображается самыми страшными красками, какие только может придумать человеческое воображение, в темницу, где «огонь их не угасает и червь их не умирает». Это религия, которая ожидала, призывала всеми си- лами души страшную террористическую революцию, ко- торая была бы не только сокрушительной для царства богатых, но которая утолила бы бесконечную жажду мести демократии перспективами вечных мук, которыми она будет наслаждаться. Еще отец церкви III века Тер- туллиан18 пишет, «как в огромном амфитеатре будут сидеть праведники и наслаждаться зрелищем страдания грешников». Но есть черты и социалистические в этой религиозно- сти, социалистические черты постольку, поскольку эта заброшенная демократия, оплеванная, избитая, которая до тех пор, пока придет страшный суд, должна терпеть и подставлять левую ланиту, когда ударяют в правую, находит громадное утешение во взаимной поддержке, в общем ожидании «пришествия жениха», который не сегодня-завтра принесет с собой победу правды. И по- скольку нужно дожидаться этого времени, бедняки сно- сят свои крохи, делятся чем можно, чтобы иметь сколько- нибудь вина и хлеба на «вечере любви», чтобы поцелуя- ми и песнями помочь себе пережить день и ночь до близкого, близкого пришествия, которое озарит небо от края и до края и которое будет началом тысячелетнего царствия. И поскольку это потребительное временное хозяйство, чтобы помочь друг другу перебиться, дикто- валось их бедностью и единством настроения, постольку есть и социалистические зачатки в этой религиозности. Но демократизм христианства не доведен до конца потому прежде всего, что революционность его совер- шенно неправильна. Христиане редко оказывались способными на восста- ние, причем, конечно, отнюдь не на победоносное восста- ние, так как объективные возможности для организации своих сил, для вооруженного сопротивления богатым не были в то время налицо. Христианство отличается от разных демократических бунтов типа спартаковского восстания, типа восстания Иуды Гавлонита 19 и большого иерусалимского восстания при Веспасиане20 тем, что христианские вожди объек-
32 тивно понимают невозможность вооруженного сопротив- ления богатым, и весь смысл их учения заключается в том: ты потерпи, но есть отец, который говорит тебе: я все вижу и я все воздам. «Мне отмщение — и аз воз- дам»21. Там не прощение, там никакого прощения, там величайшая справедливость и страшный гнев божий, а ты пока терпи. Как это необычайно характерно ска- зано в одном послании Павла: «Прощай врагу своему, ибо этим ты собираешь угли горящие на его голову!» Вот обратная сторона христианской любви: потому про- щай, что революция придет. Но откуда? С неба она при- дет. Изображая героя своего романа, мифическую лич- ность Христа, христианство создает миф, как ученики Христа готовы были бы кровью пересоздать мир. Христос спрашивает: «А мечей у вас сколько?» — «Два меча».— «Довольно». Какая слабость, какое ничтожное сопротив- ление может быть оказано! Поэтому взявший меч от меча и погибнет. «А разве [я] не мог бы,— говорит Хри- стос 22, —12 легионов ангелов созвать с неба?» Но пока не пришло время. Оно придет, легионы ангелов будут мобилизованы, они явятся на помощь; ждите «небесную красную армию», освобождение земли, которая сама по себе, без такой оккупации ее «революционным небом», не может опрокинуть своего режима. Вот каково основное настроение этой демократии. Не могут сами опрокинуть, поэтому всякое восстание будет тратой сил. Надо верить и надеяться, что великая и ре- волюционная держава Христа, который среди нас когда- то жил и был распят, в один прекрасный день оккупирует землю легионами ангелов, начнет террористическую ре- волюцию против богачей, омоет землю кровью и создаст для нас рай, где будут торжествовать бедные. Таким образом, революционность, а стало быть, и демократич- ность недоделаны, ожидание чуда, а не вера в себя ле- жит в ее основе. Если ожидать чуда, то до поры, пока чудо не пришло, как быть с властями предержащими, как быть с богатыми? Ничего. Будем покоряться им, терпи и думай, покоряясь: «постой ужо, вот не знаешь часа, «в онь же грядет жених», — для меня жених, а для тебя палач»! Так же точно и социализм христианский оказался в высшей степени половинчатым, потому что он был по- требительским. То не были пролетарии, которые способ-
33 ны были что-либо производить, это были бедняки, кото- рые могли собрать свои лохмотья, свои крохи для того, чтобы друг с другом разделить, и больше ничего, в луч- шем случае маленькие земледельческие коммуны. Но самое-то главное, что из всех этих условий вы- текало превращение христианства в величайшее оружие против бедных, которое потом много столетий этих бед- няков держало в оковах. Основой для этого было то, что, во-первых, в корне миросозерцание было идеалистическое, мистическое. Оно исходило из представления о том, что существует иной мир, в этом ином мире правит бог, этот бог мудрее всех, сильнее всех и добрее всех. Стало быть, если он пока еще не предпринял реформы на земле, то так решила его благость, мудрость и могущество. И против этого ничего не скажешь. Стало быть, прежде всего должна быть по- корность, поскольку нет власти, которая не была бы от бога, стало быть, должна быть покорность и земной вла- сти. Вместо бунтующего характера христианство этим самым освящало существующее, в надежде, правда, что это существующее когда-то переменится, но когда-то... Проходили столетия, тысячелетия, оно не менялось, а христиане ждали и терпели. На этой почве было в выс- шей степени легко приспособиться новой интеллигенции, новой аристократии — духовенству — к тому, чтобы экс- плуатировать эту сторону христианства. Труднее было бы христианам ждать и быть покорными, если бы им по- стоянно не говорили, что вот придет страшный суд и все это исправится, и главным образом не говорили бы того, что немедленно ему, бедному, после смерти воздастся за все страдания в этой жизни. Да, это великая возможность отвести гнев бедняка, требование счастья, о котором кричало его изнуренное тело, отвести их на надежду за гробом, на надежду в да- леком будущем, в день суда... С таким великим ресурсом интеллигенция, духовен- ство могли этого бедняка вести как на веревочке, куда им было угодно; когда этот чудный утешительный баль- зам собрал вокруг себя почти всю бедноту, когда на «ей стояло духовенство, оно и заполучило в свои руки души бедняков, оно запродало их императорской власти простым заявлением, что власть богачей терпится богом и, стало быть, ее нужно терпеть и всем нам, .
34 И если в сектах продолжалось революционное и анти- аристократическое течение христианское, то в основной церкви, наоборот, сам бог пересоздался совершенно на новый лад: из этого Христа с проколотыми ногами, ру- ками и боком, из этого Христа на виселице, из этого Христа в лохмотьях, питающегося колосьями, сорванны- ми на поле, сделан был сын царя небесного, подлин- ный небесный кронпринц в сверкающей алмазной короне, с глазами, полными мудрости, перед которым надо было падать на колени ниц, как перед царевичем. На небе есть и царица небесная, и целый громадный придворный штат, и колоссальная бюрократия святых, продолжаю- щаяся на земле бюрократией духовенства, где подаются прошения, где нужно молиться по форме, где богу мож- но дать взятку большую, построив храм, или маленькую, заплатив за какую-нибудь панихиду, и где прямо учат о том, что если умер человек и нет людей заплатить за панихиду, то на божьем суде ему придется плохо. Не добрые дела помогают, а панихиды, возможность запла- тить кому-то какую-то мзду. Это глубокая вера каждого христианина, по крайней мере нереформированных ре- лигий. Таким образом получилось опять новое аристо- кратическое общество, общество религиозное — царей и жрецов. Бог по типу царя или митрополита на том свете получился вновь, и вместе с тем гораздо крепче стала, чем прежде, преданность бедняка по отношению к этому небу, потому что где-то живет такая идея: этот царствен- ный бог, этот архиерей, который сидит там, на небе, он все-таки в конце концов какую-то правду когда-то уста- новит на земле или на том свете. ...И хотя эта правда нигде не видна, на самом деле ее нет, но тем крепче, тем святее, тем пламеннее каждая старушка, которую эксплуатировали 80 лет ее жизни, верит, что она в некоторый небесный банк вложила свои сбережения, которыми она воспользуется после смерти, и подите докажите, что этот банк обанкротился и что все ее сбережения пропали. Она вас не послушает. Этот капитал надежд, которым располагает церковь, сама являющаяся устоем эксплуатирующего аристократиче- ского строя, является для нас теперь сущностью христи- анства. Сразу идеализм, благодаря тому что он идеа- лизм, вырвался из рук проповедников и апостолов демо- кратов, попал в руки попов, появилось новое жречество,
35 новое государство и новая форма идеализма с таким ре- волюционным, с таким демократическим, социалистиче- ским происхождением. Христианство превратили в наи- более искусный пресс, в самое ужасное проклятие, по- тому что отсутствовала в нем единственно спасительная идея для демократии — материализм. Глубокая вера в то, что все задачи разрешаются в едином реальном мире реальной борьбой и реальным трудом, там отсутство- вала. Там был фантастический, иллюзорный момент, и вследствие этого ничего, кроме обмана, и, еще хуже, самообмана не могло получиться. Однако это не единственная форма революционного идеализма. Возьмем теперь чрезвычайно важную эпоху французской революции. Материализм в новом мире стал развиваться, когда стали быстро развиваться вновь торговля и промышленность. Когда стали появляться и где появлялись торговля и промышленность, сейчас же старые книги Демокрита и Лукреция воскресали вновь. Возникали новые материалисты: Гассенди, Гоббсы и другие, которые говорили то же самое, что говорили ста- рые материалисты. Фрэнсис Бэкон в своей «Атлантиде» 23 рисует перспективы того, как труд победоносно переде- лывает землю, раскрываются перспективы материаль- ных побед. Кто является носителем этих побед? Бур- жуазия, известная определенная передовая часть ремес- ленников и купцов. И во время французской революции в той стране, где буржуазия достаточно созрела, чтобы, опираясь на народные массы, которые она вовлекла вслед за собой в социальное разрушение и социальное строительство, поколебать устои аристократического ре- жима, даже вплоть до казни короля и полного низвер- жения старого порядка, — в этой стране материализм приобрел наиболее определенный размах, в особенности в предварительную стадию, когда буржуазия готовилась к этому львиному революционному прыжку. Она форму- лировала в это время свой материализм устами Голь- баха, Ламетри и Гельвеция с большой долей выпукло- сти, и внутренний тон французского материализма был тот, на который я указал в самом начале доклада: мир есть единый мир, в нем очень плохо живется, но может житься лучше путем просвещения, благодаря прогрессу, который есть развитие знаний и на этих знаниях покоя- щихся воздействий на природу.
36 Это, в сущности говоря, то светлое, то утешительное, то радовавшее, что несли с собой французские материа- листы. Правда, этот французский материализм опять- таки ни до каких окончательных выводов дойти не мог потому же, почему французская революция не могла дойти до окончательных выводов. Носителем ее была буржуазия. Поэтому в своих самых далеко идущих меч- тах она могла иногда рисовать перспективы большого расцвета промышленности, но дойти до постижения того, что труд есть основа жизни и познания, чтобы прийти к победе, и предельная идея, разрешающая все загадки бытия, — для этого достаточного размаха у буржуазии не было, а кроме того, она очень рано начала замечать, что на нее напирают вне ее находящиеся силы: пролета- риат, крестьянская беднота, люмпен-пролетариат, т. е. просто бездомные, неимущие бродяги. Все эти элементы, усилившиеся в революционном хаосе, стали напирать на нее очень сильно. Она стала терять почву под ногами, она поняла, что ей нужен союз со старыми силами — ду- ховенством и дворянством, чтобы дать отпор этой на- рождающейся силе. Она поняла, что тот порядок, кото- рый она при этом установит и который отнюдь не есть равенство и братство, а есть установление нового мира привилегий, — что этот порядок неудовлетворителен с точки зрения разума, что, стало быть, дальнейшее разви- тие критики в массах заставит массы идти наперекор тому миру, который буржуазия построила. И посему бур- жуазия испугалась своего материализма, бросила его в зачаточном состоянии и прямо перешла к отрицанию его. Но рядом с этим материализмом, который является одним из корней нашего марксистского материализма, развился идеализм революционный, который являлся другим корнем нашего марксистского материализма. Он развился главным образом в Германии. Почему? Германская интеллигенция переживала всю француз- скую революцию. Все поколения, начиная с Шиллера24 и кончая Гегелем, жили этой революцией, но в то время, когда во Франции была возможность реальной борьбы, в Германий этой возможности не было. Вся революция в Германии сосредоточилась среди студентов, поэтов, философов, передовым образом настроенных пасторов. Она протекала только в известных слоях интеллигенции.
37 Эта интеллигенция сознавала великолепно, что сверху на нее давят десятки германских правительств, страшно косных, достаточно сильных, чтобы подавить ее порыв, и что снизу, из масс она не получает поддержки. Она делала себе кумир из французской революции, Наполе- она и других. Но то было прошлое, все это не могло установиться в Германии, так как корней в ней для под- держки буржуазии не было. Какая перспектива стояла перед Гете или Фихте? Признать свое бессилие. Допу- стим, что они сначала стали бы на чисто материалисти- ческую точку зрения. Что бы они говорили? Мир — один реальный мир, он отличается тем, что он, в особенности в нашей Германии, очень скверен. Они могли бы повто- рить Гамлетовы слова: мир — это тюрьма, а моя Да- ния— самая худшая камера в ней. Я должен ее переде- лать, но как? У меня нет сил для этого. Стало быть, отчаяние? А между тем это была молодая, сочная бур- жуазная интеллигенция! Это была чрезвычайно сильная духом фаланга, небольшая, но в высшей степени взвол- нованная французской революцией, даровитая и свежая. Она не хотела примириться. Тогда она стала превращать в кумир свою кабинетную работу, свою духовную работу. Она бесконечно переоценила значение мысли, значение слова, и мы видим эту безобразную, раздутую, нелепую переоценку ее, когда Фихте начинает говорить, что на самом деле существует только дух, а что материя — это не — я, это только создание духа, что дух свою собст- венную тень таскает за собой, и это и есть материя и т. п. И с собственной тенью, стало быть, борется человек, когда трудится над природой, чтобы себе ее подчинить? Значит, вся дальнейшая борьба в природе и обществе — это есть игра духа с самим собой. Исходя из этого, Фихте говорит: если бы звезды на меня упали и раз- мозжили мое тело, то моя победоносная душа все же воспарила бы над ними. Это идеалистические иллюзии. Не нужно, чтобы звезды упали, а достаточно, чтобы с крыши что-нибудь упало на голову, и Фихте не стало бы. На деле он заразился от жены тяжелой болезнью и помер. Какой-то ничтожный микроб, попавши в его тело, съел его. И вот тебе великий дух. Это все иллюзии, пол- нейший самообман относительно необычайной силы ду- ши, как искры, огня, души вселенной.
38 Шеллинг, который с талантом описывает, как посте- пенно строится мир, как из первобытных глубин хаоса выделяются постепенно кристаллы, растения, животные, как они постепенно совершенствуются в стройное бытие, поднимаются выше и наконец появляется человек, кото- рый борется, проходит всевозможные стадии своего раз- вития от допотопного полуживотного до нынешнего граж- данина, и на самой вершине этой пирамиды что — худож- ник! А дальше мир предается мечте, вся пирамида для того существует, чтобы на вершине сидел художник и пу- скал голубые волны дыма своих грез в вечность и беско- нечность. Он является целью природы, а он сам — для ничего, для искусства, ради искусства, т. е. занимается бесплодной тратой времени. Вот чем заканчивается пи- рамида, оплаченная всем ужасом страданий, в которых природа доросла до этого человека. Таков этот немецкий идеализм со всей его ограниченностью, с его страшной переоценкой мысли, но он имеет тем не менее колоссаль- ное революционное значение. Уже у Фихте, у Шеллинга, у революционных поэтов-идеалистов имеются колоссаль- ные задатки истины в учении, что мир есть зло, но он сам развернется постепенно в благо, что ему присущ за- кон развития. Как интеллигенты, как слабые интелли- генты, не имеющие массовой силы, они искажали пони- мание этого развития, они мирились на малом, на том, как у Гегеля, что прусская конституция является перлом бытия. Ну, вот этот перл бытия — прусская конституция и 16 томов философии Гегеля. А дальше что? Читать гегелевскую философию и наслаждаться прусскими за- конами? Дальше все останавливается. Само собой разумеется, что тут было глубокое иска- жение представлений, искажение потому, что это были кабинетные крысы, это были люди исключительно вну- тренней работы, и, как Маркс говорил о левых гегельян- цах26, они думали, что если они на письменном столе разрешали проблемы, то они их разрешали и в мире действительности. Но они говорили все же, что вселенная подвигается по закону от неразумного к разумному, от несвободного к свободному, что идеал растет закономерно из самой сущности бытия, самого бытия, идеал не представляет собой уже где-то законченного совершенства, он есть процесс совершенствования. Вот в этом-то колоссальное
39 революционное значение немецкого классического идеа- лизма. И когда Маркс, суммировавший весь мировой опыт, стоял уже обеими ногами на мощной силе человечества благодаря выросшей тогда науке и технике, на начинаю- щемся опыте пролетариата и объективном наблюдении судеб этой части человечества, когда Маркс стал строить свой великий материалистический синтез, он обратился к материалистам и сказал: вы не правы, потому что у вас материя косная, лишенная внутреннего развития. У вас материя себе довлеющая, у вас какие-то куски, которые находятся в определенном отношении друг к другу, и, конечно, идеалисты более правы, потому что они рассматривают мир не как косные кусочки и их ком- бинации, а как процесс громадной борьбы сил. Но в чем не правы идеалисты? В том, что идеалисты представляют себе этот процесс как процесс мыслительный, как разви- тие идеи по аналогии с работой их голов и часто поэтому удовлетворяются мышлением о мире и «правильное» мышление о мире выдают за самый сладкий и зрелый плод. Нет, неверно. Процессы природы идут не по ана- логии с мыслью, а по аналогии с трудом, по аналогии с тем, что мы чувствуем в своих мускулах, с борьбой, когда сцепляются две силы и неизвестно, которая из них победит, по аналогии с нашей собственной энергией, а самое слово «энергия» в переводе значит труд! Надо представить себе правильно эту материю. Она есть скопище зарядов, сил, и весь мировой процесс есть, таким образом, гигантский силовой процесс, вначале не- целесообразный, а только закономерный, в котором эти силы, сталкиваясь между собой, дают необходимые ре- зультаты. Колоссальный процесс, в котором эти силы воздействуют друг на друга, грубо приспособляются друг к другу и строят некоторое сожительство, лишенное со- знания. В этой борьбе осталось только то, что остаться могло, и, таким образом, образовалась, так сказать, «болванка мира», где и появляется жизнь. Откуда исходя мы такое представление о мире при- няли? А именно из того, что мы социальную борьбу и наше строительство понимаем, говорит Маркс, мы, про- летарии, не как вы, ученые, в виде мыслительной работы, а как мускульную работу. Ковать какой-то металл, ру- бить какое-то дерево, шлифовать какой-то материал,
40 соединять химические материи и наблюдать и направ- лять их внутренние распады или их внутренние соедине- ния, т. е. настоящим образом хвататься грудь с грудью с материей! Мы сами своими мускулами создаем себе слуг в виде инструментов и орудий, и с ними мы идем на приступ природы, и мы ее реально изменяем, разрушаем и сдвигаем, заставляя перемещаться в пространстве ее элементы так, как нам нужно, согласно плану, который мы перед собой ставим. По аналогии с этим трудовым процессом, который Маркс так блестяще проанализиро- вал, начиная с первых страниц своей великой книги, мы себе представляем весь мир, и центром этого мира яв- ляется наш трудовой процесс. Что же, этот процесс закономерен? Что же, он целе- сообразен? Что же, он организован? Лишь в высшей степени частично. Маркс, излагая историю труда, пока- зывает, как в процессе этого труда человечество разде- ляется и на отдельные племена, враждующие друг с дру- гом, и на отдельные классы, как каждая стадия развития наших орудий, инструментов, каждая стадия нашей вла- сти над природой диктует тем самым, какие формы со- трудничества и какие формы власти и разделения труда необходимы именно для данной формы труда. Эти формы труда иногда застывают надолго, но не останавливаются окончательно. Они вступают в период мутации, когда натыкаются на новые условия. Каждый раз, когда на большое новое натыкается человек, начи- нается целое пересоздание. Отсюда протягиваются нити во все стороны, и меняется быт человека; от низкой тех- ники он переходит к более высокой, получается, наконец, известная прибыльность труда раба, а врага перестают убивать и порабощают. Эти факты, большие и малые, на которых нечего здесь останавливаться, движут вперед человечество, но это не значит, что они делают его счаст- ливее. Власть человека растет, но создается такая борь- ба между людьми, что ни о какой единой воле человече- ства, ни о каком едином сознании человечества не может быть еще речи. Как совершенно слепо идут явления природы, так слепо идут явления истории человечества. Каждая отдельная личность сознает свои поступки, но все вместе они сочетаются алогически и никакой мыслью не направляются.
41 И приходится изучать реку событий так же, как ра- боту материальных процессов. Внутри идет трудовой процесс, стремление овладеть природой, но он расщеплен на мелкие процессы, которые перекрещиваются между собой. И вот мы вступили, в медленном темпе восхожде- ния, в смене одних народов другими, на путь капитали- стической культуры, которая привела к неслыханным результатам. Сейчас останавливаться на подробностях, почему удалось развернуть такую мощную науку и вели- колепную технику, я не буду, но факт тот, что достиг- нуты наконец решительные результаты: быстро растет труд и быстро меняются социальные отношения и при- водят к строю, который мы называем капиталистическим, когда наука и техника служат немногим владельцам орудий производства. Все это опирается на хитро скон- струированную государственную власть, которая застав- ляет неимущих рабочих работать не своими орудиями, путем коллективного и высокоорганизованного труда, с тем чтобы результаты этого труда направлены были на благо отдельных владельцев орудий производства. И когда все пришло к этому парадоксальному явле- нию, когда огромные массы человечества строят на основании науки гигантской мощи инструменты, когда существуют уже предпосылки, чтобы развертывать объ- ективно, в целях счастья человечества, эту науку и тех- нику и добиваться возможности организовать довольство и счастье для всех и открыть безграничные перспективы дальнейшего совершенствования человеческого рода,— в это время мы оказываемся как бы в плену у своих собственных машин, мы заходим в тупик капиталистиче- ских отношений, и так закипает последняя борьба между той частью человечества, которая стоит у власти, капи- талистами, и пролетариатом. И Маркс говорит: мы подходим к самому замечатель- ному моменту, ибо труд начинает организовываться в единое целое, приобретает единую волю и сознание и ты- сячами, а теперь миллионами своих голосов он вновь вещает о своем материалистическом миросозерцании: я признаю только тот мир, который я нахожу в моем опыте. Я признаю этот мир лежащим во зле, я признаю в нем гигантские возможности удовлетворить всем по- требностям моего счастья и знаю, что у меня есть такие знания и техника, которые могут мне дать первую сту-
42 пень и первую основу моей победы над природой, очи- щения ее от всякого зла, превращения мира в великую арену моего прогресса и счастья. На пути к этому стоит нынешнее капиталистическое государство, организовавшее насилие надо мной и про- дуктами моего труда, и поэтому я, коллективный труд, должен прежде всего свергнуть с себя это бремя, поло- жить мою мудрую руку самостоятельно на колесо маши- ны и руль человеческого корабля, чтобы потом направ- лять его целесообразно к лучезарному будущему. И прав Энгельс26, когда он говорит: скоро будет со- вершен скачок из царства необходимости в царство сво- боды, когда человек человеку мешать не будет, когда человеческий сговор сделает человеческую силу пронзен- ной лучами разума, и это будет переход к настоящей, подлинной свободе, к свободе человека выявить свои идеалы, то прекрасное, чего он хочет, устои той мудрой жизни, о которой он мечтает, выявить себя целиком. Вот почему Маркс пророчески говорил: вся история челове- чества была до сих пор преддверием 27. И вот теперь мы входим в настоящую историю человечества, которая на- чинается тогда, когда человечество будет существовать как организованный и единый человеческий труд. Вот каким внутренним гигантским огнем горит марксистский практический идеализм. Он представляет мир как борьбу энергий, а челове- ка— как одну из этих энергий, которая, организуясь, может стать доминирующей силой. Он всю историю рас- сматривает как борьбу и победу всего растущего разум- ного начала над неразумным, и, таким образом, не нуж- на ему мистика, ибо он не верит, что в этом мире как-то само собой заложено стремление к разумному. Только на высших стадиях человек начинает приобретать созна- тельную социалистическую программу и тактику. Это высшее сознание человеком своей сути, своей роли в при- роде, своих возможностей в природе. Кто на этой точке зрения стоит, тот может быть только индивидуально не- счастным, но здесь нет больше места для пессимизма. В этом огромном развертывающемся «мы», заставляю- щем захлебываться от будущих радостных перспектив, человек чувствует себя растущим царем природы, спо- собным на огромную любовь к окружающему. Чем более сейчас человечество погружено во всевозможные не-
43 счастья и озлобления, тем больше можно его жалеть и любить, но не в том смысле, чтобы бояться совершить над ним операцию (хорош был бы хирург, который, любя своего больного, не мог бы спасти его, потому что жалел бы пролить каплю его крови), а в том смысле, чтобы ни себя, ни других не жалеть, если ясный разум показывает, что иным путем, кроме пути жертвы, нельзя продвинуться к цели. Вот каков этот марксистский идеализм, и вот почему всякий другой идеализм становится теперь ненужным. Когда вы не только головой понимаете, а сердцем вли- ваетесь в это миросозерцание, то смешным кажется по- стулирование бога, который при всей своей мощности, при всем своем знании попирает весь этот мир, лежащий вокруг него, все это представление о мистическом иска- нии иного мира, когда этот мир может быть так беско- нечно прекрасен, когда жизнь так интересна, когда, чем горше, тем лучше жить. И конечно, смешно, когда возражают: что за дело индивидуальному человеку, что будущее поколение по- бедит? Обратитесь с такой речью к солдату, идущему в первой шеренге какого-нибудь полка, который хочет победы, который прекрасно знает, что он наверное ляжет раненным в грудь или убитым, он ответит: наш полк побе- дит! Это часто наблюдается даже в отвратительной им- периалистической войне, и сомневается лишь заматере- лый индивидуалист в том, что человек способен так жить и умирать. Вот почему материализм соединился с точной наукой, которая тоже верит только опыту, верит в один мир, имея массивный фундамент человеческих знаний, вот почему он оперся на труд как на основу миросозер- цания, как на единственный победоносный акт челове- чества, как на последнюю цель человека — труженика и победителя мира. Но ни на одну минуту никто не должен думать, что победа труда, что победа разума чем-то обеспечена, ка- кой-то самогарантией, лежащей в самом мире. Ничего подобного! Все находится под страшным риском, под ударом страшной опасности. Конечно, марксистский ана- лиз дает нам почти полную уверенность, что в десятки лет, даже в худшем случае, труд не может не победить, но какие испытания при этом могут наступить для чело- вечества? У нас нет уверенности, что какое-нибудь новое
44 сочетание сил не пересечет того развития, которое выте- кает из внутренних тенденций самого труда. В самом деле, возьмите нынешний момент, когда бур- жуазия всюду, кроме России, осталась еще наверху, когда она подкреплена лицемерием меньшевистских пар- тий и самым грубым насилием, когда еще они держат раздробленный, напуганный пролетариат под своим ко- леном и когда они готовят неслыханные, невероятные планы разрушения. Эта буржуазия, один раз поставив- шая нас на край могилы своей «великой» войной, в на- стоящее время на наших глазах, пользуясь силой науки и гигантской мощью техники, развивает дальше до сума- сшествия страх одной державы перед другой, развивает все новые и новые достижения, выставляет пушки, стре- ляющие на 150 километров, разрабатывает новые газы, от которых никакая одежда спасти не может, которые разъедают человеческое тело на расстоянии десятков километров, задумывает применять сумасшедшие при- емы вроде заражения противника микробами чумы и других эпидемий. Подумайте, что будет, когда гигант- ские буржуазные державы вновь пойдут друг против друга и когда им не столько будут нужны колоссальные гекатомбы, бесчисленные полки пехоты, а инженерные войска, уничтожающие целые человеческие поселения, для того чтобы в безумной мечте вынудить врага поко- риться, довести человеческое существование до того, чтобы мы превратились в бродящие по земле орды. Если на освещенной сознанием вершине трудового мира коммунистический пролетариат не сплотит вокруг себя все светлые идейные силы, чтобы нанести удар этим безумцам, этим человеческим зверям, то в этом случае, конечно, страшная катастрофа последует! С большей или меньшей силой эти катастрофы рухнут на нашу го- лову, и в это самое время идеалисты, хотя бы в виде какого-нибудь толстовца, начинают говорить: убеждайте их словами, найдите убедительные речи, которые заста- вят их сказать: давайте-ка жить по-хорошему... Но не употребляйте насилия против насилия: взявший меч от меча погибнет, и всякие такие разговоры. Когда подобная зараза идет в средних классах на- селения или в темном классе крестьянства, когда на место разрушающихся ветхих форм идеализма подни- маются тонкие формы идеализма, по существу рассчи-
45 тывающие на то, чтобы создать пассивное отношение к миру, чтобы сказать, что мы заинтересованы в поту- стороннем и нам все равно, что делается по эту сторону, это есть невольный отвод глаз, это невольное шарлатан- ство. Нет, это не только отвод глаз и шарлатанство, это есть злое марево, это есть лживая пропаганда, которая из наших рук уводит братьев, которые могли бы бороться вместе с нами, которая туманит их глаза и не позволяет видеть, что делают практики чужого класса, нынешние господа земного шара, какие оковы они куют. А им приятен этот идеализм, они будут поддерживать всех профессоров академий, всех пасторов церквей, они будут кадить им фимиам, будут с восхищением говорить об их высоких идеалах, об их чудесной мечтательности или замечательной мягкости, глубине их душевных свойств и т. д. Еще бы! Это потому, что эти люди, когда вообще борются, борются болтовней, борются красивыми фразами и отводят в русло бесплодной борьбы те потоки сил, которые бы обрушились на них. В газете «Берлинер тагеблатт» я прочел следующую интересную статью, изложением которой я закончу мою лекцию. Я прочитал там такую вещь о нашей антирели- гиозной пропаганде. Говорится, будто бы у нас в каком- то театре судили бога, осудили его, хотя и были оправ- дательные речи, но сильнее были обвинительные речи, осудили, приговорили к расстрелу — что-то вроде этого. Затем говорится так: «Но благо заключается в том, что в глубине русской деревни живет этот задумчивый, не- поворотливый, но истинно религиозный крепкий мужик. Он смотрит, смотрит на этих коммунистов и в один пре- красный день вдруг так хлопнет их своей широкой ла- донью, что закачается земной шар». И вот их надежда! Может быть, отсталое, темное крестьянство еще доста- точно под влиянием религиозной идеи, чтобы этот ужас коммунизма, как-то из-под низу поднявшись, вдруг вверг- нуть в бездну; и поэтому как понятно сочувствие всех оттенков попов, которые крестьянство или известную часть колеблющейся интеллигенции повели бы по руслу ненависти к разрушителям бога и идеализма! Поэтому, товарищи, хотя идеализм не главный наш враг, хотя у нас главный враг капитал и его приспеш- ник— меньшевизм, но и идеализм — опасный враг, и в его отсталых формах, и в его самых тонких ликерах,
46 которые выделывают гастрономы-профессора. Он есть отвод человеческой энергии от действительной борьбы со злом и замена ее мнимым утешением, мнимой иллю- зией. Бия себя в грудь, они говорят: мы идеалисты, а вы люди брюха; люди эти стараются извратить суть всего. Идеалисты эти живут своей тихой жизнью, веря в бога, молясь при лампадке или без лампадки, пишут книги, утончают свою жизнь, занимаются разговорами, очень часто весьма благодушествуют, при этом находятся в до- вольно сносных условиях, ибо если бы условия были не таковы, то они не могли бы спокойно относиться к ним, и высокопарными фразами заменяют настоящую работу и настоящую борьбу. Материалист, который так грубо смотрит на вещи, говорит: в этом мире страшно много зла, и я свою жизнь положу без сожаления на то, чтобы участвовать в кол- лективном процессе спасения мира от этого зла. Вот это есть настоящий практический идеалист, и приятно, когда из лагеря «лжеидеализма» под тем или иным влиянием раздается порой искреннее слово. Мне приходилось не- однократно беседовать с архиепископом Крутицким, бывшим протоиереем Введенским, и все черты идеализ- ма, о которых я говорил, ему в высокой степени присущи, что я ставил ему на вид. Но нельзя не порадоваться, когда из уст его вырываются слава: «Что такое комму- нисты? Коммунисты — это люди, которые, не веря, де- лали великое дело любви, которого мы, веря, не делали». В этом, товарищи, и суть дела, что идеализм есть узорное, очень красивое бездельничанье, что материализм есть насквозь дело тяжкое, в полном смысле слова мате- риальное, практическое, черное, иногда даже грязное, жестокое дело, но он есть действительное дело преобра- жения мира! В таких сочетаниях и соотношениях рисуются мне идеализм и материализм, и я, конечно, не льщу себя на- деждой, чтобы присутствующих здесь идеалистов повер- нуть сразу в наше русло. Но я говорю, что во всяком случае рядом с другими освещениями этой многогран- ной проблемы, остается осветить ее внутренний энту- зиазм, ее внутреннюю силу, внутренний тонус каждого из этих миросозерцанй и показать, что наша пропаган- да марксистского материализма, удовлетворяя всем нуж- дам и потребностям, является вместе с тем величайшей
47 моральной доктриной, что ему не может импонировать никакая религия, никакие выспренные выдумки любого на облаках парящего поэта, что он представляет собой поистине величайшее здание человеческой сознательно- сти, какое когда-либо на земле поднималось, что он есть источник сил, что он есть огромное оружие, на которое мы опираемся, что он зовет нас и помогает нам идти к громадным победам, перед величием которых, перед перспективами которых мы, как бы ни были несчастны и как бы нам ни было трудно в наше время, уже перед самими собой являемся искупленными, уже смеем ска- зать: мы приняли мир как он есть, мы принимаем его в его опасностях, мы принимаем трагедию его борьбы, потому что мы знаем, что вся эта комбинация сил сулит нам победу, сулит роскошное развитие разума и счастья, и участвовать в этой работе есть великое блаженство даже тогда, когда это участие свелось бы к очень не- большому и купленному ценой больших страданий со- действию общему делу (Аплодисменты). Диалектический материализм и механисты1 * (Лекция на собрании ячейки ВКП(б) Наркомпроса РСФСР 9 марта 1929 г.) ...Наше миросозерцание самым решительным образом противоположно всяким формам идеализма. Основное, что разделяет идеализм и материализм, заключается в решении: что такое так называемый внешний, окружаю- щий нас мир, мир нашего опыта. Уже в самой поста- новке вопроса вы видите, что здесь может быть разное отношение к делу. Наш мир дан нам как мир нашего опыта. Совершенно ясно, что никакое явление, которое никак не содержится в нашем опыте, не может быть у нас известным. Только то, что прямо или косвенно отражено в нашем опыте, входит так или иначе в наше * В данной книге цифрами обозначены примечания составите- лей, а «звездочками» — примечания А. В. Луначарского.
48 сознание. Из этого идеалисты делают вывод: так как опыт есть наш опыт, получается вследствие обработки фактов нашим разумением, отделять его от самой мысли, от сознания в высшей степени трудно, даже невозможно, и здесь начинается вся дальнейшая история философ- ского идеализма. Начинаются очень сложные вопросы о том, как же можно отделить чисто субъективные наши ощущения, наши внутренние образы от того, что мы на- зываем действительностью. Действительность является, с точки зрения идеализма, под углом зрения опыта, под углом зрения чего-то испытанного субъектом. Если бы не было субъекта, не было бы опыта, не было бы, стало быть, и мира! Трудно идеалистам выпутаться из того противоречия, в которое они впадают. В самом деле, если все дано че- ловеку как «мой опыт», то единственное существо, стало быть, в действительном существовании которого я могу дать себе отчет, — это я сам; что касается вас всех, на- пример, то вы являетесь частью моего опыта. И с этой точки зрения некоторые идеалисты делают совершенно решительные шаги и приходят к выводу: внешний мир, сознание, как оно есть, — одна только личность, я сам, все остальное — только мой опыт. Но оставим идеали- стов барахтаться в том, каким образом можно выделить из этого опыта какие-то формы объективной действи- тельности, хотя бы и идеалистической, и перейдем к мо- менту более четкому — к точке зрения материалистов. Материализм исходит из того факта, что мы нахо- димся среди мира, среди природы, среди определенной окружающей нас среды; правда, среда эта дает нам знать себя через посредство наших чувств, через неиско- ренимое представление о том, что эти предметы, точно так же как и другие люди, существуют вне нас, незави- симо от нас, что жизнь нашей личности, и прежде всего нашего тела, зависит неразрывным образом от этой окру- жающей среды; мы составляем часть этого мира, яв- ляемся его плодом, его функцией, его результатом. Здесь — водораздел между двумя миросозерцаниями. Одно говорит: мир существует вне нас, совершенно независимо от нашего сознания, мы являемся частью этого мира и, как его часть, связываемся с тем, что на- зывается сознанием. Сознание — это есть отражение в нас самих процессов, которые происходят вне нас и в на-
49 шем собственном организме. Другое миросозерцание го- ворит: мир дан как опыт, а опыт есть часть сознания, поэтому, кроме сознания, в мире ничего нет. То, что на- зывается материей, должно быть выведено из сознания как некоторый результат определенного критического исследования, которое приводит нас, скажем, к тому, что нам приходится практически считаться с тем, что есть вещи, которые знаем только мы одни, которые принадле- жат нашему внутреннему миру, и есть такие, на которых мы сходимся все, и это приводит нас к общему опыту. Из этой первоначальной установки вытекает огромное количество выводов, в том числе и выводы социологиче- ского порядка. Пред нами незыблемое положение: со- знание определяется бытием, и не только сознание нашей личности, но и общественное сознание: то, что называется наукой, искусством, религией и т. п., — все это опреде- ляется бытием. Бытие лежит в основе всего этого. Бытие нужно освещать в его закономерных связях, в его разви- тии; только исходя из такого понятия о бытии, в том чис- ле и об общественном бытии, можно сделать правильный вывод о роли, которую играет сознание, и о том, как со- знание отражает эту первоначальную субстанцию. Между тем бытие с точки зрения идеалистической яв- ляется чем-то колеблющимся, где само тело наше, как внешне ощутимый для нас конгломерат предметов, яв- ляется также чем-то растяжимым и неясным в своем существовании. Получается «духовного» характера мир, весь сосредоточенный на мысли, представлении и т. д. — одним словом, на том, что называется сознанием или пси- хической стороной; при этом условии вытекает как будто, что явления психические должны управлять всем миром, ибо мир есть только часть этого опыта, находящегося в какой-то зависимости от духовного мира. Этот духов- ный мир организуется так или иначе вокруг идеи бога, или провидения, или чего-то вроде. Получается совершен- но противоположное нашему достаточно фантастическое миросозерцание [далее неразборчиво]. ...Разные классы в самом своем существовании нахо- дят разный материал, из которого они потом исходят, строя теоретическое представление о мире. Совершенно ясно, что рабочий человек, которому при- ходится постоянно заниматься физическим трудом, по- стоянно сталкиваться физически с материей, проникается
50 до мозга костей безусловной уверенностью в том, что эта среда, в которой ему приходится бороться и откуда он извлекает все необходимое для своего существования,— что эта среда совершенно реальная. Наоборот, чем боль- ше отдален человек от физического труда, чем более он «человек кабинетный», более наблюдающий, но не всту- пающий в непосредственную физическую борьбу, тем меньше в нем переживаний, непосредственных столкнове- ний, трудовых столкновений с природой, тем больше она сводится к зрительным, слуховым впечатлениям, тем больше становится предметом мыслительным. Вот почему интеллигенция, а в значительной степени и вообще выс- шие классы, которые живут менее интенсивной физиче- ской жизнью, очень склонны поддаваться иллюзиям: мир, мол, только опыт, определенная комбинация наших ощущений, никаких объективных материй в нем нет. Это первое и основное, почему разные классы приходят к раз- ным представлениям о мире. Но есть и другое. Миросозерцание первобытного человека идеалистично» потому что первобытный человек имеет опыт весьма ни- чтожный, не систематизированный... Первобытный чело- век создает такую концепцию, что, мол, рядом с действи- тельными предметами, которые он видит, имеются еще невидимые явления — души, что душа покидает тело пос- ле смерти или во время сна, что от этого и происходят различные явления с телами. Представление о том, что души умерших все время живут вокруг нас и воздей- ствуют на все те явления, подлинных причин которых пер- вобытный человек не может понять, приводит к тому, что первобытные представления приобретают фантастический характер, а воздействие на природу преисполнено всякого рода магизмом. Первобытный человек считает, что надо знать какой-то заговор, чтобы остановить кровь, что надо обратиться к каким-то духам, которые витают вокруг и которые могут все сделать: остановить кровь, не дать по- тонуть лодке и т. д., нужно только уметь воздействовать на них. Отсюда созревают все формы колдовства, которые играют доминирующую роль. Трудовые рациональные процессы отступают на задний план перед этими магиче- скими церемониями. Магические церемонии, знание того, как надо обращаться с духами (в значительной мере это духи предков), — все это становится постепенно осо- бой профессией знахарей, колдунов, шаманов, позже —
51 духовенства. Эти люди — первоначальные организаторы опыта данного племени, данного зародышевого обще- ства— оказываются естественным образом глубоко свя- занными с возникающей аристократией, с наиболее бога- тыми людьми, которые благодаря большой добыче во время всякого рода войн или в силу постепенного зака- баления более бедных родичей возвышаются и создают из этой военной аристократии как бы первобытный строй «феодалов». Эти люди гарантируют свою власть в племе- ни не только своей военной силой, вооружением, но и с помощью тех людей, которых они кормят из избытка имеющихся у них продуктов, создавая таким образом свою дружину, свою военную шайку. Они укрепляют свою силу и идеологически. Это первый эксплуатирующий класс, это зародыш грядущего (рабовладельческого) и феодального классов, и он идеологически старается закрепить в сознании лю- дей, что его власть — результат всемогущего царства: предки господствующего класса постепенно превращают- ся в господ царства духов, из них вырастают боги, и эта аристократия — потусторонняя, духовная, — оказывается в глубокой связи с живой аристократией, оказывается по- кровителем живой аристократии. Последняя действитель- но старается поддерживать эту связь, создает целую систему всяческого рода взаимоотношений, так сказать представительства между этим потусторонним миром и аристократией, и все это превращается потом, переживая все формы политического развития, в военное мощное государство. Помимо этого потусторонний мир органи- зуется как большая иерархия богов во главе с могущест- венным семейным богом и праотцем всех богов в том случае, когда цивилизация доходит до форм крупной дес- потии, крупной монархии. Мир потусторонний оказывает- ся сколком и, как толкуют сами жрецы, «прообразом мира земного», мира власть имущих людей, организован- ных в общество. Само собой разумеется, что в таких условиях жрецы, которые являются как бы первобытной интеллигенцией, цепко держатся за это религиозное по- строение; оно придает им вес в их собственных глазах, укрепляет их перед лицом их рабов. Религиозная систе- ма становится глубоко консервативной системой, которая борется против всего нового, давит на сознание низших классов, душит здесь всякую критику и т. д., которая из
52 страха перед репрессиями, могущими последовать от самих господ, задерживает всяческое бунтарское направ- ление и поползновение к неповиновению в низах. По- скольку аристократия существует как мир господствую- щего класса, она всегда заинтересована в том, чтобы с помощью соответствующего толкования сущности мира и потустороннего мира укреплять свою власть. Даже такой класс, как буржуазия, которая пришла к власти совершенно другими путями, которая в свое время раз- вернула знамя материализма, также не прочь закрепить свою власть путем утверждения таких истин, что, мол, существующий порядок не может не соответствовать воле бога, создавшего весь мир и его иерархию, или что если рабочему или крестьянину плохо живется теперь, то будет хорошо после смерти! Такого рода софизмы становятся возможными при условии подобного миросо- зерцания. Но при материалистической концепции этот мир есть единственный мир, что гораздо более вероятно. Могут спросить: раз это единственная жизнь, раз ника- ких потусторонних миров нет, значит, человек сам хо- зяин своей судьбы? Давайте (сами) устраивать так, что- бы нам хорошо жилось! Вот почему, несмотря на всю шаткость идеалистической философии, мы вновь и вновь видим, как господствующие классы и их прихвостни цеп- ко держатся за эту концепцию. Вот вторая причина, при которой идеализм приобретает известную устойчивость. Есть еще другие причины, но достаточно и этой. Материализм возникает как миросозерцание, как фи- лософия в определенную эпоху и начинает свою борьбу с идеализмом. Я не буду говорить о сведениях, которые мы имеем о возникновении материализма на далеком Востоке, но скажу только о всем нам известной мощной материалистической школе, которая возглавлялась из- вестным философом Демокритом в Греции. Здесь ясно, каким образом могла возникнуть материалистическая философская мысль. Образовались города. Это совершенно новые явления. Город вклинился в старый мир, где были крестьяне, за- висимые только от погоды, и, с другой стороны, феодал, который был заинтересован во всех религиозных пред- рассудках. Город находился в совершенно другом по- ложении. Сама практика основного городского элемента, так называемого ремесленника, совершенно иная. Ремес-
53 ленник ни от какой погоды не зависит. Он имеет мастер- скую, он орудует с инструментами, он делает с ними что хочет. В то время как крестьянин, который посеял и мо- жет ничего не получить, думает, что зависит от какой-то злой воли, которая послала засуху или град, ремесленник прекрасно знает: если он имеет хороший материал, хоро- шие инструменты, произвел определенные манипуляции, никто его не обманет — получится результат, которого он ждет. Все процессы (у него) строго детерминированы, за- кономерны: определенные результаты соответствуют опре- деленным причинам. Мы имеет материю в ее различных видоизменениях, в форме воздействия одних твердых предметов на другие твердые предметы при перемещении их частиц, — в этом заключается главным образом, на 99%, ремесленный труд. Становится чрезвычайно понят- ным все, и отсюда можно прийти ко многим правильным выводам. Можно прийти к выводу: весь мир нужно разу- меть не по аналогии с храмом, в котором жрец молится богам, а по аналогии с мастерской. Может быть, весь мир и есть такая мастерская, в которой происходят определен- ные материальные процессы: материальные части одни воздействуют на другие и отсюда возникает закономерно определенный результат. Тогда нет места никаким богам, тогда все, что видим, и есть результат известного сочета- ния материальных частей. Отсюда, конечно, проистекает совершенно новое воз- зрение у человека на сущность его жизни, на его обязан- ности. Как вы видите, [налицо] революционный резуль- тат: нельзя верить в творца; жрецы — это обман; нельзя верить монарху, аристократии, которая утверждает, что она — потомок богов, что ее поддерживает божественная сила. Но надо спросить себя: как мы в этой огромной ма- стерской, городе, стране должны строить, чтобы добиться правильного труда, использования правильным образом материи, добиться таких изменений труда, которые со- здали бы улучшение, дали бы возможность счастливого существования. Такое миросозерцание ремесленной бур- жуазии начинает вступать не только в философский, но и в социальный спор со старым миром. Мы видим в Европе, когда античный мир пал, когда прошла чисто христианская полоса средневековья, когда ремесленный город начал крепнуть, когда буржуазия на- чала играть большую роль, когда она для привлечения
54 населения начала проводить пути сообщения, вводила усовершенствованные способы обработки различных ме- таллов и т. д., — здесь и проявилось материалистическое миросозерцание: появился идеалист Гассенди или полу- идеалист, делающий уступки церкви страха ради, Декарт, которые вступают на линию материализма. Это форма материализма ремесленной буржуазии, революционной буржуазии, идущей вперед, опрокидывающей устои ста- рого мира. Основной формой этого материализма являет- ся механическое мировоззрение, которое формулируется так: весь мир состоит из материи; материя сама по себе состоит из множества маленьких частиц, потому что ина- че, если бы не было множества маленьких частиц, распо- ложенных в пустом пространстве, не могло бы быть и их комбинаций. Все комбинации, которые возникают: газо- образные тела, жидкие, твердые; мертвая природа, живая природа, — все это представляет собой новое сочетание той же материи. Вещи возникают, видоизменяются, скла- дываются, уничтожаются, распадаются, частицы, которые складываются, затем рассыпаются, в результате создают- ся те или другие комбинации. Те комбинации, которые оказываются устойчивыми среди других, существуют тоже долгое время; те, которые оказываются неустойчи- выми, распадаются. Материя так соединяется, что орга- низует более устойчивые тела. Эти частицы должны быть маленькими, потому что иначе невозможна была бы та- кая большая разница в комбинациях. Вы видите дерево, камень, дым: они по существу своему состоят из самых маленьких частей; эти частицы должны быть очень ма- ленькими, неразличимыми на глаз, они сами по себе не- делимы. Здесь мы приходим к мысли о самой первона- чальной частице. Это атом (греческое: atomos), т. е. неделимое. Этому слову соответствует латинское indivi- duum, т. е. неделимое. Все это не случайно. Ремесленник- буржуа является большим индивидуалистом. Это хозяин в своей мастерской, человек, который противопоставляет свою индивидуальность, свою личность всякого рода ро- довым понятиям, он освобождается от первобытной фор- мы коллективизма и создает тот буржуазный строй, который мы видим и сейчас... Общество представляется такому ремесленнику-буржуа как собрание индивидуаль- ностей, и он придает слову «индивидуум» огромное значе- ние. Он переносит свое представление о значении само-
55 стоятельной неделимой личности и на общественные идеи, переносит это и на природу. Ему кажется, что природа состоит из маленьких индивидуальностей, которые назы- ваются атомами, которые и порождают все своими бес- конечными комбинациями. Вот в самых общих чертах первоначальное механисти- ческое представление: существует пустое пространство, огромное количество мельчайших атомов и их перемеще- ние. Поэтому решительно всякое явление: общественное событие, мысль или страсть человеческая, какой-нибудь живой акт, то, что жизнь рождается, появление какого- нибудь кристалла, дуновение какого-нибудь ветра, — все решительно может быть разложено на явления механи- стические, подобные тому, как камень падает на землю, как два каких-нибудь тела сшибаются меж собой. Здесь то, что часто в своем опыте находит ремесленник: до- вольно медленное движение больших тел; перед ним не- зримые глазом мельчайшие частицы, которые также стал- киваются, трутся между собой, распадаются; и совершен- но такие же законы, какие могли бы существовать между кусками железа, — такие же законы существуют между атомами, порождающими все, вплоть до человеческой ма- шины. Ничего другого, кроме механики, т. е. кроме дви- жения материальных частиц, — ничего другого в природе нет. С таким представлением материализм рос и дальше. И даже еще в XVIII веке мы имеем такое же течение. Но что в особенности странно, это то, что и с дальнейшим ростом промышленности [оно] удерживается цепко. В сущности говоря, это начинает делаться отсталым представлением о материи. Вы сами понимаете: когда мы придем на большой завод, нас поразят совсем не те уже процессы. Здесь вы имеете громадные процессы пе- рехода одной энергии в другую. Вы видите, как, скажем, топливо дает двигающую силу. Эти процессы начинают в значительной степени заслонять механистические про- цессы обработки твердого тела, не говоря уже о том, что химия начинает играть все большую и большую роль. Химия же отличается некоторыми чрезвычайно яркими моментами, которые сразу бросаются в глаза. Хотя мате- риалисты и полагают: химическое соединение представ- ляет собой только соединение своеобразных частей (на- пример, вода — соединение водорода и кислорода), но
56 надо принять во внимание, что это соединение частиц дает совершенно неожиданные результаты. Так, вода никаки- ми своими свойствами не напоминает ни кислорода, ни водорода. Механисты же склонны сводить все к тому, что частицы несколько переместились... Здесь трудно че- ловеческой мысли признать, что мы имеем лишь другое расположение частиц, в то время как результат произо- шел совершенно иной. Вот эти факты превращения энергий друг в друга — при огромном значении энергетики в нашем нынешнем промышленном обиходе, при огромной роли химии — и должны были дать толчок к видоизменению всего строе- ния нашего материалистического миросозерцания, по- скольку мы говорим об особых переживаниях именно ма- териалистического мировоззрения. Энгельс пишет: «Материализм прошлого века был преимущественно механическим, потому что из всех есте- ственных наук к тому времени достигла известной закон- ченности только механика, и именно только механика твердых тел (земных и небесных), короче — механика тя- жести. Химия существовала еще в наивной форме, осно- ванной на теории флогистона». Процесса горения не понимали, и теплоту считали осо- бым видом материи. «Биология была еще в пеленках: растительный и жи- вотный организм был исследован еще в самых грубых чертах, его объясняли чисто механическими причинами. В глазах материалистов XVIII в. человек был машиной так же, как животное в глазах Декарта. Это применение исключительно масштаба механики к процессам химического и органического характера, — в области которых механические законы хотя и продол- жают действовать, но отступают на задний план перед другими, более высокими законами, — составляет пер- вую своеобразную, но неизбежную тогда ограниченность классического материализма»2. В XIX веке материализм был представлен, как мы на- зываем, «вульгарной школой», материалистами Бюхне- ром3 и Молешотом 4, которых Маркс и Энгельс осуждали не потому, что они были материалистами, но потому что они продолжали стоять на примитивной точке зрения. Вы видите, что Энгельс говорит не только тем языком, кото- рым я говорю об энергетике и химии, ко он вводит и
57 понятие организма. Вопрос о жизни, о том, как из комби- нации частиц возникает жизнь, из сознания вырастает мысль, всегда должен был тревожить человеческую мысль и материалистическую философию. Но эти вопросы обходили грубо, говоря, что живой организм есть тот же живой механизм, очень сложный, но всё-таки механизм. И здесь дело в том, чтобы изменившийся трудовой про- цесс, поставивший на первое место химический процесс и технологический процесс, снабдил бы нас лучшим ору- жием, дал более тонкие способы, чтобы подойти к во- просу об организме. Положительные стороны механического материализ- ма бросаются всем в глаза: он освобождает мир от цар- ства духов; он устойчиво опирается на положение о за- кономерности всего происходящего, на положение о том, что от одинаковых причин всегда произойдет определен- ный результат, что все имеет свои причины, а без причи- ны ничто не может возникнуть; он борется с чудесами; он говорит о том, что при полном знании механизма приро- ды, механизма инструмента и механизма нашего тела можно делать экономические выводы, руководить приро- дой, завоевывать власть над природой. Вот этот старый материализм, ремесленный, представляет собой огромный плюс по сравнению со всякого рода идеализмом и полу- идеализмом. И отец этой школы Демокрит, и материа- лизм XV—XVII веков, и великий французский материа- лизм XVIII в., даже осудивший себя, этот запоздалый, вульгарный материализм — делаются для нас симпатич- ными. Но из этого не следует, что мы можем останавли- ваться именно на таких миросозерцаниях. Наше более тонкое, под влиянием самого роста труда, обследование мира привело нас к новым представлениям о строении материи. Во-первых, как я уже сказал, огром- ное значение приобрел вопрос об энергии. Оказалось, что не только материя неистребима, но и вот эта самая энер- гия, т. е. та субстанция, которую мы видим в простом движении — в теплоте, в электричестве, — она действи- тельно неуничтожима, она переходит из одной формы в другую на совершенно точных методических началах. Из определенного количества движения вы можете по- лучить определенное количество теплоты и обратно. Опре- деленное количество электричества можете превратить в теплоту и обратно. Существует круговорот энергии...
58 Самое понятие энергии, т. е. всякого рода действия, все больше и больше стало связываться с представлением о так называемом эфире5, о котором мы особенно точных сведений не имеем. Это, с одной стороны, как будто бы и «не материя», так как она невесома, как будто бы не оказывает никакого сопротивления движению. Но движе- ние происходит именно в эфире, а более сложные яв- ления, такие, как, скажем, теплота, лучистость, свет, электричество, которые рассматриваются как явления электромагнитные, представляют собой определенные происшествия явлений в этом самом эфире. Ближайшее рассмотрение самой материи привело действительно к та- кому выводу, что она имеет как бы зернистую структуру, что каждая данная материя распадается на молекулы, мельчайшие частицы, деление которых не даст данного вещества. Например, вода распадается на молекулы, а если молекулу раздробить, то это уже не будет вода, а составные ее части — водород и кислород. Сами моле- кулы состоят из тех элементов вещества, которые явля- ются как бы «первоначальными кирпичиками». Мир ока- зался как бы созданным из огромного количества таких первоначальных кирпичиков, которых есть определенное количество сортов. Из каждого сорта кирпичиков созда- ются определенные химические элементы, а они, комбини- руясь между собой, создают все остальные формы мате- рии. Но когда физика присмотрелась ближе к тем огром- ным орудиям, которые есть у нее, к самой материи, то оказалось, что сам атом является чрезвычайно сложным, что его структура очень сложна, что он состоит из ядра, которое само по себе представляет собой центр сил, неко- торый силовой узел, некоторый как бы сгусток эфира, во- круг которого соответственно его мощи собирается из- вестное количество электронов, т. е. таких силовых цент- ров, которые заряжены отрицательным электричеством. Таким образом, отсюда большей или меньшей величины атомы могут распадаться и возникать. Основная часть атома — ядро (nucleus). Только атом является известной массой, является определенным силовым фондом, опре- деленной точкой магнитной силы... Таким образом, материя, как говорил Ленин, ознако- мившись с этим, как будто «исчезла»6. И многим показа- лось, что никакой такой материи нет, материя — это воз-
59 мущение и изменение в едином мировом эфире, который сам по себе не материален, ибо не имеет тех свойств твер- дости, не является массой, весом, которые мы вклады- ваем в понятие материи. Но уже Ленин, который писал свою книгу, когда физики только что начинали пересмотр понятия структуры материи, указывает, что материалиста это не должно беспокоить: для материалиста материя — это то, что существует независимо от сознания6. Атомы, которые являются частью пространства, т. е. эфира, кото- рый есть пространство, возникают и тотчас же расплы- ваются. Эти ядра и электроны создают движение в эфире, их взаимоотношения, оказывается, не подчиняются зако- нам механики. Физики говорят, что они не знают еще это- го. Нужно доказать еще, как происходит это невыразимо быстрое движение, это вращение электронов; по каким законам, откуда черпает оно свою энергию; по каким за- конам можно определить взаимоотношения этих мель- чайших частиц при малейшем изменении между ними расстояния; можно ли здесь подвести все те механические законы, которые выведены из глубокого опыта, из опыта движения тел наподобие биллиардных шаров, из опыта больших физических тел, которые мы знаем, — все те ме- ханические законы, которые мы хотели бы распростра- нить на бесконечно малую и бесконечно большую трату своей силы. Теория Эйнштейна стремилась показать, что бесконечно большим величинам механика отказывается служить, но что есть бесконечно малые величины, которые нуждаются в проверке. Это несомненно. Оказывается, что атом есть функция этой среды, с нею связанная, что воз- никновение движения атома есть явление в эфире, эфир есть ничто. .. .Вот эти наши научные наблюдения, не имеющие ни- чего общего с философскими наблюдениями, должны были привести сами по себе, независимо от движения фи- лософской мысли, к пересмотру основ нашего миросозер- цания. Вот что говорит один из современных физиков, Гастон Ми7: «Если движение материи всегда воздействует на эфир, то невозможно, чтобы существовала материя, кото- рая бы не находилась в действенной связи с эфиром. Ина- че говоря, в природе не существует изолированных, само- стоятельных частиц, атомов, как это предполагает меха- ническая теория. Связью между материей и эфиром
60 является электрический заряд. Нет материи, оторванной и обособленной от эфира, ведущей самостоятельное суще- ствование. Дуализм между материей и эфиром разре- шается в монизм, который принимает в качестве единой мировой субстанции эфир и который отрицает самостоя- тельное существование материальных частиц, как это по- лагает механическая теория. Элементарные материаль- ные частицы представляют собой лишь узловые пункты в эфире, из которых возникают напряжения высокой ин- тенсивности, — это пункты сгущения электрической энер- гии». Вот это, товарищи, первое и очень важное соображе- ние для изменения нашего представления об окружаю- щем нас невесомом эфире: мы считаем, что энергия, все виды энергии возникают путем закономерного определен- ного процесса. Далее — я уже указал вам на то, — после того как химия заняла у нас доминирующее положение, все больше и больше возникала мысль о том, что такое закономерность, и правильно ли считать, что все можно свести к простому перемещению частиц. Допустим, что у нас был бы вместо глаз какой-то ультрамикроскоп, который явственно различал бы атомы. Что же мы увидим? Мы увидим какой-то танец атомов, мы везде увидим атомы, которые движутся, трутся, рас- падаются и т. д.; нигде мы не различили бы ни теплоты, ни жизни, ни мысли, потому что мы везде видели бы атомы, их танец, но не больше. Но на самом деле мы видим огромную качественную разницу. Возьмем самый простой пример. Мы начинаем бить по железу. Оно сначала разогревается, потом начинает светить красным светом, потом белым, потом оно рас- плавляется. Вот качественный переход, который мы имеем. Некоторые приходят к такому выводу, что эти ка- чественные переходы нам только кажутся вследствие сла- бости наших органов чувств. Все разнообразие в мире на самом деле сводится только к разнообразию взаимоотно- шений атомов. А нам кажется, что здесь громадная раз- ница явлений: количественные изменения переходят по- степенно в качественные. Мы видим нагревание воды, мы видим, как происхо- дит определенное испарение и вода превращается вся в пар. Качественные изменения — огромные для нас. Для механиста это только разница в положении атомов. Каче-
61 ственные переходы — это, мол, все видимость. Таким об- разом, реализм материалиста-атомиста окажется чре- звычайно относительным. Весь мир, как мы его видим, представляется какой-то игрой нашего воображения, ко- торое мы вследствие слабости наших органов чувств вы- шиваем на какой-то канве. Там то же самое количество атомов, только разница в их движении. Все качественное, начиная с простых физических явлений, о которых я сей- час говорил, и кончая появлением живых существ, появ- лением общества, мысли, — все это есть наши иллюзии, наш самообман. Для того чтобы понять вещи, нужно социологические явления, явления мысли, жизни и т. д. свести к первона- чальной основе, показать, как они там размещаются, и тогда «все будет в шляпе». Но это нам и нужно. Деборин 8 довольно точно формулирует свои возраже- ния (механистам), когда говорит: «Общие закономерно- сти применимы в известном смысле ко всем областям действительности; но это не мешает тому, что определен- ные, качественно разнородные области подчинены специ- фическим закономерностям. Мы превосходно знаем, что растительный мир и мир животный имеют один и тот же корень, что они едины, но вместе с тем животный мир подчинен помимо своей закономерности, свойственной обоим мирам, и специфической, частной, так сказать, за- кономерности. То же самое относится и к вопросу о связи и разрыве между органическим миром вообще и неорга- ническим, между человеческой общественностью и биоло- гическим миром». Вот еще мысль из Энгельса: «Если еще десять лет тому назад, — писал Энгельс в 1885 г., — новооткрытый великий основной закон движения понимался лишь как закон сохранения энергии, лишь как выражение того, что движение не может быть уничтожено и создано, т. е. по- нимался только с качественной стороны, то это узкое, от- рицательное выражение все более вытесняется положи- тельным выражением в виде закона превращения энер- гии, где впервые вступает в свои права качественное содержание процесса и стирается последнее воспоминание о внемировом творце» 9. Эти две цитаты, которые я прочел, означают, что, хотя в основе всего лежат действительно самые простые явле- ния, но, во-первых, эти простые явления вовсе не то, что
62 думают механисты, но определенная игра электрических напряжений в эфире; во-вторых, при усложнении этих явлений мы получаем качественные изменения, т. е. на- стоящий разрыв. Мы имеем перед собой определенные количественные изменения молекул, атомов и их соедине- ний, но на известном месте их количественного видоиз- менения, роста, нагромождения, усложнения и т. п. мы вдруг получаем революционный переход в новое качество. Мы имеем перед собой новые явления, которые имеют но- вые законы и к изучению дальнейших свойств которых нужно подходить совершенно новым методом. Это та про- стейшая область химии, где имеем переходы. Состав из различных атомов оказывается по свойствам своим но- вым, и это мы имеем, как говорит Деборин, когда перехо- дим путем усложнения от материи неживой, неорганиче- ской к органической. Углеводы являются переходной стадией. Здесь они могут быть организованы или не орга- низованы. Но они могут быть организованы и просто физи- кой или механикой или просто химией. Мы не можем уже объяснить живой организм. Так же точно и мысль, созна- ние появляется на определенной стадии развития живой материи и возникает как совершенно особое специфиче- ское новое качественное явление. В то время как каждый из нас представляет собой организм биологический, явле- ния общественные, характер общественной структуры не- льзя выводить из наших свойств как живых организмов, так как общество есть новое соединение, в котором обра- зуются новые законы. Что получается? Получается узло- вое представление о мире, и здесь надо вспомнить заме- чание Энгельса 10, что всякая энергия является не только количественной, как вещь сама в себе, но может при раз- ных обстоятельствах обладать разными качествами, раз- ной качественной физиономией, выступать в виде новой силы, которая имеет особые законы. Колеблется ли от такого миросозерцания материа- лизм? Нет, потому что мы остаемся верными основе ма- териализма. Это происходит в том бытии, которое не зависит от нашего сознания. Все, что происходит в этом бытии, строго закономерно. Качественные изменения определяются количественно. Нельзя сделать воду, со- единив кислород и водород иначе, чем они соединены здесь в отношении одного к двум. Только при наличии из-
63 вестных условий возникает известный результат. Законо- мерность остается полностью. Но получаются такие вещи, при которых этот момент разрывается. Материя содержит в себе гигантские возможности, и, при известных условиях, она совсем перестает быть похожей на простые атомы. Она рождает из себя то, что называется жизнью, то, что называется мыслью, что не может быть сведено на про- стое движение материи, то, что называется общественны- ми явлениями, самыми высокими и сложными, что может быть изучаемо только методом исторического материализ- ма и марксистской социологии. Товарищи! Маркс и Энгельс пришли к этому миросо- зерцанию гораздо раньше, чем к этому приходит теперь наука. Во-первых, буржуазная наука сильно отстает. Она работает неорганизованно, под прессом интересов бур- жуазии, которая калечит выводы науки. Несмотря на это, теперь, когда развилась огромная промышленность, после того как ученые получили бесконечно совершенные ин- струментарии исследования всех сторон природы, ученые постепенно переходят, по крайней мере самые блестящие из них, к нашему миросозерцанию. Я мог бы привести цитаты из трудов таких людей, как Эйнштейн 11, как Фи- шер12 (в настоящее время величайший биолог), которые говорят почти языком Маркса и Энгельса [далее не- сколько строк неразборчиво]. .. .Многие нынешние ученые [пришли] к полному отка- зу от механистического миросозерцания, к заявлению, что материя есть такая субстанция, которая способна пре- вращаться, у которой количество переходит в качество, а каждое новое качество требует новых подходов, имеет свои особые законы. Маркс и Энгельс пришли к этому гораздо раньше. Идеалистическая философия также развивалась с рос- том человеческой цивилизации и тоже стремилась отве- тить, что же такое природа. Но я не могу вам здесь изло- жить всю эволюцию философской мысли, особенно после того как она начала правильно развиваться с исходом из- вестных средневековых суеверий. Я вынужден остано- виться только на глубоко идеалистической философии Ге- геля, которая явилась кульминационным пунктом бур- жуазной идеалистической мысли. Гегель считал, что в основе мира лежит Идея, что она развивается по определенным своим законам: в Идее все-
64 гда возникает известное противоположение, она как бы сама себя отрицает. Затем между этим положительным тезисом и этим отрицательным антитезисом возникает борьба, она порождает нечто третье. Так Идея постепенно развивается. Итак, из простой Идеи, лежащей в основе мира, развертывается постепенно, путем противоречия и отрицания Идея целого мира. Закон, по которому мыслит чистый мыслитель, сумевший глубоко продумать свою Идею, есть тот же, по которому развивается мир. Закон нашего мышления и закон развития мира одинаковы, по- тому что мир есть сама великая развернутая Идея. Но это идеалистическое мышление было в то же время диалектическим, потому что оно, беря человеческую мысль как вечно движущуюся через противоречие и при- мирение, учило, что природа и действительный мир есть нечто развивающееся через противоречия и примирение этих противоречий. Диалектический процесс — это и есть такое саморазвитие путем развертывающихся и побеж- даемых противоречий, вечное, никогда не останавливаю- щееся развитие. В лице Гегеля пришел идеалист-фило- соф. Маркс и Энгельс пошли за его философией, они были учениками его философии. Они были проникнуты этой революционной идеей: ведь Гегель пришел к данным мыс- лям, наблюдая быстрое течение общественных явлений в период французской революции. Он жил в то время, когда прогресс действовал с наглядной быстротой. По- этому он пришел к положению, что внутри природы, в ее недрах лежит определенное развитие. Данную револю- ционную мысль Маркс и Энгельс благодаря Фейербаху и взяли у Гегеля, но поставили эту философию, как Маркс говорил, «с головы на ноги». Для Гегеля, мысль определяет собой бытие; мышле- ние, как бы „перводух", в развернутом виде превращает Идею в действительность; значит, действительность диа- лектична. Для Маркса и Энгельса то, что мы называем идеей, есть отражение комбинаций, происходящих с опре- деленным кусочком материи, очень сложным, и сообразно тому, что делается в независимой от нас природе. [Это значит], когда наш мозг достигает известного развития, он становится [как бы] зеркалом, способным более или менее верно отражать то, что происходит в природе. И по- тому что наша мысль нашла диалектический метод, она
65 стала вернее отражать природу, но диалектика основы- вается не на мысли, но на материи. Как начинает Гегель свою философию? Чтобы пока- зать» как движется мысль, он исходит из идеи бытия. Что такое бытие? Он приходит к такому понятию: бытие мо- жет быть определено только по разнице с небытием, бы- тие только тогда понятие, когда оно противопоставляется небытию. Бытие —это то, что себя утверждает, что дей- ствительно есть. Значит, может быть нечто, чего нет. Из положения о бытии мы приходим к положению о небы- тии. Когда говорим, что есть бытие и небытие, то Идея, по Гегелю, приходит к синтезу, к объединению того и другого и Идея получает силу (это по-немецки называется werden и по-нашему — становление). То, что становится, оно еще не есть, потому что если бы оно было, то не нужно было бы ему становиться; но оно и не бытие, потому что если бы это было бытие, то не становилось бы. Таким образом, мысль переходит от простого представления о бытии к диалектическому пониманию, т е. что есть вместе и бы- тие, и небытие, что все меняющееся есть im werden (в ста- новлении). Дальше оно развивается и количественно, и качественно, и все основные формы бытия вытекают из этого развития через противоречие. Но Маркс и Энгельс говорят иное. Они говорят, что сама по себе материя представляет собой противоречивые силы, которые сталкиваются и из противоречий которых возникают постоянно новые [силы]. Скажем, по нынешней терминологии: эфир и то, что мы называем атомной ма- терией, находятся в известной взаимозависимости [далее неразборчиво]. Материя есть борьба этих двух тенден- ций, которая сказывается, вероятно, и в существовании двух электричеств — положительного и отрицательного. Здесь диалектика выступает на первый план. Мы видим, что материя невозможна, если в ней не заряжаются эле- менты с положительным и отрицательным зарядом. Ста- рый, механистический материализм приобретает диалек- тический характер. Марксу и Энгельсу легко было ска- зать: не будем думать, что материя —это миллиарды и миллиарды атомов в пустом пространстве. Не будем удив- ляться, что материя и энергия приобретают разные ка- чества. Дело не в том, что материя представляет собой скопище атомов, которые движутся. Но она есть неко- торое определенное целое, для которого качественное из-
66 менение так же естественно, как и количественное. Вот предмет, нагретый настолько, что действует как красный, а вот предмет, нагретый настолько, что действует как бе- лый. Качество иное. Получается совершенно другое впе- чатление. Ничего нет удивительного, что из материи возникает живое: на известном [этапе] развития сложных белков мы получаем такой состав, из которого возникают совер- шенно новые свойства и комбинации. Мы получаем новую систему, новые нервные клетки. Ничего удивитель- ного нет, что сознание нельзя растворить в простом «тан- це атомов». «Танец атомов» есть внешнее физическое яв- ление, ничего общего с мыслью [как будто] не имеющее. Но материалиста-диалектика это не поражает. Ему нуж- но только, чтобы было указано, при какой [нервной] струк- туре возникает мысль; при каких процессах в материи происходят определенные изменения, [появляется] опре- деленная мысль; при каких процессах распада [материи мозга] мысль пропадает. [Итак, мы видели]: первоначальное представление ма- териализма возникло из недостаточного опыта, опыта огрубленного. Выходило, как сказал Ленин, так, что из движения обычных окружающих нас тел стремились по- строить весь мир по аналогии с этим [движением]. Даль- нейший рост, дальнейшее углубление в сущность материи, дальнейшие ступени развития знаний привели к другому результату. Оказалось, что атомы обладают многочис- ленными свойствами, что в них таятся громадные воз- можности превращений по линии энергетики и по линии развития тел, и эти превращения [происходят] вполне закономерно. Эта закономерность предполагает особые законы и особые методы для изучения каждого нового узлового пункта: неорганическая материя, органическая материя, общественная организация — все это организа- ции той же материи, но каждый раз на новой ступени. Эта новая ступень совершенно отлична от предыдущей, и думать поэтому, что можно свести социологию к биологии, биологию — к физиологии, а физиологию — к химии, фи- зику и химию — к простой механике и тогда все будет объяснено, — неверно! Это грубый метод. Вы можете спросить меня, почему вышло так, что, не- смотря на ясность этой картины, у нас существует ряд товарищей, которых возглавляет такой уважаемый мыс-
67 литель, марксист и революционер, И. И. Скворцов-Степа- нов13, который упорно утверждает, что современная наука учит механическому миросозерцанию, что совре- менная наука утверждает, настоящее научное объяснение получается только тогда, когда мы сводим более слож- ное к более простому. Пока старое представление оказа- лось настолько сильным! Нужно прямо сказать, что буржуазная наука очень мощ- ная наука, развернувшаяся вместе с ростом капитализма и промышленности; она выделила очень большую ветвь материалистических мыслителей, которые старались ма- териалистически истолковать окружающий быт Они, од- нако были далеки от философии. Они считали, что фило- софия, так как она была идеалистического происхожде- ния заведомо греховна и потому подозрительна. Кроме того, они были далеки от социологии, они не соприкаса- лись с общественной наукой и теми явлениями, которые происходят в общественных отношениях. Этот отрыв их от философии и социологии отдалил многих из них от правильного понимания материализма. Многие же из них в последние годы начинают самостоятельно подходить к диалектическому материализму. Маркс и Энгельс владели тогдашней наукой настоль- ко хорошо, что предвидели даже дальнейшие пути ее раз- вития. Но они вышколили свой ум на великолепном об- следовании философии, законов мышления, и они подо- шли к данной проблеме с точки зрения философии, где они были мастерами. Они выдвинули [принцип] зависи- мости сознания от бытия. По их учению, вся диалекти- ческая конструкция оказалась зависимой от классовых интересов, класс же зависит от структуры труда в дан- ном обществе, последняя же зависит от форм труда, от орудий производства. Все сводится к социальному бытию, к материальному объекту труда. Вместе с тем это мате- риалистическое явление [опирается] и на ряд других за- конов. Поэтому, спустившись вниз, исходя из предпосы- лок философских и социологических, Маркс и Энгельс опередили науку. Но буржуазная наука отвергла их. Физики, химики, биологи, не говоря уже о социологах, повернулись спиной к ним. Когда было найдено произведение Энгельса, кото- рое находилось у Э. Бернштейна 14, называемое «Диалек- тика природы», когда оно было представлено на отзыв
68 [далее неразборчиво], то ученые не сумели понять его. Они не заметили всей гениальности концепции Энгель- са — настолько они были чужды философии. А это приво- дит к тому, что ученые осторожно, без философского [ана- лиза], все же желая выйти из своей узкой сферы наблю- дений, хотели бы сделать обобщения, но откуда им исходить? Или им нужно заимствовать какую-нибудь фи- лософию, или они начнут «накручивать» такое миросо- зерцание, и вот такие ученые впадают в мистику, идеа- лизм, даже в религию. Нам иногда попы говорят: «Вы рассказываете, что наука противоречит религии. Вот такие-то и такие-то ве- ликие мыслители, в том числе и великий ученый Дарвин, верили в Бога». Это показывает, что они заимствовали миросозерцание у буржуазии, что они не могли подняться до обобщения, или же это такие мыслители, настолько преданы наблюдению, экспериментам, частному построе- нию истины, что им остается построить все свое миросо- зерцание по аналогии с тем, над чем они работают. Таким идеологам старый материализм был больше по душе. Он проповедовал закономерность, стало быть, он был срав- нительно подходящей базой для того, чтобы на нем по- строить целое миросозерцание. Наши же товарищи, кото- рые марксизмом занимались как социологической доктри- ной, которые хорошо знают социологический марксизм, его политическую экономию, его философию истории, ни- когда не вникали в марксизм как миросозерцание. Фило- софское миросозерцание марксизма не может быть по- нято без Гегеля, а Гегель не может быть понят, если не знать всей философии. [Механисты] выдвигают лозунг, что философия, мол, нам не нужна. Как бы там ни было, наверно, философия вообще — это идеализм. Давайте держаться глубоко за науку! Марксизм, мол, верен в области социологии, а в области естествознания нужно держаться за материа- лизм, который мы находим в науке. Они не поняли, что в науке остался устарелый материализм. Эти очень хорошие материалисты, которые прекрасно обследовали ту или иную область физиологии или химии, были такими плохими философами, что, когда они вника- ли в область обобщений, были наивны как дети. У мно- гих — по-видимому, и у нашего молодого физика А. К. Ти- мирязева 15, и у И. И. Степанова-Скворцова — закостенело
69 в голове это представление [о механическом материа- лизме]: ведь они в течение долгих лет учились у наших же материалистов-естественников. Последние, иногда не про- думав до конца свое миросозерцание, создали богатый материал, научное значение которого [заключается] лишь в ряде отдельных положений и дисциплин... ...Работает [подобный ученый] в какой-нибудь обла- сти, добивается вскрытия той или иной закономерности, [хочет] доказать, что нет «чудес», что все естественно как простые процессы физики, и делает вывод, что наука и вообще имеет цель свести все к самым простым процес- сам. Процесс же механики — это достояние, мол, самой точной и простой науки. Так механистическое понимание проникло до мозга наших товарищей. Они могли оста- ваться превосходными коммунистами, потому что то, что касается общественных страниц марксизма, — это ими изучено хорошо. Вот в чем заключается этот конфликт, о котором я хо- тел сегодня рассказать. Я хотел бы, чтобы он был дове- ден до высочайшей ясности. Дело это довольно трудное для тех, кто не привык к мышлению в этой области. Я во- все не приглашаю вас попросту мне поверить, хотя мно- гое говорит за то, что я прав, что совпадение мыслей Энгельса, Маркса, Ленина, Плеханова и в конечном сче- те Деборина — это то, что знаменательно. Это должно вас подкупить и привести к мысли: да, это так. Но вместе с тем в процессе дальнейших лекций и дискуссий, кото- рые будут здесь иметь место, вы должны будете выслу- шать защитников и другого мнения. И последнее, что я скажу. Механистический материа- лизм всегда натыкался на эти узловые пункты как на страшные трудности. Знаменитый физиолог Дюбуа-Рей- мон16 так и сказал: «Не знаем и не будем знать». На во- просы, как появляется человек, как появляется мысль, он отвечал: «Не знаем и не будем знать». Если бы он был социологом, то на вопрос, как получаются законы, отве- тил бы так же. Механистический материализм всегда на этот «столб» натыкается именно потому, что природе са- мой не присуще то, что будто все можно строить из «про- стых кирпичиков» и все можно разложить на «простые кирпичики». Природа не такова. Она сложнее, она есть процесс, в котором определенные противоречия разви- ваются и на известной высоте развития приобретают ка-
70 чественный перелом. Этот качественный перелом всегда закономерен, но он тем не менее совершенно новый, он является как совершенно новый и объяснению не подле- жит. Так же как нельзя сказать: «Ну хорошо, господа механисты. Вы хотите все объяснить тем, что маленькие атомы разного рода сплетаются в пустом пространстве. А это как объясняется: почему же они двигаются, почему они в пустом пространстве?» ...Очень часто почти ма- териалистически мыслящие люди говорят, что, мол, «это создано богом». Ньютон тоже сказал на вопрос, откуда движение: «Это создано Божьей волей»! С марксистской точки зрения развивается вечный диа- лектический процесс. Бытие есть материалистический про- цесс, есть постоянное взаимодействие противоположных сил, которые в своей борьбе создают все более и более сложные комбинации, которые на известной стадии могут распадаться и делать новые комбинации. Спрашивать, почему это так, а не иначе, — бессмысленно. Наука исходит из этих данностей. Затем она объеди- няет многообразные формы проявления материи, в кото- рой каждое отдельное явление строго закономерно, но ко- торая двигается по особому закону. Раз этот закон изучен, мы будем знать, по каким линиям движется ма- терия, мы будем знать, как можно изменять это движе- ние и как предопределять будущее. Настоящая цель познания — обогащение нашего тру- да, и с этой точки зрения мы не будем печалиться по по- воду того, что теряем наивных материалистов, которые воображали, что все сводится к простому движению ча- стиц. Мы познаем через овладевание природой, а там это напоминает старое Евангелие, где говорилось, что «такой- то роди такого-то, вся эта родословная Иосифа, а Иосиф никого не роди» (Аплодисменты). Идеализм и материализм (Лекция в Московском Политехническом музее 10 октября 1929 г.) Товарищи! Нельзя не отметить как отрадный факт то, что мне приходится в Москве второй раз при перепол- ненной аудитории выступать с докладом, посвященным
71 философским темам, и что вслед за этим я получил ряд приглашений в другие города, в том числе и на две лек- ции в Ленинград. Все это свидетельствует о чрезвычайно повышенном интересе нашей публики, в особенности мо- лодежи, к философским темам. Сам по себе этот факт надо всячески подчеркнуть и хорошенько уяснить все его значение. Не так давно, всего два с половиной — три года тому назад, у нас, в кругах тех мыслителей нашей пар- тии, которые отдали свои силы специально на развитие философской стороны марксизма, возник вопрос: на- сколько философия живуча, насколько она современна, какую роль она может играть в том нормальном самооб- разовании, которое сознательный советский гражданин должен себе дать, чтобы оказаться на уровне требований своего времени? Появились тенденции рассматривать фи- лософию как вещь устарелую; были голоса, которые вы- ражали мнение, что философия в конце концов есть пре- взойденная стадия развития человеческой мысли, слиш- ком общая, оторвавшаяся от точной науки, заменявшая эту точную науку, когда наука была сравнительно в мла- денческом состоянии. В настоящее время, когда наука есть точная наука, основывающаяся на экспериментах, опираясь на которую мы можем развернуть нашу техни- ку, наше социалистическое развитие, столь общая пробле- ма — философское мировоззрение, основные принципы — перестает как будто интересовать настоящего практиче- ского человека. В этих тенденциях сказались: 1) некоторая отрица- тельная черта современного естествознания, которая рас- пространила свое влияние даже на естественников-мар- ксистов, и 2) некоторое стремление к делячеству, которое в свое время отметил комсомол и борьбу с которым ком- сомол совершенно напрасно думает ослабить. Все пони- мают, что нужно стремиться к практическому выполне- нию задач строительства, но для этого нужно знать, что тебе предстоит делать, и уметь делать это, уметь де- лать конкретную работу. Всякий человек должен быть специалистом, хорошим мастером какой-то конкретной работы. Если бы кто-нибудь стал подталкивать нас, скажем, в процессе образования молодежи делать мастеров в изучении разного рода многознайства, мы дали бы по ру-
72 кам такому человеку, потому что мы люди практического труда. Но если из этого сделать вывод, что человек дол- жен быть мастером конкретной узкой специальности, и только, — это будет вывод буржуазный, американствую- щий, вывод как нельзя более далекий от всего, чему мы до сих пор были верны. И если бы молодежь стала увле- каться такого рода выводами, это значило бы, что она извращает традиции нашей партии, и старому поколению пришлось бы вступить в немаловажную распрю с моло- дежью, ибо мы требуем, чтобы каждая конкретная часть работы входила в некоторый общий план, а этот общий план мы также не рисуем себе, как план только на дан- ную пятилетку. Сама пятилетка, которая есть чрезвы- чайно сложный, чрезвычайно широкий план, получает свой смысл, только поскольку она вставлена в рамки борьбы труда с капиталом, в рамки полного преображе- ния жизни человечества на земле. Иначе во всех тех пред- посылках, которые необходимы, чтобы охватить судьбы человечества на земле в нынешний момент жизни челове- чества и в грядущий, если здесь будут серьезные препят- ствия, вы не станете сознательным человеком, сознатель- ным гражданином, сознательным пролетарием: вы легко можете и идеологически, и этически свихнуться с того правильного пути, на который мы стараемся ставить но- вых людей, призываемых нами к продолжению борьбы и строительства. Почему идеологически? Потому что ваша область зна- ний и умений будет оторвана от целого и вы будете при- нимать законы этого частного отдела, этого маленького жизненного круга за доминирующее, за важнейшее; у вас будет в высшей степени специализированный взгляд на вещи, благодаря которому вы будете делать огромные ошибки, как только выйдете за круг этой малюсенькой специальности. Этически же вы можете пасть, понизить свой человеческий уровень, потому что вы будете интере- соваться этой работой, как таковой. Работа, как тако- вая, может увлечь, всякое „привинчивание гайки" может привлекать само по себе, но уже увлечение такой малень- кой муравьиной задачей без сознания того, какую роль она играет в общем строительстве, имеет нечто прини- жающее. Но главным образом в этих случаях ввиду от- сутствия противовеса больших человеческих ценностей на первый план выступают вопросы заработка, личной жиз-
73 ни, вопросы карьеры, интересы мастера, и вы уходите от. общего строительства, до которого вам нет дела. То и другое приводит к тому самому мещанству и индивидуализму, с которыми мы должны бороться са- мым беспощадным образом. Наш новый человек пролетарского типа — не мещанин и не индивидуалист. Но нельзя быть не мещанином и нельзя быть не инди- видуалистом, не имея общего миросозерцания. Вот по- чему мы должны бороться с рецидивами деляческих тен- денций, в которых выражается одна из ветвей мещанских тенденций в нашей стране, и противопоставлять им про- летарскую точку зрения, которая одновременно есть ми- рообъемлющее, работающее в сфере веков, сознающее себя звеном в окружающей цепи событий и вместе с тем соединяющее их мастерство: правильный, быстрый удар в то место, куда вы хотите ударить. Самый маленький труд при этом оказывается освещенным, гармонически входя в это практическое целое. Практическое же целое не может рисоваться перед вами как действительность, если оно не покоится на правильном миросозерцании. Философия, с нашей точки зрения, имеет две основные задачи, две основные черты, которые остаются неприкос- новенными, несмотря на богатейшее развитие точных наук. Разумеется, никто из вас не поймет меня так, что я хочу звать вас от точных наук к философии... Не толь- ко фундамент нужен, нужны и стены, и кровля. То же можно сказать и о нашем здании знания. Для того чтобы правильно подойти к познанию, надо знать, что такое по- знание, что такое его аппарат, что такое весь этот общий объект. Есть ли нечто единое, что соединяет этот объект, т. е. все познаваемое? Какая точная наука может дать вам это познание? Никакая точная наука вам дать сведе- ния об этом не может. Это особая проблема, которой помогают некоторые науки: физиология и психология; они бросают свет, но ни одна из них в частности на эту проблему ответить не может. Это физиологическая зада- ча— положить краеугольные камни и установить основ- ные черты самому процессу познания. Она имеет свое продолжение в общей методологии, т. е. в науке о том, каким образом эти основные признаки теории познания, эти основные представления о сущности материи раскры- вают в этой материи все сущное и какие из этого надо
74 делать выводы при реальном исследовании. Дальше это расщепляется на частные методологические исследова- ния, но общая наука методологии остается наукой фило- софской. Вы имеете огромную систему наук. Но должна ли эта система наук стремиться к тому, чтобы дать вам пред- ставление о целом, или совсем не должна к этому стре- миться? Мы потом увидим в дальнейшем изложении, что имеется целое направление у научных организаций, которое идет под флагом признания того, что никаких объединяющих выводов делать не нужно, что их даже делать нельзя. Человек, мол, с его данными, при его спо- собностях может только нагромождать и организовывать отдельные области знаний; но как они соотносятся, что такое вселенная — этого знать нельзя. И всякий, кто хо- тел бы на какой-либо стадии накопления и организации знания вывести этот вывод, этот купол, устремляется при этом в метафизику, оказывается изменником тому точ- ному позитивному разуму, который царит в области точ- ных наук. Мы радикально с этим расходимся. Мы говорим, что это расщепление лиц, групп и т. д., хаотическое расщепление фактов, без объединения науч- ного труда. И как на практике мы хотим, не отрицая разделения труда, соединить его в единый хозяйственный процесс, так же точно мы стремимся синтезировать, объ- единять каждый данный момент, день, год во все более критически проверенный, общий вывод, в картину вселен- ной. Обе эти части — фундамент и кровля, свод — это об- ласть философского мышления. Здесь без знания совре- менного состояния наиболее совершенной философской системы — именно диалектического материализма — вы будете беспомощны. К этому я прибавлю, товарищи, что каждый чело- век— в нашу эпоху, которая не есть еще гармоничная эпоха, в которой общество лишь постепенно гармонизи- руется, — ставит перед собой ряд этических задач: как я отношусь к обществу, что такое право, что такое закон, кто я такой в этой запутанной и революционно бурлящей системе человеческих отношений? И я думаю, что ни один действительно умный индивидуум, т. е. такой, кото- рый мыслит над процессом своего существования, не мо- жет обойтись без того, чтобы эти вопросы ставить. Раньше эти вопросы разрешались либо религией,
75 либо на более высокой стадии развития человеческой мысли какой-нибудь метафизической системой, которую придумывало разрозненное хаотическое мещанское обще- ство. А в настоящее время вы бы спросили себя: мы, по Конту1, перешли в область точных наук, что же точные науки могут посоветовать? Точная наука может посове- товать «положить живот за други своя», но с таким же успехом может посоветовать и быть «волком среди вол- ков», постараться устроить свою собственную карьеру хотя бы ценой того, что растопчете другого человека. Этические вопросы — это вопросы, которые каждый класс разрешает по-своему и которые пролетариат разре- шает также по-своему. В значительной степени пролета- риат разрешает эти вопросы стихийно. Само положение пролетариата в обществе диктует ему определенное пове- дение. Но ведь пролетариат не является автоматом, кото- рый должен действовать в силу исторических импульсов, бессознательно. Он должен сознавать, почему та или иная норма его поведения, его поступков правильна. В еще большей степени такое сознание необходимо тем элементам в нашей стране, которые переживают гигант- ский процесс постепенного вовлечения в орбиту влияния пролетариата. Ведь самый важный социальный процесс, который происходит сейчас, — это вовлечение пролетариатом, ко- торый является активным меньшинством в нашей стране, ее крестьянского и служилого индивидуалистического большинства, процесс спайки этих разнородных элемен- тов вокруг единого и плотного ядра — пролетариата. Этот процесс происходит и как процесс психологический, и как этический, и как процесс осознания всей отвратительно- сти, «бескомпасности» индивидуалистического существо- вания и всего того осчастливливающего осмысливания сво- его бытия, которое получается после того, как вы оказы- ваетесь органической частью великого целого. И вот в этот процесс входит и этическое осознание своего места в бытии и своего места в обществе. И опять-таки никаких прямых указаний ни от какой точной науки и меньше всего от биологии, которая иногда похваляется тем, что она может такие указания дать, вы получить не можете, а только от углубленного рассмотре- ния пролетариата как гигантского культурного фактора в его возникновении, развитии, в его расцвете, приближе-
76 нии к победе, в его программе вы найдете действительные определители поведения. Но сделать это без философско- го углубления невозможно. Вот почему можно сказать, что, чем больше филосо- фия, правильно понимаемая философия, будет занимать места в нашем народном образовании и самообразова- нии каждой отдельной единицы, тем больших успехов мы будем достигать. Поэтому интенсивное развитие философской мысли, которое мы имеем в нашей республике, в творческих ее кругах, и тот живой, молодой интерес, который проявляет широкая публика, в частности молодежь, к этим вопро- сам, являются фактом, подтверждающим то, что разви- ваемся мы по здоровой линии и правильно нащупываем то, что нам действительно нужно. Сегодняшний мой философский доклад не может не являться суммарным и популярным. Суммарным — пото- му что я беру очень большую тему, тема эта почти все- охватывающая, тема философская. Поэтому тут может быть только такой выбор: или прочесть целую серию лек- ций, или давать скорее географическую карту, являться вашим гидом для путешествия по стране, которая под- лежит нашему исследованию. А популярным — потому что я не могу рассчитывать на достаточную философ- скую подготовку присутствующих, которая позволяла бы трактовать этот вопрос так, как можно трактовать его в кругу людей вполне подготовленных, прошедших доста- точную школу. Поэтому пусть меня извинят те из присутствующих, которым популярное изложение окажется ненужным, и, если окажется, что я буду говорить вещи, которые им давно известны, пусть они меня оправдают тем, что для большего количества присутствующих в этой аудитории это будет ново. Мне подана записка сегодня перед тем, как я вошел. Товарищи, которые сделали мне большую честь прийти сюда второй раз, говорят: «Хотелось бы знать, неужели существуют только две системы воззрений на природу: идеалистическая и материалистическая, а больше не имеется?» Очевидно, они плохо меня поняли и хорошо, что они пришли во второй раз: они увидят, что я и в про- шлый раз говорил, что есть промежуточные звенья миро- созерцания. У меня есть целая глава, которая говорит
77 о промежуточных миросозерцаниях; но все же я должен повторить опять то, что я говорил в первой своей лекции: существует только два миросозерцания. Как всегда, ме- жду ними могут быть какие-то перемычки, какие-то поло- винчатые, недодуманные системы. Это не значит, что в человечестве были только две философские системы: чи- сто законченная идеалистическая и чисто материалисти- ческая. Наоборот. Вся моя прошлая лекция заключалась в изложении целой массы подобных систем: 1) идеализм и материализм пережили большую историческую эволю- цию и 2) распадались на несколько частей. Тем не менее в общем и целом можно сказать так: человеческие инди- видуальности, группы, прослойки, классы, эпохи, культу- ры соскальзывают либо в одну, либо в другую сторону этой дилеммы — идеализм и материализм, потому что эти две кардинальные точки зрения заложены в самом су- ществе человека. Мы имеем здесь такое же явление, как и в области искусства, как говорил Плеханов, «то, что человек может наслаждаться или, наоборот, страдать, то, что может нравиться или быть отвратительным, — это факт биологический; но то, что именно будет ему созда- вать удовольствие или страдание, — это факт материаль- ный»2. То, что есть философское миросозерцание, — это факт биологический, но куда склониться во всей полно- те—к той или другой системе — это вопрос социальный. В какой форме выявляется бытие человека? А в такой форме, что человек есть маленькая, ничтожная частица в пространстве, т. е. объект. Не помнит он себя опреде- ленно, когда он родился, не помнит он себя не только до рождения, но даже и до известного дня, когда у него на- ступает сознание; знает прекрасно, что он смертный, и имеет все данные думать, что после смерти он вернется в то небытие, в котором обретался раньше; знает, что он окружен гигантской природой и множеством других орга- низмов, на которые он может воздействовать, только сле- дуя определенным законам, и, таким образом, находит себя как частицу громадного целого. Это есть объективное миросозерцание, из которого развиваются потом формы материализма. Но человек может сказать так: мир для меня суще- ствует с тех пор, как существует мое сознание. До тех пор было ничто. Если мое сознание погаснет, мир для меня будет ничем, мир исчезнет. О самом его существовании
78 я подозреваю, имею какие-то сигналы только постольку, поскольку он затрагивает мое сознание. Чего нет в созна- нии, того вообще нет. И с этой точки зрения я мог бы сказать так: вселенная — в состоянии моего сознания. Все люди, животные и растения и все предметы есть совокуп- ность тех или иных моих ощущений, соприкосновение объекта с моим сознанием. Где у меня есть хоть малей- шее соприкосновение с объектом помимо сознания? Если есть объекты, которые не соприкасаются с моим созна- нием, я ничего не могу о них знать. Как только объект дает о себе знать, значит, он входит в мое сознание. Сле- довательно, помимо моего сознания, у меня ничего нет. Из этого сознания я могу сделать известные выводы, что такое сновидения и действительность, но по существу и то и другое есть мои представления, определенное состоя- ние сознания. Так или иначе будет думать человек, так или иначе будет думать целая группа, целая культура — зависит от того, насколько человек связан с этой действительностью и со своими согражданами, сочеловеками или насколько отъединен от них. Полный солипсизм, или полное представление о том, что существуют только я и мои представления, бывает там, где лицо или группа людей до бесконечности оторва- ны от остального, представляют песчинку, на которую воздействует, правда, мир, но воздействует так, что об- ратного воздействия, никакой эмоциональной практиче- ской связи между ними нет. Даже Шопенгауэр, который был идеалистом, говорил, что солипсистов нужно отправлять в сумасшедший дом, и он, пожалуй, был недалек от истины, ибо полный разрыв социальных связей и есть сумасшествие. Все виды сума- сшествия представляют собой более или менее полный разрыв между личностью и окружающим. Мы имеем такие солипсические системы. Они возни- кают главным образом среди интеллигентских прослоек, потому что интеллигент — это человек, который, во-пер- вых, в значительной мере отрезан от физического труда, стало быть, от боевого практического соприкосновения с материей; во-вторых, он чувствует себя индивидуали- стом— вся его работа есть индивидуалистическая, само- стоятельная, опирающаяся на свой талант, на свою лич- ность. Он оказывается в некоторые эпохи в положении
79 междуклассовой прослойки, недовольной всеми классами, которые его давят и, по его мнению, стараются его пора- ботить; поэтому у него чувство обособленности и впечат- ление того, что чувство, мысль — главное, среди чего мая- чит кажущаяся действительность. Все это обеспечило возможность развития индиви- дуализма в этих расщепленных группах. Но идеализм не исчерпывается этим. Если бы дело шло о таких страшно внутренне распавшихся группах, на- ходящихся в газообразом состоянии, где каждая инди- видуальная молекула разная и класс расщеплен, — такие классы не могут превратиться в общественную форма- цию устойчивую, между тем, как мы знаем, существуют очень могучие классы, очень хорошо спаянные, но кото- рые тем не менее имеют идеалистическое миросозерцание. Это бывает в тех случаях, когда такой спаянный, замк- нутый в себе класс относится к остальному человечеству — к своим подданным, к другим классам — как к другому объекту, в значительной степени враждебному, презирае- мому объекту, на который он оказывает свое воздействие, и, перенося свои суждения относительно социального объ- екта, массы на природу в отношении командования и под- чинения, приходит к выводу, что, с одной стороны, он с аристократическими признаками, т. е. высокой породы, а с другой стороны, некоторая темная, инертная, подчинен- ная масса характеризуется как злая, готовая взбунтовать- ся, выпасть из этого порядка. И такой же дуализм суще- ствует вообще во вселенной. Это самое «я», человеческое сознание, таким образом, получает такое разрастание объективизации: мое маленькое «я» есть искра большого «я», того образа и подобия существующего божественно- го «я», некоторого «перво — я», некоторого Духа с боль- шой буквы, который единственно представляет из себя подлинную сущность, единственное бытие и по отношению к которому вся остальная вселенная, вся остальная при- рода является только кажимостью, продуктом, порожде- нием этого самого духа, на самом деле существующего только в себе самом; люди же представляют собой отра- жение, окошечки, щелочки, через которые этот «вседух» созерцает тот объект, который он сам сотворил. Вот в общих чертах концепция идеализма, которая может распадаться на все лады, и мы можем сказать, что основанием идеализма может всегда оказаться отъеди-
80 ненность, замкнутость своих интересов, почему солип- сизм и не имеет цены. Всякие аристократические и идеа- листические системы представляют собой более организо- ванный, групповой, классовый субъективизм, который говорит: не «я», а «мы». Мы — аристократы, цари, жрецы, настоящие, подлинные люди, обладающие своей культу- рой,— мы противопоставляем себя как организующее начало людям, животным, всей среде, в которой произво- дим свой хозяйственный процесс; мы являемся отраже- нием божества, духа; мы являемся его представителями на земле, и потому мы могучи; а эта гнусная материя, ко- торая является только отбросами, тенью нашей, не мо- жет, конечно, посягнуть с мало-мальской надеждой поко- лебать нашу сущность. Материализм, исходя из предположения о своем со- участии на лоне всеобъемлющего объекта, наоборот, при- сущ тем классам, которые склонны рассматривать себя с самого начала как часть массы, например массы рабов, крестьянства, массы пролетарской, поставленной в такое положение, что индивидуальность там равна почти нулю... Но кроме того, эти массы являются массами фи- зического труда, т. е. находятся в неразрывном трудовом сцеплении с окружающим, животными, растениями и мертвыми материями. Им приходится в процессе работы преодолевать эту действительность. Поэтому действитель- ность рисуется им как нечто абсолютное, входящее в их бытие, как нечто во многом более сильное, чем они, на что можно влиять при помощи физической силы, мускулов, костей, инструментов, трудового процесса, что-то мате- риальное, физическое, родное, то, что происходит в обла- сти самой природы. Вот эти два миросозерцания. По мере движения человечества к социализму, т. е. к трудовому союзу всех людей, в котором каждая инди- видуальность найдет себя как часть целого, мы, конечно, уже заранее можем сказать, что должно быть движение от идеализма к материализму и ко все более высоким формам материализма. Почему, однако, мы видим, что и в широчайших массах имеются формы идеализма, идеалистического мышления, конечно не философски отчеканенного, а в грубых оформ- лениях: так называемые позитивные религии или, меньше того, разные суеверия и т. д.? И тут также человека тол-
81 кает к такому фантастическому представлению о мире, при котором он вселенную воображает себе как дуалисти- ческую, как «тот мир» и «этот мир», как мир материаль- ных явлений и господствующих над ними духов (послед- нее отражает социально-экономический фактор). Когда Маркс рассуждал о том, как можем мы побе- дить религию, выкорчевать самые корни религии, он гово- рил: это сделается фактическим, окончательным лишь то- гда, когда человек приобретет власть над природой и не будет чувствовать себя в зависимости от нее. И действительно, страх перед природой, чувство сво- его огромного одиночества, своей обезоруженности перед природой толкали человека на фантастические представ- ления, что над системой безжалостных отношений кусков материй и буйных сил стихии на самом деле господствует нечто человекоподобное. Мы двумя путями придем к достаточному пониманию этих глубоких корней идеализма в обездоленных массах, который является одним из главных препятствий к победе пролетариата. Препятствием к победе пролетариата в настоящий мо- мент являются не столько остатки религии и идеализма у врага, буржуазии, сколько остатки религии и идеализ- ма непосредственно рядом с пролетариатом, в мелком мещанстве и особенно в крестьянских массах. Этот ужас перед материей, так сказать чрезвычайная болезненность признания материального существования вселенной как данности, весьма присущ человеку на все- возможных стадиях его развития. Скорее мы можем счи- тать за исключение во всем прошлом человечества те со- стояния, при которых тот или иной класс или примыкаю- щие к нему группы и люди могут вырваться из этого стра- ха признания, что вселенная есть огромный агломерат, заряженный динамикой материальных явлений, совер- шенно не подчиняющихся никакому порядку, закону, благу. Очень ярко, чрезвычайно выпукло это настроение ри- сует, между прочим (беру это как пример), знаменитый английский писатель XIX века Карлейль3. Он в своем «Сартор резартус» написал замечательную страницу. Он рассказывает, как в Париже шел по улице, кото- рая называется Rue d'ender (улица Ада), и, может быть, именно это слово, такое роковое, дало толчок его мысли.
82 Он говорит: вдруг я представил себе, что я — малю- сенькое существо, страшно хрупкое тело, одаренное нерв- ной системой, которая может бесконечно страдать, что я затерян среди огромных масс совершенно слепо нагро- можденной материи. Вверху небо, которое представляет собой бесконечное множество бестолковых небесных тел, а подо мной в срав- нении с ним — крошечная, а в сравнении со мной — не- объятная земля, над которой тоже господствуют эти ни- чем не регулируемые силы, которые во всякую минуту могут захлопнуть меня, как между каменными челюстями какого-то чудовища, причем я на это могу реагировать только воплями отчаяния и болью. По существу идеалистическое мировоззрение на от- торгнутого человека, не верящего в постепенное завоева- ние природы, должно производить известное впечатление, когда к такому путнику по улице Ада подходит какой- нибудь посланник — ангел или благодушный поп — и го- ворит: «Напрасны твои знания! Ты познающий, а «он» всезнающий; ты хочешь быть добрым, а «он» всеблагой; ты хочешь иметь какую-то власть над природой, а «он» ее имеет. «Он» всемогущ, и через меня ты можешь воз- нести свои мольбы, и «он» придет на помощь, и его по- мощи никто не в состоянии сопротивляться; это — гигант- ский глаз, который на тебя смотрит; это — огромное ухо, которое слышит твои мольбы; это — огромная рука, кото- рая может протянуться к тебе для помощи. Чего же ты страдаешь?» Естественно, что это миросозерцание очень утешитель- ное, очень подкупающее. Но припомним слова Маркса о том, как из нищеты, слабости и глубины мрака вырастает эта сумасшедшая мечта о боге4, и мы поймем, что здесь имеется такая ко- ренная предпосылка, которую можно развить только в наиболее отрадные, в наиболее счастливые эпохи, когда человек подумает: не нужно мне этой «руки» и «уха», не- зачем мне опираться на эти призрачные костыли, я сам себе помогу! Такие примеры до сих пор в развитии исто- рии были редки и такие люди, которые могли бросить та- кой вызов от лица своего класса, от лица природы: «Без всяких могучих духов, а вот этими руками я сумею под- чинить тебя!» — такие моменты и люди, повторяю, были очень редки. Они являются высочайшим достижением по-
83 длинного человеческого духа, который в свою очередь высокое достижение нашего мозга, нашей нервной си- стемы. Если обратимся к истории человеческой культуры — вряд ли мы можем заглянуть глубже того пласта, о ко- тором я буду говорить, — увидим человека в положении глубочайшего самообмана, который называется магиз- мом. Человек — дитя (homo infans), он еще совершенно не научился мыслить, он не выделяет вполне конкретно отдельные явления, для него это бессвязная, движущая- ся, вязкая масса каких-то феноменов, и ему трудно вы- делять постоянные повторности, он не имеет представле- ния о причине и следствии. Все это для него очень неясно и расплывчато... Но он гоним жаждой, он должен уто- лить голод, защитить себя от жары или холода, от болез- ней и всяких других напастей — он хочет, чтобы его тело благоденствовало. А для этого надо приходить в постоян- ное трудовое соприкосновение с окружающим. Но трудо- вые силы его ничтожны, он ищет всевозможные способы воздействовать на окружающую природу, в том числе со- вершенно нерациональные, нелепые, исходя из первобыт- ных, примитивных представлений. Скажем, он начинает думать: если сделает из глины человеческую фигуру, на- зовет ее своим врагом, потом разрушит ее, то умрет и враг. Если он во время засухи выльет из какого-нибудь черепка воду на землю, произнесет соответственное слово, непременно и неизбежно и небо должно будет пролить дождь на землю. И т. п. Это представление о природе по аналогии. То, что позднее являлось символическим церемониалом, для пер- вобытного человека — колдовской акт: ему кажется, что, производя этот акт, он подчинил себе действительность, вызвал неизбежность повторения явления в большом мас- штабе. Здесь настолько странные представления о при- роде, что трудно вникнуть в сущность магизма. Однако и сейчас мы можем видеть стареньких бабу- шек, которые скажут: от зубной боли нужно перевязать палец ниткой — далекий остаток иллогического приведе- ния двух совершенно разнородных явлений к одному об- щему. Несмотря на то что мы как будто логически разви- лись так, что нам трудно представить себе, как можно в это верить, каким фактическим извращением мысли
84 можно прийти к выводу, что эти магические ритуалы и поступки могут вызвать действительные явления, на са- мом деле столетия, которые нас отделяют от дикаря, не так далеко отставили нас от него, и мы можем часто в ин- теллигентных семьях найти остатки суеверий. По мере того как человек приходил к выводу, что ма- гические ритуалы помогают мало, больше помогают тру- довые процессы, основанные на действительном знании вещей, он чувствовал себя ослабевающим. Трудящийся человек по сравнению с колдуном ничтожество. Колдун считает себя всемогущим, трудящийся же человек часто не имеет никакого инструмента. Пожалуй, сейчас какой- нибудь сибирский шаман почувствовал бы себя слабым по сравнению с инженером, который распоряжается заво- дом-гигантом. Но тогда ведь этого не было и человек мог противопоставить злым духам что-нибудь примитивное, вроде каменных орудий. И вот в это время появляется но- вая форма, уже строго идеалистическая форма. Что было материалистической формой выхода из пер- воначально утробного человеческого магизма? Призна- ние, что природа есть закономерная последовательность материальных явлений, что человек является одним из звеньев, является предметом, целиком поставленным в рамки известной среды, что он овладевает силами, кото- рыми и может действовать, чтобы защитить себя от окру- жающих его реальных сил. Но такой вывод в то время предполагал огромную логическую силу, а во-вторых, экономически был бы жалок, потому что количество сил, которым располагал человек, было ничтожно. Между тем первобытное мышление наткнулось на всем вам известные явления: преждевременная смерть, снови- дения и т. д. — одним словом, попало в ту цепь умозаклю- чений, которая привела его к выводу: тело само по себе есть нечто инертное, если оно покинуто духом, а повеле- вает дух; в то время, когда присутствует дух, тело может двигаться. Отсюда ясно: то, что поднимает (например, я хочу поднять руку и рука поднимается), невидимое дыха- ние,— это есть дух (нечто газообразное), что живет в этом теле... Когда человек «испустил дух», он сейчас же перестает быть одухотворенным существом, тело его ста- новится жертвой разложения. Если тело, покинутое ду- хом, является предметом разложения, то как чувствует себя дух, покинув тело? Оказывается, что дух, покинув-
85 щий тело, продолжает являться в снах, в галлюцина- циях. Затем — болезнь. Человек испытывает нападение на него, при котором нет зримого врага. Болеет первобыт- ный человек очень часто, постоянно его что-то грызет, свербит, колет, жжет и т. д. По своему примитивному об- разу мышления он не может думать иначе, что какое-то злое существо подвергает казням его тело, в результате может быть разложение. Он приписывает это незримым духам, которые могут иметь какое-то призрачное тело... Но дальше человек во власти огромного количества фак- тов, которые как бы дополняют его тело, но не являются его собственностью. Если он охотник — удача на охоте; если он воин — победа или поражение, которые заранее не предусмотрены; поскольку он земледелец — урожай или неурожай. Все это очень легко соединяется с пред- ставлением о «небесных явлениях», о всяких действиях «полузримой» силы, рассматриваемой как «духовная сфе- ра». .. Это есть начало, корень подлинного идеализма. Исходя из своего представления, что он — человек двоякий: у него инертное тело и активный дух, который повелевает (к этому человек пришел и в известном раз- делении на «аристократию» и «демос»), — он по этой ана- логии строит весь мир, стараясь войти в связь с духами, которые являются повелителями природы. По мере того как конструируется человеческое общество, организуются победоносные племена, окруженные вассальными народ- ностями, возникают монархии, также и духи организуют- ся: там возникают предки царственных родов, там своя «духовная аристократия», своя духовная власть, свои мо- нархии и, наконец, мировой монарх. Так возникает та все более организованная, философски внутренне очищенная религия, которая имеет уже в себе некоторые черты за- конченной мыслительной системы... .. .Я уже сказал, что буржуазия не пошла дальше тех высот, на которые она взобралась с философским мате- риализмом и гегелевским идеализмом. Фейербаховская идея нашла себе последователя в Чернышевском5, и о ней нельзя сказать, что это буржуазная система — это уже система полупролетарская. Действительно, дальней- ший шаг в развитии этой системы выходил за пределы буржуазной миссии. Пролетариат выступал на сцену. Буржуазия не могла быть последовательно материа-
86 листической, потому что она сама снова превратилась в новую аристократию. А мы видели: каждый аристокра- тический класс немедленно стремится установить дуа- листические отношения в обществе и природе. Буржуа- зия почувствовала в пролетариате врага, стала искать союзников в недавно поверженных господствовавших классах: отсюда она пустила корни в религию или по- лурелигиозный идеализм. Пролетариат же не только в то время не был аристократичен, он и вообще не мог быть никогда аристократическим: он всегда ниже других классов, всегда идет под знаком революции. Кроме того, буржуа хотя на своей ремесленной стадии развития и трудится, но всегда, будучи распорядителем предприя- тия, становится вскоре заправилой. Пролетариат, трудо- вой класс, самыми неразрывными способами связан с материей. Пролетариат, желая облегчить физический труд, при- меняет в работе машины и искусственную энергию, пар, электричество и т. д. Вместо, стало быть, тех процессов перемещения твердых тел, которыми мы охарактеризо- вали главные рабочие процессы мелкого буржуа и ре- месленника, мы имеем громадное превращение материй в энергию, вследствие чего буржуазная мысль перешла от примитивной идеи о вечности материи и ее переходах в равные количества к идее вечности энергии и одинако- вых количественных превращений этой энергии с приня- тием различных внешних форм ее выражения. Пролетариат в своем представлении о материи пре- жде всего исходит из этого более глубокого и живого су- ждения о материи. Буржуазия — внутренне расщеплен- ный класс, пролетариат—внутренне единый класс, он легко представляет себе природу, как некоторое един- ство неразрывности, сплошности, цельности вместе с вну- тренне присущими ей противоречиями, как разнообразие в единстве. Все эти предпосылки и должны были рано или поздно породить в пролетариате мыслителей, кото- рые должны были стать на более высокую стадию раз- вития материализма, поднять материализм на гораздо большую высоту, чем половинчатая, а потом и оконча- тельно внутренне расщепленная буржуазия. И таким мыслителем оказался Карл Маркс. Когда присмотримся к философской системе Маркса, мы встречаем здесь расширение понятия материи. Вме-
87 сто того чтобы представлять себе пространство, в кото- ром плавают какие-то всегда равные себе атомы, и ду- мать, что это и есть материя, и представлять также, что всякое материальное явление по своему существу яв- ляется процессом толчков между отдельными твердыми телами, сводясь поэтому к простым формам механики, Маркс говорит: материей является вообще все окружаю- щее нас бытие в его единстве, потому что оно все в це- лом и в своих частях воздействует друг на друга — в сво- ем бесконечном разнообразии и постоянном живом изме- нении. И Маркс совсем не говорит, что сущность всех материальных процесов — механические процессы. Он говорит, что эти процессы закономерны, что все, что со- вершается, причинно обусловленно, что эта причинная обусловленность представляет собой процесс внутренней борьбы, столкновений противоречий и их разрешения; в этом случае изменения бывают иногда количественны- ми — их можно измерить просто цифровым измерителем, а на известных стадиях развития процесс переходит в качественный, который не может быть представлен про- стым цифровым измерителем. У Гегеля все это было, но это не было материей. У ма- териалистов же это была материя, но в ней не различа- лись процессы. Все это рассматривалось лишь как «ка- жущееся». Человеку кажется, что есть белый, красный, синий цвета, а на самом деле это смешение различных волн. На самом деле, если бы человек имел «подлинные глаза», он всегда бы видел только «танец атомов» и, мо- жет быть, к этому еще и ряд волнообразных движений более или менее загадочного эфира с некоторым про- странством между этими атомами. Если мы видим хими- ческие процессы, например Н2О (формула воды) — ато- мы соединяются в воду — это нечто кажущееся, и если бы у нас были «подлинные глаза», которые бы нас не «обманывали», мы увидели бы здесь: частица кислорода и частица водорода обращаются друг около друга и на нас производят впечатление воды. Если мы видим: явле- ние принимает биологический характер, а мы имеем дело с неорганической материей, — это нам только кажется, на самом деле это не так. Если бы мы могли «смотреть» на живой мозг, то и там был бы виден очень сложный «танец молекул»: вам кажется, что это просто живой мозг, а на самом деле он имеет формулу...
88 Итак, у материалистов-механистов была тенденция утверждать: наука явится вполне законченной тогда, ко- гда мы сможем смотреть на все явления мира как на ме- ханистические явления, и при переходе к более сложным явлениям, к социальным, мы тоже должны найти гигант- ской сложности комплекс этого самого «танца атомов». Так вот, Маркс с этим кончает. Он говорит: материя дана как сущность, составляющая непрерывную связь противоречий, заставляющая их развиваться и изменять- ся. Эти изменения бывают количественные и качествен- ные. При качественных изменениях она получает новую закономерность, новые свойства; количественное разви- тие— только на определенной стадии. Далее—новая наука. Связано ли это все вместе? Конечно, все это свя- зано между собой, но не как некогда миражное един- ство, а как живое единство, связывающее между собой все то многообразие, которое мы находим в природе. .. .Маркс говорил: мы не согласны с идеализмом, по- тому что он не динамичен. Но он не только исходил из критики гегелевского идеализма, а опирался на прогресс тогдашней науки. Та промышленность, которая рожда- лась и базировалась на вечности и изменчивости мате- рии, изменчивости энергии, создавала базу для того, что- бы истолковать материализм не механически. Далее шли чрезвычайной важности реформы, даже революции в об- ласти философского мышления. Установленные до сих пор учения были реформированы глубочайшим практи- цизмом Маркса и тем, что в основу философии он поста- вил трудового человека. Задавался вопрос: что такое познать мир? Маркс от- вечал: познать мир, явление в мире или мир в целом — это познать условия, при которых мы ими (явлением или миром) овладеваем с наибольшей легкостью. Если мы имеем какую-нибудь истину, мы представляем себе структуру той закономерности, которая нам помогает в этой истине разобраться и при которой мы чувствуем се- бя ее хозяевами. Если порождается другая истина, кото- рая те же самые явления обрисовывает более экономным образом, то она вытесняет предыдущую, и как один ин- струмент вытесняет другой, менее современный, так бо- лее современная истина вытесняет менее совершенную. Сама эта истина растет постольку, поскольку растут ору- дия производства.
89 Энгельс говорил: зачем меня будут спрашивать, что такое локомотив как «вещь в себе», если я знаю, что я его сделал и поеду на нем куда мне нужно. Это есть под- линное познание вещей, это есть объективный практи- ческий критерий истины 6. И Маркс в чрезвычайно резком афоризме заявил: нет никакого критерия истины вне практики7. Отсюда человеческая практика, т. е. завоевание при- роды, есть основная философская задача. Это высказа- лось и в другом афоризме Маркса, когда он сказал: до сих пор мыслители занимались тем, чтобы истолковать мир, а мы ставим целью переделать мир чисто инженер- но-технически. Это рабочая задача, и по отношению к ней все философские теории и всякие другие являются служебными, подчиненными, последующими моментами. Все наши мыслительные усилия и все результаты нашей мысли представляют собой только организующую рабо- ту над данным нам природой материалом (материалом объекта и материалом инструмента), направленным на то, чтобы вернуться опять к этой же задаче. Я, как ма- стер, или человек, как мастер, начинает диктовать свою волю природе через машины, освобождается от рабства, перестает фантастически представлять природу и делает ее пьедесталом своего все более разумного счастья. Когда Маркс эту последнюю цель человеческой побе- ды над природой расшифровал, он говорил: обществен- ный строй должен считаться тем более высоким, чем больше он содействует развитию заложенных в человеке возможностей. Отсюда социализм есть наиболее высокая форма развития, потому что он позволяет максимально развивать все заложенные в человеке возможности. Это была борьба двух фронтов. С одной стороны, ста- рому материализму противопоставлялся новый, гораздо более свободный, целостный, динамичный; с другой же стороны, новому материализму противопоставлялась как мыслительная система система неподвижной природы, совершенно иное миросозерцание. Против идеализма Маркс занимал такие позиции: во- первых, на самом деле природа не есть нечто похожее на наше сознание, природа не есть отражение сознания, но сознание есть отражение процессов в природе, оно происходит из объекта; во-вторых, чрезвычайно важный постулат против идеализма таков: человеческая деятель-
90 ность, которая должна быть положена в основу всего, должна пониматься не как мыслительная деятельность, а как физическая трудовая деятельность, по отношению к которой мыслительная деятельность является подчинен- ной. Ведь физическая трудовая деятельность, направлен- ная на разрешение человеческих нужд, тем самым выте- кающая из основного противоречия объекта — природы и субъекта — человека, ставит проблемы мыслительной деятельности, дает материал и орудия, чтобы мыслитель- ная деятельность могла эти проблемы разрешить. Вы знаете: самыми важными открытиями Маркса были те, которые он сделал в области социологии. Но я здесь говорю о материализме с философской точки зре- ния и поэтому остановлюсь на них весьма бегло. Анализируя общество как высшую форму бытия, ка- кую мы только находим, как самую важную арену на- шей деятельности, наших интересов, Маркс открыл, что в основе общества лежат не знания, а явления мате- риального бытия, т. е. трудовые процессы. Анализируя последние, Маркс пришел к выводу, что каждый труд развивается постольку, поскольку человек посред- ством труда изменяет природу, но он изменяет также и свою собственную природу, научаясь тем или иным ме- тодам. Таким образом, труд меняет и среду, и человека, со- здает новые взаимоотношения явлений и этим самым представляет диалектически развивающуюся сущность. Вследствие развития трудовых процессов в человеческом обществе появляются различные группировки, диктуемые условиями труда: одни находятся на стадии охотничьей, другие — скотоводческой, третьи —на стадии промыш- ленной и т. д. Каждый господствующий способ труда предполагает определенный общественный строй, опреде- ленное разделение труда, появляются руководители это- го труда, его исполнители и т. п. Из этого возникают общественные классы. Классы, которые выдвинуты к гос- подству, к руководству данной формой труда в отноше- ниях человека с природой, создают определенную поли- тику, законы, религию, мораль, которые поддерживают их господство и дисциплинируют нижестоящих. Дальней- шее развитие труда идет фатально вперед. Развитие эко- номики создает новые условия, и тогда старый порядок ветшает, прежние общественные установки устаревают.
91 Новый класс, который должен занять место старого, на- чинает борьбу с ним, создает свои новые программы, осу- ществляя их другим, новым порядком. Таким образом, вся история представляется в виде непрерывного прогресса сил труда человека над приро- дой, в результате чего получаются качественно разнооб- разные общественные формы; двигателем этого измене- ния общественных форм является столкновение классов, перерожденных или поставленных на определенные ме- ста (определенные в своем развитии или увядании) этим основным процессом — ростом труда. Отсюда Маркс сделал вывод относительно того, что капитализм создался в определенных условиях и выдви- нул буржуазные производительные силы, которые были благом для человека в свое время, но в настоящее вре- мя— новые условия: гигантские производительные силы вырываются из рук собственников, организуясь как еди- ная система человечества. Такую научно организованную систему выдвигает пролетариат, класс, который — не собственник, класс, который обобщает труд. Конечно, марксизм не устранил наличия идеалисти- ческих систем. Буржуазия продолжает властвовать в мире, и она пошла даже назад, на известный компромисс с прежними господствующими классами. Буржуазия не в состоянии принять марксизм. Она все время шла за развитием науки вплоть до марксистской социологии, до марксистской практики, до прикладной науки, которую создал Маркс на основе своей социологии, т. е. до искус- ства производить пролетарскую революцию. Может ли буржуазный класс признать такую вредную для себя философию, такую трактовку его классовых интересов, когда Маркс говорит: каждый класс создает свою идео- логию в своих интересах? Может ли буржуазия позво- лить себе принять нашу идеологию? Нет. Поэтому она будет с ней бороться. Но так как эта идеология является истинной, прогрессивной, могучей, тем самым буржуаз- ный класс, отметая ее, подписывает себе приговор как класс, не могущий идти вслед за прогрессом науки, дол- женствующий сказать: я останавливаюсь на этом месте. Но тогда эта наука завтрашнего дня, которая является идеологией завтрашнего класса, переходит на сторону этого класса, — тогда она оказывается идеологией этого нового класса, который пользуется ею как орудием го-
92 раздо более совершенным, чем все идеологические ору- дия, которыми располагает буржуазия. Поэтому буржуазия оказалась отброшенной в раз- ные формы идеализма. Мелкобуржуазная беднота, вся- кого рода разрыхленные классы, мелкое крестьянство остались в плену самых низших форм идеализма, т. е. религии. Буржуазия с этим не борется, даже поддержи- вает эти предрассудки, ей это нравится, и мы имеем пе- ред собой ветхий, опрокидывающийся назад мир, прихо- дящий в разрыв с движением своих собственных есте- ственных знаний, с движением своей техники, в силу чего вся идеология буржуазии переполнена колоссальными биениями, страданиями, один мыслитель за другим пере- ходят к скептицизму, к агностицизму или ко всяким фор- мам упрощенного идеализма. И буржуазная философия сама заявляет: философия есть вещь, которая всегда разбивается на куски, это по- чти как искусство — каждый молодец на свой образец. Этой раздробленности класса противостоит единая, со- зревающая, монументально развивающаяся философ- ская мысль, которая считает себя единой истиной и утверждает себя, как таковая. Могут быть отдельные разногласия при постройке, но внутренних противоречий нет: пред нами единая филосо- фия единого класса пролетариата. По мере того как про- летариат будет приходить к полному единству, будет вы- здоравливать от половинчатости, это будет приходить само собой, так как до сих пор еще рабочий класс в бур- жуазных странах находится под влиянием социал-демо- кратии, которая отравляет сознание рабочих. Я о социал-демократии говорить не буду, она — ни- чтожный продукт философской мысли, но мы будем го- ворить о том, что не вся буржуазия стоит на таких без- надежных идеологических позициях. Часть буржуазии сохраняет прогрессивность. Вы видите, что техника ее растет, искусство растет, что у нее есть какие-то жизнен- ные силы и они должны в наиболее здоровых частях буржуазии появляться в виде движения вперед, но эти материалистические тенденции буржуазии являются про- межуточными, половинчатыми моментами, которые бы- вают вреднее самого идеализма. Есть часть, которая является прогрессивной частью буржуазии, которая тесно связана с точной наукой (бур-
93 жуазия не может отрицать точной науки, иначе она не могла бы развивать своей техники) и, наконец, с самой техникой, где буржуазия наиболее близко подходит к ра- бочим. Техника знаменует развитие капитала, но техни- ка есть и развитие труда. Так вот, та прослойка интеллигенции — ученые, лабо- ранты, студенты, которые этим занимаются, с одной сто- роны, а с другой стороны, технический персонал — инже- неры, техники и т. д., — они являются тем классом, ко- торый по существу своему, будучи помощником буржуа- зии и подтверждая буржуазную систему, вместе с тем наиболее тесно связан с прогрессивными элементами и часто рвется вон из когтей буржуазии. Интеллигенция старается освободиться от власти буржуазии. Я сейчас хочу указать на разное проявление этого в нынешнее время. В теории интеллигенция8, которая имеет, по са- мому определению слова «интеллигенция», развитой и хорошо работающий мозг, обладающий большой силой соображения, большой силой формулировки, — она в тео- рии может очень резко и точно формулировать свой про- тест против буржуазии. Недавно мы имели на съезде естественников и физи- ков выступление Содди9, который заявил следующее: мы от имени естествоведов заявляем, что мы являемся под- линной группой, ведущей человечество, и мы не должны терпеть засилья буржуазии и капиталистов — предпри- нимателей не должно быть больше в человечестве Если бы они умерли, человечество вздохнуло бы свободно, но если бы мы умерли, человечество одичало бы. Нас убрать нельзя. Поэтому мы должны решиться сказать капита- листам, что настоящими руководителями человечества являются инженеры в высшем смысле этого слова Но вот еще пролетариат своей косолапой рукой лезет, он тоже хочет взять в свои руки власть, но куда ему это сде- лать, он — исполнительная сила, которая лишается вся- кого смысла, когда полководец уходит с поля битвы. В сущности и Уэллс10 развернул в своих рассказах в области воображения такой тип героя, храброго на сло- вах, но хилого на деле. Он в своем рассказе «Командир» говорит, что хромой, косой, хилый интеллигент тем не менее своей смертоносной машиной отразил полчища пролетариата; он — подлинный волшебник, ему подчи- няются газы, разные механизмы, которые сильнее самого
94 человека, а он управляет ими на любом расстоянии. Ка- либану11, рабочему классу, придется сказать инженеру: владей мною! Стало быть, новая порода полубогов — инженерная порода полубогов! В свое время эта инже- нерная порода полубогов создала новые формы религии и т. п. Но пока она прежде всего утверждает свое соб- ственное миросозерцание, и это миросозерцание прояв- ляется по двум линиям: в форме устарелого механиче- ского материализма, который стремится отстоять себя против диалектического материализма Маркса, и в фор- ме позитивизма в различных его разновидностях. Остановимся сначала на позитивизме. Его родона- чальником является Огюст Конт, который был учеником одного из величайших социалистов-утопистов—Анри Сен-Симона12. По существу Сен-Симон — выходец из французской революции — был представителем интеллигенции, кото- рая одно время во Франции стала играть огромную роль, опираясь на массы; после своего политического разгро- ма она оставила известное наследство. И Сен-Симон меч- тал о том, что «наука разума» в форме академий в конце концов получит власть в свои руки: академия наук бу- дет управлять, почти по Платону, науками, академия искусств будет организовывать праздники быта, а кол- легии предпринимателей-инженеров будут руководить производством. Что касается рабочих, то с ними будут хорошо обращаться! Это послужило толчком и для контовских размышле- ний. Конт создал первую широкую синтетическую фило- софию. Она отвечала почти на все вопросы, которые мо- жет ставить ум. Но как? Конт говорит: первая стадия человечества есть стадия развития религиозная (поп). Это нужно отбросить. Вторая стадия —это стадия разви- тия метафизического: властвуют философы, которые во- ображают, что могут сказать, что такое природа, и раз- решить вопрос, что такое познание, и т. д. Это тоже от- кинуто. Мы находимся на стадии позитивной науки. Она сразу заявляет: я не могу ответить, что такое материя, что такое познание. Мне важен тот непосредственный опыт, который дано моим чувствам группировать. Но для этого нужно создать систему наук, разобраться, какие явления нужно отнести к одному и другому разряду, и эти познания должны нам, дать реальные основания для
95 нашей техники. Дальше этого идти не нужно. Предпола- гать, что результаты этих отдельных систем можно со- единить в одно представление о целостной природе, нельзя. Но человек к этому и не должен стремиться, че- ловеку достаточно частичных знаний. Для того чтобы научить этому, нужно подчинить че- ловечество влиянию «интеллигентократии». Она должна быть настоящей властью. Вот система взглядов, которая стала потом переноситься и в религию Конта. В конце своей жизни позитивист Конт возмечтал о боге, и нача- лись полубредовые идеи о том, чтобы объявить челове- чество божественным существом, а инженеров и уче- ных— его жрецами и т. д. Но, как я уже сказал (хотя это непочтительно по от- ношению к интеллигенции, к которой я принадлежу или, вернее, принадлежал: мы, коммунисты, должны рассма- тривать себя как люди, усыновленные пролетариатом, от своих родителей как бы отрекшиеся), но я должен ска- зать как человек, принадлежавший к интеллигенции: интеллигенция — это собака, которая лает, но не кусает. На буржуазию она лает очень сильно и готова доходить до бойкота, но буржуазия прибавляет ей жалованья и таким образом регулирует ее недовольство. Когда интел- лигенция «лаяла» на пролетариат после Октябрьской ре- волюции, она также укусить не могла, зато она чрезвы- чайно сильна, когда исполняет волю класса, на нее опи- рающегося; как проводник воли реального, сознатель- ного класса, она становится в высшей степени важной. С этой точки зрения завоевание пролетариатом старой интеллигенции является огромным плодотворным про- цессом как для пролетариата, так и для интеллигенции. Насколько интеллигенция заключается в позитиви- стические позиции, из этого следует, что она старается замкнуться от пролетариата. Каково мировоззрение этой интеллигенции? Все эти лаборанты и инженеры имеют непосредственное отношение к трудовым процессам, они связаны с материей. Но в чем заключается колоссальная разница между их связью и связью с материей рабочих? Вы хорошо знаете, что они причисляются к числу лиц ин- теллектуального труда, а рабочие — физического труда. Это не значит, что рабочий свой труд производит бес- сознательно, но это значит, что у рабочего доминирует физическая сила, непосредственная борьба с сопротивле-
96 нием материи... Здесь такая же разница, как если бы вы шли по улице, где вас толкают, могут переехать, или если бы вы на это же самое смотрели в кинематографе и все бы представлялось вам полупризрачным. Естественники говорят: мы — реалисты, ничего, кро- ме реальности, не признаем. А что такое реальность? Реальность — это го, что я вижу, это то, что я слышу. Но это не только мои ощущения, это же видят и слышат дру- гие, это ощущения общечеловеческого характера (если я вижу не совсем так, как другие, к примеру дальтонист, неверно различаю цвета, то другой человек может меня поправить). Современная наука есть все большая и боль- шая организация, упорядочение взаимопроверяемого опыта. Инженер, приходя к такому миросозерцанию, бу- дет считаться с тем явлением, что он путем своих фор- мул, своих приказов вносит, несомненно, некоторый твор- ческий порядок. И это будет ему казаться результатом мысли: он всегда будет думать, что мысль командует надо всем и это более высокое положение мысли никогда не пустит его к чистому материализму. Он будет споты- каться на том, что мысль есть нечто первичное, домини- рующее над материей, и он никакого монизма получить не сможет Возьмем Авенариуса 13 и Маха 14. Их после- дователи создают представление «о чистом опыте», де- лают его полусубъективным, лишают его реальности и говорят: мы не материалисты. Материя, как бытие, вне нас, — это метафизическое представление. Почему они так думают? Потому что они никогда не входили в круг материи. А кто туда входил? Тот, кто там трудится. Или спотыкаются на другой почве: мы, мол, не знаем, мы ни- когда не познаем, здесь — «тайна»... Возьмите другую разновидность такого миросозерца- ния, которое как будто бы не идеалистическое и не ма- териалистическое. Это механический материализм, пред- ставители которого оказались и среди членов Коммуни- стической партии. У нас в кругу мыслителей по этим во- просам прошла большая дискуссия, в последнее время нашедшая окончательное разрешение. Как будто бы вну- три нашей партии победа марксистского диалектическо- го миросозерцания совершенно обеспечена. В чем же де- ло? Большое количество было людей, примыкавших к нашей партии, которые, по существу говоря, прошли очень хорошую школу естествознания, считая, что есте-
97 ствознание есть самое высокое достижение человечества, и от этого естествознания они позаимствовали старые материалистические точки зрения, соответствующие еще мещанскому мышлению. В чем заключается сущность механического миросозерцания? В том, что все есть ме- ханизм. В природе нет ничего другого, кроме тел и их толчков. Всякое другое объяснение—метафизика и вы- думка. Но мы совсем не это видим в природе. Да, в природе есть тела, их толчки, но это есть тот запутанный мир, который дают органы чувств. А мы должны дойти до настоящего представления о природе, разлагая «социологическое» на «биологическое», «биоло- гическое» на «физическое», «физическое» на «химиче- ское», «химическое» на «математическое». Так мы смо- жем выразить простые математические формулы, рас- стояния и направления атомов в пространстве. То представление, которое о мире составил себе бур- жуа, потому что он индивидуалист и мир представил как скопище индивидуальностей; то представление, которое создал ремесленник, вечно окруженный твердыми тела- ми, что они и составляют природу, остального нет, — эти начала положены в основу этого миросозерцания. Товарищи, безусловно пред нами возникают трудно- сти. Что же такое мысль, которая внепространственна? Ведь разложить ее на атомы нельзя. Что это: простое со- провождение, ненужный аккомпанемент для «танца ато- мов»? И дальше: всюду, где мы находим биологические или химические законы, мы каждый раз имеем дело с необычной трудностью сведения их на нижестоящие за- коны и приходится каждый раз говорить: качество вно- сится нашим собственным организмом. А наш организм — что такое? Тоже «танец атомов». Как же «танец атомов», помноженный на «танец ато- мов» дает качество организма? И поэтому на материа- лизм полно нападок всякого рода позитивистов и идеа- листов а трудная разрешимость этих вопросов была слабой стороной прежнего материализма. Для марксистского диалектического материализма этой стороны не существует. Мы превосходим позити- визм, потому что мы все эти явления сводим в общую картину. Для нас нет вопроса о том, каким образом мысль можно вывести из атома. Мы скажем просто: мысль возникает на известной стадии развития высоко-
98 организованной материи; сознание человека, как и со- знание вообще, есть свойство высокоорганизованной ма- терии. Сознание человека отражает действительные вещи окружающего мира и их взаимоотношения. Оно отра- жает лишь приблизительно, но приближение это стано- вится постоянно все более точным... [здесь стенограмма неразборчива]. ...Итак, идеализм все еще существует рядом с нами, материалистами, и пытается атаковать нас. Одним из главных моментов этой атаки является стремление пред- ставить нас плоскими людьми, лишенными высших за- просов. .. Это, мол, люди, лишенные идеалов: вот грубая материя, вот то, что есть; вот этого они держатся и дер- жатся, вот это их мир, их программа, она вся насквозь материальна. На это еще Энгельс отвечал: на самом деле, в нашей капиталистической жизни мы, пролетар- ский класс, являемся классом, насыщенным самыми вы- сокими идеалами, которые когда-либо существовали. Что такое идеал для идеалиста? Идеал для него есть совершенно недостижимая, нормативная идея. Напри- мер, иди по направлению к заходу солнца; это не значит, что вы придете действительно к заходу солнца, но это есть направление вашего пути. Так идеалист понимает идеал. А как мы понимаем идеал? Мы понимаем его как вы- сокую цель, которую мы выставляем в программе наших действий, которая, будучи всеохватывающей, вносит по- рядок в те действия, которые мы производим. Идеал очень высок для нас, но он не оторван от нас, к нему есть мосты, он есть действительность, которая будет осуще- ствлена. Поскольку идеал наш разумен, поскольку он вытекает из наших потребностей, поскольку звено за зве- ном он развертывается золотой цепью вплоть до пяти- летки, поскольку он может быть и будет осуществлен нашими руками, — он ближе к нашей цели. Идеалом проникнут каждый наш шаг, и этот идеал не уступает никаким другим, ибо вера наша в человека безгранична. Но наши противники нам говорят: это, может быть, и так, однако вопросы эти — как мне быть? что я дол- жен делать? — ныне строятся по-новому: они требуют высокой оценки самой личности. Ну куда вы годитесь, вы, материалисты, если вы сами себя признаете смерт- ными личностями (?!) Вы всё говорите: по истечении 70—
99 80 лет жизни, весьма обуреваемой всякими несчастьями, суждено наступить смерти; из нас «вырастает лопух» (хорошо, если еще вырастает!). Между тем мы говорим: в основе каждого «я» лежит бессмертная душа, и смерть есть то же, что снять старый пиджак: то, что в пиджаке, остается, живет дальше, одевает новую тогу, хламиду или другое, более светлое одеяние, получает новую фор- му существования и продолжает бытие. А какую же вы можете в вашу программу пятилетки или пятидесяти- летен вставить ценность, равную нашей ценности? Мы постулируем, мы даруем бессмертие! Ну, фальшь, самая грубая! Разумеется, никакого бессмертия не даруют, а толь- ко облыжным способом обещают это бессмертие, поль- зуясь при этом тем, что никто никогда не приходил с того света, поэтому никто не может их разоблачить! И так как действительно никто не приходил с того света, мы вечно обречены стоять перед этим наглым постулатом. Дело в том, что мы не хотим, чтобы душа была бес- смертной. Мы не хотим этого потому, что мы не являемся индивидуалистами в той форме, в какой являются эти мещане. Нужно сказать, что не только необразованные мещане, но и образованные интеллигенты, даже в боль- шой степени, держатся за себя. Необразованный меща- нин «держится за себя», потому что он своими руками пахал, работал, своих соседей считает своими врагами, любит пословицы: «Моя хата с краю», «Своя рубаха ближе к телу» и т. д. Поэтому он вертится около само- го себя и ему жалко от этого отказаться. Но так как крестьянин большое значение придает своему хозяйству, то если вы его спросите, что важнее: его нива, лошадь, его изба или он сам, он скажет, что его хозяйство важ- нее. Умирая, он оденет белую рубашку, возьмет свечу в руки, приготовится к смерти, а потом скажет своим сы- новьям: теперь давайте делить хомуты, оглобли, хозяй- ство, потому что это также очень важно. Здесь также бессмертие, бессмертие в его хозяйстве. А вот интеллигент придает этому делу второстепен- ное значение, потому что его орудие производства — это его личность: если он художник — его воображение, та- лант; у врача — его знания, диагностическое чутье. Ка- ждый интеллигент выделяется среди других. Его ориги- нальность— это главное орудие его производства. Тот
100 добивается славы, значения, богатства или уважения, этот не похож на других и уже тем самым оказывает- ся особой личностью. Интеллигент носится со своей лич- ностью больше чем кто-либо. Личность его развита, со многими переживаниями, с глубоким внутренним миром. Все это ему кажется важным и нужным, он не может себе представить, что все кончится: капут — и все! Он не может с этим ни в коем случае примириться, хотя бы он тысячу университетов прошел, сам был великим ученым: с помощью двойной бухгалтерии, всяких нелепейших фо- кусов стремится он сохранить себе свое ученое миросо- зерцание и в то же время веру в бессмертие. Например, знаменитый химик и врач Пастер15 сохра- нил до самой смерти, по его выражению, веру простого угольщика. Он говорил: все равно верить, как верит папа или угольщик, так уж лучше верить, как простой народ. Противоречит это науке или нет, я, мол, не желаю ни- чего знать! Вот формула двойной бухгалтерии... Их умо- заключения о могуществе человеческого труда превысила жажда быть бессмертными. Пролетариат рассматривает огромное человечество как единый целостный организм, как единое «мы». Вслед- ствие этого материалисту легко быть убитым на войне за свое дело: ему не нужно обещать за это ничего; он знает, что «из него лопух вырастет», но он говорит: «Мы победим». Вот это геройство без бога — величайшее про- явление души. Ему неважно, что не он, а, может быть, его сын (или внук) доживут до того социализма, кото- рый он строит, кровавя свои руки, потому что единство вынесено за пределы жилетки, искуплено и объединение в единый класс должно совершиться! Такой человек, если вы его спросите: а желаете ли вы бессмертия? — ответит: «Какая печальная картина! Мир был бы населен тогда 200—300-летними стариками, ко- торые бы коптили небо. Сколько сомнений, ран, травм грозит их природе! Насколько лучше, когда такие устав- шие организмы сменятся новыми людьми, как каждый год сменяются на дереве зеленые листья. Тот же про- цесс, тот же мир, но только на новых листах напишутся новые буквы. Новые люди в короткий период своего дет- ства, своей юности, имея все, что человечество накопило, пойдут с новыми силами дальше, совершат новые завое- вания. Да здравствует вечная молодость, она-то и есть
101 разнообразие в единстве. И его-то пакостным образом разрушает собственник, желающий сохранить свое тело, свою жену, свой дом...» Мах был не из тех мыслителей, которые цеплялись за свое «я». Он писал: «Мне рассказывал один миссионер у самоедов; он им сказал: если ты будешь христианином, твоя душа будет бессмертна. Самоед спросил: «А олень? А нарты?» — «Олень и нарты — нет». — «Ну так и я не хочу бессмертия»»16. ...Как глухому нельзя объяснить, что такое музыка, так мещанину нельзя объяснить, что такое коллекти- визм. Социализм мы завоюем, не посягая на то, что мы считаем лучшим для человечества, которому мы подго- товляем почву для нормальной, здоровой жизни, на- сколько можем. Таким образом, я с двух сторон подошел к основным пунктам нашей этики, т. е. к тому, что заменит собой всякие религии. С одной стороны, я сказал: идеал есть некая высокая цель, которая вносит единство во всю на- шу практику, и эта цель через подчиненные ей цели со- единяется с каждым живым актом, который мы прово- дим в жизни. С другой стороны, индивидуальность ока- зывается бессмертной, поскольку она вносит свои усилия, оставляет результаты своей жизни как плодотворные элементы, хранимые в обществе, как ее живой взнос, как сделанная ею в планомерной общественной работе часть этой работы. Вот при этих условиях для настоящего коммуниста (далеко не все мы, члены партии, — настоящие комму- нисты) ненапрасно говорил Ленин, что наше поколение стоит по колено в грязи, что мы должны отсюда детей поднять над нами; и Маркс говорил: пролетарии, в борь- бе, которая продлится ряд лет, вы измените мир и самих себя. Так вот только отдельным экземплярам, такой вели- чественной фигуре, как Владимир Ильич, суждено в этих сумерках начала борьбы за социализм уже осуществлять с огромной полнотой, что такое новый человек, человек социализма. Для этого человека вся его жизнь необычай- но серьезна, страшно важна, выражаясь старым терми- ном, бесконечно священна, потому что каждым своим ато- мом он исполняет часть гигантской задачи — подчинения природы человеку для развития всех возможностей, в че- ловеке заложенных.
102 Вот то миросозерцание, которое возвышает нас на бесконечную высоту и морально в сравнении с какими угодно религиозными идеалистическими миросозерца- ниями. Товарищи, нам приходится вести довольно значитель- ную борьбу за принципы диалектического материализ- ма. Как философская система, диалектический материа- лизм нуждается в значительной разработке. Он очень сильным светом осветил явления экономики и все обще- ственные явления вообще, но он мало еще распростра- нен на область явлений психологических и биологиче- ских, на все естествознание вообще. В последнее время мы очень много начинаем работать и в области маркси- стского обоснования искусства. В нашей стране, где власть завоевана пролетариа- том, марксизм, марксистско-ленинские воззрения могут расцветать особенно пышно и мы начинаем в области диалектической мысли задавать тон, занимать место пе- редового отряда. Это, разумеется, рядом со всеми наши- ми остальными задачами — колоссальная задача. И еще раз позвольте порадоваться тому, что вы с та- ким интересом относитесь к философским задачам. Ду- мается мне, что мы сумеем в этом творчестве, привлекая к сотрудничеству новое поколение, делать могучие шаги, чтобы окончательно завершить великую систему, осно- ванную на теории Маркса.
II. Из истории религии
104 Введение в историю религии (1925 г.) (В шести популярных лекциях) Лекция первая [Происхождение религии (анимизм, мифология). — Религии древнего мира (буддизм в Индии, маздеизм в Иране)] Товарищи, на мою долю выпало прочесть историю рели- гии в трех лекциях. Само собой разумеется, что ни о ка- ком полном курсе, дающем представление о самой сущ- ности этой науки — истории религии, в трех лекциях не может быть и речи. Это чрезвычайно обширная область познания, по которой существует громадная литература, и не только на иностранных языках, — имеется большая литература и на русском языке. В нее я могу вас только ввести. Я постараюсь этот курс, который должен уло- житься в трех лекциях*, сделать введением в изучение истории религии; я хочу дать вам для этого несколько ярких картин, характеризующих наиболее важные мо- менты истории развития религии. Так, в первой лекции я желал бы изложить вам теорию происхождения рели- гии, т. е. первобытного анимизма, с переходом этого пер- вобытного анимизма в то, что называется мифом. Затем в эту же первую лекцию я хотел бы включить характер- ные и наиболее основные языческие религии, т. е. рели- гии дохристианского типа, именно индусскую, иранскую и эллинскую. Во второй лекции я постараюсь познако- мить вас с наиболее важными моментами развития ев- рейской религии и христианства вплоть до современных форм его. В третьей лекции я сосредоточу ваше внимание на пантеизме и затем на современном научном социализ- * На самом деле три лекции превратились в шесть, а план остался тот же.
105 ме как форме миросозерцания, отменяющего прежние религиозные верования. Вот каков общий план тех трех лекций, с которыми я имею намерение выступить. В настоящее время можно считать вопрос о происхо- ждении религии более или менее выясненным. Современ- ная наука дает достаточные объяснения этого явления, и если еще в области науки существует спор между от- дельными школами историков религии, то этот спор для нас, социалистов, решен. Есть до сих пор люди, утвер- ждающие, что будто бы первобытная религия дикарей представляет собой вырождение еще более первоначаль- ной религии, которую бог сам дал Адаму или вообще первым людям 1. Науке с такими утверждениями делать нечего. Тут просто обычное скопление ухищрений, кото- рые священнослужители различных религий пускают в ход для того, чтобы оградить свои интересы от науки, ко- торая разбивает в пух и прах их положение о боговдох- новенности и божественном происхождении религиозных верований. Существует также некоторая средняя линия — полу- метафизическая школа в истории религии, которая хочет из поэтического чувства, из поэтических впечатлений, по- лучаемых человеком от природы, вывести религиозные верования. Но и эта доктрина, которая наиболее ярко представлена Максом Мюллером 2 и его школой, должна считаться совершенно ненаучной. Что касается нас, социалистов, которые ни в какой мере не желают кокетничать с религией, не желают вы- двигать религиозные верования как нечто стоящее в дру- гой плоскости, вне развития остальных сторон человече- ской культуры, то для нас подобная средняя линия не- приемлема совершенно... Антропология выясняет с достаточной точностью во- прос о происхождении религии, причем в последнее вре- мя к этой замечательной доктрине о происхождении ре- лигии, которая была развита Тейлором в его книге «Антропология», — книге, которая рекомендуется к про- чтению всякому человеку, интересующемуся этим вопро- сом,— к тейлоровскому представлению о первобытном анимизме, что было почти его открытием, присоедини- лось представление о еще более начальной стадии, кото- рую можно назвать стадией страха перед трупом. Но по существу говоря, при ближайшем, более вни-
106 мательном рассмотрении оказывается, что страх перед трупом как основа и, так сказать, первый проблеск ре- лигиозного чувства у первобытного человека сливается неразрывно с первой стадией, т. е. анимизмом, или ве- рой в духов, и религией становится только на стадии анимистической. Сейчас я приступаю к простому конкретному изложе- нию истории религиозных верований на самых прими- тивных ступенях развития, которые мы повсюду встре- чаем у первобытных дикарей, которые типичны по свя- зи своей с нынешним развитым стройным религиозным сознанием и разоблачают его внутреннюю сущность. У животных религиозных представлений нет, но у жи- вотных есть страх и надежда. Самой основной и серьез- ной для нас эмоцией является именно эмоция страха. Дарвин3 в своей книге о проявлении чувств у животных рассказывает, между прочим, о собаке, которая испыта- ла величайшее волнение и ужас, когда лист бумаги, лист газеты, гонимый ветром, понесся по полю. Собака, ко- торая привыкла считать лист бумаги существом непо- движным, при этом неожиданном для нее движении ли- ста испытывает нечто вроде мистического страха. Что мы разумеем под словом «мистический ужас»? Когда собака боится кнута, она боится совершенно определенной ве- ши, она знает, что кнут может причинить ей боль, но в данном случае она испугалась чего-то неопределенного, ее испугала в данном случае эта самая неизвестность, непонятность происшедшего явления. Всякий животный организм имеет различные приспособления для реагиро- вания на разные внешние впечатления. Когда живое существо встречается с каким-нибудь явлением, то оно реагирует, отвечает на него: оно или убегает, или бросается как на добычу, или остается рав- нодушным и т. п. Часто живое существо «знает», как реагировать на это: например, собака, которой дается кусок мяса, сначала понюхает его и затем начинает есть. В других случаях это живое существо «не знает», как реагировать; когда оно не знает, оно колеблется; этому колебанию соответствует чувство, могущее быть выра- женным словами: «а может быть, это опасно? может быть, от этого возникает боль?», — животное не знает, с какой стороны ждать этой опасности и боли, — тогда получается тревожное чувство неизвестности. Все эти
107 чувства мы предполагаем в животных по аналогии* с нами самими. Именно это чувство в данном случае ис- пытала собака Дарвина, — то самое чувство, которое яв- ляется родоначальником религиозного чувства. Человек приблизительно разбирался в том, что может служить ему пищей, кто его друг, его враг, что такое де- ревья в лесу или ручей; он наблюдал явления, которые могли причинить ему боль; он понимал, что такое огонь; он знал, что нельзя ходить по воде, не умея плавать в глубоких местах; он знал, что он может встретиться с из- вестными ему опасностями; но очень часто, особенно в темноте, когда человек не вполне уясняет себе то, что он видит, ему должно было быть просто жутко. Мы зна- ем, что иногда человеку в темноте мерещится то, чего совсем нет. Просто белеет береза, и ничего опасного нет, а человек начинает с напряженным вниманием всматри- ваться в это непонятное ему нечто, в душу его вселяется тревога: а не развернется ли из этого какая-нибудь опас- ность? Это роднит человека с животным, и вот это чув- ство тревоги перед непонятным и вызывает впоследствии то, что называется религиозным чувством. Человек обладает более высоким интеллектом, чем животное, он более определенно связывает одно явление с другим, он ищет причинную связь. Это животное-чело- век, реагируя на что-нибудь, не останавливается только на данном; он свое действие, свою реакцию распростра- няет не только на него, но связывает его с другими яв- лениями или предметами. Скажем, человек испытывает боль в ноге. Как же он реагирует? Он должен знать, отчего это происходит, он должен знать, какая при- чина производит эту боль. Он рассматривает свою ногу. Оказывается, что туда попала заноза. Он пони- мает, что эту занозу нужно вытянуть и тогда боль исчез- нет. Значит, для того чтобы реагировать на это явление, чтобы прекратить боль, нужно сознать причинную связь между этим куском дерева, впившимся в кожу, и ощу- щением боли. Это настолько просто, что даже многие животные, например некоторые обезьяны, во многих слу- чаях такую причинную связь усматривают. Но человек эту причинную связь развивает все больше и больше, идет в этом отношении все дальше и дальше; он изучает * По сходству.
108 как явления и предметы, так и те результаты, которые из них получаются, т. е. задается вопросом, что ему нуж- но сделать при определенном условии для того, чтобы добиться известных результатов. Таким образом, он овладевает постепенно природой, он влияет до известной степени на нее, у него уже есть определенные методы, определенные способы воздействия на окружающую при- роду. Изучение связи явлений, изучение того, что именно нужно делать в тех или других обстоятельствах, чтобы добиться тех или других результатов, приучают его к рассмотрению всех явлений в их причинной связи и при- учают его спрашивать себя, когда какое-нибудь явление происходит: что служит этому причиной? Но как у животных бессловесных, так и у человека имеется некоторый ряд явлений, причину которых он ни- коим образом не может себе объяснить; есть целый ряд явлений, причина которых ему совершенно неизвестна. Макс Мюллер предполагал, что первобытный человек должен был спрашивать себя: «Почему солнце всходит на востоке и заходит на западе? Почему бегут реки, по- чему веют ветры?» Но на самом деле дикари вовсе не спрашивают себя об этом, и только на гораздо более поздней стадии развития культуры люди начинают за- даваться такими вопросами. Когда кто-то из исследова- телей задал такой вопрос бушменам Южной Африки, то эти последние страшно смеялись над ним, находили его ужасно глупым человеком, потому что как можно спра- шивать о вещи, которая сама собой разумеется и каж- дый день происходит? Мы знаем, что это так бывает, а потому об этом нелепо даже и спрашивать, — вот каково было их рассуждение. Мы и сейчас имеем целый ряд яв- лений, которые весьма загадочны для человека мало- образованного, но о которых он вовсе не спрашивает себя. Представьте малограмотного человека, которого мы спросили бы, почему бьется сердце. Что он вам на это ответит? Он, вероятно, ответит, как бушмен: бьется, потому что так устроено. Он не задавался этим вопросом, он не спрашивал себя об этом, и он не может объяснить, в чем тут дело, какая причина действия этого органа, почему этот орган работает все время так равномерно. О привычных вещах не спрашивают себя. Никто не спра- шивает себя, почему кровь красна или почему у руки
109 пять пальцев. Но даже далеко не каждый интеллигент- ный человек может сказать точно, почему мы можем под- нять руку, когда захотим. Из пяти интеллигентов найдет- ся трое, которые ответят, но и то, по всей вероятности, не смогут ни в какой мере точно объяснить это явление. Они скажут, что таков человеческий организм, что таков закон самопроизвольных движений и т. д., но очень ред- ко вам в ответ на этот вопрос будет изложена та теория, тот взгляд на связь между сознанием и физическими яв- лениями, который с величайшим трудом разрабатывает- ся настоящей наукой и для которого нет даже, в сущно- сти говоря, совершенно удовлетворительного и оконча- тельного ответа. Таким образом оказывается, что человек может жить в обыкновенных, совершенно определенных условиях, в определенной обстановке, не спрашивая себя о величайших явлениях, привычных ему настолько, что никто о них и не говорит. Если человек может жить, не спрашивая себя, как устроен его организм, почему его воля может передаваться во внешних его движениях, даже на нашей ступени человеческого познания, то на очень первобытной стадии развития, естественно, он так же точно не задавался вопросами о солнечных лучах, те- чении рек и т. д. Мысль обо всем этом родилась уже го- раздо позже. Но есть такие явления, которые сразу заставляют спрашивать себя: что это и почему? Это явления, которые связаны с голодом, холодом; явления, связанные с бо- лью. Что касается голода и холода, то тут все для перво- бытного человека было более или менее ясно; он скоро начинает замечать и отличать то, что годится в пищу, от того, что не годится. Вопрос о пище является одним из самых существенных вопросов, занимающих дикаря. Так, например, Кук4 рассказывает, что австралийские дика- ри, с которыми ему приходилось встречаться, когда на- учились говорить по-английски, то решительно о всяком слове, которое они слышали и которого не понимали, о всякой вещи, которую им показывали и которая была им незнакома, прежде всего спрашивали — можно это есть или нет, потому что этот вопрос был для них самым существенным. Когда их пускали на корабль, где было много всяких незнакомых им вещей, где были пушки, паруса, всякие машины, они ничем этим не интересова-
110 лнсь, они интересовались исключительно только тем, чем их угощали. И в этой области они обо всем подробно расспрашивали, они все рассматривали, разбирали и очень интересовались, только ли белые могут есть то или другое кушанье или также и дикари. Немецкий писатель Гроссе5 приводит первую молит- ву, которую он записал от одного дикаря из племени пе- черегов, очень мало развитого племени. Этот дикарь си- дел и повторял все время один и тот же припев; когда он пытался перевести этот припев, то оказалось, что это значило: «Гороху, который едят белые, я бы охотно по- ел». И это было все содержание той «поэзии», которой он развлекался в течение многих часов. Но есть явления более загадочные, и таким явлением была, например, боль. Каждый дикарь понимал, что если кто-либо колет его в бок, то ему больно, и тут, так ска- зать, причина этого ощущения налицо; но если никто его в бок копьем не колет, а между тем у него «колет в бо- ку», то это уже загадочно до крайности, и тут нужно придумать, что бы это такое значило? Кто же это его колет, когда никого не видно?.. И от этого дикарю ста- новится жутко. Он не понимает, в чем тут дело, тем бо- лее что боль эта иногда достигает чрезвычайно боль- ших размеров, влечет за собой мучительное состояние, а иногда кончается смертью. Вот это такой вопрос, такое явление, мимо которого человек не может проходить без особого внимания, кото- рое крайне заинтересовывает человека. В один прекрасный момент, после иногда, больших страданий, человек оказывается совершенно изменив- шимся, лежит окоченелый, холодный, неподвижный, не может больше шевелиться, что-то сделалось с ним та- кое. Если оставить его так лежать, то он начинает пух- нуть, разлагаться, распространять зловоние, вокруг дру- гие люди также начинают заболевать и умирать. Стало быть, он опасен, он вреден, этот умерший человек, и его нужно или сжечь, или закопать в землю, или в воду вы- бросить, а иначе будет беда. Это, с одной стороны, со- вершенно понятно и рационально, тут ясен вывод, что труп опасен, потому Что разлагается и как разлагаю- щийся кусок мяса является источником заразы. Но тут уже и другая мысль имеет место, тут возникает такой вопрос: нельзя ли сделать сопоставление между этим
111 мертвецом и тем вредом, который он причиняет, т. е. той болью, болезнью, которая в дальнейшем своем развитии приносит смерть, делает человека мертвым? Может быть, этот самый мертвый брат и есть то существо, ко- торое причиняет болезни? Вот вопрос, который задает себе дикарь на очень примитивной стадии развития. Он говорит: если мертвого брата оставить у себя в шалаше или пещере, то непременно заболеешь. Если при наличии какого-либо явления происходит определенный результат, то тут устанавливается причинная связь, И вот дикарь делает вывод, что, стало быть, это мертвый брат делает. Но у дикаря нет представления, что в том случае, когда человек становится мертвым, он делается вещью, что он абсолютно не может причинить никакой боли сознательно. Нет, дикарь этого не думает, и он это- го не думает на основании целого ряда совершенно пра- вильных сделанных им наблюдений. Во-первых, он кон- статирует, что смерть не всегда бывает окончательной, что бывают обмороки. Что такое обморок? Это значит, что человек обмер, т. е. не совсем умер, кажется мерт- вым, а потом, смотришь, и ожил. Притом, когда он об- мер и лежал неподвижно, то переставал дышать. Этого «духа» в нем не было налицо, а потом «дух» вернулся, «дыхание» вернулось, и жизнь к нему вернулась в то же самое время. Затем следующее наблюдение: есть такое состояние, которое похоже на смерть, — это именно сон. Сон можно наблюдать извне и изнутри. Когда он извне наблюдает сон, он видит человека, который не движется. Может быть, он умер? Может быть, это уже мертвый брат? Мо- жет быть, его нужно бросить в огонь? Вот попробую его воскресить, потрясти за плечо. Зашевелился, оказывает- ся, значит, что он жив. А когда я его спрашиваю, что с ним было, он говорит, положим, что ходил в лес и охо- тился на кенгуру. «Как так, я видел тебя здесь, как ты лежал неподвиж- но, точно мертвый?!» А тот будет горячо доказывать — так как он не может ясно разграничить сонное и бодр- ствующее свое состояние, так как он не знает, что сон есть один из видов нашего сознания, есть известный про- цесс в нашем организме, — то будет горячо утверждать, что он был в лесу и делал там то-то, причем, может быть, ему явились и мертвые люди, потому что вы великолепно
112 знаете, что они снятся нам, живым, самым спокойным образом. Значит, отсюда вывод: так как я сам могу это прове- рить, сам бываю в таком состоянии, вижу разные места и делаю всякие дела в то время, как я лежу на своем ме- сте и слабо дышу, — значит, в человеке есть двойник! После того как человек умирает или когда он спит, этот двойник может являться во сне другим людям, а ко- гда сам человек спит и испытывает разные приключения, уходит в разные места, то это значит, что двойник ухо- дит из тела, когда тело перестает дышать, и снова возвра- щается, когда тело дышит. Стало быть, особое значение имеет дыхание, как Библия говорит, «живое существо, имеющее горячее дыхание в ноздрях своих». Вот это го- рячее дыхание в ноздрях есть дух, дыхание, душа. Все эти слова на славянских языках происходят от звука «тх», который обозначает процесс дыхания. Бездыхан- ный, неодушевленный — вот термины, которые характе- ризуют неподвижность, неживое состояние или такое со- стояние, в котором живое существо перестает быть жи- вым. Где дух, там одушевленность, там душа. Душа может покинуть тело, затем может вернуться в тело и может покинуть его вовсе, может исчезнуть, мо- жет являться людям в форме зримой, но очень странной, так сказать в форме привидений, призраков, и, наконец, может действовать совершенно неприятно, может начать поражать человека в сердце, в печень, в голову — куда угодно, отчего будет получаться колющая или пилящая боль или ощущение вроде ударов, которые, очевидно, причиняет этот незримый враг. Вот сущность мыслей, которые развивал перед собой на основании точных наблюдений дикарь и из которых он делал умозаключения о двойственности человеческой природы. Он говорил, что человек, т. е. «я», имеет тело, с одной стороны, и душу, с другой стороны, они бывают вместе, они бывают и порознь. Так человек научается разрешать такие вопросы, относительно которых он не может полу- чить ясного и реального ответа. Когда он не знает, от- куда то или другое явление произошло, он отвечает про- сто: это сделал мертвый брат, это дело невидимых духов. Ветер веет — это пролетают духи; вода струится — это духи играют; гром разражается — это духи сражаются
из между собой; сменяется день ночью или лето зимой — все это также зависит от этого самого сонма духов, от которых зависит, посылать ли человеку боль или что- либо хорошее, удачу или неудачу. Этот дух, стало быть, есть не только просто нечто, что имеет свою другую сторону, что шевелится само, как шевелится человеческое тело по приказу души, но и все окружающее вас может шевелиться по приказу тех ду- хов, которые прежде жили, а теперь умерли и расста- лись с телом. Отсюда постепенно развивается религия в подлинном смысле. От одушевления природы мы имеем переход к попыткам вступить с нею в связь. Человек стремится вступить в союз с этими незримыми силами, старается заключить с ними «завет»... Если бы человек первоначально, на первых ступенях развития, представлял себе ту среду, [в которой он жи- вет], как бездушную машину, как какой-то автомат, он был бы глубочайшим образом несчастлив, он был бы близок к отчаянию, влачил бы жалкое существование. Общество того времени — это первобытные роды, не- большие кочевые племена, разобщенные и враждующие, и если бы при такой обстановке человек имел правиль- ное материалистическое представление о мире, то ему было бы бесконечно жутко и печально. Но на самом деле человек чувствовал себя совсем не так: он чувствовал, что есть предметы, есть живот- ные, есть люди и есть духи, бессмертные и все, что есть в мире, все делается их содействием и волей. Животные и люди тоже действуют, но всегда по повелению того духа, который в них дышит. А все остальное в природе и жизни человека зависит от тех духов, которые выле- тели уже из тела, потому что находящиеся в простран- стве духи — это те же самые духи, которые были раньше в людях и потом вылетели из них. Стало быть, с ними можно разговаривать, стало быть, с ними можно догова- риваться определенным образом. Прежде всего, конечно, каждый двойник, как настоя- щий человек, хочет есть. Эта мысль у дикарей возника- ла прежде всего, ибо чувство голода в высшей степени свойственно было первобытному человеку, — это было его главное, преобладающее настроение. Поэтому он считает, что мертвый брат прежде всего голодный брат, и если он вредит, если он делает пакости людям, то пре-
114 жде всего потому, что ему хочется есть. Значит, нужно его накормить. Следствием такого рассуждения, что голодного мерт- вого брата нужно кормить, явилась жертва («жратва»). Жертва заключается в том, что, когда ты сам ешь, не забудь бросить часть пищи или вылить ее для духов и сказать непременно приветливо, чтобы не обидеть их: «Вы не сердитесь, придите ко мне полакать молока или поесть каши, я даю вам сколько могу, не сердитесь уж на меня». Вот это приглашение и эта просьба и есть то, что потом называется молитвой. Жертва и молитва есть те же отношения между человеком живым и мертвым, какие были между живыми людьми, потому что в тех условиях, когда к людям приходило какое-нибудь более сильное племя и говорило, что будет воевать с ними, бу- дет лупить их дубинами и колоть копьями, то, если под- вергаемые нападению были слабы, они говорили: «Мы дадим вам все, что имеем, возьмите, но оставьте нас живыми», причем, если нужно было очень унизиться, чтобы проявить свою покорность, то становились на ко- лени, как бы говоря: «Мы маленькие, беззащитные люди на земле, делайте с нами, что хотите, мы в вашей воле, но оставьте нас живыми». Исходя из таких людских от- ношений, человек считал, что в отношениях с духами нужно поступать таким же образом: нужно становиться на колени, распластываться ниц, приносить жертвы и т. д., и тогда они смилостивятся. А так как человек тогда был людоедом, так как на первой стадии развития человеческое мясо считалось са- мым лучшим, то первобытные люди считали, что и ду- хов лучше всего кормить человеческим мясом — зарежут несколько стариков и детей и скажут: «Ну на, ешь, а остальных оставь живыми». Они отдавали им в жертву человеческую жизнь как наиболее ценное. И даже когда люди перестали быть людоедами, то все-таки, помня, что их деды были людоедами и, значит, настоящая пища для них — человек, считали, что лучше всего кормить ду- хов человеческим мясом, особенно если они очень уж сердятся. Такова примерно была религия на этой ступени раз- вития. На ней, конечно, колоссально отражались быт и внутреннее разделение общества, разделение классовое. Пока люди делятся только на старых и молодых, по
tl5 возрастам, и на мужчин и женщин, до тех пор и духи являются сонмом равных. Еще и сейчас можно найти разные памятники тому, например в «Одиссее», в древ- ней греческой поэме Гомера; там указывается, что, ко- гда капли крови проливаются для духов, они со всех сто- рон стекаются, как прожорливые голодные птицы, чтобы досыта напиться. Но уже в древние века, чему мы видим указание в той же «Одиссее», появляется другое представление. Там вы видите, что отношения между духами держатся уже на иных началах. Духи живут в элизиуме, среди них вы- деляются более сильные, отличающиеся большой мощью, и это духи тех, кто на земле был более сильным. Когда, например, выделяется военная аристократия, будущие феодальные вожди, то это, разумеется, отра- жается известным образом на их представлении о жиз- ни духов, и понятно, что их предки живут там не так, как предки каждого смерда. О покойниках-смердах ни- кто не подумает: он бродяга, пролетарий как в жизни, так и после смерти. Но когда умирает такой вождь, отец, тогда сейчас же несколько рабов, женщин и детей прино- сятся в жертву; его каждый день поминают, он могуч в жизни, но и после смерти могуч. А что касается его сына, его наследника, после того как право наследства установлено, то последний всегда будет поддерживаться могучим духом, если только этот сын не будет забывать приносить ему жертвы. Как на земле выделяется богатырь, так среди духов выделяется бог. Это существо наиболее сильное, а остальные духи постепенно переходят на положение тех же слуг, рабов, посланцев, какими и живые люди яв- ляются по отношению к царям. Между богами являются свои цари; эти цари живут между собой как бы в ладу, причем один ведает солнцем и звездами, другой — огнем, третий — водой и т. д., но оказывается, что между всеми богами родоначальник царского рода заведует всем, вообще является отцом людей и богов. Он породил всех и есть непосредственный корень также и всех людей. Конечно, если у одного племени один бог, а у друго- го— другой, то при встречах неминуемо начинаются спо- ры. Одни говорят: наш бог-«настоящий бог, а ваш бог — не настоящий, так как они не могут все-таки от-
116 рицать, что существует и этот другой бог, ибо он наго- няет на них разные неприятности, мор, болезни или еще что-нибудь. Если вдруг такое несчастье выйдет, что враг победит данный народ, то, значит, у враждебного бога есть из- вестная сила. Полудикари обычно считают, что их бог борется вместе с ними с тем чужим богом, причем их бог — светлый бог, который поддерживает честных лю- дей, а бог врага, разумеется, скверный бог, который под- держивает злых людей. Между богами идет бой: племенное божество дан- ного племени вступает в распрю на небе с племенным божеством другого племени в то время, когда сами эти племена дерутся между собой. Нас не должно удивлять, что так рассуждают дика- ри, потому что у нас теперь мы наблюдаем то же самое. Есть английский, русский, немецкий, американский, есть японский и много еще богов, есть французская, немец- кая и японская вера, которые находятся в союзе между собой тогда, когда дипломаты поладили, и которые раз- рывают свою связь, как только дипломаты не поладили. Они говорят, что бог один, но каждый утверждает, что бог с ними: «С нами бог, разумейте, языцы!» Англичане говорят, что бог с англичанами, а немцы с полной несо- мненностью утверждают, что настоящий бог есть «наш старый верный немецкий бог». Как единый бог сам об- судит этот вопрос — неизвестно, но жрецы, служители бога на земле, священники, совершенно определенно и отчеканенно заявляют, что бог находится с тем народом, который платит им жалованье, и, получая жалованье от этого народа, они производят определенные молебствия, они призывают победу к знаменам своего народа. Таким образом, одновременно в соборе св. Павла в Лондоне и где-нибудь в Шарлоттенбурге или Потсдаме служат мо- лебствия одному и тому же богу о даровании победы. А потом бог должен взвесить, за кого ему заступиться. Разумеется, выходит так, что бог заступается за того, кто победил. Отсюда и мудрая русская пословица: «На бога надейся, а сам не плошай», т. е., поскольку ты сам не сплошаешь, постольку окажется, что и бог с тобой. Аристократическая религия богов вводит некоторые перемены в область первобытных религиозных представ- лений.
117 Мы видим, что во всяком племени есть свой старший бог. Неправильно, что политеизм, т. е. многобожие, от- рицает единобожие, он не отрицает его, он считает, что есть один бог, который властвует над всеми, а кроме то- го, у него есть подручные, братья и сыновья, существо- вание которых и христианское единобожие не отрицает. Мы еще к этому вернемся, когда будем изучать христи- анство. Политеизм эллинов говорит, например, что есть один настоящий бог — Зевс, а у него есть сыновья, которые родились в разные времена, т. е. есть еще и другие боги, но это уже боги подручные, которые без отца ничего не могут сделать. В христианстве же это совсем непонят- но— бог один, но троичен в лицах. Есть бог и есть сын, но вместе с тем он сам в своем сыне, а сын единосущен отцу. На этом сколько зубов сломали богословы, и до сего дня все-таки неуяснена троичность единого бога христианской религии. Или один, или три, а одновре- менно и один, и три — это уже совершенно непонятно. Затем есть еще матерь божья и угодники, которые могут творить чудеса и которым приданы были специ- альные обязанности: один на море помогает, другой — против пожара и т. д. Так что, по существу говоря, и христианская религия недалеко ушла от политеизма. При многобожии каждый своего бога противопоставляет другим богам и думает, что его бог — настоящий бог, а другие боги — злые боги, но это ведь делают и христиа- не. Они говорят, что существует бог и существует дьявол; дьявол — это бог, который воплотил все злые силы, бог не такой уж мизерный, потому что сколько тысяч лет проходит, а настоящий светлый бог никак не сладит с ним. И сын его сходил на землю, и жертву принес, и ис- купил все старые грехи, и все-таки ничего не поделал — дьявол мешает; уже две тысячи лет прошло, а пока что дьявол все еще не пускает Христа к тому, чтобы прове- ет в жизнь людей свою заповедь. Так что и с этой точки зрения мы видим опять-таки в христианстве двубожие. Мы постоянно слышим, что говорят: зло от дьявола, но бог существует и, по-видимому, не в состоянии помешать этому злу, потому что людей грешных гораздо больше, чем людей праведных, как это всем известно. Так что, по-видимому, дьявол обладает большой силой прелести по крайней мере, на то он и «лукавый», разумеется.
118 Здесь приходится подчеркнуть переход первобытного анимизма к мифам. На чем основывается это? На том, что явления природы начинают интересовать чело- века. Почему он заинтересовывается происшествиями на небе? Потому что он от них крайне зависит. Обычно уже в земледельческий период начинается развитие мифов. Земледелец очень зависит от солнца, дождя, града и дру- гих небесных явлений, поэтому он ими крайне интере- суется, он постоянно смотрит на небо и думает: что бу- дет, засуха или дождь? Кругооборот года — весна, лето, осень и зима — пред- ставляет собой громадный интерес для земледельца, ко- торый с ним соразмеряет весь свой быт; поэтому его крайне интересует, что там, [на небе], происходит и чего можно ждать. Все это входит в знакомый нам уже анимизм. Явле- ния природы зависят, по представлению человека, от жизни богов, боги устраивают так или иначе свою жизнь, и от этого происходят те или другие явления природы. Так объясняются постоянно повторяющееся перемещение времен года, постоянная смена цветущего лета тяжелым временем года — зимой на севере и т. д. Каждое время года превращается в определенное событие, которое ле- жит в основании этого постоянного круговращения, и, истолковывая небесные явления через посредство зна- комых ему земных явлений, человек создает роман бо- гов, судьба которых якобы и отражается на всех этих явлениях. Такого рода объяснение явлений природы, со- здание такого живого романа и породило то, что назы- вается мифом. Я возьму один миф в пояснение того, что я говорю, самый основной, повторяющийся в целом ряде библей- ских и разного рода других религиозных рассказов и на- шедший отражение в христианстве. Это — миф о боге-громовнике или боге солнца — эти боги часто сливаются. Миф этот рассказывает, что су- ществует бог, могучий и добрый бог; он может называть- ся самым различным образом: его могут называть и бо- гом солнца, и богом грома, и воителем, Зевсом, Перуном, и Тором и т. д. Всюду рассказывается эта легенда — и у дикарей, и у более цивилизованных народов; у нас она продолжает жить уже в виде сказок для детей. Жил был
119 бог сильный и очень добрый, который очень заботился о своих подданных, и все шло хорошо, но был у него враг. Этот враг постоянно ковал козни против него. На- конец ему удалось осилить доброго бога, и, когда он его осиливает, он берет его в плен, сажает в темницу, в глу- бокие погреба или в гроб, откуда он никак не может выбраться, а иногда и совсем убивает его. Но вот прохо- дит известное время, и бог снова воскрешен или освобо- жден своим сыном, который появляется после известного промежутка времени. Прежде он где-то скрывался, пря- тался, но за это время он сделался большим и сильным, он побеждает врага своего родителя, выводит своего отца на свет божий или воскрешает его, вспрыскивая его живой водой... Что же этот миф обозначает? Он обозначает смену времен года. Вот лето, когда человеку тепло, вольготно, когда он имеет достаточно пищи. Но эта пора кончается, когда солнце начинает терять свои лучи или когда гром перестает греметь, когда одновременно сейчас же пре- кращаются плодоносные дожди, начинаются осенние гнилые дожди, а затем зима приходит с ее холодом и смертью. Не значит ли это, что пришло торжество злых сил? Очевидно, что когда гром не гремит и на небе лишь ненадолго восходит бледное, желтое солнце, то это зна- чит, что светлое начало обижено и побеждено. Очевид- но, что когда так холодно, когда все покрыто снегом, то, значит, этот добрый сильный бог или убит, или поглощен кем-то, где-то таится. А когда прольет первый весенний дождь, который изображается в виде «живой воды», то это бог воскрешен вновь. Существуют самые различные вариации этого мифа. Таким вариантом, например, яв- ляется миф о Самсоне и Далиле6. Тут та же мысль. Если зимой не греет солнце, то потому, что оно лишается света лучей, от этого ослабевает, но, как только возвращаются к нему его лучи, оно снова приобретает силу. В этой ле- генде Далила путем хитрости сумела выспросить у Сам- сона его тайну и сумела лишить его волос, благодаря чему он сразу потерял свою силу; она сумела ослабить его так же, как ночь или осень лишают солнце его лучей и делают его расслабленным. Но как у солнца отрастают его лучи к лету, так и у Самсона отрастают его волосы, снова воскрешается его сила, и он разрушает могучее здание врагов, этот темный замок ночи, эти оковы зимы;
120 он разрушает их и таким образом дает человеку опять радость и благо. Можно было бы привести целый ряд сказок, былин и мифов, которые все сводятся к тому же. Возьмем исто- рию Сета и Озириса, которого Сет убивает и разрубает, а жена Озириса, Изида, окропляет живой водой и вос- крешает, а потом сын ее, Гор, убивает Сета. Точно так же рассказ об Илье Муромце, который са- жается в погреба глубокие, засыпается песком сыпучим и печатью запечатывается, но, когда проходят несчаст- ные годы, выводится вновь на свет божий. Тут же рас- сказывается о том, как сын Ильи Муромца, который при- ехал из других стран, сражается за своего собственного отца, которого не знает, для того чтобы окончательно освободить его из погребов глубоких, и, когда это ему удается, отец узнает своего сына. Все образы, можно сказать, одинаковы в этих ми- фах— везде отец и сын, который освобождает доброго бога или богатыря. Возьмите Рустема и Зораба7, грече- ского Зевса и Геракла, скандинавского Тора и Бальду- ра8, — одним словом, куда ни посмотрите, всюду види- те бога, который умирает в тяжелое время года и потом воскресает вновь. Очень часто при этом встречаются такие вариации, что он бывает рассечен на несколько частей, но затем все эти части снова собираются. Есть целый ряд земледель- ческих мифов, но самые, так сказать, основные — это те, которые относятся к временам года. Теперь я перейду к контурам нескольких наиболее интересных развитых языческих религий. Я беру те, ко- торые характерны, для того чтобы выяснить их сущ- ность в зависимости от различных социальных условий, в которых данный народ жил. Скоро религия и ее обряды начинают требовать сво- их, так сказать, специалистов. Духа нужно встречать и ублажать, нужно воздействовать на него не только меха- нически, но и при помощи убеждения. Допустим, вы по- ранили себе руку, у вас льется кровь. Как первобытный человек будет относиться к этому событию? Он, может быть, промоет водой и завяжет тряпочкой, но он скажет, что промыть-то водой хорошо и завязать хорошо, да этого мало, нужно знать еще слово, нужно уметь сказать на- говор, потому что кровь тоже живет, имеет свою соб-
121 ственную волю, она льется и не хочет останавливаться. Даже и вы теперь иной раз скажете в таком случае: «Вот. подлая, не хочет остановиться!» Первобытный человек убежден, что все имеет свою духовную субстанцию и что к ней нужно относиться с величайшей осторожностью и вежливостью. Нужно просить кровь остановиться, нужно просить ее вежливо, и нужно при этом знать слова, поэ- тический наговор. В книге Афанасьева9, немного уста- релой, но все же великолепной, вы найдете много о поэ- тических верованиях, наговорах и «словах». Итак, значит, первобытный человек думает так: знае- те вы слово, тогда кровь остановится, а не знаете сло- во — не остановится. Положим, человека треплет лихорадка, значит, дух его треплет, «лихоманка» вошла в него. Может быть, его нужно отогреть? Можно, конечно, его и согреть, можно положить на него шубу или положить его на печь, но это не поможет, нужно еще ведать, что сказать при этом, нужно уметь сделать то, что может отогнать самую ли- хорадку, нужно ее вспугнуть или упросить уйти. А это все знают шаманы, колдуны, кудесники, знахари, кото- рые знают, ведьмы, которые ведают. Вот их нужно при- звать, они могут это устроить, они знают, как разговари- вать с духами. Мы до сих пор имеем подобное представление, и люди образованные, поскольку они не стоят на научной точке зрения, до сих пор нисколько не удивляются, что священ- ники в церквах говорят на непонятном языке: католиче- ские— на латинском языке, а наши — на славянском. Это делается для того, чтобы там, на небе, лучше пони- мали. Если в церкви говорят по-русски, то, видите ли, бог, пожалуй, не так хорошо услышит, бог не поймет, ему нужно говорить по-латыни или на старом церковно-сла- вянском языке. Чтобы лучше дошла молитва до бога, нужно говорить с ним на соответственном языке, свя- щенники должны надеть определенные одежды, странное платье и особой формы шапку и затем говорить теми определенными фразами, теми терминами, которые ука- заны в требнике. Следовательно, требуется определенная обстановка, а иначе молитва наша к богу не дойдет. Это то же самое, что делают и знахари. Знахарь, для того чтобы его средство подействовало, имеет различные приемы: надевает на себя всякие гре-
122 мушки, бьет в сковороду, танцует, говорит какие-то странные слова, и после этого богу остается только пови- новаться. Конечно, бога православного, христианского только просят, редко грозят ему, хотя, например, мы знаем, что Иоанн Кронштадтский10 во время литургии, что особен- но поражало его слушателей, обращался к богу как бы с требованием. Действительно, в православном верова- нии существует такое предположение, что праведный че- ловек при выполнении всех обрядных условностей, соб- ственно говоря, имеет полное основание, чтобы его мо- литва была услышана богом на небеси. Для этого суще- ствует ряд правил, как следует молиться, какие выраже- ния употреблять, чтобы то, что мы просим, было сделано. Разумеется, что все эти кудесники, жрецы, иереи, ко- торые умеют говорить с богом, поддерживают такую веру, что нужно только соблюсти все обрядные условности, и тогда молитва подействует хорошо. И тысячи людей верят, что молитвы «досягают». До- статочно обратиться к любому опыту любой русской де- ревни. Вот долго дождя нет. Сходятся старики и говорят: «Прогневали мы бога, по грехам нашим это, нужно уми- лостивить», причем лучше всего обратиться не прямо к богу, он очень уж важный, а к тем или другим посредни- кам, к угодникам, которые занимаются этим делом, на- пример к Николаю Угоднику. «Попросим священника от- служить молебствие с водосвятием; несомненно, сейчас же пойдет дождь, и будет урожай». Священник служит молебствие. После этого может быть одно из двух: или дождь не пойдет или пойдет. Если дождь не пойдет, то священник объясняет неудачу очень просто: «Ну, стари- ки, и нагрешили же вы, три раза уже служили молеб- ствие, и все ничего!» Надо какие-нибудь особенные меры принимать, потому что действительно прогневали сильно чем-то бога. Может быть, нужно ведьму отыскать и ис- требить, или, может быть, тут учитель-безбожник ви- новат, и такие случаи бывают. Вообще нужно найти причину: кто, собственно говоря, тут пакостит. Может быть, разумеется, и батюшка виноват, может быть, ба- тюшка не особенно хорош, потому что бывает пьян ино- гда. Ну, тогда нужно обратиться к протоиерею, может быть, тогда молитва лучше дойдет и дождь наконец пой- дет. Вдруг дождь пошел. Ну, значит, молитва дошла.
123 «Без священника просто пропадать, а вот теперь имеем дождь!» Так рассуждают верующие всегда и везде. Из кадров специалистов по обряду, молитве, покло- нению выходит потом жречество. Оно заключает союз с военной аристократией. Священник и дворянин-воин — это те две объединенные силы, опирающиеся друг на дру- га, которые держат в повиновении массы. Воин, где нужно, пускает в ход меч, а священник при помощи обмана давит на сознание людей, поддерживает все те несправедливости, которые имеют место на земле, объясняя их волей богов и обещая кротким и малодуш- ным всякие блага на небе. Жрецы вначале были тоже носителями опыта челове- ческого, человеческих знаний. Сначала такой жрец, та- кой старик, был просто самым опытным человеком, кото- рый передавал свой опыт новым поколениям. А потом эти специалисты-знахари, жрецы специально стали изу- чать наговоры, все молитвы и обращения, а вместе с тем подчас и математику, и инженерию в связи с теми усло- виями, в которых развивались культура и цивилизация. Например, где нужно было производить большие работы по канализационной системе, там они изучали эту от- расль, затем они изучали астрономию, развили различ- ные приемы геометрии и т. д., — одним словом, им при- ходилось иметь дело с теми или другими знаниями, по- скольку приходилось быть самыми интеллигентными людьми, носителями опыта и просвещения в тогдашнем обществе. И врачебное искусство тоже относилось к их ведению. Вот почему в течение долгого времени на Вос- токе и даже в Европе интеллигенцией было духовенство. Так в религию вкрапливались также и элементы науч- ные, они сливались в одну смесь с поверьями и преда- ниями. Накоплялся известный опыт, и отсюда развива- лось первоначальное философское миросозерцание. Оно целиком покоилось на религиозных готовых веровани- ях и изменялось по мере изменения общественных усло- вий. Я возьму сначала две религии, которые показывают те два направления, в которых могла развиваться та пер- воначальная религия, о которой я вам говорил. Я возьму индусскую религию и иранскую. Индусскую религию я считаю по преимуществу метафизической, иранскую —
124 исторической 11. Это, так сказать, типичные формы рели- гии. Говоря об индусской религии, я буду иметь в виду буддизм. Существуют очень многие индусские религии, но все они носят определенный оттенок, определенный отпечаток, особенно ярко отражающийся в буддизме. Че- ловек констатирует уже на заре своего сознательного су- ществования, что в жизни царит зло. В самом деле, че- ловек болеет и умирает, он должен часто страдать в жизни, и в конце концов наступает смерть — а за ней ужасная картина тления. К тому же в жизни неизбеж- на старость, тоже очень тяжелая вещь, потеря близких и т. д. В Индии природа необычайно грозна и колоссальна в своих проявлениях. Бури там достигают такого разме- ра, что принимают характер настоящих катастроф. Вет- ры там такие, что вырывают целые гигантские деревья из земли Лето там настолько жаркое, что совершенно иссушает всю землю и страшно истомляет человека От времени до времени наступает страшный голод или мор. Гигантские реки, океан со всех сторон полуострова, пыш- ная растительность, ядовитые гады в изобилии, ядовитые насекомые, гигантские цветы с головокружительным аро- матом, переходы от бесплодия к поразительному плодо- родию, которое и представить себе трудно. Климат, где засуха чередуется с ливнем. Расплавленное золото солн- ца и раскаленные порывы ветра, которые пронизывают человека Все это создает подавленность, порождает рас- слабленность воли, малую способность к энергии, к ак- тивности, но в то же время рождает наклонность к по- рывам, страсть. Индусская жизнь в общественном отно- шении строилась по весьма странному и тяжелому типу, при котором классы превращались, более чем где-ни- будь, в замкнутые касты12. Одна ступень общественная от другой отделяется непреодолимой стеной, настолько не- преодолимой, что даже смертной казни подлежат те, кто вступит в брак с человеком из низшей касты или, об- ратно, из высшей. Таким образом, это были классы со- вершенно замкнутые, живущие совершенно разной жиз- нью, в полной отчужденности друг от друга. Так что ог- ромная гордыня социальная вырастала на этой почве, с одной стороны, и, с другой стороны, страшная прини- женность, вырастало крайнее неравенство, пропасть об-
125 щественная, приводившая к пресыщению одних и к при- давленной нищете других. Принимая во внимание все скорби, которые выпадают каждому из людей, все тяготы, которые приходится пере- носить в жизни не только простому народу, но и классу воинов и жрецов, величайшие учителя и философы того времени и тех стран, имена которых дошли до нас, в от- чаянии восклицают: что это такое! Не ад ли это какой- то? Не насмешка ли? Не издевательство ли вся жизнь? Не надругательство ли это какое-то? Не успеваешь при- обрести желание жизни, не успеваешь начать что-либо, как превращаешься уже в старика со всеми тягостями, со всеми болезнями, которые свойственны этому периоду жизни. Как все в жизни мимолетно! Только начал чело- век радоваться жизни, как может радоваться ей ребенок или юноша, и вот наступают уже всякие лишения, и уже отрывается от его уст эта чаша радости, и кажется она тем более желанной и тем более горько от нее отрывать- ся, чем страстнее к ней прильнул человек. Все это, все эти условия окружающей природы и со- циальной жизни развили в индусе пессимистическое от- ношение к окружающей действительности; ему хотелось бы только, чтобы его оставили в покое, не привлекали бы к борьбе и труду, которые ни к чему все равно не приво- дят, ибо все кончается скорбью, болезнями и смертью. Это-то пессимистическое отношение кладется в основу религиозного миросозерцания индусов. Их мудрецы го- ворили, что мир отвратителен весь целиком, и даже то, что кажется благом, только кажется таким, и что уйти из мира лучше всего. Однако уйти трудно, потому что в жизни много привлекательного, оно как бы приковывает к жизни, тут и любовь с ее сладострастием, честолюбие всякого рода, чревоугодие и т. д. Но ведь это все лишь цепи, притягивающие человека к миру, а мир есть вещь кажущаяся, потому что время проходит быстро и все уносит с собой! Привыкнув к грандиозным картинам природы, инду- сы к миру подходят с бесконечно огромными цифрами в отличие от евреев и греков, которые всегда исчисляли ты- сячелетиями и не доходили даже до названий цифр, обни- мавших миллионы миллионов лет, излюбленных индуса- ми. Поэтому мимолетность человеческой жизни и ее кажимость признаются за очевидную истину индусами.
126 Но так как и в индусе живет страстная жажда сча- стья, как во всяком живом человеке, во всяком организме, то вывод, который делает изо всего этого индус, сводится к тому, что счастье — это покой, счастье — это невозму- тимость, это особая жизнь, которая не есть смерть, по- тому что смерть приводит к уничтожению, а такое состоя- ние, когда страсти уже не играют никакой роли, когда никаких желаний больше нет, никакого движения нет, а есть величайший самодовлеющий покой, т. е., повторяю, такое состояние, когда «я» довлеет самому себе, ничего не хочет. Индусы представляют себе бога таким непо- движным, раз навсегда счастливым. Выйти из обычного состояния движений, желаний и обрести покой — это есть величайшее счастье, которое (под названием Нирваны у буддистов) во всех религиях индусских остается идеа- лом. Но это не значит убить себя, ибо индусы считают, что достичь такого состояния путем самоубийства нельзя, они считают, что душа переживет тело и по-прежнему оста- нется в цепях. Нет, выйти в другое счастливое состояние — это зна- чит переменить самые свойства души. Индусы верят в постоянное переселение души из тела в тело. Они видят в природе эти постоянные превраще- ния, они видят превращения насекомых, видят, как черве- образная гусеница превращается в бабочку, и т. д. Они видят постоянные превращения в растительной жизни, они видят, как из семян развиваются вновь цветы и пло- ды. И все это заставляет их верить в необходимость этих превращений. Если откажешься от всяких желаний, если убьешь в себе всякие желания, любовь и ненависть, тогда также отойдешь совсем от этого мира, который есть злой мир, отойдешь в другой мир, который есть добрый мир и который ничем не похож на этот злой мир. Вот почему эта религия называется метафизической. «Метафизика» есть слово греческое, оно обозначает то, что за томом, по- священным физике, первоначально просто следовали дру- гие тома философии Аристотеля, а потом обозначает уче- ние о том, что стоит за пределом существующего для на- ших чувств мира. Этот-то сверхчувственный мир для ин- дуса и есть предмет его надежд и стремлений. С этой точки зрения индусская религия в полной мере метафизическая: она говорит о том, что настоящее благо,
127 настоящий покой существуют за пределами опытного мира, это — потусторонний мир, мир иной, совершенно иной, чем тот, в котором мы находимся, и для того, чтобы правда воцарилась на земле, для того, чтобы люди могли наслаждаться, для того, чтобы исчезло зло, — для этого нужно, чтобы люди ушли из этого мира в тот мир, кото- рый существует где-то, который есть какой-то рай, т. е. по- кой вне жизни и природы. Я не могу из этого мира во вся- кий момент перейти в другой мир, я не могу сделать это просто путем смерти, но путем угодничества, подвижни- чества, праведности я могу уйти туда. Теперь мы рассмотрим религию иранцев13. Для иран- цев особенно характерна резкая разница между богом добрым и злым. Иранцам, жителям нынешней Персии, по племени таким же арийцам, как индусы и славяне, при- шлось жить на плоскогорье с суровым климатом, где нуж- но было много работать, где зато люди закалялись, где было трудно питаться, где способы борьбы за свое суще- ствование выковывали энергию. Этим иранцы очень отли- чались от индусов. Индусы — люди размягченные, распу- щенные, то предающиеся сладострастию, то стремящиеся к аскетизму самому дикому, к полному посту, отказу от пищи, отказу от движения. Персы же носят в себе, благо- даря тому что климат не давал им особенно роскошество- вать, черты людей труда и борьбы. В низах — крестьянин и солдат, в верхах — админи- стратор, государственный человек, купец. Это племя было здоровым и сильным, выкованным самой природой. Кро- ме того, ему приходилось вести постоянную борьбу с ту- ранцами, с кочевыми племенами, которые окружали зем- ледельческий Иран. Поэтому иранцы научились делить весь мир: с одной стороны, бог света, солнца, плодородия, дождя, растительности, всех благих животных, которые близки человеку, помогают ему, здоровья, красоты, и вме- сте с тем это бог иранцев, иранского войска, иранской государственности, а с другой стороны, бог хищных жи- вотных, всякой нечистоты, преступления, страданий, лжи и порока, бог туранцев, туранского войска, туранской го- сударственности. Весь мир, по мнению иранцев, — это постоянная борь- ба света и тьмы; бесконечное количество лет она длится; там сонм светлых богов Ахуры Мазды (Ahura Mazda) 14, здесь во главе стоит бог тьмы —дьявол [Ариман].
128 Но эта борьба кончится, она должна кончиться в буду- щем победой света. Стало быть, тут не так дело стоит, как у индусов. У ин- дусов нужно выйти из посюстороннего мира в потусто- ронний мир, а у персов не нужно отвращаться от мирских явлений и идти в другой мир, а нужно дожидаться, что будет впереди: не по ту сторону лежит счастье людей, а впереди. Мало того, в Индии чем можно добиться своего рая? Тем, что не работать, не трудиться, не бороться, не желать ничего — одним словом, застыть неподвижно А персы в чем видят путь к достижению рая? Они говорят: родится человек, который будет называться Саошьянт15 — Мес- сия. Этот человек перетерпит много страданий, он будет отвергнутый царский сын, но потом наступит время, когда он взойдет снова на престол отца своего, возьмет в руки меч, и весь Иран встрепенется, все иранское войско вста- нет на ноги, и вступят они в окончательный бой с Тура- ном И когда они будут сражаться, весь мир начнет сра- жаться, все духи света пойдут в бой против духов тьмы, все добрые животные — против злых животных, все боги, начиная с Ахуры Мазды и включительно до царя тьмы Аримана, причем, если бы не родился такой человек, Саошьянт, не было бы победы, боги света не победили бы богов тьмы. Но для того чтобы он родился, люди должны создать соответственные условия; для этого нужно, чтобы люди работали, трудились, шли вперед по пути, который приведет к победе над смертью. И вот когда наступит на- конец такой момент, тогда и те, кто умер раньше, все вос- креснут. Все, что было злого, будет поглощено, исчезнет, а все, что было доброго, воскреснет для жизни вечной, даже самые злые духи очистятся и будут жить праведной жизнью, только в них многое исчезнет, мало что останет- ся, потому что в них мало было добра; один сатана Ари- ман исчезнет совсем, потому что в нем ничего нет доб- рого. И все страдания исчезнут тогда, их не будет уже больше. Вот какую чудеснейшую сказку рассказывает персид- ская книга Бундегеш16 о персидском пророке Саошьянте. Люди должны блюсти чистоту, работать, заводить са- ды, полезных животных, бороться со всем злым и хищ- ным, развивать науку, быть прекрасными, добрыми, и по- степенно будет расширяться влияние Ирана, и повсюду
129 будут от него идти блага культуры. Вот что нужно делать, потому что по этому пути можно дойти до Саошьянта — Мессии, до победы добра. Итак, индусская религия развивает пассивность, под- держивает пассивные стороны человека, тогда как иран- ская развивает активность, стремление организовать цар- ство божье на земле путем победы доброго начала над дурным. Это очень большая разница. Когда мы будем в дальнейшем говорить о тех или дру- гих религиозных представлениях, мы всегда можем спра- шивать себя: где в них элемент метафизический и где элемент исторический? Метафизический элемент в рели- гии — это отказ от жизни, это стремление уйти в пещеры, стремление к схимничеству, столпничеству, постничеству и т. д., это стремление уйти в другой мир, где царит покой, где праведники упокоятся. Историческая религия будет говорить: боритесь со злом, распространяйте благо, распространяйте любовь и в этой борьбе придет победа, она возрастет на почве куль- туры и труда. Эти два течения отразились и на дальнейших религи- озностях, на еврейской религиозности и на христианстве, о которых я в дальнейшем буду говорить. Лекция вторая [Религия древних греков] В прошлой лекции я старался дать представление о сущности религиозных верований и их происхождении. Мы остановились на происхождении религии, на перво- бытном анимизме, на эволюции анимизма, заключающей- ся в том, что сонмы духов умерших людей превратились в иерархии богов, постепенно все более упорядочивавшие- ся в зависимости от такого же расслоения человеческих обществ. Затем во второй части моей лекции я старался дать представление о двух типах религиозных воззре- ний — о метафизическом и историческом, о религиях, бо- лее или менее упорядоченных и систематизированных жрецами, и о двух их типах, которые мы часто встречаем в смешении и которые в чистом виде лучше всего пред- ставлены индусской и иранской религиозными системами.
130 Сегодня мы займемся другим громадным религиозным явлением, именно эллинством. Греческая религия выросла, как и всякая другая, из анимизма 1. В основе здесь лежала, как и у всех дикарей, вера в мертвецов, которые могут повредить людям, вера в двойников, в души, которые могут незримо шататься по свету и вредить, а иногда и приносить пользу. Затем эта вера пережила тот же период постепенного превращения сонма духов в своего рода государства с царями, прибли- женными этих царей и с духовной челядью, потому что сам греческий народ принял монархический и аристокра- тический [строй жизни]. Во главе маленьких греческих государств стояли цари, у каждого царя были свои старейшины, т. е. богатейшие люди; это были вооруженные люди — герои, им повинова- лась толпа мелких земледельцев и рабов. Рабы по проис- хождению были или военнопленными, или людьми, кото- рые попали к богатым в кабалу по своей задолженности. Соответственно с этим и потусторонний мир казался так же организованным: во главе был бог, который яв- лялся родоначальником царского семейства и за которым позднее были признаны как его область правления явле- ния стихийной, а еще позднее социальной жизни, небес- ное правосудие, что ли. Что же касается более близких по времени к данному поколению предков, то их уже более не называли богами, а оставляли в положении полубоже- ственном, в положении героев, за которыми признава- лось, что они смертны, тогда как баснословные боги счи- тались бессмертными. В таком состоянии была греческая религия до громад- ной важности культурных переворотов, которые стали происходить по отдельным греческим государствам в за- висимости от чрезвычайного роста их торговли и промыш- ленности. Греция оказалась в очень благоприятных усло- виях по сравнению с другими государствами и другими народами. Если возьмете Европу, лежавшую севернее Греции, или Европу, лежавшую на западе от нее, то она представляла из себя еще дикие страны. Если же вы об- ратите внимание на Восток, который рано проснулся к жизни, на Египет, на Малую Азию, то увидите, что там культура достигла известной высоты. Там процветало не только земледелие — земледелие главным образом по большим рекам, которые тучно и широко оплодотворяют
131 в тех местах свои берега и служат вместе с тем путями сообщения, связующими в культурные единицы целый ряд поселений, — там имелись и ремесла, изготовлявшие главным образом предметы роскоши для царей и сатра- пов, богатейших вельмож, помещиков. Но так как для из- готовления всего этого нужен был сырой материал, кото- рого иногда не находили в самой Азии, то образовался целый ряд чисто торговых республик, главным образом финикийских. По берегам морей Малой Азии, Южной Ев- ропы и Северной Африки их города представляли посе- ления купцов, окруженные стенами, вооруженные от гра- бителей с суши, располагавшие большим торговым фло- том, который по морям совершал далекие путешествия — до Англии, Испании и Западной Африки, привозил сырье, металлы, янтарь, больше всего рабов — словом, все, что можно было достать из этих полудиких стран. Финикийцы частью все это выменивали на более внешне блестящий мишурный товар восточной индустрии, частью просто на- падали на берега и грабили жителей. Как и всякая примитивная торговля, это была торгов- ля хищничества: менялись, когда оказывалось более выгодным, а если купцы оказывались сильнее, то просто грабили прибрежных жителей. Эта торговля между импе- риями Востока и полудикой Европой превратила такие города, как Тир, Сидон и другие города Малой Азии, в пышные столицы, полные великолепных храмов, с чрез- вычайно развращенной, полной сладострастия, нелепо роскошной жизнью. Таким представляется нам в общем тогдашний Восток. Два главных его элемента — это гро- мадные военные монархии, в которых, основываясь на ци- вилизации по большим рекам, водворилась крайне цен- трализованная монархия, правившая гигантскими стра- нами посредством сатрапов, и вольные города шустрых и хищных мореходов. Греция оказалась в середине, на полуострове, чрезвы- чайно изрезанном морем, с целой массой удобных бухт, где каждая почти местность внутри полуострова была близка к морю, усеянному островами. Были близки Ита- лия, Сицилия со всеми их богатствами, Африка; громад- ные острова с высокой культурой, как Крит. Греция, та- ким образом, в смысле путей сообщения, находилась в исключительно благоприятных условиях. Кроме того, были и другие благоприятные условия:
132 собрать ее воедино, сделать из нее одну большую монар- хию, как это было в Персии и в странах вокруг Вавилона или с Индией, или с Китаем, было невозможно, потому что Греция в географическом отношении представляет из себя, подобно Швейцарии — хотя и не с такими высо- кими горами, как Альпы, — как бы ряд клеток; она как бы разрезана на ряд незначительных участков, а это пред- располагает к известной индивидуализации, автономии отдельных частей. Так и вышло: Греция жила в союзе го- родов, спаянных между собой общностью языка, един- ством культуры, но тем не менее способных отстоять свою независимость. Централистические тенденции в Греции сказывались и в то время, и более сильные державы, Спарта и Афины, стремились к гегемонии, но это только развивало соревнование и свободолюбие. Легко создается единое государство, единый центр в единообразной стране, где он раздавливает сопротивле- ние каждой отдельной части, но гораздо труднее само- стоятельные маленькие народы, сложившиеся в особые государства, подчинить одному правительству. Так что в Греции жил дух свободы. Да и самый климат Греции способствовал развитию того, что мы можем назвать гражданственностью. Это был климат, не подавлявший человека той суровостью, какую мы видим на севере. Вы знаете, что народы дале- кого севера остались полудикими, потому что жестокая, суровая природа не дает там человеку, как и растению, дозреть2. В то же время вы знаете, что и народы далекого эква- ториального юга остаются в таком же положении; там природа не требует от человека усилий овладеть собой, не дисциплинирует его, не воспитывает к труду, строи- тельству. Бросается в глаза, что умеренный климат спо- собствует человеческому труду, дает награду за труд, наиболее благоприятствует человеческой культуре. Среди такого рода климатов выделяется, как будто нарочно, климат Греции, это — идеальный средний климат. Там есть и достаточная суровость, потому что на горном плато бывают довольно жесткие зимы, которые заставляют че- ловека защищаться от холода, там вместе с тем есть и тучные пастбища» на которых могло раскинуться весьма широкое скотоводство, и, наконец, долины, достаточно благоприятные для того, чтобы в них заниматься земле-
133 делием в смысле разведения хлебных злаков и всякого рода плодовых деревьев; одним из таких условий рас- цвета греческого земледелия, как вы знаете, было возде- лывание маслин; жиры были в большой цене, и торговля растительными маслами была одной из доходных статей населения. Местами находились богатые руды, слои пре- восходного мрамора. Кантональный дух Греции, гражданские свободы, ее умеренный климат, приветливое море, которое прямо зо- вет человека совершать путешествия от острова к острову, ее положение между чрезвычайно богатыми полудикими странами, откуда можно было извлекать сырье и прода- вать на Восток, и культурно-богатым Востоком, где мож- но было устраивать фактории, колонии, которые занима- лись бы вывозом продуктов азиатской культуры и ввозом туда сырья, — это положение передатчика, положение тор- гового звена, агента обмена между Азией и Европой ма- нило грека, и Греция стала быстро цивилизоваться. Скоро она стала конкурировать с торговцами — семи- тами, финикийцами — и обогнала их. Рядом с Тиром и Сидоном она организовала в Передней Азии целый ряд больших греческих городов, как Смирна, Эфес, Милет, за- селила юг Италии и Сицилию, создав там такой центр, как сицилийские Сиракузы. Таким образом этот малень- кий народец сетью раскинулся по берегам Средиземного моря, сделавшись центральным торговым народом мира. Торговые города всегда имеют тенденцию к республи- канскому управлению. Торговый город, как таковой, сей- час же выдвигает буржуазию, выдвигает, с одной сторо- ны, купца-морехода, с другой стороны, кораблестроите- лей, ремесленников, которые производят на отдельные рынки всевозможные предметы обихода, и иногда ману- фактуриста, который таких ремесленников собирает во- едино в капиталистически организованную хозяйственную единицу, а такая буржуазия стремится ограничить власть монарха, власть помещиков. Она не желает находиться под контролем феодального государства, состоящего из крестьянской угнетенной массы и бар, где мелкий поме- щик тянет к своему сеньору, а этот сеньор тянет к князю, который в свою очередь является вассалом короля. Такой феодальный строй организован на военной мощи правя- щего сословия, вооруженного дворянства с его дружиной, и на бесправии крестьянства.
134 Когда рядом появляется город, полный купцов и ре- месленников, которые отнюдь не желают поставить себя в подчиненное положение по отношению к феодалам, то начинается борьба между городской буржуазией и фео- дализмом. Борьба эта имеет разный характер: иногда го- род поддерживает царскую власть против аристократии, а иногда, наоборот, город поддерживает аристократию против царской власти. В Греции это произошло иначе: буржуазия города оказалась настолько сильной, что про- сто сломила царскую власть. Но титул царя, базилевса, остался в Греции. В наиболее отсталых странах, как Спарта, выбирали двух царей, и они представляли собой военачальников, которые были поставлены под надзор аристократической коллегии эфоров. Но в Спарте поме- щичий режим как раз мало пошатнулся, а вот в типичной для Греции стране, в той, которая всегда принимается за образец греческой культуры, в Афинской республике,— там базилевс-царь оказался жрецом, т. е. чистым пере- житком, лишенным значения. Власть сначала попала в руки наиболее богатых классов, которые вошли в соглаше- ние с наиболее благородными землевладельческими фа- милиями, но потом стала неудержимо скатываться вниз, и имущественная буржуазия в свои цепкие руки взяла в конце концов всю Афинскую республику, расширила в то же время ее пределы и поставила в зависимость от Афин- ской республики целый ряд других городов, почти всю Грецию. В момент своего расцвета даже последнее убежище консервативной аристократии — ареопаг, высшее судили- ще, она или урезывает в правах, или ставит под свой кон- троль. Но в конце концов афинская буржуазия очутилась перед новым врагом — простонародьем: матросы, простые ремесленники, крестьянство, частью разоренное, пересе- лившееся к этому времени в города, считали себя полно- правными гражданами, и эта беднота афинская стала требовать для себя расширения прав. Возникли новые распри, и прогресс в направлении демократизации Афин шел неудержимо до того момента, когда столкновение Афин со Спартой пресекло нормальное развитие Афин. Каким же образом отразилось это на религии? Наи- более творческую роль в выработке культуры играют Афины, потому что это был наиболее торговый город Гре- ции. В центре культурной, политической, философской
135 жизни оказался самоуправляющийся свободный город та- кого же точно типа, какой мы встречаем в других случаях, когда торговля выдвигается на первый план, как, напри- мер, позднее, в конце средних веков и в начале эпохи Воз- рождения, в итальянских городах с Флоренцией во главе или у нас в Новгороде и Пскове. Это такого же типа самоуправляющийся город, полный борьбы между бога- тыми и бедными. Но помимо этого Афинской республике приходилось отстаивать себя всячески от иноплеменников. Западные полуварварские племена были неопасны, но гигантские восточные державы были опасны до крайности; вы знае- те историю персидских войн и неоднократного натиска персидской монархии на греческие города. Персия стремилась поработить себе греческие колонии в Малой Азии и распространить влияние на материковую Грецию. Вы знаете, как Греция сначала дала геройский отпор Персии и затем оказалась более сильной, чем Вос- ток, когда она под руководством македонского монарха сумела даже Персию поставить в положение вассала по отношению к себе. Было чудом, что маленький свободный народец смог вырасти в такую колоссальную мировую величину и побе- дить, даже подчинить себе, гигантскую военную державу. Во всяком случае опасность в течение всей жизни Греции от варваров организованных, от восточных держав, была налицо, и, стало быть, надо было поддержать боевую мощь своего гражданства. В этом и заключается главная причина высокой гра- жданственности греков. У них тоже были рабы, и никто из греков не протестовал против существования рабов. В этих самых демократических Афинах добрая половина жителей не имела абсолютно никаких гражданских прав; эти люди рассматривались как вещь, принадлежащая гражданам. Правда, утверждают, что в Греции рабство не приняло жестоких форм, но рабство существовало все же в очень скорбном виде, в виде не только лишения гра- жданских прав, но и в виде оскорбительной зависимости от своего господина. Когда шла демократическая борьба в Греции, то это никогда не было восстанием рабов, и даже крайняя демо- кратия не поднимала вопроса об освобождении рабов. Стремления иметь в государстве только свободных гра-
136 ждан не существовало, и самые лучшие демократы, бо- рясь за права крестьянства и ремесленников, говорили только об афинянах по крови, а отнюдь не принимали во внимание военнопленных — людей, попавших к ним в ка- балу. Всяческие меры принимались, чтобы кабальных, но не попавших в рабство облегчить, например должникам многократно отпускались долги, но рабов на волю не от- пускали. Раб рассматривался не как член данной общи- ны, а освобождение от долгов, поддержка разоряющего- ся крестьянина — тенденция прийти на помощь бедняку, организовать его против богатого, была налицо. Она яв- лялась результатом чувства самосохранения афинского народа, который должен был иметь достаточно многочис- ленную и преданную гражданскую армию. В этом и за- ключается разгадка половинчатого демократизма Афин. Когда богачи начинали душить крестьянство или ре- месленников, когда грозило Афинам, что в рабство впа- дет большинство населения, а несколько семей окажутся владельцами всего имущества, крепостниками в отноше- нии остальных, тогда спрашивали: а кто же будет защи- щать Афины, разве раб будет защищать Афины? Нет, раб не нес воинской повинности. Надо, чтобы кто-то нес воин- скую повинность, готов был геройски защищать жену, де- тей, имущество, честь и будущее своей маленькой родины. И вот, чтобы развернуть патриотизм, чтобы иметь такого рода войско, государство поддерживало в решительный для него момент бедняка, организовывало его. Лучшие люди, дальновидные люди становились на сторону бедня- ков и помогли им в деле революции, выковав таким обра- зом гражданское самосознание бедняков, которые взяли защиту дела государства в свои руки и не отдавали его без борьбы. Заметьте, кроме того, что и военная техника постепенно выявляла, насколько важно иметь именно де- мократическую армию. Сначала у греков война велась героями на колесни- цах. У Гомера встречаем царя, дерущегося на колеснице, а около него — безымянную массу, которая не идет в счет. Позднее оказалось, что эти люди на колесницах, запря- женных четырьмя конями, не являются достаточной си- лой; что средний буржуа или мелкий помещик, который выходил в качестве тяжеловооруженного воина, оказался в жизни большей силой, чем одиночка-герой. Но этот про- цесс пошел дальше. Афиняне побеждали потому, что вме-
137 сто гоплитов они выдвигали легковооруженное войско, которое сражалось кожаными и железными мечами и копьями и которое в силу легкого вооружения было очень подвижным. Соответственно этому была выработана и боевая стратегия, и, таким образом, пользуясь возмож- ностью быстрых обходных движений, внезапных нападе- ний, это легковооруженное войско оказалось могуще- ственнее, чем сравнительно небольшие фаланги тяжело- вооруженных помещиков и крупной буржуазии. Тогда демократия приобрела особое значение, и хотя она не только не богатела, но беднела, однако государство вы- нуждено было прийти к ней на помощь, иначе оно не могло бы себя отстаивать перед восточными варварами. Таким образом в Греции развился республиканско- демократический строй, и, если откинем наличность ра- бов, это была одна из самых законченных демократий. Суд, выбор чиновников были организованы демократиче- ски выше, чем в какой бы то ни было стране нового вре- мени, но рядом с этим существовали бесправные рабы. В этой среде должна была преломиться и религия, приобретшая черты, соответствующие этому периоду. Бог был признан как основа мироздания, но старые мифы, имевшие до тех пор характер объяснения явлений природы, начали приобретать все более моральный ха- рактер. Государство в лице своих жреческих коллегий, в лице своих крупнейших поэтов, мыслителей, историков, через свои прекрасные учебные заведения — их мы потом кос- немся— переделало постепенно религиозное сознание на- рода, делая из него как бы школу гражданственности, того мужества, того патриотизма и того чувства равен- ства, которые были необходимы для поддержания Афин- ской республики. Платон, великий философ, только выразил внутрен- нюю сущность греческого государства, когда сказал, что «государство есть воплощение на земле справедливости», что уже в этом слове — «государство» таится справедли- вость. Заметьте, что, когда Платон рисует идеальную рес- публику, он ни на секунду не говорит, что она должна быть республикой равных; он отличает господствующий класс философов, подручный ему класс воинов, класс ре- месленников и торговцев, которым отдана экономическая
138 жизнь, и класс простых граждан, совершающих черную работу. По его мнению, справедливость требует четырех классов, потому что под справедливостью он разумеет внутреннее равновесие государства. Ему кажется, что та- кое государство было бы наиболее жизнеспособным, наи- лучше организованным. Греческая республика не была организована так, как хотел Платон, но она была определенным образом иерар- хически организована: у нее были генералы, ораторы, за которыми шли народные собрания, у нее были, с другой стороны, богачи, которые приобретали торговлей огром- ные имущества; разве трудно было кому-либо из них за- хватить власть? Ведь мы это на каждом шагу видим, и история учит, что демократия — вещь неустойчивая, что тот или другой человек, которого особенно полюбит на- род, который сумеет ему польстить или его купить, или боготворимый войском полководец может легко захва- тить власть. Для обозначения такого человека, который, выйдя из народа, захватит власть, в отличие от царя, который в силу божественного происхождения имеет такую власть, Греция пользовалась словом «тиран». Это было лицо, которое по доверию от народа приоб- рело единоличную власть. И это было постоянным явле- нием в Греции: тиран (генерал, или оратор, или богач) захватывал власть, и его поддерживала именно демокра- тия, потому что он льстил массам, он говорил им: «При мне вам будет лучше, нарушьте конституцию, выберите меня диктатором, а я, как диктатор, буду заботиться о ва- шем благополучии». Почти все тираны прокрадывались к власти путем демагогии. Потом другие слова стали употребляться для обозна- чения тиранов: «цезаризм» и «бонапартизм»... Республика должна была от этого защищаться, надо было внушить каждому гражданину, чтобы он не стре- мился к тирании, надо было внушить богатому, чтобы он не истощал терпения — иначе будет восстание, надо было и бедняку внушить, чтобы он не посягал на крупного тор- говца, на его фирму, не подрывал ее, потому что в этом — базис общего существования. Развернуть в людях чувство справедливости — это значило внушить им идею о том, что греческий мир есть мир гармоничный, что всякий должен держаться своего
139 места, что всякий в полном согласии с целым должен играть ту партию в общем оркестре, какая судьбой ему суждена, а не стараться выйти из нее, нарушая внутрен- ний мир. На самом деле эти республики были клокочущим кот- лом: вся история любой греческой государственности, в том числе и Афин, пестрит демократическими революция- ми и попытками богачей подчинить себе государство, вся- кими нашествиями иноплеменников, восстаниями, возник- новением тиранов, постоянным изгнанием лучших людей афинских из опасения, чтобы они не стали тиранами. Но поскольку это имело место, греческая культурная мысль устремилась к тому, чтобы исцелиться от этих страстей путем воспитания в гражданине идей справед- ливости. А что же внешний мир, стихийный, давал ли он пред- ставление о космосе, о лице как порядке? Да, давал. В Греции природа редко показывала себя нестройной и дикой; она была умеренна, очень ровна, в высшей степени прекрасна и глубоко человечна. А раз можно было в ней заметить незыблемые законы, то почему не предположить в них первоосновы гражданственности? Абсолютная мо- нархия ищет себе религиозной опоры именно в том, что есть бог, отец всех богов, который всем повелевает, и мо- нарх, разрешающий по капризу дела человеческие, в па- раллель себе на первый план выдвигает гневливого, страстного, страшного бога. У греков же, которым хоте- лось доказать, что во всем должен доминировать закон, идея закона природы стала выдвигаться на первый план. Так как они искали наисовершеннейших законов, что- бы организовать свой космос, т. е. внутренний порядок в своем государстве, то, естественно, они обращались к по- рядку в природе и из природы вычитывали, что там есть этот раз навсегда установленный великий порядок или гармония. Всюду, где гражданственность мало-мальски проявлялась, где сложный общественный строй требовал представления о боге справедливости, там выставлялась идея божественной справедливости, там утвержда- лось, что есть всезрящий бог, который до недр сердца ви- дит душу каждого и требует повиновения закону. Как в природе есть закон, в силу которого восходят и заходят луна и солнце, движутся иные светила, меняют- ся времена года и времена дня, так точно есть незыбле-
140 мые законы справедливости: тот же самый бог, который так мощно поддерживает порядок на небесах, поддержи- вает и порядок на земле. Такие идеи мы находим, когда знакомимся в индусской религиозности с древним богом Варуной3, у которого горят тысячи очей — это звезды,— он обнимает землю, он вездесущ и диктует законы миру. Зевс, т. е. бог-отец греков, в древнейшие времена пред- ставлял из себя деспота. У Гомера говорится, что это — бессмертный царь, который сидит рядом с солнцем и, ко- гда другие боги противоречат ему, говорит: «Возьмитесь все за один конец цепи и тяните, я же возьмусь один за другой конец ее и вас всех перетяну, потому что я всех сильнее». Зевс Гомера постоянно разражается гневом, одних любит, других не любит. В гомеровскую эпоху со- знание необходимости, закономерности было слабо, и Зевс вполне может делать, что «левая» нога хочет: он капризен, жесток, величествен, полон всяких пороков и являет из себя живую фигуру тогдашнего царя. Этот Зевс позднее изменился совершенно. Припомните Зевса, какой создался в Греции в ее золотую эпоху и на- шел себе выражение в Олимпийском Зевсе великого гре- ческого ваятеля Фидия4. До нас дошло только отражение этого произведения. Мы знаем, по описанию Павсания5, который видел его, по копиям, которые до нас дошли в мелком виде — большей частью только голова, — и по ним судим, что такое был Олимпийский Зевс. Это была идея божества большой чистоты; здесь гре- ческая религиозная мысль устремилась к тому, чтобы изо- бразить прежде всего справедливого отца — отца, кото- рый любит, но не человеческой любовью, способной к при- страстию, а ровной мудрой любовью. Его любовь грани- чит почти с равнодушием — так она справедлива, — но она может быть и грозной, когда закон нарушен — закон мудрый, который нельзя критиковать, потому что он уста- новлен всеведущим богом. У этого Зевса, этого олимпий- ского законодателя, громадное спокойствие в развитии лба, в выражении губ, во взоре, позе свидетельствует, что он бесконечно мудр, благ в силу мудрости, но это — зор- кий страж раз навсегда данных им мудрейших законов. Это — существо, которое от века создало космический, т. е. мировой, порядок. Общество есть часть этого космоса, и поэтому закон его блюдет сам великий судия — Зевс. Вся государствен-
141 ность, вся идея научных законов, которые не подлежат спору, приобретает, таким образом, характер высшей мудрости, перед которой надо опуститься на колени. Она прекрасна, эта мудрость. Бунтующий грек не мог бы с этим согласиться. Он ска- зал бы: «Я вижу неправду на земле, и я вижу многое в природе, что жестоко, что безбожно». Он стал бы проте- стовать. Но не все же греки были бунтующими. Государ- ственная власть, как таковая, жреческие коллегии, как таковые, греческая интеллигенция почти целиком поддер- живали всеми силами идею этого космоса, идею мирово- го социального порядка как идеального, которому отдель- ные люди должны подчиняться. И отсюда вытекала так называемая греческая траге- дия, величественное создание колоссального усилия гре- ческого гения. Один за другим великие трагики в ряде образов про- тестуют против человеческого бунта. Основная идея гре- ческой трагедии заключается в том, что даже герой, даже величайший человек, даже справедливейший человек, если он нарушает некоторые объективные законы, гибнет. Вы не можете сказать, что этот человек неправ, но фа- тально он осужден на гибель, потому что идея, которую он представляет, одностороння, и порядок может торже- ствовать только на гибели этого человека. Возьмем величайшую и трогательную трагедию Со- фокла 6 «Антигона». Когда вы слушаете речь Креона, вы отдаете ему дань справедливости. Он говорит: «Я воспре- тил хоронить человека, который изменил отечеству, он хотел нарушить нашу гражданственность, он вел на нас полчища врагов, он похоронен не должен быть». Но се- стре этого проклятого человека — Антигоне — во что бы то ни стало нужно похоронить его, потому что закон счи- тает величайшим преступлением перед богами, если бли- жайший родственник не похоронит мертвеца. Это — след анимизма: мертвец, который не похоронен, которому не принесена жертва, — голодный, страдающий дух, который никогда не простит этого, который будет мучиться оттого, что его забыли. Поэтому сестринский долг, предписание самого древнего божества велит Антигоне исполнить долг любви к брату. И она это делает. Тогда ее схватывают, и она гибнет, но гибнет и царь Креон. И это справедливо, по мнению Софокла, потому что
142 не смеет протестовать против государства человек. Гиб- нет Антигона, гибнет и Креон, потому что противопоста- вил государство религиозным идеям. Справедливость торжествует, потому что они погибли оба, потому что справедливость есть гармония. Поскольку эти начала ис- кажены, постольку люди гибнут, потому что представ- ляют лишь одну сторону равновесия. В этой тяжбе выиг- рывает бог, который говорит: «Всякий, кто против госу- дарства или предписаний религии, прав он или неправ, неправ уже тем, что идет против закона, и он погибнет». Но еще более замечательна другая трагедия — «Про- метей». Здесь вы не можете сказать, кому сочувствует ее автор Эсхил7. Когда вы читаете «Прометея», вы видите героя, страдающего за правду. Зевс хотел уничтожить че- ловеческий род, разгневавшись на него, но Прометей за него заступился, ему жалко стало людей. Он их, согласно мифу, превратил в полубожественные существа тем, что дал им огонь, основу техники, открыл множество ремесел и тайн, дал им надежды, которые их услаждают и спа- сают в минуты горькие, и за это Зевс его, как бунтовщи- ка, приковал к горам Кавказа, где печень его терзают коршуны. Все сочувствуют Прометею — и дочери океана, и те самые силы, которые приковывают его. В будущем ему обещано освобождение через Геракла, который сам — сын божий. И, несмотря на это, Прометей — бунтовщик. И мы знаем, что, несмотря на резкие ноты справедливого протеста и всю антипатию, которую внушают посланцы Зевса, старавшиеся сломить гордыню любви, носителем которой изображен Прометей, он склоняет голову перед Зевсом в последней, не дошедшей до нас трилогии, он признает правильность его суда. Но для этого необходи- мо было, чтобы вдруг из-за лика Зевса, как тирана, вы- двинулся лик Олимпийского Зевса, бесконечно мудрого, бесконечно спокойного, чтобы мятущийся человек, титан Прометей, склонился перед ним и сказал: «Ты прав, гос- поди». Таков внутренний смысл этой греческой трагедии, таков смысл той стороны греческой религиозности, кото- рую можно назвать религией Зевса. Это есть религия гра- жданского порядка, распространяемого и на мир. Но помимо Зевса-отца у греков есть еще и бог-сын. Этот бог-сын по преимуществу есть Аполлон (Феб). Первоначально он сливается с богом солнца Гелиосом, но потом он стал главным образом божеством мораль-
143 ным. Этот бог света в смысле нравственном, интеллекту- альном, бог наук, искусств, добрых нравов, внутренней чистоты — словом, бог идеала; и вся религиозность, весь культ Аполлона сводились именно к почитанию чистоты, ясности, уравновешенности, человечности в ее самых луч- ших формах. Изображается Аполлон главным образом двояко: или в качестве человека, только что переходящего от юности к зрелости, т. е. в расцвете, причем ему придаются черты такой красоты, какую только мог себе представить грек, тогда он изображается в моменты величайшего спокой- ствия и самодовлеющего самолюбования; или ему при- давались черты грозные, черты борца-победителя. Аполлон есть выражение воли Зевса, это — сын, ко- торый его волю передает миру через пророков, поэтов. Поэт рассматривался как пророк, как глашатай тайн бо- жеских, и это бог-сын Аполлон внушал такие мысли про- рокам. С другой стороны, он и на битву направляет, когда она справедлива, когда она идет против варваров, против пиратов, против мятежа. Величайшие изречения, кото- рые ему приписывались, гласят: «Познай самого себя», «Держись во всем золотой меры»! Это глубоко греческая философия: концентрация в себе, гармоничность, сочета- ние своих усилий с внешними, нежелание выходить за границы, поставленные космическим порядком. Ярким выражением греческой религиозной мысли яви- лась скульптура. Как вы знаете, никогда и нигде скульп- тура не играла такой роли и не достигла такого высокого расцвета, как в Греции, и это потому, что из богов Греция делала реальный идеал для своего юношества, старалась, приняв известное гражданское равенство, развить из всех граждан наилучших патриотов и воинов. Афиняне сделались народом-педагогом. Громад- нейшее внимание уделялось физическому, умственному и нравственному воспитанию молодого поколения. «Настоя- щие силы страны — в ее сынах», — говорили греки. Вос- питать храбрых юношей, готовых неустанно защищать ро- дину, а с другой стороны, граждан, которые могут пра- вить, которые умеют уживаться внутренне, которые чтят богов, т. е. блюстителей справедливости, которые чисты в жизни, — вот цель греческой государственности. Поэтому, изображая богов, они придавали им вид лю-
144 дей, которые не имеют ни смерти, ни старости, никаких изъянов и пороков. Это — человек в его полном выраже- нии, в его законченном торжествующем выявлении, чело- век, каким он должен быть, каким он хотел бы быть. И в этом непередаваемая, непобедимая мораль греческой скульптуры. И до сих пор мы не поднялись выше этого, это есть мечта о человеке, в котором дух и тело одина- ково развиты, гармонично сплетены и дают аккорд кра- соты чарующей. Таким образом, греческая гражданская религиозность дала нам громадные ценности, вложив их в общечеловече- скую сокровищницу8. Однако к этому не сводилась вся греческая религиоз- ность, у нее была еще другая сторона, более буйная, бо- лее романтическая и более скорбная. Разве мог грек в конце концов признать, что все в мире хорошо — если свет существует, то существует и тьма, — разве мог он, создавший идеал бессмертного бо- га, не считаться с тем, что человек есть смертное суще- ство? Замечательно, что греки часто употребляют выра- жение «смертный» вместо слова «человек». Были и у гре- ков представления о бессмертии души, но, поскольку мы знаем олимпийский мир, поскольку вчитываемся в Го- мера, в трагиков, утешительного о бессмертии души там нет ничего! Там вы находите изображение души после смерти, которое является прямо удручающим, как в Одис- сее, в виде сонма бесплотных духов, которые бродят в недрах земли, страдают от холода и голода, слетаются, как некормленные птицы, на приносимую им живыми жертву. Это — мир, о котором даже царь говорит, что он предпочитал бы быть самым последним свинопасом, чем царем на том свете. Это скорее представление о страда- ниях, о наказаниях. Правда, при этом есть какая-то блед- ная тень счастливого загробного общества, где наиболее заслуженные люди имеют сравнительно спокойное суще- ствование, на что указывает великий миф о Геракле, ко- торый после трудовой жизни сжег себя на костре вслед- ствие больших мук, которые испытывал, но потом, прямо с костра был возведен в величие бога и сидел по правую руку отца; он был признан богом за законного сына, ис- купителя человека и спасителя. Миф о Геракле совпадает во многом с мифом о Христе. Но государственная рели- гия Греции, как таковая, которую мы знаем из поэзии и
145 скульптуры, мало интересовалась вопросом о потусторон- нем мире; она не старалась государственность свою осно- вать на страхе ада и рая, а исключительно на гармонии чувств законности и справедливости. У греков самыми важными формами земледелия было земледелие хлебное, с целым рядом торжеств, относя- щихся к Деметре, богине злаков, матери богов, и затем виноделие, в центре которого стоял бог Дионис (или Вакх). Тут мы встречаемся с новой полосой религиозности, на которую надо обратить внимание. В великом мифе о Деметре, из которого развились элевзинские таинства, рассказывалась такая история. Бог преисподней похитил любимую дочь этой богини — Кору. Богиня-мать по всей земле разыскивает дочь, претерпевает множество всяких страданий и не находит Коры. Наконец, всезрящее солн- це, которое половину времени проводит на небе, а поло- вину — под землей и видит, что там делается, говорит Де- метре, что Кора там, на том свете. Тогда Деметра обра- щается к богу справедливости Зевсу и просит вернуть ей дочь. Зевс отвечает, что готов приказать своему брату Гадесу, царю преисподней, вернуть Кору, если она ни- чего еще не вкусила на том свете, но если она уже вку- сила, то сделать этого нельзя. Оказывается, что Кора уже съела там плод, и поэтому все, что возможно сделать для Деметры, — это чтобы Кора половину года оставалась под землей, а половину года проводила у своей матери. Этот миф на самом деле есть представление о хлебе, ко- торый сеют; следовательно, он умирает, погребается в землю, ждет там своего времени и потом снова возникает к жизни. Таким образом, Кора представляет смерть и воскресение зерна, а Деметра — божество, которое как бы сеет, погребает под землей свою любовь и ждет радо- сти свидания с нею по воскресении ее. Но вместе с тем ведь Деметра скорбит по поводу исчезновения своей до- чери под землей, скорбит скорбью матери по поводу смер- ти своей дочери! «Не родится, аще не умрет». О человеке, который умирает, говорят, что это Гадес, бог мертвецов, забрал его к себе. Гадес есть царь демонов, которые ута- скивают к себе под землю человека. Все переживания ма- тери в данном случае есть выражение скорби по поводу того, что существует смерть на земле. Но оказывается, что положенное в землю возникает вновь, выйдет вновь из
146 земли, воскреснет, возродится к новой жизни. И вот это — чрезвычайно важная сторона элевзинских таинств, имен- но возвещение в образах той истины, что смерти на самом деле нет, смерть есть вещь временная, что человеческая душа бессмертна и что в конце концов когда-то все по- чившие воскреснут так, как воскресает зерно, павшее в землю, как возвращается весна после того, как зима все скосила. В элевсинских мистериях9 участники предавались от- чаянию по умершим, ходили по ночам в похоронные ше- ствия, но затем перед ними изображалась картина вос- кресения. Это был великий праздник, тот самый, кото- рый празднуется и у нас под именем «воскресения Хри- стова». Параллельно этому и в виноделии есть разительное явление: превращение винограда в вино, причем при рас- таптывании, раздавливании плодов течет как бы кровь, и, кто напьется этой крови, тот является причастником божества, как причастник божества есть и тот, кто ест хлеб. К этому откровению можно прийти так: природа — это тело бога, ее создателя; человек питается, вкушает ее часть, вкушает от тела бога. С вином же еще проще: ко- гда человек пьянел, начинал плясать, становился весел или приходил в уныние, плакал, он чувствовал, что слов- но какой-то дух в него вселился: вино им овладело, в нем дух (по-латыни spiritus), — отсюда и название напитков спиртными. А раз в напитке есть дух, демон, овладеваю- щий человеческой душой, то ясно, что пьющий вино не только плоть в себя впитывает, но и дух божий. И вот когда собиралось новое вино и его пили, причем в восторге опьянения, в веселых плясках доходили ино- гда до драк, то это значило, что все были богоодержи- мыми. Это был великий праздник, который был связан с представлением о том, что «никто не родится, аще не умрет», что есть бог, воплощенный в винограде, который уходит в землю, как бы разбрасывает себя по всей земле, воскресает, терпит гонения, страдания, а в конце концов дарует радость, радость объединения со всем космосом. Греческий культурный гений был до такой степени в этом отношении чуток, что он из дионисиевских торжеств сделал опору для Аполлона, и когда начался рост вино- делия в Греции и почитание с ним вместе Диониса, то воз-
147 никло много мифов о том, что Дионис и Аполлон — два сына одного отца. Об этом Дионисе рассказывается свое- образный миф, в параллель тому, который я рассказал о Деметре, но еще более знаменательный и более по-свое- му важный. У Зевса был любимый сын Загрей, и этот сын был захвачен злыми силами, проклятым народом кори- бантов 10. Этот проклятый народ растерзал сына и съел его. В момент, когда людоеды оканчивали пиршество, оставалось сердце Загрея, а богиня справедливости Афи- на увидела с высоты небес пиршество, сразила корибан- тов, а сердце Загрея, еще живое, принесла Зевсу. Тогда Зевс воспринял в себя это сердце и создал вновь бога Диониса. Из трупов корибантов был создан нынешний мир, земля, вода, живые существа и т. д. Какой же вывод из этого мифа? Что корибанты — великие грешники, их тело — проклятое, они убили сына божьего? Да, они уби- ли, но они ели плоть бога, в них есть часть плоти бога, значит, они причастны богу, они восприняли бога, кото- рый в них теперь частично живет. Эта частица божья есть наша душа; наше тело от многогрешной матери, которая убила сына божьего, а наша душа — это часть божья, ко- торая была поглощена, которая, как в темнице, и хочет вырваться из этого мира. Но сердце наше на лоне бога- отца— это Дионис, он — наше сердце, к нему устрем- ляется душа каждого отдельного человека. Спасение пол- ное будет, когда дух, рассеянный в мире, воспрянет, от- толкнет от себя тело, совлечет с себя материю и вновь возникнет в виде воскресшего сына божьего вокруг этого сердца. Какой прекрасный поэтический миф и как он близок к тому, что потом будет называться христианством! Если соединить оба верования, то получится, что, поскольку че- ловек ест хлеб и пьет вино, постольку он причащается бо- жеству во имя идеи своего бессмертия, грядущего спасе- ния от грехов. Все это я вам рассказываю для того, чтобы показать, как греческая мистическая религия вплотную подходила к дальнейшему христианству, и мы после уви- дим, что все эти черты христианство переняло у греческо- го язычества. Но у христианства был еще и другой ко- рень— еврейская религиозность, к очерку которой я те- перь и перейду.
148 Лекция третья [Иудаизм. Возникновение христианства] Переходим к краткому очерку истории развития ев- рейской религиозности. Между греческой и еврейской ре- лигиозной мыслью вовсе не существует той радикальной разницы, которую обычно видят, хотя внешнее несход- ство так велико, что естественна тенденция многих иссле- дователей культуры и крупных философов к противопо- ставлению эллина иудею. Всем знакома такая фраза апостола Павла, что «несть ни эллин, ни иудей». Тут эл- линский и иудейский народы как бы противопоставляют- ся, и в основании противопоставления лежит то, что как эллинский, так и иудейский народы противопоставляли себя всему остальному миру с чрезвычайной резкостью. Эллины считали за человека только свободного элли- на, а всех остальных «варваров» — только за полулюдей, а иудеи считали за человека только правоверного иудея, в иудейского бога верующего, а остальных считали языч- никами и ненастоящими людьми. И тот и другой народ глубоко верил, что именно их народ был избранным, — в этом была их гордость. При этом эллины гордились своей греческой культурой в тесном смысле этого слова, т. е. ис- кусством, наукой, красочностью своей жизни, изяществом форм быта, и это отражалось на их религии, которая, как я говорил прошлый раз, была в высшей степени образной, стремилась к определенному идеалу высшей человечно- сти, идеалу высшего счастливого духа в здоровом жизне- радостном теле. Их религия была в этом смысле, можно сказать, религией человека, каким он должен быть и ка- ким хочет быть1. Наоборот, у иудеев доминировали начала чисто нрав- ственные, а не художественные. В то время как грек, ти- пичный грек, гордился красотой своего тела, изяществом одежды, прелестью своих храмов, наполненных человеко- подобными образами, иудей как будто бы гордился как раз отсутствием всего этого. Изображать бога было стро- жайше воспрещено. Это была религия без образов. Вся- кие не только украшения, но даже простое изящество вы- черкнуто еврейской религией как нечто ненужное и греш- ное. Известная суровость и простота выступают с первого начала в Библии. Это не был еще аскетизм, т. е. умерщв-
149 ление плоти, как он проявился лишь в дальнейшем, но во всяком случае то, что называется теперь пуританством2. Я думаю, многим известно, что разумеется под словом «пуританство»? Пуритане, английские религиозные рево- люционеры XVII века, воспрещали украшения в церкви, музыку в церкви, всякое изящество формы, всякую тон- кую радость жизни. Они носили простое грубое платье, питались грубой простой пищей, жили в простых жили- щах, отрицали всякую поэзию в любви, а относились к любви как к простому разумному браку, все у них своди- лось к здоровой мещанской прозе, в высшей степени че- тырехугольной и штукатурной. И пуритане, настаивая на таком образе жизни, прямо ссылались на Библию и ев- реев. Они называли своих детей Зоровавелями и Гедеона- ми и другими подобными библейскими именами в подра- жание библейским героям. Поэтому, хотя это слово — пуританство — относится к жизни Англии XVII столетия, но оно может быть целиком употреблено для характери- стики еврейской религии. Она именно пуританская, это — религия этическая. Она — антиэстетическая (антихудоже- ственная, чуждая красоты) с точки зрения изобразитель- ных искусств, образности и изящества внешних форм жизни. Поэтому казалось, что греки как будто бы влюблены в природу, красоту, науки, во все стороны человеческих возможностей и даров и красоты природы, а евреи как будто бы исключительно устремились к одному: для них существует бог и больше ничего, в этой идее бога тонет все остальное. Природа есть подножие божье, и только как подножие божье она им и интересна. Человек — по- добие божье, и только в этом отношении он и интересен. Еврей не только монотеист (однобожец), но и мономан, т. е. одержим этой одной идеей, зелот3, т. е. преданный до бесконечности фанатик. Правильно охарактеризовал еврейство великий, по своему происхождению еврейский, поэт — Генрих Гейне4. Он говорит, что основная еврейская черта — это именно способность фанатически увлекаться чем-нибудь и прино- сить всего себя в жертву, это самоотверженное служение некоторой идее, а эллинов он считал способными широко жить, широко наслаждаться, и притом наслаждаться так, что это наслаждение приобретает благородные и изящ- ные черты.
150 Все это как будто бы чрезвычайно резко противопо- ставляет грека и иудея, а между тем основой религии как у греков, так и у иудеев является одна и та же идея — именно идея справедливости. Эта идея справедливости есть не что иное, как прообраз нынешней политической идеи демократии и парламентаризма. В нынешних усло- виях жизни общества парламентаризм является компро- миссом, дающим возможность соблюдать некоторое рав- новесие между отдельными классами, которые иначе вступили бы в открытую классовую борьбу, вместо того чтобы в парламентарных формах друг с другом сгова- риваться. Парламентаризм есть попытка устанавливать постепенно то, что называется конституцией и что, как определил Лассаль5, есть закрепление на листке бумаги развития реальных социальных сил. Такая конституция и есть то, что называли греки и иудеи справедливостью. У греков мы видим даже, что Платон, один из величай- ших воспитателей Греции, стараясь определить, что такое государство, говорит: государство — это есть справедли- вость. Государство — это справедливость, это «конститу- ция». То же самое мы видим и у евреев. Их Иегова — это есть конституция, это есть правда жизни, правда, которая должна быть положена в основу взаимных человеческих отношений. Зевс олимпийский, с его спокойным, мудрым лицом, с его раз навсегда уста- новленной гармонией и законностью над бурями жизни, вовсе не так далек от Иеговы. Если бы Иегову в его по- следней формации, как земного бога, изображали, то как бы его изображали? Как его изображают теперь? Его изображают старцем, величественным, спокойным, муд- рым дедушкой. Правда, Зевса не изображали старцем, его изображали человеком в соку, человеком зрелого воз- раста, т. е. того возраста, когда в окончательной форме развились уже в человеке все его дарования; но это не так уж важно. Просто на греков с их эстетическим вкусом от старости веяло некоторым тлением, некоторой мертве- чиной. Старый человек — это все-таки человек, тронутый смертью, а бог бессмертен, а если он бессмертен, то не должен стареть. Евреи в псалмах изображали бога стар- цем ветхим; даже и это объясняется тем, что они подчер- кивали идею: жил бесконечное количество веков, а зна- чит, уже старец, солидный бог. Но во всяком случае это
151 случайность, а важно то, что он также был могучим, спо- койным, мудрым и справедливым. Теперь я постараюсь проследить перед вами в главных моментах, как развивалась идея Иеговы, или божествен- ной конституции жизни, у евреев. Разница между Зевсом и Иеговой заключается в том, что Зевс был богом торжествующим, государственным, а Иегова очень часто являлся союзником низов, богом ре- волюционным, народным. Этим объясняется, по существу говоря, вероятно, и тот характер буйности, жестокости Иеговы, который сохранился до нашего времени, и тот ха- рактер необыкновенного одухотворенного покоя, который в особенности присущ Зевсу. Иегова очень рано стал богом справедливости. Если он, по Библии, кажется несправедливым богом, то потому, что он сначала был небесным царем только своего пле- мени. Мы встречаем его в самом начале как племенного божка. Каждое племя считало первопредков своих царей хранителями своего национального лица, своим боже- ством, и так как боги признавались человекоподобными, говорящими определенным языком и заключающими ме- жду собой определенные полезные союзы и договоры, то, как говорили тогда, люди вступали с этими своими бога- ми в «завет», т. е. заключали договор, по которому дан- ные лица, данное племя должно кормить божество, при- носить ему жертвы, а божество должно за это разным чу- дотворным образом покровительствовать данному племе- ни в его хозяйстве, в его политической судьбе. Дело в том, что первоначальное божество — это сонм мертвых отцов, братьев, которых нужно кормить, потому что они не могут сами добыть себе пищу, по тому пред- ставлению, которое сложилось о мертвых братьях. Это божество, этот сонм мертвых братьев (Элогим)6 является очень могущественным и влиятельным, от него зависит удача или неудача, хорошее или плохое в жизни человека. Если забыть принести жертву, тогда беда, а если поско- рее зарезать духам барана, то опять они становятся более ласковыми. Иегова и был не чем иным, как этим царем, Саваофом, т. е. вождем этого господствующего войска небесного. Причем под этим войском небесным разумеются не зве- зды, как говорят некоторые, а первоначально именно эти духи, эти мертвые братья. И вот с этим царем мертвых
152 братьев, вождем их умерших предков, еврейский народ и заключил союз, по которому он должен был приносить этому царю этому богу, жертвы, а он в свою очередь дол- жен был покровительствовать еврейскому народу. Как мы знаем, в силу этого союза евреи должны были приносить в жертву первенца, должны были убивать, все равно, будет ли это первый теленок, или первый ягненок, или первый ребенок человеческий. Потом вместо этого стали совершать другую кровавую жертву — обрезание, и это обрезание сделалось признаком того, что данный человек находится «в завете» с богом своим, а кроме того, приносились жертвы животными по-прежнему. А Иегова за это даровал своему народу победу над другими наро- дами и с этой стороны был жестоким полководцем. Так, во время войны, когда евреи одерживали победу, он тре- бовал от них истребления всех побежденных вплоть до детей. Он был бог жестокий к другим народам, а к своему народу милостивый. Иегова был защитником и богом своего народа, жестоким для других народов, но вместе с тем он был бог справедливости внутри своего народа. Я уже указывал вам на то, почему греческому народу, афинскому народу знакома была справедливость демо- кратическая. Потому, что афинский народ должен был в своей политике приходить на помощь бедноте и орга- низовывать ее, заботиться до известной степени о ней, чтобы она не погибла, не оказалась принесенной в жерт- ву богачам, так как иначе афиняне не могли бы иметь военную силу и тогда были бы разбиты сильными врага- ми. Чтобы этого не случилось, нужно, чтобы был солдат, а чтобы был солдат нужно, чтобы был крестьянин более или менее зажиточный. При таком положении вещей если все перейдет в руки богачей, вся земля, все стада, а остальные совершенно обедняют, то с какой стати они будут сражаться? То же самое видим мы у древнейших евреев. Правда, были еще рабы — хотя евреи не были наро- дом, богатым рабами, — но заставлять драться рабов — это самое последнее дело. Рабы плохо работают и еще хуже дерутся. Для этого нужен свободный человек, сво- бодный грек или свободный еврей. Вот поэтому и возник еще, по-видимому, в кочевой период у евреев в этом отно- шении целый ряд законов. Например, были юбилейные годы: каждые 12 лет прощалась часть долгов, а каждые
153 40 лет делался передел имущества для того, чтобы бо- роться с слишком большим скоплением имущества в од- них руках и слишком большим мельчанием его — в дру- гих. Таким образом, конечный идеал, который предуказы- вался так называемым моисеевым законом, заключался в том, чтобы охранять бедняка от богача, бороться против чрезмерного богатства богатых и чрезмерной бедности бедных. Закон Моисея защищал мелкого собственника и боролся против тех, кто делался крупным собственником; он являлся в этом смысле представителем бедных, сла- бых, стоял за равноправный трудовой надел. Генри Джордж7, защитник мелкой буржуазии нашего времени, написал блестящую книгу о законах Моисея. Я рекомен- дую вам эту книгу потому, что именно он глубже многих исследователей понял внутреннюю сущность моисеева за- кона. Итак, в этом заключается сущность и заслуга этого закона; та же мысль потом, во Второзаконии, еще раз выступит с большей еще силой, и мы увидим почему. У афинского народа хотя было много разных потрясе- ний, но резкого перехода от одного быта к другому там не было, а еврейский народ пережил в высшей степени резкий переход: евреи вышли из пустыни и завоевали земледельческий Ханаан. Часто случалось, что какое-ни- будь скотоводческое племя воинственных номадов завое- вывало зажиревшие, распустившиеся в своем комфорте богатые земледельческие государства. Эти богатые земле- дельческие государства захватить было легко, потому что помещики, капиталисты, купцы, окруженные неслыхан- ной роскошью, проводившие время в полной праздности, исключительных пиршествах и т. д., плохо способны были сопротивляться. Таким образом, номады завладевали их землей, их домами, отнимали рабов, имущество, все заби- рали себе, местных жителей обращали в рабов и образо- вывали новое государство. Существует теория в социоло- гии, которая заключается в том, что все решительно госу- дарства возникали таким образом. Об этом учит, напри- мер, известный австрийский социолог Гумплович. Выдающийся историк Огюст Тьерри8 в своей истории проводил приблизительно такой же взгляд; один из самых главных и видных социологов, Липперт9, также высказы- вает подобную идею. Во всяком случае история говорит нам, что если это и не общий факт, то это действительно случалось.
154 Однако евреи не сделали так, как делали обычно: они не сохранили местных жителей в качестве рабов, они всех их вырезали, истребили или изгнали и взяли себе землю, на которой те сидели. Это мы знаем совершенно точно из их преданий, из их исторических книг. И вот когда они уселись на этой земле, тогда началось то самое, что всегда начинается в земледельческом бы- ту,— началось расслоение на богатых и бедных. Богатые стали захватывать землю, другие беднели, земля у них постепенно отбиралась. Тогда они начали вспоминать: а когда ж будет передел, как это бывало и в пустыне? Но богачи не хотели уступать землю, и для того, чтобы обес- печить за собой огромные участки ее, они приступили к организации государства и стали его организовывать не по номадскому патриархальному типу а уже совсем ина- че. Им нужен был такой властелин, который защищал бы их интересы, им нужен был свой царь. Тут богачи сразу определили свою государственную и культурную физиономию. А раз у них должен быть царь, должно было быть и наемное вооруженное войско. Рели- гия также изменилась. Что говорит этим богачам, кото- рые стали одеваться в виссон 10 и багряницу11, которые жили теперь в дворцах и окружали себя целой организа- цией рабов, — что говорит им этот бог скотоводов, кото- рый требует справедливого распределения, суровой воен- ной жизни и т. д. ?! Между тем боги соседних земледельческих стран, раз- ные Ваалы, Астарты, говорили много их сердцу, потому что эти соседние мифы и догматы сводились к созданию таких религиозных форм, которые соответствовали их жа- жде комфорта и богатства: тут были великолепные хра- мы, напряженное религиозно-эротическое сладострастие, празднества и пиры с обнажениями, опьянениями и аро- матами. Вот что являлось главным и основным, состав- ляло форму восточных религий финикиян, сирийцев и других соседей. Их богослужения — это были великолеп- ные пиры, на которых предполагалось, что кроме царей, вельмож и других господ сами боги пируют. Самое глав- ное, что привлекало к жизни, было ее сущностью, — это наслаждение, любовь, сладострастие, они были внешне тонкой церемонией. Это была чувственная, пышная рели- гия. Таким образом, богачи организовались сообразно сво-
155 им мирским идеалам и соответственно этому избрали и бога. Но бедняки с этим мириться не могли — эти бедня- ки еще недавно сами завоевали Ханаан. Это было воин- ственное племя, и оно протестовало против своей аристо- кратии, вы знаете как. Когда в первый раз богачи начинают поговаривать о необходимости иметь царя, то сейчас же один из вели- чайших пророков — а пророки были выходцами из недр самого народа, — народный трибун Самуил12, выступил с резкой филиппикой против царской власти. Я очень со- ветую вам прочитать эту речь Самуила, потому что в ней мы имеем яркий пример настоящей пропаганды против самодержавия. Английские пуритане позднее гремели ре- чами пророка Самуила против Карла I13. Итак, Самуил протестовал против этой тенденции богачей, протестовал горячо и резко, но в конце концов тот же Самуил сам поставил Саула на царство. Дело в том, что, сидя «на земле», уже трудно было сохранить добровольческую ар- мию для защиты границ. Гедеонов становится все меньше и меньше. Говоря о таких судьях, как Гедеон 14, Самуил или сказочный Самсон, нужно сказать, что это были пред- ставители части населения, сохранившей еще свои про- шлые тенденции. И праздник кущей, когда вожди выво- дили народ в палатки, был, так сказать, протестом ското- водческого племени против нового земледельческого строя. Но на самом деле люди жили теперь, конечно, не в ку- щах, не в палатках, а в хороших домах, они расселились на земле, и собрать их в случае необходимости в войско было очень трудно. Поэтому пришлось создать профес- сиональное войско. А раз так, то нужен господин этого профессионального войска, который, с одной стороны, за- щищает, а с другой стороны, стяжает. И тут очень инте- ресно то обстоятельство, что сам Самуил, по библейскому сказанию, создал это войско из иностранцев и сам взял человека, которого считал более подходящим, и помазал его на царство. Саул действительно действовал в соответ- ствии с целями той народной партии, которой был сам представителем. Но это долго не продолжалось. Что го- ворил им Иегова? Цари израильские и иудейские скоро стали нечестивцами в глазах сторонников Иеговы. Разные Ахавы15, Ахазы 16 и им подобные угнетали народ, разби- рали только, чем бить лучше — бичами или скорпионами.
156 Царь думал лишь о том, как бы прикарманить то, что плохо лежит. Кто такую характеристику царей дает? Пророки. Мы узнаем первую легенду, которая относится ко вре- мени царствования Ахава, относительно пророка Илии 17, который жестоко обличал этого царя. Илия был пастух, даже в пище и одежде чуждался продуктов земледельче- ства. Он учил, окруженный самим народом, что все то, что творится при дворе царя, является грехом, что все, что относится к богатству и наслаждению, — это грех, что вся жизнь идет не так, как хочет Иегова, и резко противо- поставлял совершенно определенную идею справедливо- сти и равенства нравам двора и знати. Он говорил, что Иегова есть великий бог, от которого он пришел послан- цем, что этот Иегова требует равенства и справедливости. «Не обижать вдов, сирот и бедных» — вот что он требует! А остальное? Все остальное придет, приложится. Мы находим эти идеи в первой пророческой книге, на- писанной в позднейший период Амосом 18. Амос также был пастухом. Мы не знаем точно, как он умер, но мы знаем, что он принадлежал к определенной партии, ибо в то время израильского царства пастушеские племена, еще сохранившиеся, пастушеская военная демократия яв- лялась главной защитой и охраной для бедных — она вела борьбу с богатыми и с теми идеями, которые прово- дились богатыми классами. Эта партия говорит, что Иего- ва совершенно определенно выступает на защиту бедных, что он карает всякие посягательства на бедных, он любит бедных, для него бедный — свой человек, а богатый чело- век — грешник в глазах бога. Вот это направление развилось в израильском цар- стве, и мы встречаем прямой революционный переворот на этой почве. Ученик Илии Елисей 19 совершает его: он низверг царствующий дом, он истребил весь царствующий дом до последнего ребенка, он убил громадное количе- ство богатых и жрецов Ваала и установил диктатуру яг- вистов, или партии бедняков. Долго это не продолжалось. Стихийные силы, которые у земледельческих народов не- пременно выдвинут новые слои богачей, действовали дальше, и опять установилось то же царство несправед- ливости, какое было раньше и в израильском царстве,— новое господство богатых. Но центр внимания переносит- ся на иудейскую половину царства, и там видим несколь-
157 ко другую картину — там ягвисты давят на власть, и че- рез некоторое время мы видим заметное изменение. Хелкия, первосвященник, находит под алтарем за- бытую, якобы никому не известную книгу Моисея, так называемое Второзаконие. Это Второзаконие не есть собственно книга Моисея, это законодательство, соот- ветственное тому типу, что и законы Солона20 в Афинах. Это было законодательство в защиту должников и мел- кого крестьянства против крупного кулачества и поме- щичества. Написал эту книгу сам Хелкия или кто-нибудь другой из его современников, потому что по всему укладу она отличается от старого Моисеева закона. Это было про- должение старого, но и нечто новое тут было, и это новое было обусловлено новым бытом Этому Хелкии и его ре- форме отвечал царь Езекия 21, ягвистский царь, как видно из самого имени: окончание «ия» всегда означало сокра- щенное Яхве; такие имена любили ягвисты. Этот Езекия был царь высокого благочестия по отношению к Иегове и пророкам. Во главе пророков, крупных пророков, ти- пичных демократических трибунов, стоит в это время Исайя22, один из величайших публицистов мировой исто- рии. Это — типичный политический публицист, оставив- ший после себя великую книгу, содержание которой все вошло в так называемую книгу Исайи, причем все то, что заключается в первых 31 главах, принадлежит действи- тельно Исайе, а все, что идет дальше, начиная с 55-й гла- вы, уже не принадлежит Исайе, а другому человеку — его позднему ученику. Исайя был публицистом, своего рода министром иностранных дел при Езекии руководил судь- бой еврейского народа. Это был единственный еврейский пророк, который стоял также во главе правительства, реально проводил свои идеи мирным путем. Какова же была его политика? Дело в том, что в то время вокруг иудейского царства выросли громадные, победоносные, грозные в своих стремлениях государства. А Исайя стоял во главе ма- ленького «народа божьего». Он знал, что Иегова — это бог справедливости и бог всего мира, всей Вселенной. К тому времени ягвистская мысль дошла до представле- ния, что «наш» бог есть настоящий бог. А между тем ев- рейский народ терпел от фараона Нехао и царя Салма- нассара самые тяжкие поражения, и политики из богатых
158 классов стремились к тому, чтобы заключить союз либо с ассиро-вавилонянами, либо с Египтом, т. е. пристроить- ся к ним. Исайя видел, что это ведет к гибели, и внешняя поли- тика Исайи вся заключается в том, чтобы не заключать никаких союзов, не вступать в войну, держаться в сто- роне. Он говорит: «Сила бога не в армии и славе, не в ца- рях, не в богатстве, не в приобретении земель и всех по- добных явлениях — все они в один прекрасный день мо- гут разлететься совершенно. А вот если все у нас будет справедливо, если все положения справедливости будут соблюдены, если у нас будет некоторое равенство, если бедные, сироты, вдовы будут находить у нас защиту, то бог сумеет вовремя нам помочь». Это был человек, стоявший за преобладание задач внутренней политики и социального законодательства над внешними завоеваниями. И вся внешняя политика дей- ствительно вела к тому, что позволяла этой маленькой ладье лавировать благополучно между большими кораб- лями. Но после Езекии власть немедленно перешла к поли- тическим партиям другого направления, оказывалась в руках то партии египетской ориентации, то партии ассиро- вавилонской ориентации, политика которых сводилась к тому, чтобы втянуть еврейский народ в войны, причем очень часто, как это и у нас было с кадетами, случалось, что одна и та же партия сегодня придерживалась египет- ской, а завтра ассиро-вавилонской ориентации, но всегда это были ориентации против собственных бедных. Бедно- та была снова взята в кулак. Следующий пророк — Иеремия23, ученик Исайи,— был уже человек другого рода: это был человек, носив- ший власяницу, траурные одежды, человек обиженный, которого сажали в яму, который постоянно находился под преследованием, потому что был пораженец! Иеремия был откровенный пораженец. Он говорил: «Мы не должны защищаться, мы не должны защищать Иерусалим. Если хочет бог, чтобы град наш был сметен, так и будет, а если он хочет, то защитит и маленькую дер- жаву, в этом сила нашего бога». «Но дело в том, что нет сейчас правды у вас, у тех, которые растоптали божью заповедь, оплевали данные
159 богом законы, у вас, богачей, генералов и всей аристокра- тии еврейского народа. Вы — величайшие преступники, вы именно политический облик народа, который есть на- род божий, испоганили, и вам это не простится никогда, пока железный жезл не станет ломать ваши черепа и реб- ра. И бог это делает, он это делает руками других наро- дов, он это делает, когда к вам приходят эти полчища ас- сиро-вавилонян или египтян. Бог легко, если захочет, мо- жет этот железный жезл отбросить от себя, потому что стоит ему только дохнуть, и все мнимое великолепие и сила империалистов распадутся, но эти народы суще- ствуют для того, чтобы вас сечь, это божья розга, которая сечет тех, кто забыл правду божью». Итак, Иеремия — откровенный пораженец, который говорит: пусть мы будем поражены, пусть мы будем рас- топтаны, тогда, может быть, появится у еврейского наро- да правда. Таков внутренний смысл проповеди Иеремии: это отчаянный призыв к правде демократической партии в момент, когда она была разбита, когда она была затоп- тана. Иеремия надеется исправить, пробудить такими энергичными мерами народ. Но народ оказывается вовле- ченным в войну. Иерусалим взят, и евреи отведены в Ва- вилон 24. В истории иудейского царства начинается период пле- нения. В течение этого периода было несколько интерес- ных пророков, но самого интересного мы не знаем по име- ни. Это один из величайших публицистов, величайших мыслителей человечества, который в бытность евреев в Вавилоне в плену написал вторую часть книги Исайи, ко- нец ее. Мы знаем, что не Исайя написал эту книгу, потому что в ней под видом пророчества изложен совершенно точ- но ряд таких событий, которые имели место после смерти Исайи. Мы знаем, что у многих народов встречаются та- кие случаи, когда ту или другую книгу, написанную со- временником, приписывают какому-нибудь из старых ав- торитетных писателей. Мы уже указывали, что Хелкия говорил, что будто бы нашел Моисееву книгу, которая на самом деле была написана им самим. Точно так же и в данном случае какой-то великий пророк, имя которого неизвестно, сам написал эту книгу и выдал ее за оконча- ние книги Исайи, который пользовался благоговейной па- мятью, так что выгодно было сказать, будто бы это книга самого Исайи. Однако дух тут уже другой, тут виден яр-
160 кий перелом; это писал человек на дне, в скорби, в пле- ну; он писал не как Иеремия, не как человек, который только еще падает, а как человек, который находится уже там, в пропасти, но вместе с тем мы видим, как в книгу вкрапливаются уже первые лучи надежды. Таков был этот «второй Исайя», таков смысл и характер проповеди его. Надо сказать, что в то время у вавилонян и у персов, которые совершенно переменили уже отношение к евреям и еврейскому богу и разрешили даже евреям вернуться в Палестину (царь Кир), у них, как я уже говорил в про- шлый раз и как мы видим из Бундегеша, существовала вера в появление Саошьянта-спасителя, который приведет их к благу и победе над злом. При этом персы представ- ляли себе Саошьянта как вождя иранцев против туран- цев, который поведет их к победе тогда, когда и все свет- лые силы природы, божьи силы, бросятся против всех темных сил. Еврей, который находился в таком ужасном положе- нии, которому религия все время говорила, что если ты, Израиль, раскаешься, если ты вернешься на путь божий, то бог тебя спасет, — в основание всей своей религии тоже положил надежду на лучшие дни. В будущем будет ис- купление, в будущем будет благо, в будущем придет спа- ситель. Однако «второй Исайя» не рисует спасителя, как рисовали Саошьянта персы, человеком могущественным, князем, который явится на белом коне, в блестящем во- оружении и будет великим победителем. Так думали только некоторые евреи, аристократы-саддукеи, из кото- рых могли выходить такие вожди, как Иуда Маккавей25, вернувший евреям на время блеск чисто национального и военного характера. Что касается «второго Исайи», то он был представителем бедных и он создал, опираясь на народное верование, великий патетический образ мес- сии, который повлиял на судьбы всего мира. Он говорит так: «Вы слышали, что есть господь, бог справедливости? Знайте, что он спасет вас, бедняков, страдальцев. Вы, евреи, забыли бога, вы уклонились от справедливости по пути неравенства, вы обижали вдов и сирот. Но кто это вы? Вы — это богачи, аристократия, но есть среди еврейского народа и те, кто никогда никого не обижал, кто никогда никого не ограбил, кого другие обижали, кто был, как агнец, непорочен и безгласен, кто
161 не протестует, когда его стригут, кто только страдал со- вершенно невинно, на кого Иегова, этот великий бог, смо- трит с высоты своей оком, затуманенным слезой. Еврей- ский народ всеми обижен, но среди этого народа есть бед- ные евреи, которых богатые евреи обижают, которые есть, так сказать, обиженные из обиженных, а сами никогда никого не обижают, а уповают только на милость божью и божью справедливость. И вот во имя этого бедняка, во имя этого страдальца бог простит всему миру все его гре- хи! Он скажет: «Переполнилась чаша моей любви, столь- ко страданий перенесено праведниками, бедняками, что этого достаточно, чтобы перевесить все преступления ми- ра». В то время когда бедняк будет растоптан, избит, посажен с разбойниками в тюрьму, распят, когда одежды его разделят между собой другие, тогда господь бог по- жалеет его, протянет ему руку, выведет из могилы этого праведника, этого истинного человека, посадит его по правую руку от себя и скажет: «Ты — царь, ты — судья над всем народом», и тогда будет благо и слава, тогда Иерусалим загорится великим ореолом, тогда все народы придут к согласию, тогда б»дет всеобщий мир, тогда не будет войн, тогда все будут отдавать свой труд для поль- зы всех, и этот труд будет вознаграждаться сторицей. То- гда даже среди животных будет царить мир, тогда лев и ягненок смогут пастись вместе». Все это учение и легло в основу дальнейшего еврей- ского мессианизма. Еврейская беднота отдыхала на этой вере в появление великого благого бедняка, который бу- дет ужасно страдать в своей жизни, потом умрет и кото- рый после своей смерти послужит, так сказать, последней жертвой перед богом, за которую мир будет искуплен, и совершится великий переворот — бог придет творить суд над всеми с этим праведником и всех, кто был с ним, сделает господствующими в мире, а тех, кто был врагом его, накажет. После этого наступит царство любви и мира. Таков был еврейский мессианизм, который был изло- жен в целом ряде апокалипсисов, в книге Эздры и других книгах. Существовал еще целый ряд других пророков, менее важных, которые своим учением приспособили во многих чертах эту проповедь Исайи к тому времени, ко- гда возникало христианство.
162 Возникновение христианства Мессианизм был очень сильно распространен среди евреев. Часть евреев, правда, увлеклась идеями мирски- ми, светскими идеями, идеями греческого типа, многие священники принадлежали к партии саддукеев26 и элли- нистов. Кроме них были представители еврейства чисто метафизического, это так называемые фарисеи27. Самая сущность их религии была метафизическая в нашем по- нимании этого слова: они верили в загробную жизнь и в воздаяние на том свете. Те, кто исполняет законы Мои- сея, чтит Моисея, те сейчас же после смерти будут участ- никами божьего блаженства, а тот человек, который этого не делает, тот явится жертвой соответственных адов. Наконец, среди евреев было еще особое направление, так называемые зелоты и эбиониты, которые часто носят название назареев, помазанников, христов. Отсюда поза- имствовано и имя Христос. Эти назареи были людьми аскетизма, они постились, они носили одежды, преимуще- ственно скотоводческого типа, они гнали от себя все, что происходило от греческой культуры, они старались жить главным образом в пустыне и вести такой образ жизни, каким жили предки, которые имели общение с Иеговой, как они полагали, и поэтому-то они отказывались, отри- цали, как я уже сказал, все блага тогдашней культуры и говорили: «Мы хотим жить, как жили наши предки, чтя Иегову, в пустыне, питаясь акридами и диким медом, хо- дить в рубище, в грубых одеждах, — вот наша настоящая жизнь». По-видимому, типичным образом для назареев является образ Иоанна Крестителя28. В нем мы видим как раз все эти своеобразные черты. Из учения Иоанна Крестителя мы видим, кто такие были назареи. Мы знаем, какими «филиппиками» разра- жается он против богачей, против фарисеев, против за- конников. Он требует того же, чего требовали и прежние пророки, он требует справедливости, он говорит постоян- но то же, что говорил и Исайя: «Я не есть тот, который будет спасителем, но я его пророк и пришел приготовить, ему путь. И путь этот есть путь равенства. И горы и долы уравняются, и первые и последние будут иметь ту же участь». Существовал ли Иоанн Креститель, мы не знаем, но подобных ему было немало, это был тип. Такие пропо-
163 ведники создавали настроение, из которого развивалось первоначальное христианство. Мы не имеем прямых следов в истории и прямых ука- заний на то, что личность Иисуса Христа существовала как историческая. Может быть, и был какой-нибудь Иисус, один из такого рода проповедников, внешние со- бытия жизни которого, может быть, напоминали в неко- торой степени то, что пророки прорицали. Но более воз- можно, что евангелия в изложении событий просто сле- дуют описаниям пророков. Впервые учение, приписанное Христу, появилось не ранее как через 60—70 лет после предполагаемой даты его смерти. Ни один ученик его не- посредственно ничего не написал, а его учение могло быть записано теми людьми, которые слышали его уже от его учеников. Учение это до такой степени напоминает мно- гие другие учения того времени, что по существу являет- ся сборником изречений и притч, напоминающих отчасти левое крыло фарисеев, отчасти одну секту, о которой я буду еще говорить. Левое крыло фарисеев, из которых некоторые имена нам известны, например Гамалиил29, учитель Павла, го- ворил почти то же, что говорил Христос, — возлюби ближ- него, как самого себя; Гиллель задолго до Христа жил и учил именно в духе Христа; у него выполнение обрядов, соблюдение всего свода законов, всего того, чего требует позднейший узкий талмудизм, не играло роли, а играла роль внутренняя духовная сторона. Суть дела в чем за- ключается? В любви и справедливости! Были, конечно, фарисеи и другого типа, против которых восставали и Иоанн Креститель и евангелия. Другая секта, секта ессеев, не была чисто еврейской: тут отразились учения греков, а может быть, и индусских мистиков. Ессейская секта покоилась на вере в бессмер- тие духа и искупление, т. е. на том, о чем я говорил про- шлый раз, когда касался религии Элевзиса. Подобного рода учения об искуплении за грехи, освобождении духа от земного тела и вознесении этого духа к богу были вос- приняты целым рядом демократических мировоззрений. Во всех тех местах, где демократия отчаялась в счастье на земле, она стала проникаться идеей чрезвычайно стро- гого аскетизма, стала презирать тело. Она страдала на земле, видела только плохое, и отсюда выросла идея, что не может быть радости на земле. Земля —это комок гря-
164 зи, где царит «князь мира сего», т. е. сатана. Явилась даже мысль, что мир этот создан сатаной, а не богом. Очень-де может быть, что дух сидит в плену, может быть, это преступные души или, может быть, это падшие анге- лы, которые за гордость были посажены в тюрьму, т. е. в тело. И чтобы освободить душу из этой темницы, нужно это тело истязать, бичевать, но нельзя путем убийства своего тела получить освобождение. Это так же, как и в индусской религии. Нужно проводить жизнь в аскетизме, в молитве и посте, но не разнеживать тело, нужно убивать все явления телесной радости. Это учение распространилось среди части бедноты. Ес- сеи устраивали общины, коммуны бедных, которые созда- вались, с тем чтобы сообща работать, сообща собирать милостыню. Таковы были ессейские полусоциалистиче- ские коммуны, где не было никакой собственности, где частная собственность объявлялась грехом. Всякий пред- мет, всякая вещь ценилась ими лишь постольку, посколь- ку она необходима для того, чтобы поддерживать жизнь. Это было полное общежитие, в котором уже, если кто- либо скажет: «это мое», считалось грехом. Вот из пересечения этих линий, линии ессейской и ли- нии фарисеев, назареев, и сложились все элементы перво- начального христианства. Христианство первой формации состояло именно из этих элементов, и не нужно было при- шествия личного Христа, чтобы появилось христианство, потому что все эти элементы были налицо. Они-то и све- дены в так называемые евангелия. Евангелие — это кни- га, которая относится к позднейшему времени, причем нужно сказать, что четвертое евангелие противоположно трем первым: иначе рисует жизнь Христа, не так, как три первые, рисует смерть его иначе, чем три первые, иначе передает и учение Христа. Если мы критически рассмо- трим Христа по евангелиям, то увидим в них двух Хри- стов. Это объясняется тем, что не имелось никакого точного исторического материала, а изображали его так, как ри- совала легенда, потому и концы с концами не сводились. Иисус был образ того бедняка, который, родившись в по- следней провинции Галилее, в последнем городе Наза- рете*, у последнего человека — плотника, ходил босым, * Этот город, по-видимому, никогда не существовал.
165 окружен был одними рыбарями и мытарями, т. е. людьми самого бедного положения или людьми самого презрен- ного положения в обществе. Он был другом проституток, другом разбойников, он был настоящим другом «послед- них»: он проповедовал, что последние будут первыми; в конце концов книжники и фарисеи, которых он громил, которым он предсказывал гибель, сговорившись с властя- ми в Риме, убили его. Затем, как сказано Исайей, он вос- крес. Исполнилось то, что было сказано: он воскреснет в третий день и сядет одесную бога. Ну, а дальше? Пришло сейчас же божье царство, цар- ство правды на земле? Разбиты богачи? Нет, но оно ско- ро придет, вот, может быть, в эту полночь придет, не ска- зано когда, мы не знаем, когда придет «жених», и поэто- му нужно его ежечасно ждать. Поэтому нужно жить по- новому, не нужно собирать никаких сокровищ на земле, не нужно работать, чтобы получить какие-нибудь резуль- таты для будущего, нет, нужно жить так, чтобы только как-нибудь перебиться до тех пор, пока придет, наконец, царство божье, которого надо ждать со дня на день. Второй раз Христос появится уже не бедняком, не в изодранном хитоне, не изгнанным, не оплеванным, не рас- пятым, а во всей славе, во всем величии. Перед его при- шествием загремят трубы, от которых распадутся троны, небесные звезды попадают, и земля загорится, и сбудется тогда предсказанное: настанет царство бедных. Он сейчас же пошлет в тюрьму вечную, на вечные мучения тех, кто был врагом бедняков, а бедняков и всех величайших про- роков, которые жили в пустыне по слову божьему, возь- мет в рай, на лоно Авраамово. И когда богач в аду взмо- лится и скажет бедному Лазарю: «Сбрось мне сюда вниз только каплю воды», Авраам скажет Лазарю: «Нельзя, сын мой, между богачом и вами, праведными, — про- пасть». Вот в таком виде учение Христа было быстро воспри- нято теми евреями, которые, как я говорил, жили в общи- нах, которые были разбросаны в разных местах на земле и бедствовали; оно быстро было воспринято аскетически- ми коммунами бедняков, оно быстро было воспринято и всем пролетариатом больших городов, и рабами. Все бед- няки, все обиженные и униженные легко восприняли это учение. Мало-помалу христианство перекинулось в Ма- лую Азию и Грецию.
166 Но с течением времени оно стало меняться внутренне и в конце концов совершенно изменилось, приобрело дру- гой характер. В своей дальнейшей жизни христианство отошло от той социалистической30, демократической ре- волюционной сущности, о которой я только что говорил, и перешло к совершенно другой сущности, которая пре- бывает и посейчас. Христианство первоначально было демократической религией. Оно старалось защитить человека маленького, загнанного, бедного человека, и оно было безжалостно к богатому. Когда к Христу пришел богатый юноша и спро- сил его, как ему спастись, то Христос ответил: «Продай имение свое и раздай бедным», и богатый юноша ушел от Христа опечаленный, потому что на это согласиться он ни- как не мог. Христос сказал самым определенным образом, что места в царстве божьем для богачей нет. Как ни ста- рались провести богачей в царство божье господа священ- ники, но мы видим, что у Христа совершенно ясно ска- зано, что богачам в царстве божьем места нет, потому что все-таки, согласитесь, верблюд в игольное ушко ни- когда не может пройти, как бы ни старались священники протянуть его. Христианство имело социалистический оттенок. Мы видим из Деяний апостолов, как под знаком Христа со- здаются социалистические общины, где отрицалась вся- кая частная собственность, где удержание частной соб- ственности каралось смертью, как это было с Ананией и его женой. Но это не были трудовые общины; все, что нужно для жизни, они сами приготовляли своими руками, но к труду особого прилежания там не могло быть, пото- му что они ждали второго пришествия Христа, они жда- ли небесной революции, которая выведет их из тех вре- менных условий, в которых они пребывают. Кроме того, они были проникнуты жаждой мести по отношению к богатым. Выражение «муки вечные» не бы- ло иносказательным, эта идея была действительно свой- ственна христианству. Да, они, богачи, пойдут на муки вечные. Это уже не то, что у буддистов. Это — бесконеч- ная ненависть по отношению к богачам, ибо только такая бесконечная ненависть может родить желание, чтобы враги терпели вечные страдания. Церковь постоянно это поддерживала, только позднее католичество ввело чистилище, из которого еще как-ни-
167 будь можно спастись, а для остальных нет никакой на- дежды. «Оставь всякую надежду», — написано на вратах ада. Вечная тьма кромешная и скрежет зубовный. Тертуллиан, отец церкви, представляет себе будущее устройство мира по типу нероновских цирков: он пред- ставляет себе обширный амфитеатр, где бедные правед- ники будут сидеть в ложах и смотреть — как некогда гор- дые богачи смотрели со смехом на христианских мучени- ков,— как эти же богачи будут лизать раскаленные ско- вороды и терпеть разные пытки и мучения. Такая надежда на будущее, такое представление о жизни будущего давало возможность беднякам сказать себе: «Хорошо, теперь я жалок, я растоптан, но я сын бо- жий и я буду сидеть с ангелами, а ты, богач, ты, гордец, ты в один прекрасный день пойдешь в ад и будешь му- читься». Смотря на пиры богачей и собирая лишь крохи с их стола, бедняки думали: веселись, веселись, а вот придет смерть, предстанешь на суд божий и получишь по заслу- гам своим. Все мифы, все эти рассуждения о том, что придет ис- купление на том свете, которое составляло тайну бедня- ка,—все они каждый раз говорят о том бедном Лазаре, который почти превращается во второй образ Христа, ко- торый страдает и мучается, но потом, воскрешенный бо- гом, из последнего будет первым, когда совершится не- бесная революция. В один прекрасный день произой- дет то, что рисует великий демократ Микеланджело в своей картине страшного суда: бог типа человека-гиган- та поднимает руку, делает страшный жест— и разрушает- ся весь мир, валится все, что построено богачами, а бед- ные все, и живые, и погребенные, поднимаются из могил, чтобы вкусить от райского блаженства. Вот какая будет революция. Но важно то, что бедные должны были ждать того времени, когда эта революция наступит, ждать смиренно, они не должны были сами выступать с мечом. Когда Петр в Гефсиманском саду выхватил меч и отрубил ухо рабу Малку, то Христос, как говорит Евангелие, велел ему вло- жить меч обратно и сказал: «Разве отец мой не мог бы послать 12 миллионов ангелов, чтобы освободить меня? Если он этого не делает, то, значит, ненужно». Когда Хри- стос ходил в Иерусалим, он спросил: «А мечи у вас есть?»
168 Ему ответили, что есть два меча. «Ну, довольно», — ска- зал Христос и больше об этом не заговаривал. При двух мечах сражаться с легионами — это вряд ли возможно. «Взявший меч, от меча и погибнет», — говорил Христос. Христианство не звало, следовательно, слабых на от- крытую борьбу с мечом против сильных, но, что особенно важно, звало идти путем идейной пропаганды. Это была гениальная мысль первоначального христиан- ского учения, но она впоследствии превратилась в нечто совершенно другое. Христианство, бывшее первоначаль- но демократичным, социалистическим, теряет такое свое значение. Эта гениальная мысль, это величайшее учение бедняков, выросшее из корней, в особенности еврейских, по существу говоря, в дальнейшем превращается в ору- дие против бедняков. Как оно изменилось, как оно изменяло свой внутрен- ний смысл и сущность, как превратилось в орудие против бедняков и затем пустило разного рода еретические от- прыски, которые назывались христианским социализмом, начиная с первых попыток и до самого известного в на- стоящее время толстовства, — будет содержанием моих дальнейших лекций. Лекция четвертая [Христианство и его классовая суть] Я перехожу к изложению самого христианства. Основное христианство, которое носит название эбио- нитского1 христианства, более или менее целиком вырос- ло на еврейской почве; когда мы присмотримся к нему, то увидим, что в основании его лежали такие секты, как секта ессеев, секта назареев2, которые сильно развиты были среди евреев и в Палестине, и в диаспоре (т. е. в рассеянии) среди других иноплеменных народов. Там эти секты разрослись среди самой голой бедноты. Ессейская секта — это кооперативная, даже социали- стическая3 форма взаимной помощи, своеобразный ком- мунизм. Для того чтобы человек не разжигал в себе та- ких желаний, которых удовлетворить нельзя, ессеи про- поведуют полное постничество, всякие излишества совер- шенно воспрещены, пища должна быть простая, вся жизнь была полна соблюдения чистоты и строгости нра-
169 bob. Главным признаком этой секты было полное отрица- ние всякой собственности. Ессейские общины были посе- ления бедняков, которые вели чисто монастырский образ жизни. Жизнь эта, конечно, была безотрадная, и на нее, пожалуй, никого нельзя было бы соблазнить, если бы под нею не было религиозной идеи, а идея эта заключалась в том, что этой строгостью житья, этой чистотой, этим от- казом от собственности, этим преобладанием любви к лю- дям над эгоизмом они-де покупают жизнь вечную. У обыкновенных евреев идея загробной жизни не игра- ла существенной роли. Лишь некоторые фарисеи придер- живались ее, считая, что бессмертие даруется за строгое соблюдение мелочных ритуальных законов. У ессеев эта идея играла существеннейшую роль. По их учению, не только каждый отдельный человек, который живет этой строгой жизнью, гнушаясь земных радостей, тем самым заслуживает мир и счастье на небе, но и все человечество также постепенно проникнется благодаря примеру ессеев чистотой, и тогда-то милость и царство божье воссияют над всей землей. Мы мало знаем об ессееях, терапевтах4 и назареях, но мы можем судить о них по аналогии с другими сектами, которые в то время появились в других местах и отлича- лись такими же чертами. Беднота создает постепенно свою собственную рели- гиозную идеологию, которой бедность не только оправды- вается, но и превозносится как особенная заслуга, равно как кротость, терпение и тому подобные естественные доб- родетели бедных. На этой почве создается особый уклад жизни, подвиж- нической, строгой жизни, озаренной надеждами на божью помощь, полной любовью к человечеству, чувством глу- бокого мира, этим особым чувством внутренней чудесной музыки, которая звучит в душе у человека, когда он от- казывается от эгоизма, когда он ни на что земное не пре- тендует, ни с кем и ни против чего не борется, а отдается на волю судьбы и говорит, что-де не земными благами ре- шается судьба его души, а тем, чтобы в этом мире он сам не сделал никому зла, тогда он свою награду получит-де в другом мире. Все эти моменты колоссально выросли в христианстве. Христианство — это только более широкая и богатая редакция ессейства и назарейства. О том, какова роль личности Иисуса Христа в возник-
170 новении христианства, мы не можем сказать с точностью, потому что евангелия написаны поздно. Мы имеем три основных источника для суждения об Иисусе Христе. Один источник — это запись его учения, которая вылилась более или менее целиком в общих гла- вах евангелий Марка и Матфея, а также в близком к ним толковании евангелиста Луки. Запись эта была сделана через несколько десятков лет после той даты, которая дается как время смерти Христа; таким образом, его уче- ние записано не теми, кто слышал его учение лично, а уче- никами его учеников. Учил ли на самом деле Христос и даже существовал ли он на самом деле, мы не знаем. Из источников, так сказать, светских единственное указание мы находим у Иосифа Флавия5, который гово- рит о том, что при Понтии Пилате появился лжеучитель Христос, который за свое учение подвергнут каре. Ученые единогласно считают, однако, что это поздняя вставка, попросту подделка. Таким образом, все, что мы знаем об учении Христа и его жизни, составлено из легендарных данных. Третьим источником является легенда о жизни Иисуса, записанная еще позднее, чем учение. Например, возьмем вопрос о рождении Христа. Еван- гелие указывает на то, что он родом из Назарета, но вме- сте с тем говорится, что он родился в Вифлееме. Между тем никакого города Назарета никогда не существовало. Христианство первоначально возникло в Галилее, к ко- торой в Иудее относились с пренебрежением, которая была бедной, заброшенной провинцией, где более всего распространилось ессейское учение, и потому именно яви- лось представление, что там, в Галилее, среди назаре- ев и должен явиться Мессия. Отсюда выдуман город На- зарет. Но с другой стороны, представление о том, что Христос должен был родиться в Вифлееме, исходило от пророков. Аристократы еврейские представляли себе Мес- сию существом царского происхождения, он должен был быть из рода Давидова. Демократия склонялась к тому, что Мессия должен был быть мистического происхожде- ния, совершенно особого, нельзя сказать, от кого и как он происходит. От бога — вот от кого он будет послан к нам. Как же справиться с таким представлением? Дается длинная родословная Христа от Адама до Иосифа, для того, как говорит Вольтер, чтобы мы, узнав всех предков,
171 вдруг узнали и то, что Иосиф-то вовсе не отец Христу. Раз Иосиф не был отцом Христа, так для чего же вся родо- словная? Представление, что Христос произошел от девы, является чрезвычайно распространенным у разных наро- дов представлением об их пророках. Когда говорится в легендах, что такой-то человек — сын божий, то это пони- мается в том смысле, что бог сочетался браком с некоей девушкой и от этого брака вырос богатырь. Это мы встре- чаем всюду: и в наших былинах, в персидских, индусских, германских, греческих сказаниях, — всюду мы встречаем это указание на происхождение от бога. Это же представ- ление было и в таких легендах, как легенды о Будде, о Кришне6, которые рождены богом от земной девушки. Так причудливо сочетались различные представления в этой легенде. Но у таких сект, как ессеи, их духовный бог не мог, разумеется, вступать в брак плотский, поэтому эбионитское христианство покрывает эту идею некоторым мраком, некоторым символизмом, мы слышим про благо- вещение, сошествие духа святого в виде голубя и т. п. Это представление уже носит мистический, полуиндус- ский характер; тут мы видим требование, чтобы не было в его зачатии греха, разумея под этим плотское зачатие. Таким образом, мы видим, что предание требует, чтобы Христос родился в Вифлееме от рода Давидова, и неза- висимо от этого требует, чтобы он был галилеянин и сын духа от девы. Поэтому в конце концов писание и говорит, что он был из Галилеи, но потом в Вифлеем попал слу- чайно, потому что как раз в это время была перепись, т. е. что зачат он был в Галилее, а родился в Вифлееме. Но никакой переписи в то время не было, это достоверно известно. Это просто выдумка, которая специально при- думана для того, чтобы объяснить, почему Христос ро- дился в Вифлееме. Как эта легенда с переписью для того, чтобы доказать, что он родился в Вифлееме, так и вся дальнейшая жизнь Христа заключает в себе целый ряд всякого рода неправд, из которых легко вывести заклю- чение, что все вместе здесь — вымысел. Событий из жизни Христа рассказывают нам доволь- но мало, но самое основное и грандиозное событие — это, конечно, его мученическая смерть. И тут мы видим, что сюда притянута целая масса ми- фов о богах-мучениках, о богах воскресших, легенды о ко- торых существовали у многих народов. В повести о смерти
172 и страданиях Христа переплелись такие вещи: с одной стороны, представление о Дионисе, Адонисе и иных богах, которые в известное время по легенде были убиты на- сильственным образом, были побеждены, после чего тьма объяла мир, но которые потом, через некоторое время, воскресли, а с другой стороны, чисто еврейское представ- ление о том, что Мессия должен быть страдальцем, иску- пительной жертвой, что он должен своими страданиями спасти еврейский народ, искупить грехи всего человече- ства. Очевидно, что смерть этого героя должна была при- обрести характер потрясающей трагедии. Поэтому все то, что мы находим у разных пророков, у Второисайи, Аггея7 и других, — все это переносится в обстановку смерти Хри- ста, и переносится очень талантливо. Евангелие рисует нам этот факт смерти и воскресения Христа чрезвычайно ярко и художественно. Описание тра- гической смерти Христа доходит до какой-то особенно ве- личавой высоты и глубины проникновения, но по содер- жанию это та же самая легенда, которая была распро- странена повсюду, — легенда о боге-мученике. Не было города в Малой Азии и далеко за ее преде- лами, где бы ни говорили о боге, который убит и воскрес. Наш праздник плащаницы (страстная пятница) —не что иное, как повторение так называемых адонисий, в честь бога Адониса, про которого говорили, что он был убит кабаном, что тогда солнце закрылось завесой и настала тьма — сумерки жизни, — но потом он воскрес. Праздник этот был распространен в Греции, в Коринфе и в Малой Азии. Он начинался стоном и плачем, люди надевали на себя траурные одежды и раздирающим образом воскли- цали: «Адонис умер!» Это продолжалось три дня, в тече- ние этих трех дней должен был соблюдаться строжайший пост. По прошествии их начинались веселая музыка и пе- ние, люди надевали лучшие светлые одежды и восклица- ли: «Адонис воскрес!» В то время как люди говорили, что Адонис умер, они носили его изображение в гробнице в виде мертвого, а на третий день ставили его во весь рост. Все это до такой степени похоже было на нынешний хри- стианский праздник, что нельзя отрицать одинаковую основу их. Но в христианство вплетается еще и другая идея — идея об искуплении. Таким образом, со всех сторон к этой христианской легенде притягивается масса разных легенд, так что мож-
173 но сказать, что если бы Христа не было, а просто пред- ставители секты, верившей в Мессию, стали бы говорить, что Мессия уже пришел; если бы при этом они стали рас- сказывать о нем как об идеальной фигуре, об идеальном образе, как о таком лице, каким должен бы быть Христос, то они рассказали бы приблизительно все то, что расска- зывает нам Евангелие. Настоящего фактического мате- риала, по которому можно было бы представить себе это- го прославленного бога-человека и как он жил, нет. По мнению эбионитских, чисто еврейских, ессейских христи- ан, Иисус воскрес и ушел к богу, но он скоро, не сегодня, так завтра, вернется, и вернется он уже в другом виде, в грозе и буре, и будет судить живых и мертвых, он отберет тогда праведников для жизни вечной, а грешников по- шлет в вечный огонь. Вот это сущность и основа того, что называется эбионитским христианством. Когда христианство распространилось за пределы Па- лестины на другие города Азии, оно приобрело несколько иной характер. Когда еврейские христиане приходили в Антиохию или Дамаск и говорили: «Вы знаете, что у нас произошло? У нас появился Мессия; это был великий про- рок, который принес с собой великое учение, он был за это осужден на смерть, умер, три дня лежал в гробу, а потом воскрес и в настоящее время находится на небе, но он скоро появится во второй раз и будет судить все че- ловечество»,— то всякий человек в Дамаске или Антио- хии на это отвечал им: «Мы знаем этого бога, мы чтим бога, который умирает и воскресает». Это для них было одно из воплощений того, о чем они всегда думали, вопло- щение того бога, который страдает, который своими стра- даниями и муками дарует победу, который время от вре- мени теряет силы и умирает и потом побеждает, воскре- сает для того, чтобы устроить настоящее счастье на зем- ле. Эта легенда, это представление о боге, умирающем и воскресающем, присущи всем земледельческим народам. Малоазиатские народы, поскольку они понимали Хри- ста, меньше всего внимали тому, что он учил миру и люб- ви, что он являлся учителем еврейского народа, который осуждал представителей палестинской церкви и т. д.; го- раздо важнее было для них подтверждение их собствен- ной надежды на то, что такой-то бог существует. Они го- ворили: «Да, вот это наш бог, который есть бог-сын, такой же бог, как бог-отец, создавший мир». О воплощении бога
174 говорили также и аватары индусов. «В Иерусалиме,— говорили они, — опять появился бог во плоти на земле, и акт великой тайны этого умирания божества за людей по- вторил, и дал обет, что скоро придет снова». В таком виде Христос сливался со старым божеством солнца и приобретал характер существа полностью боже- ственного. Это — бог, он сошел на землю и принес жертву, это он и раньше всегда и везде повторял из века в век в других местах, повторял свою жертву за людей, а теперь он опять пришел в виде земного человека, дал обет, запе- чатлев его кровью, и нам нужно только ждать его победы. Таково было новое полуязыческое христианство. В дальнейшем ходе развития выступает апостол Па- вел— это фигура исключительная, — мысли которого можно было проследить основательным образом в его по- сланиях. Некоторые из этих посланий действительно при- надлежат ему как автору. Тут мы видим новое расслоение христианства. Христианство развивалось главным образом среди пролетариев, совершенно неимущих людей, по большим городам Малой Азии, Греции и Месопотамии, а также среди римского простонародья. Христианство туго распространялось в деревнях. На- ше слово «поганый» происходит даже от латинского сло- ва paganus, что значит «деревенский». Так называли хри- стиане деревенских людей, так как деревня в течение многих десятков и, пожалуй, даже сотен лет оставалась верна язычеству. В крупных городах, где много пролетариев, много ра- бов, христианство имело большой успех. Впрочем, позд- нее, когда, наконец, христианство проникло в деревню, оно укрепилось там больше, чем в городах, так что потом, наоборот, именно деревенское крестьянство сделалось оплотом настоящего христианского правоверия. В самих городах было значительное количество мелких собствен- ников, тружеников, людей мещанского уклада жизни. Среди них христианство приняло несколько иной харак- тер, чем у пролетариев. В то время как рабы и пролета- рии относились совершенно отрицательно к труду, среди этих христиан-ремесленников развивались совершенно другие идеи. Рабы и пролетарии говорили, что одна наде- жда на вторичное пришествие Христа, который даст окон- чательное избавление и устроит суд Христов, мир весь
175 погибнет, и начнется совершенно новая, радостная жизнь — такова была основная мысль эбионитского про- летарского христианства, — и поэтому настоящая жизнь, как она есть, должна быть только подготовкой к этой бу- дущей жизни; в этой жизни не нужно ни к чему стремить- ся, а нужно только ждать «жениха», который «грядет в полуночи», причем никто не знает, когда он придет, по- этому блаженны не Марфы, а Марии, т. е. те, которые ни о чем не беспокоятся, а ждут только второго пришествия Христа. Тогдашним пролетариям действительно нечего было делать, это был класс совершенно обездоленных лю- дей. Но это учение распространилось дальше, проникло и в класс, надежда которого была в работе. Как вы знаете, апостол Павел вел в этом смысле дру- гую линию; он сам был ремесленник, он делал палатки, и одной из самых замечательных заповедей его является заповедь: «Не трудящийся да не ест»8. Он совершенно определенно держится идеи труда, известной трудовой дисциплины, известного правильного уклада жизни. Вместе с тем для него малую роль играет обещание Христа относительно второго пришествия. В послании Павла мы встречаем указание на то, что для него важнее всего, что Христос освободил человечество от власти за- кона, дал ему свободу, возможность развиваться в любви и взаимной помощи. Это-то учение сделалось излюблен- ным учением средних классов. Оно гораздо позднее про- явилось в реформатстве, которое было движением имен- но средних классов против католической церкви. Павел был любимым учителем для реформатов. Для Павла важна внутренняя свобода («мистический экстаз», возносящий, как он говорит, «до седьмого неба»), он уверен, что после смерти каждый отдельный человек, каждый умирающий судится и потом оказывается или членом торжествующей церкви, или отверженным. Это представление не носит уже такого нервного, вос- торженного характера, как у эбионитов-пролетариев. Эбиониты собирались вместе, ждали пришествия Христа, ждали в каком-то экстазе, пели, танцевали, говорили на неведомых языках, было какое-то безумие, когда в них входил дух божий: они бросались на пол, впадали в судо- роги, а потом все обнимались, целовались, и говорили: «Вот сейчас придет Христос». Таков был основной тон
176 христианства эбионитского, т. е. ожидавшего светопре- ставления, он привлекал и прельщал этой напряженно- стью переживаний. Павликиане9 же главным образом проповедовали тру- долюбие, строгость нравов, помощь соседям, они гораздо меньше подчеркивали социальные противоречия, они ду- мали, что каждый проживший только свою жизнь честно после смерти должен быть немедленно удостоен венца за то, что сумел соблюсти свою жизнь. Самой центральной идеей Павла было то, что еврей- ские законы не имеют больше силы, все фарисейские из- мышления, все эти исполнения буквы закона, все эти омо- вения и т. д. — все это неважно для христианства; он был великим свободомыслящим. Христианство в том виде, как оно впервые появилось, — эбионитское христианство дер- жалось еще старых правил: оно учило, что всякий, кто желает спастись, должен быть обрезан, как это делалось по еврейскому обычаю. Павел ведет борьбу против этого, он сталкивается в этой борьбе со всеми другими апосто- лами, которые проповедовали учение Христа и которые будто бы видели и знали Христа, а он-де не знал Христа, у него только было видение на пути в Дамаск, он был даже одно время гонителем его. И вот вместе с тем он решительно и прямо говорит, что Христу не нужно ника- кого обрезания, ненужно субботы, ненужно омовений, не- нужно синагог, что все это неважно, что христианство за- ключается во внутреннем настроении, в следующих запо- ведях: люби ближнего своего, будь честен, верь в Христа. Христос пострадал за грехи мира; после этого все проще- но, все грехи сейчас смываются крещением, стоит только не грешить впредь, и тогда судьба человека будет выше судьбы ангелов. В этой свободе от всяких обрядов, от всяких церемо- ний, от всякого закона Павел видел главное, что принес Христос. Он говорил, что неважно соблюдение внешних форм и обрядов, важно соблюдение правды в жизненных отношениях, важны любовь к людям и свобода духа. Не- важно, в каких словах обращаться к богу, неважно, что- бы видели, как человек молится, как думали фарисеи; не это важно, не жертвоприношения, не жрецы, а важно ду- шевное настроение, высокая нравственность — вот что важно. У Павла это сплетается также с известным мистича-
177 ским верованием в Христа, который разбил оковы смерти и греха и вместе с тем закона и дал людям полную сво- боду, полную возможность быть действительно правед- ными. И когда некоторые павликиане самую эту идею свободы определили так, что, значит, все позволено, для чистого все чисто, все можно, т. е. можно развратничать, пить вино и т. д., что это касается только тела, что для души это не важно, что нужно только верить, а делать можно что угодно, — то это хотя и не было действитель- ным учением Павла, который был даже испуган, когда узнал, что его идею свободы понимают именно так, но все же это было понимание его мысли в той мистической ре- дакции, которую потом многие секты и ереси утвердили. Павел против такого понимания борется, он говорит, что его свобода есть свобода во Христе, а тот, кто свобо- ден во Христе, не только не должен грешить, но и не мо- жет грешить, потому что человек свободный, но во Христе находится в таком высоком состоянии, что не может и подойти к греху. Он требует строгости в этом отношении. Потом мы увидим, что целый ряд требований и учений христианских связывается с Павлом, который, таким об- разом, является родоначальником особого русла христи- анства. Несколько своеобразное толкование представляет со- бой евангелие Луки. Оно более позднего происхождения, чем два первых, и содержит в себе больше демократиче- ского духа. Это есть сборник изречений, которые дошли до его автора. Тут мы встречаем в самой развитой форме знаменитое предание о бедном Лазаре и целую массу из- речений Христа, которые сводились к тому, что «богатые не могут войти в царствие божье, как верблюд не может пройти сквозь игольное ушко» 10; тут мы видим бога, ко- торый заботится о тех, кто обездолен и обижен. Это было, несомненно, евангелие наиболее эбионитского христиан- ства. Из него брали потом цитаты с полемическими целя- ми те христианские секты, которые подчеркивали в уче- нии Христа элементы социальной справедливости и осу- ждение, резкое осуждение Христом богатых и сильных мира сего. Но евангелие это переходит уже за пределы еврейского христианства; это не есть уже христианство первобытное в полном смысле этого слова, это христиан- ство, выходящее за пределы даже малоазиатских городов, получившее полное выражение божественности Христа и
178 его предсуществования, затем вместе с Павлом перекоче- вавшее дальше, в Восточную Европу, в Македонию, пре- ломившееся сквозь представления мещанства, мелких собственников. Мы часто слышим от некоторых «передовых» защит- ников христианства как общую его характеристику, что оно было учением демократическим, социалистическим и революционным. Это так, но оно носило в себе одну черту, которая делает его радикально отличным от нынешних демократических, социалистических и революционных учений. В чем заключалась демократичность христиан- ства? Как видите, оно по происхождению демократично, оно выросло на почве идеологии еврейских пророков, оно пришло с проповедью, обращенной к бедным и убогим, оно говорило, что господа, господствующие князья мира сего — это люди, идущие за дьяволом, который сейчас держит в своих руках судьбы человечества, потому что кругом царит неправда; оно говорило, что бедные, оби- женные, обездоленные, страдающие — все эти Лазари, которые кормятся крохами, падающими со стола богачей, милостями неба будут награждены, им принадлежит цар- ствие небесное. Да, христианство первоначально демокра- тично. Затем, что касается социалистичности его, то в самом евангелии непосредственно о социализме ничего не гово- рится, там говорится лишь об отвращении к собственности. Совершенно непосредственно это звучит в сцене разгово- ра Христа с богатым юношей, который спрашивает Хри- ста, как ему быть, чтобы спастись, и которому Христос от- вечает: «Продай имение свое и раздай бедным»11, а так- же в другом месте, где Христос говорит: «Если у тебя есть две рубашки, отдай одну из них ближнему твоему, который в ней нуждается». Словом, широкая взаимопо- мощь проповедуется евангелием прежде всего как акт победы душевной, человеческой любви над своими мате- риальными потребностями. Не в том дело, чтобы тут со- циализм был указан самим хозяйственным укладом, но дело в том, что богатство не могло быть допущено у хри- стиан, если богатые для того, чтобы спастись, должны были раздать имение свое. Все живут кое-как до того вре- мени, когда установится настоящая жизнь где-то там, по- сле второго пришествия Христа, после преображения земли.
179 Но в более поздних памятниках христианства, в Дея- ниях апостолов, которые знакомят нас с жизнью христи- ан, мы видим уже эту социалистическую идею совершен- но прочной. Их жизнь имеет приблизительно ессейский характер. Мы видим, что христиане живут общинами, в которых существует общинная собственность. Правда, это не были трудовые общины — о труде речи мы встре- чаем мало — это были потребительные общины. Мы ви- дим указания на «вечера любви», где просто хлеб и вино раздаются прихожанам. Конечно, это делалось во имя Христа, и тут, несомненно, играло роль представление о том, что хлеб — это тело божье, а вино — кровь божья, подобие чего мы видим у греков в их элевсинских таин- ствах, таинствах насыщения хлебом и напоения вином, но вместе с тем на эти вечера каждый приносил, что имел, отдавал церкви, а дьякон распределял присутствующим. В этом есть уже коммунистическое начало: отказ от соб- ственности признавался там обязательным. Деяния апо- столов рассказывают, что двое обращенных, которые часть своего имущества принесли, а часть скрыли, под- верглись жестокой каре. Сколько бы ни говорили священ- ники, что они были наказаны за то, что солгали, что если бы они прямо сказали, что столько-то из своего имуще- ства они отдают, а столько оставляют себе, то тогда не были бы покараны, — ясно, что это не так, что это явный софизм. Несомненно, что в некоторой части христианства идея потребительского коммунизма проводилась неукоснитель- но. Мы знаем, что первобытные христианские общины в больших городах были общинами неимущих, которые де- лили между собой братски все; если же имущий человек в эту общину входил, то немедленно начинал благотвори- тельствовать, а иногда и все свое имущество, все свое име- ние раздавал. Когда какой-нибудь высокопоставленный человек — и особенно часто это были женщины, о чем я буду еще говорить, когда перейду к распространению хри- стианства в других слоях населения, не демократиче- ских,— когда такой человек обращался в христианство, оставаясь в прежних условиях своей жизни, то он старал- ся, что мог, жертвовать на церковь. Вот таким образом стало расти имущество церкви, которое называлось «име- нием бедных», оно должно было служить именно для того, чтобы бедные могли не голодать. Тогда так и назы-
180 вали христиан — бедные. Для управления этим церков- ным имуществом, а позднее и недвижимостями выбира- лись особые старейшины. Затем это учение было революционно. Неверно утвер- ждение, что христианство есть сплошная книга любви, это скорее книга терпения. Правда, любовь там играет большую роль, но в каком смысле? Это относится только к беднякам. «Любите друг друга», т. е. христиане, бедня- ки, члены общины. Вся эта любовь относится только к этим братьям, но зато совсем другое отношение мы встре- чаем к врагам христианства, к фарисеям и книжникам, к знати, к гордому Риму, ко всему, что составляет лагерь князя мира сего. Бедным евангелие дарит любовь, но вы знаете хорошо, как на каждом шагу в евангелии мы встречаем гневные осуждения, ругательства против дру- гих. Христос нещадно бранит их, он называет их ехидна- ми, гробами крашеными и т. д. Он даже до того несдер- жан, что, согласно евангелию, берет бич12 и гонит из храма торжников. «Вон из дома отца моего», — говорит он им. Мы видим также, как он гневен, когда говорит об Иерусалиме. Когда мы вспоминаем эти моменты, то мы не можем представить его себе таким мягким, таким крот- ким человеком, каким часто рисуют его: он представляет там собой грозного мстителя. В своем учении он создает также нечто прямо-таки ужасное. Этот любвеобильный Христос создает в своем учении самое страшное, что только можно себе представить, именно ту вечную «кро- мешную тьму»13, вечный скрежет зубовный, вечный огонь без всякой надежды на избавление, которые составляют картину ада. И в этот ад на муки вечные, именно вечные, пошлет этот любвеобильный Христос тех людей, которые грешили на этом свете какие-нибудь 40—50 лет. Здесь также можно говорить о гневе, о мстительном чувстве, которое питали те, кто создал образ Христа, к богатым и сильным мира сего. Евангелие, наоборот, слишком жесто- ко, и некоторые последователи Христа, некоторые хри- стианские учители в первые три века никак не могли при- мириться с этой мыслью о каре вечной. Вечная мука за краткую жизнь — это не вмещается в понятие о справед- ливости, в понятие о справедливом боге. Этот бог был справедливым богом, но он был демо- кратическим богом и революционным богом. Он говорит, что человек должен быть кроток и смиренен, что он не
181 должен бороться с врагами, он должен прощать обиды, он должен терпеть, но ради чего? Апостол Павел пропо- ведует любовь так: прощай врагам своим. Это звучит очень по-христиански. Но затем он к этому сейчас же при- бавляет: этим ты собираешь уголья на голову их. Это уже совсем не так любвеобильно. Представьте себе такого христианина, которого оби- дели, которому кто-нибудь дал пощечину и который по- том подставил другую ланиту и в это время думал: «А сколько угольев я тебе этим на голову положил!» 14 Разумеется, это не столько любовь, сколько терпение. Главное, христиане должны были терпеть, не нужно было ни борьбы, ни завоеваний, нужно терпеть и ждать: придет избавление для тех, которых гнали, оно придет со вторым пришествием Христа, который появится с легио- ном ангелов. Это пришествие Христа будет настоящей революцией, но ее нужно понимать как чудо, исходящее от неба, а сами христиане в эту революцию вмешиваться не должны, только терпеть и ждать. Вот в этом-то и заключается колоссальная разница между нынешним пролетариатом, между его идеями и стремлениями и идеями христианства. Тогда самая демо- кратичность была чисто моральная. О демократии как об общественном активном классе, о демократичности как об общественном строе, как о государственном строе ни- кто не говорил. Правда, евангелие учило, что ни королей, ни князей «у вас» не должно быть15, но это относилось только к церкви, а как вообще устроен политически этот мир, оно не интересовалось. Апостол Павел говорит, что «всякая власть от бога»; он не хотел сказать этим, что хороша она, но ее бог посылает на испытание: вы должны терпеть, вы должны признавать власти предержащие и ни в коем случае не бунтовать. Бог знает их, этих царей неправды, и он вызовет их в свое время из гроба, когда настанет время суда, и воздаст им, но это сделает сам бог, а люди должны только терпеть и ждать, когда придет время воздаяния, когда бог придет судить неправедных, которым все зачтется, все запишется, что сделали они на этом свете. Итак, мы видим, что это был социализм не творческий. Он не говорил о том, что нужно собрать все орудия про- изводства, всю землю и отдать их трудящимся; он не го- ворил о том, что все богатства нужно сделать достоянием
182 труда, который до сих пор только эксплуатировался; он не говорил о том, что всю землю со всеми ее богатствами нужно отнять у тех, которые не по праву владеют ею, передать в пользование тех, кто трудится, чтоб человек трудом своим оплодотворял землю и братски пользовал- ся плодами трудов своих. Этого в христианстве нет, как нет веры в демократию, которой рекомендуется верить не в свои силы, а в небо, нет веры в народ и его труд, а есть вера в чудо. Об этом говорит рассказ о насыщении 5000 человек немногими хлебами. Основная мысль тут заключается в том, что если будет между людьми вера и любовь, то Христос поможет им как-нибудь прожить в этом мире, как-нибудь претерпеть это земное существова- ние. Ведь все эти земные блага неважны, важно только одно — дождаться пришествия Христа, а там — там будет все, что только сердцу угодно, там будет чудная жизнь. Небо пошлет избавление, небо пошлет революцию, по- явится Христос, но не в таком виде, как приходил он в первый раз, он появится не кротким и терпеливым, а силь- ным и грозным, — это будет такая революция, какой ни- кто себе и представить не может, перед которой совер- шенно бледным покажется даже наш большевистский переворот. Тогда солнце остановится, тогда все перевер- нется, все зажжется и запылает, реки и моря разольются, горы встанут и лягут, брат на брата восстанет, страшная гражданская война разразится, губительная и беспощад- ная, которую в конце концов прекратит вмешательство ангелов. Но все это сделается по слову божьему. Хри- стиане не должны принимать в этом никакого участия, они не должны играть никакой активной роли, они долж- ны только молиться. Претерпевший до конца спасен бу- дет. Терпение, терпение и терпение — вот в чем заклю- чается самая сущность учения. В демократичности, социалистичности и революцион- ности христианства мы видим пассивное начало — нужно ждать, ждать и ждать, пока не взойдет солнце правды. Этим оно и отличается от нынешних социалистических революционных учений, которые требуют от пролетариа- та и крестьянства не пассивного подчинения, а активно- сти, которые имеют перед собой задачу устройства людей тут, на земле, немедленно, которые требуют от демокра- тии, чтобы она проявила себя активно. Научный социа- лизм говорит человеку труда: соединяйся со своими бра-
183 тьями, организуйся, отнимай орудия производства у тех, которые пользовались ими для своего собственного бла- га, и обращай все эти мощные, могучие орудия, которые созданы капиталом, на благо всех. Само собой разумеется, что раз этот социализм нужно устроить тут, на земле, раз есть сознательные трудовые массы, раз люди верят в себя, то могут совершить рево- люцию сами, не ожидая, когда ее совершит несуществую- щий бог. И странно было бы слышать в 1918 году, что ре- волюция придет со вторым пришествием Христа, что одна только надежда на это второе пришествие. Никто не утверждает теперь, что лучше подождать до второго при- шествия,— такие речи принимаются теперь как насмеш- ка. Когда кто-нибудь говорит теперь: это-де будет после второго пришествия, то это понимается совершенно в та- ком же смысле, как фраза: «После дождичка в четверг». Тогда же, в те далекие времена, в I веке, такое ожида- ние было совершенно естественно. Но ждали этого при- шествия изо дня в день, каждую ночь вставали и смотре- ли, не начало ли уже гореть небо со всех сторон, не по- явился ли уже Христос. Там была полная пассивность и вера в мощь другой силы, силы бога, — теперь мы актив- но хотим сами завоевать свое счастье здесь, на земле. Лекция пятая [Христианская церковь] Настроение христианской демократии, на которое я указывал в прошлой лекции, оправдывалось крайней сла- бостью этой демократии. Вооруженное восстание как в то время, когда христианство гнездилось только в Палести- не и в ее окрестностях, так и в то время, когда христиан- ство распространилось почти на все большие города то- гдашнего цивилизованного мира, было невозможно. Было сделано несколько безумных попыток в этом роде зелотами нехристианскими, но они все разбивались о же- лезные легионы Рима. Таким образом, оставалось либо прийти в полное отчаяние, либо свое упование возложить не на самого себя, не на справедливость на земле, а на некоторую потустороннюю справедливость — на справед- ливость божью. И вот христианство со всеми его разветв- лениями и богатым миросозерцанием, этот замечательный
184 миф, имевший за собой столько и моральной, и поэтиче- ской прелести, так глубоко связанный, как я указывал, с очень древним мифом о страдающем и воскресающем боге, как нельзя более подходило для того, чтобы спаять тогдашние общественные низы — рабов и пролетариев — в коммуны, полные веры и надежды, ожидавшие со дня на день второго пришествия Христа и вместе с ним нача- ла справедливости, спаять их в социалистические общи- ны1, не производительные, впрочем, но потребительные, где все делилось более или менее поровну. Но христианство шло к победе, и при этом оно во- влекало в свой поток один большой город за другим вплоть до Рима. Постепенно оно стало вовлекать в себя и другие классы. Надо сказать, что, когда я говорю о то- гдашнем пролетариате, вы его не должны представлять мало-мальски похожим на нынешний. Это не был фабрич- но-заводской пролетариат, это не был производительный класс Тогдашний пролетариат был более или менее пара- зитарным классом, это была огромная масса крестьян- ства, разоренного в силу роста латифундий, т. е. громад- ных барских имений. В имениях этих обыкновенно заво- дилось скотоводство и широко применялся рабский труд, а обезземеленное крестьянство собиралось в города. За- тем часто отпускали рабов на волю. И хотя некоторые из таких вольноотпущенников переходили в буржуазию, за- нимались торговлей, богатели, но очень многие просто оставались бездомными людьми и присоединялись к про- летариату. В очень большие города, где раздавали хлеб из опасения голодных бунтов, где устраивали зрелища для масс, собирались десятки и сотни тысяч пролетариев; в Риме было, может быть, не менее миллиона этих разо- ренных людей, которые жили на счет государства, не де- лали ничего, в высшей степени изо дня в день плохо пита- лись и были ужасно пригнетены и унижены каждый в от- дельности, хотя всей толпы пролетарской иной раз и по- баивались правители. Рабы и пролетарии были главной основой христианского движения, но оно, как уже сказа- но, стало вовлекать и другие классы. Павликианство, этот оттенок христианства с его креп- комещанской моралью, с его подчеркиванием необходи- мости правильной трудовой жизни и верой в то, что чело- век должен искупить себя при жизни, чтобы после смерти сейчас же предстать на суд и заслужить прощение, несо-
185 мненно, отвечало интересам главным образом мелкой буржуазии, ремесленников, торговцев и т. д. и распро- странялось как раз в таких провинциях, в которых сохра- нилась крепкая мелкая собственность. Но главным, командующим классом в каждом городе была, конечно, богатая буржуазия, так называемые всад- ники 2, и им подобные. Эта буржуазия занималась откупа- ми, некоторой торговлей, а иногда и производством пред- метов роскоши в сравнительно больших тогдашних, хотя технически довольно примитивных, мануфактурах. Класс буржуазии играл большую роль. В его руках были значи- тельные денежные средства, притом гибкие, текучие. Римское императорское правительство, которое очень ча- сто не считалось с сенаторами, с крупными помещиками и всячески обирало их, часто было в большой зависимо- сти от всадников с их движимым капиталом. Нужно было золото, какие-нибудь доставки, и приходилось платить большие проценты подрядчикам из этой буржуазии. Кро- ме того, играла, конечно, большую роль и земельная ари- стократия, которая обладала латифундиями, этими ги- гантскими имениями, великолепными дворцами, тысяча- ми рабов. Она представляла собой другую часть господствующего класса. Господствующим классам при- ходилось до некоторой степени круто от всеобщей бедно- сти, они должны были постоянно думать об обороне про- тив огромного обездоленного большинства. Если бы не было военной силы государства, на которое они опира- лись, то их, конечно, смело бы то или иное восстание ра- бов и пролетариев. По мере того как крестьянства становилось все мень- ше и свободные легионы, т. е. люди, которые готовы были защищать свою родину, таяли, приходилось переходить к наемным войскам. Нанимались войска из дальних мест- ностей, часто даже не итальянцы, а испанцы, галлы, гер- манцы, африканские племена. Во главе этой военной силы стоял император. Император — значит повелитель, что первоначально понималось как полководец. Затем эти императоры, т. е. руководители военной си- лы, которая должна была защищать класс угнетателей, превратились в неограниченных владык, настолько не- ограниченных, что к ним перешло все законодательство, они перестали обращать внимание на сенат; сенат делал то, что они приказывали, и постепенно дело дошло до пол-
186 ного единодержавия, причем для введения общего импер- ского порядка прибегали даже к таким мерам, как обо- жествление императора. Правда, не говорилось, что дан- ный император есть бог, но говорили, что у каждого им- ператора есть свой гений, и этого гения каждого отдель- ного императора заставляли боготворить, строили ему храмы, приносили жертвы и т. д. Около императора со- бирались новые кучки господствующих, его вельможи, большей частью из отпущенных рабов, солдаты, которых он поднимал до себя по боевым заслугам или по другим причинам. Всякий император был окружен тучей фавори- тов, которым давались на откуп и разграбление целые провинции. Они назначались консулами, проконсулами и т. д. Для них конфисковывались имения сенаторов, для них создавались всякие преимущества. Таков был верх- ний класс. Среднего класса почти не было. Можно ска- зать, что интеллигенция существовала в большинстве слу- чаев в качестве какого-то полулакея при богачах. При разных покровителях искусства и науки, богатых людях состояли поэты, художники, которые кормились крохами с их стола, и это до сих пор называется меценатством. А Меценат3 был именно любимец Августа4, вельможа, вокруг которого кормились разные крупнейшие люди культуры, среди них поэты такого колоссального дарова- ния, как Вергилий5 и Гораций6. Вот то положение, которое существовало ко времени возникновения христианства. Христианская эра, т. е пред- полагаемое рождение и смерть Иисуса Христа, относится к царствованию императора Августа, но в Риме христиан- ство стало распространяться гораздо позднее. К этому времени все верхи совершенно прогнили. Им- ператорами сплошь и рядом делались не только люди из знати, но и выходцы из солдат, которых выдвигали легио- ны. Постоянно случалось, что легионеры убивали импе- ратора, так что император, этот земной бог, каждую ночь трепетал, чтобы к нему не ворвались его ближайшие рабы и телохранители и не укокошили его. От страха перед та- кой возможностью он, разумеется, свирепствовал, всюду предполагал заговоры, старался эти заговоры сломить жестокостью, и вследствие этого почти все римские импе- раторы представляли собой в высшей степени свирепых и трусливых деспотов. Свита их все время трепетала. Почти каждый люби-
187 мец императора думал о том, не лучше ли убить своего благодетеля и заключить договор с новым восходящим светилом? И беспрестанно то император посылал любим- цев в цирк на растерзание львам, то любимцы убивали императора. Придворные интриговали друг против друга, иногда заключали союз против императора, затем ссори- лись, клеветали друг на друга и из страха потерять голо- ву старались толкнуть под меч палача своего друга. И еще более ужасное разложение было среди сенаторов. Прав- да, некоторые уезжали подальше и старались не вмеши- ваться в политику, но и такие не спасались, потому что если нужны были большие куши, то богатых сенаторов из оппозиции обвиняли без всякого основания только за- тем, чтобы отнять у них имущество; что же касается сена- торов, которые оставались при дворе, то это было просто запуганное стадо, которое ожидало, кого сейчас выхватят любимцы, чтобы истребить. Низкопоклонство доходило до ужасных размеров. И если богатая буржуазия и была в несколько большей безопасности ввиду текучести своего капитала, то тем не менее и она, несомненно, боялась за себя. В провинциях распространялся ужас и страх перед центром, в провинции направлялись беспрестанные кара- тельные экспедиции, главным образом чтобы их грабить, и провинции восставали как могли, а центр — Рим — тре- петал перед восстаниями и отложениями провинций, дви- жениями варварских легионов против Рима. Вот в этом царстве ужаса и страха развилось крайнее увлечение самой мутной мистикой и суевериями. Его основой в высшем классе являлось разочарование в жиз- ни. Никому уже не на радость были все празднества и вся роскошь: все это приелось, всем пресытились. Поэто- му старались развернуть еще большую неслыханную ро- скошь и доходили до всяких изощрений, как было при императорах Нероне7 и Гелиогабале8. Эта роскошь при- обретала все более восточный характер. Для празднеств строили целые города, топили целые флоты, целые полки должны были сражаться между собой на арене цирка или женщины, мужчины и дети отдавались на растерзание зверям, и это считалось зрелищем особенно пикантным. Вот до каких чудовищных изощрений доходили, чтобы как-нибудь подогреть свою остывшую кровь. Но все это не заставляло забывать смертного ужаса. В старую рели-
188 гию никто не верил, и основы такой религии, какой было старое язычество, никого не могли удовлетворить. Всем жизнь стала ненавистной, всеми овладело то, чему уже тогда римляне нашли название — отвращение к жизни и что впоследствии у англичан получило название сплина. На этой почве происходила масса самоубийств, потому что эти пресыщенность и страх оказывались сильнее ин- стинкта самосохранения. Несколько благородных философских школ старались поправить это дело. Из таких благородных школ назову эпикурейскую и стоическую. Эпикурейская школа учила, что жизнь людям дается только один раз и люди должны провести ее воз- можно более изящно. Дружба, умеренная любовь, уме- ренное наслаждение жизнью, наукой, красотой природы, искусством и т. д. — и так спокойно, ни против кого не злобствуя, изящно, великодушно должен человек про- жить свою жизнь. Бросается в глаза, насколько аристократично это уче- ние. Но кроме того, какое же спокойствие и эпикуреизм были возможны в таком аду, каким был Рим? Стоическое учение, последователем которого был император Марк Аврелий9, сделалось доминирующим. Оно носило другой характер, у него был не атеистический, как у эпикурейцев, а пантеистический уклон. Стоики го- ворили, что весь космос, вся природа представляет собой один великий порядок и каждый человек должен чув- ствовать себя звеном этого порядка. Все, что ни совер- шается, совершается благодаря необходимости, надо ей подчиняться и, сцепив зубы, испытывать все страдания, которые посланы на этом свете человеку. Счастлив тот, кто может перед своей совестью сказать, что никогда не делал зла и безропотно переносил все испытания, выдер- жал искус, и наградой такому человеку является уваже- ние к себе самому. Как видите, это учение для очень силь- ных душ, но это учение отчаяния, которое помогает как раз страдать безропотно и красиво. Стоики называли это желанное чувство «атараксия», что значит бесчувствен- ность или отсутствие всякого волнения, равнодушное от- ношение ко всему. И насколько такое отношение было присуще филосо- фам, видно из того, что мы до сих пор говорим о нем: «философское отношение к жизни». Философским отно-
189 шением к жизни называем, когда человек более или менее спокойно переносит несчастье. Это осталось от стоиков. Стоицизм подходил лишь для сильных душ. Остальные ударились в мистицизм. Раз жизнь была так безотрадна и для богачей, то и богачи, так же как и демо- кратия, думали о загробной жизни. Из моих лекций о гре- ческой религиозности мы видим, что недостатка такого мистицизма в греческой религии не было. Она учила о том, что у человека есть бессмертная душа Вы помните, что я указывал на миф о Загрее, по которому выходит так, что материя поглотила дух, что божество рассеялось в этой мрачной темнице, которой является материя, и что душа человека — это есть плененная птица, которая стре- мится вырваться из грязной клетки, какой является тело. Это учение могло разнообразно варьироваться, и для та- кой вариации было много основ. В древнем мире суще- ствовала общая вера в то, что наша жизнь не окончатель- ная, что существует душа. Человечество так за нее уце- пилось потому, что, когда жизнь реально становится не на радость, все начинают ценить в особенности душу с ее загробными