/
Author: Козлов В.Ф.
Tags: русская литература роман художественная литература
ISBN: 5-7451-0045-1
Year: 1995
Text
л
ВИЛЬЯМ КОЗЛОВ
ПОТЕРЯННЫМ
ВЕК
РОССИЙСКИЙ РОМАН
ВИЛЬЯМ КОЗЛОВ
ПОТЕРЯННЫЙ
РОССИЙСКИЙ РОМАН
вис
Санкт-Петербург
1995
ISBN-5-7451-0045-1
© В. Козлов, 1995.
© Э. Бубович, Н. Розенталь,
Художественное оформление,
1995.
© АОЗТ «ВИС»
Средь наших норм, условностей, приличий
Добро случайно, злу преграды нет.
Рабы успеха, денег и отличий,
На мысль и чувства наложив запрет,
Предпочитают тьму, их раздражает свет.
И так живут в тупой, тяжелой скуке,
Гордясь собой, и так во 1роб сойдут.
Так будут жить и сыновья и внуки
И дальше рабский дух передадут,
И в битвах за ярмо свое падут...
Дж.Г.Байрон
Век обновленья ждет:
Мир первых дней и правда — у порога,
И новый отрок близится с высот.
Вергилий
Мужество есть великое свойство души; народ,
им отмеченный, должен гордиться собою.
Н.М.Карамзин
ОТЕЦ
часть первая
— За что, батюшка, на многострадальную Россию в двад-
цатом веке обрушилось столько бед, всенародного несчастья?
— За грехи наши, сын мой! Сатана отворил врата ада и
напустил на Россию свое бесовское воинство, которое и начало
народ мутить, развращать, отвращать от Бога. Все эти
восстания, революции, войны — это от врага рода человечес-
кого — сатаны. Это он со своими бесами поставил Матуш-
ку-Россию на дыбы. Воровство, лихоимство, убийства, разру-
шение храмов, надругательство над православной верой — разве
это не великий грех? И Господь Бог отвернулся от нас,
вкусивших в начале двадцатого века из чаши зла бесовского яда.
— Простит ли Бог, нас, русских, обманутых бесами?
— Прогоните бесов обратно в ад, восстановите храмы,
обратите взоры на Бога, молите Его о прощении, изгоняйте
отовсюду зло и творите Добро. Бог милосерден!
Откровения отца Константина в беседах
с Мстиславом Юрьевичем Ланским
1. Скелет в шкафу
Он пришел к нему в дом в сумерках, и это было его
роковой ошибкой, хотя этот ублюдок все и рассчитал. Все,
кроме одного — характера Егора Анисимовича Телятникова.
Впрочем, откуда ему и знать-то было? Они впервые встре-
тились весной в 1919 году под Псковом. Телятников, тогда
он еще с гордостью носил свою дворянскую фамилию —
Ланской Мстислав Юрьевич, сражался в армии Булак-Ба-
лаховича против большевиков. Линия Псковского фронта
проходила через город Остров. Рота поручика Ланского раз-
громила батальон красных, многих захватили в плен. Среди
них и был этот низкорослый кривоногий мужичонка с хит-
рыми глазами. Он покорно стоял с поднятыми руками,
когда кавалерийский отряд Ланского, поднимая пыль, про-
носился мимо на конях, преследуя бегущих в панике крас-
ных. Надо было его тогда наискосок полоснуть шашкой...
Но не в правилах молодого поручика-дворянина было уби-
вать сдавшихся в плен. Допросил его, вместе с другим
7
заперли в подвал купеческого дома* Поручик даже фамилии
этого большевичка не запомнил. Да и теперь, спустя пять
лет не узнал бы его, встреть на улице тихого зеленого
города Великие Луки, где вот уже четыре года жил с женой
и малолетним сыном. Мстислав Ланской, сиречь Телятников
Егор, жил под чужой фамилией, которая ему не нравилась,
как не нравилась новая лапотная власть, дикие порядки,
нищета и повальная серость. Ни с кем не хотелось общаться,
разговаривать. Может, и прошел мимо этого невзрачного
мужичонки...
А вот болыпевичок узнал его! Узнал, не признался,
а пришел навестить в сумерках. Стоял лютый январь,
на улицах почти не видно прохожих. В доме Телятниковых
топилась русская печь, бросая блики на обклеенные обоя-
ми стены. Он негромко постучал в гулкую на морозе
дверь. Елена пустила его. Был он в черном овчинном
полушубке, на голове — рыжая лисья шапка, шея замотана
полосатым шарфом, на ногах новые черные валенки. Даже
не отряхнув их в сенях — там стоял у двери голик,—
по-хозяйски прошел в комнату, стащил меховые рукавицы
и приложил корявые с расплющенными подушечками паль-
цы к белому оштукатуренному боку печки. Такие пальцы
на руках, как и треугольниками выпирающие на ногах
мослаки принадлежат замшелым плебеям низкого проис-
хождения.
— Наше вам, господин бывший поручик Ланской! —
елейным писклявым голосом пропел он, оценивающим взгля-
дом окинул статную русоволосую Елену. Она как раз собралась
подкинуть поленьев в печь.
Мстислав Юрьевич не стал отпираться от своей фамилии,
он пристально вглядывался в порозовевшее с мороза лицо
незванного гостя. На густых неровных бровях посверкивали
капли.
— Не узнаете? — противно хихикнул тот.— Ползун я,
Яков Ильич. Вы меня еще знатно нагайкой пожаловали, когда
к вам на допрос привели. Помните? Ползун я, Яша?
Насчет нагайки Ланской не помнил, а вот низкорослую
фигурку на обочине с поднятыми граблястыми руками вспом-
нил. И длинную не по росту серую шинель с прожженной
полой, зеленые обмотки на кривых ногах и. сморщенное будто
от зубной боли бугристое лицо с толстым носом. С облегче-
нием вспомнил, что он тогда на другое же утро отпустил на
все четыре стороны пленных мужичков. Очень уж они были
жалкими и слезно клялись, что их насильно бородатые
комиссары заставили взять в руки винтовки, а они и стре-
лять-то толком не умеют, все больше в небушко палят... Ему
потом влетело от Булак-Балаховича за самоуправство. Боль-
шевики сотнями без суда и следствия расстреливали белых
8
офицеров и солдат, а он, аристократ Ланской, дурацкую
жалость проявил...
— С чем пожаловали, Яков Ползун? — поинтересовался
Мстислав Юрьевич, отложив в сторону роман Мережковского
«Христос и Антихрист», даже не забыл закладку вложить —
вязальную спицу. Хотя и как гром с ясного неба прозвучала
его родная фамилия и давнишнее офицерское звание поручик,
но страха не было. Да это постыдное чувство вообще редко
овладевало Ланским. Первая мировая, гражданская войны
закалили его. Ползун малость не в курсе. Ланской уже был
в чине подполковника и полным Георгиевским кавалером.
Последнего Георгиевского креста он удостоился получить из
рук самого адмирала Колчака, которого очень уважал за ум,
храбрость, благородство.
Елена вопросительно взглянула на мужа, дескать, накрыть
стол, приветить гостя ~ однополчанина? Но поймав его
красноречивый взгляд, ушла в другую комнату, где уже был
уложен семилетний сын — Глеб.
— А если ближе к делу? — Мстислав Юрьевич поднялся
из-за стола. Был он богатырского сложения, высок ростом,
русоволос. Светло-серые глаза его ничего не выражали, да и
голос был ровным, спокойным, однако мускулы под шерс-
тяной поддевкой поверх синей рубашки напряглись. Пришло
знакомое по фронтам чувство опасности. Ох, не просто так
пожаловал на ночь этот типчик!
— Хоть и одет по нашенскому, простецкому, а все одно
за версту видно, что из благородных, — не отнимая рук
от теплой печи, произнес Ползун. Губы его кривила не-
понятная усмешка. Ланской ощутил в себе жаркий прилив
гнева: с какой стати пришел в дом этот мозгляк с видом
хозяина, на что намекает? Впрочем, понятно: намекает на
то, что может продать его Чрезвычайке. Но ведь до се-
годняшнего дня не продал? Иначе вместе с ним вломились
бы чекисты в кожанках с наганами. Значит, шантаж... Но
чем он, полунищий дворянин, сможет откупиться от этого
оборотня? Время голодное, Елена продала свои последние
сохраненные в лихую годину драгоценности еще летом. Вряд
ли что сохранилось и в его питерской квартире. Наверняка
все разграбили большевики и голытьба. В Питере он не
был с 1917 года. Слышал от однополчанина Боровикова,
тоже сменившего свою дворянскую фамилию, что их пя-
тикомнатная квартира в семиэтажном доме на Миллионной
улице занята пролетариями. Они превратили ее в черную
коммуналку: вонь, грязь, пеленки в коридоре... Эх, да что
вспоминать! Может, сохранились черные резные дубовые
потолки и кое-что из бронзы? Вряд ли... Слышал, как
дорвавшиеся до чужого люмпены грабили дворцы, особняки,
опрокидывали бесценные исторические памятники царей,
9
даже русскую национальную сокровищницу — Зимний дво-
рец разграбили!..
И сделали это вот такие... ползуны! Гнев все больше
овладевал Ланским. Боже, и эта мразь теперь хозяева на Руси!
— Вот что, красный большевик Яков Ползун, — сказал
Мстислав Юрьевич. — Нет у меня ни черта, чтобы заткнуть
твою жадную до чужого пасть: ни золота, ни серебра, вот
только нательный крест на труди остался, так с ним я и в
гроб лягу.
— Неужто ничего не заховали, когда началась эта зава-
рушка в семнадцатом? — вроде бы искренне удивился Пол-
зун. — Может, тайничок какой, там в Питере? Или на дачке
под Лугой?
«Ишь, сволочь, — мелькнула мысль. — Все про меня
разнюхал!»
А вслух произнес:
— Я был на фронте, Яков Ползун, воевал с немцами...
Кто же мог подумать, что такие ублюдки как ты воткнут нам
нож в спину?
— Полегче, поручик Мстислав Ланской,— со скрытой
угрозой произнес Ползун. — Я все про тебя знаю, а ты про
меня — ни хрена!
— Ну и кто же ты при этой плебейской власти? Видный
партиец? Или в ГПУ служишь?
— Смелый ты человек, Ланской, видел тогда под Остро-
вом на твоей гимнастерке четыре Георгия. Полный кавалер!
При царе бы в генералах ходил. О себе не думаешь, так
пожалей красавицу жену, малолетку сынишку.
— Что же ты раньше не донес?
— Ну взяли бы тебя, наверное, без суда расстреляли
в подвале ГПУ как лютого врага Советской власти, а
мне * что от этого? Ничего! Я сам таких расстреливал...
Про нагайку я давно забыл, да ты не очень уж больно
и стегнул. Думал попользоваться чем. Может, вспомнишь,
поручик, про тайничок? — он оглядел довольно скромно
обставленную простой мебелью комнату, остановил взгляд
на картине Айвазовского «Девятый вал», точнее, приличной
копии. Глаза у него небольшие, но острые, неопреде-
ленного цвета. Из-под полушубка лоснились на коленах
кожаные штаны, заправленные в валенки. Наверное, на
меху. Содрал с кого-то...
«Чекист местного масштаба. Или как их теперь — гэпэ-
ушник? — снова подумал Мстислав Юрьевич. — Любят ще-
голять в коже и с маузерами!»
— На нет и суда нет, — продолжал Ползун. — А дом-то,
гляжу, у вас справный, как при купце Лужине, вон из окна
видна Казанская церковь, рядом кладбище... Тишь и благо-
дать!
10
«Вон куда, паскуда, гнет! — сообразил Ланской.— На
купеческий дом глаз положил! Губа не дура!»
Двухэтажный дом был старинной постройки на высоком
каменном фундаменте, внизу три комнаты с кухней и двумя
летними наверху. До этой треклятой революции в нем жил
купец Андрей Лужин. Елена — дочь его. В восемнадцатом
купца и его двух взрослых сыновей расстреляли большевики.
Ни за что, просто, что был богатым. Лужин имел в Великих
Луках еще три дома, лабаз, складские помещения. Торговал
он рыбой, льняными изделиями, поставлял в Псков и Питер
сухие и соленые грибы, клюкву, раков. Два каменных дома
конфисковали, а деревянный у кладбища оставили Елене.
Она была санитаркой в армии Брусилова, где и познакомилась
с молодым красивым поручиком Ланским. Там, в окопах под
Брестом в 1916 году и началась их фронтовая любовь. А в
двадцатом году уже не подполковник Мстислав Юрьевич
Ланской, все потерявший после семнадцатого, а в Великих
Луках появился настройщик роялей и пианино Егор Аниси-
мович Телятников. Он и не подозревал, что найдет здесь не
только жену, но и малолетнего сына. Первая мировая война
еще перед большевистским переворотом разлучила их на годы.
Поскитавшись по опаленной войнами России — убежать за
границу Ланскому и в голову не приходило — он наконец
добрался до Великих Лук, зная, что Елена Лужина родом
оттуда. Настройщику роялей и пианино, конечно, в те го-
лодные и холодные годы не нашлось бы работы. Захватившая
в стране власть голытьба и уголовная шантрапа была мало-
культурной, больше думала о жратве, водке, плотских удо-
вольствиях. Эго верхушка, а серая обманутая большевиками
масса так же влачила жалкое существование. Большевики
отменили не только царя, но и Бога, развязали самые низ-
менные инстинкты у народа. Можно стало грабить, убивать,
доносить. Теперь вместо царя и Бога «масса» поклонялась
Ульянову-Ленину. Русский человек без Верховного Правителя
жить не может. А не все ли равно кому молиться? И бывший
революционер-марксист, смекнувший что к чему, быстренько
превратился в божество. Никому еще в России не воздавали
столько почестей и славословий.
В общем только-только зажил Мстислав Юрьевич с
женой — они и обвенчались вскоре после его прибытия сюда
в Казанской церкви — и с сыном, как вот объявился этот
слизняк. И фамилия-то какая: Ползун! Елена работала в
городской больнице медсестрой, Ланской — дежурным по
станции Великие Луки. Заработков на жизнь хватало, был у
них приличный приусадебный участок, фруктовый сад. Елена,
кроме кур и поросенка, с десяток гусей завела. Летом водила
их вниз к Ловати, а подросший сын Глеб приглядывал за
ними.
И что же, все это должно было полететь ко всем чертям —
из-за Якова Ползуна? По натуре Мстислав Юрьевич был
оптимистом, верил, что вороватая большевистская власть
недолговечна, обманутый народ обязательно прозреет и даст
пинка под жирный зад зажравшимся большевикам, чекистам,
пропагандистам-агитаторам... Не разделял он скептицизма и
паники, охватившей многих армейских дворян, и уж совсем
не одобрял в двадцатых годах самоубийств. Для себя он давно
решил, что если уж доведется сразиться с большевиками-че-
кистами, посягнувшими на него и его семью, то он не одного
положит в гроб... Маузер, наган и патроны у него на этот
случай надежно спрятаны в доме. Лучше пулю пустить в врага
ненавистного, чем себе в лоб. Ну разве что последнюю, чтобы
не дать этой садистской сволочи поиздеваться над собой в
застенках ГПУ...
— Дом принадлежит моей жене — Елене, — кивнул на
приоткрытую дверь в другую комнату Мстислав Юрьевич.
— А ты, значит, у нее примаком? На подхвате? —
ухмыльнулся Ползун. — Ладно, Мстислав Юрьевич, не зали-
вай. Ежели тебе дороги супружница, сын, то вот какое будет
мое полюбовное решение: ты... продаешь мне дом с участком.
Бумагу я завтра же составлю, а сам с ними... — он кивнул
на дверь. — Тю-тю, вон из города. Родом-то ты питерский,
вот и вали туда. Нечего тебе тут мозолить мне глаза... И цени
мое доброе отношение к тебе, помню, что ты отпустил нас
под городом Островом, хотя мог бы и к стенке поставить.
— Такие как ты точно бы расстреляли,— вырвалось у
Ланского. Сейчас он искренне пожалел, что не прихлопнул
этого гада. И улыбочка какая у него гадкая, а глазки как
булавочки! Уже смотрит на все, как на свою собственность.
Будто прочтя его мысли, незваный гость сказал:
— Были вы на коне, голубая кровь, а теперь наступило
наше время... Я бы мог и так конфисковать ваш дом-то, но
тогда его отдадут другому. А я вам на дорожку подкину
малость — и все будет по закону!
— Закон грабителя и убийцы! — сквозь стиснутые зубы
проговорил Ланской. — Нож к горлу: кошелек или жизнь? И
ты еще о законах толкуешь, Ползун!
— У вас свои были законы — у нас свои! — ухмыльнулся
тот. — Мне очень нравятся.
— Задал ты мне задачу, Ползун! — в голосе Ланского
прозвучала угроза. — Или — или...
— На моей совести много убиенных, таких как ты...—
улыбка снова раздвинула губы Ползуна, показав мелкие ост-
рые зубы с желтизной. — Может, потому и желаю поселиться
поближе к Божьему храму, чтобы грехи замаливать...
Больше продолжать этот идиотский разговор было не-
зачем. И так все ясно. Эта сволочь взяла его за горло.
12
Только вот переоценил он себя, Ползун! Елена наверняка
все слышит в соседней комнате, слышит и молчит, значит,
надеется на него, мужа, что он сам найдет выход... А
выход один: или он, Ланской, и его семья, или Ползун
будут жить на этом белом свете. Вместе, выходит, тесно
им на грешной земле...
Мстислав Юрьевич поблагодарил судьбу, что его дом на
отшибе, дальше через булыжную мостовую виднеется несколь-
ко деревянных домишек, принадлежащих священнослужите-
лям, но в них сейчас никто не живет: гэпэушники еще в
прошлом году ночью забрали священника и дьякона к себе
и больше о них ни слуху ни духу. Потолклись-потолклись
верующие у закрытых дверей церкви и ушли. На подокон-
нике — стоит только руку протянуть между двумя цветоч-
ными горшками стоит старинная тяжелая из горного хрусталя
пепельница. Остатки прежней купеческой роскоши. Ланской
не курил, но когда были гости выставлял ее на стол. Правда,
гостей в этом доме было мало. Их можно по пальцам
перечесть. Все больше знакомые жены, а он поддерживал
хорошие отношения лишь с начальником станции и еще
двумя-тремя железнодорожниками узла.
Ползун явно вооружен: то и дело опускает правую руку
в карман полушубка. Наган или маузер? Так бы он не
пришел на ночь глядя. Значит, отбирает дом, чтобы быть
поближе к церкви, грехи по убиенным хорошим людям
замаливать...
— Кури, если хочешь, — рука скользнула под занавеску
и извлекла пепельницу, и прежде, чем вымогатель успел
выхватить из кармана револьвер, пепельница обрушилась ему
на голову. Опрокинув табуретку, Мстислав Юрьевич навалился
на Ползуна, его железные пальцы обеих рук сомкнулись
вокруг горла. Глаза Якова выпучились, бритые щеки дерга-
лись, рот с гнилыми зубами раскрылся, а скрюченные рас-
плющенные пальцы тщетно скребли карман полушубка. Когда
смертная пелена заволокла эти невыразительные глаза, а
натужный всхлипывающий хрип прекратился, Ланской с тру-
дом разжал занемевшие пальцы. Он уже их не чувствовал.
Тело Ползуна соскользнуло на пол прямо на березовые
чурбаки у печки. В кармане полушубка, как и ожидал Ланской,
оказался снятый с предохранителя маузер, в другом кармане —
красное удостоверение оперуполномоченного уездного ГПУ
Якова Ильича Ползуна. С удостоверения на него смотрело
хмурое незапоминающееся лицо.
— Он неделю назад приходил в больницу,— услышал
Ланской голос жены. Спокойный голос, ну, может, самую
малость дрогнувший.-Елена тоже прошла две войны. — Был
у главврача, потом чего-то у меня спросил, кажется, про
здоровье одного больного...
13
— Прав был атаман Булак-Балахович, когда мне сделал
выговор за то, что я отпустил эту мразь на волю... — прого-
ворил Мстислав Юрьевич.
— Господи, у тебя лицо белое, а глаза...
— Что глаза?
— Страшные, Мстислав, — прошептала Елена. — Две чер-
ные ямы...
— Не просто убить... задушить человека, — помолчав,
произнес он.— Впрочем, разве это человек?..
— Куда его, Слава? — прикоснувшись к его щеке, спро-
сила жена.
— Пока в шкаф, что наверху, ответил он. — Земля про-
мерзла — ломом не пробьешь.
— Скелет в шкафу,— покачала головой Елена.— По-
мнишь такой анекдот?
— У нас кладбище рядом,— думая о другом, сказал
Мстислав Юрьевич. — Кого-нибудь будут хоронить, я и под-
ложу в свежевырытую могилу этого...
— Грех, Слава.
— А что же делать? Вот откроется церковь — отмолю
этот грех...
Неожиданно Яков Ползун издал совершенно непонятный
звук, и рот его еще шире открылся, показав синий распухший
язык.
— Глеб бы не проснулся! — всполошилась Елена. — Ему
это видеть совсем не к чему.
Стараясь не смотреть на покойника, она быстро ушла в
соседнюю- комнату, а Ланской, взвалив на плечо труп в
полушубке, вышел в темные сени и ощупью стал подниматься
по деревянным ступеням в верхние нежилые комнаты, где
было почти так же холодно как и снаружи.
Была зимняя ночь 21 января 1924 года.
2. Умер король! Да здравствует король!
Потомственному петербургскому дворянину графского
звания Мстиславу Юрьевичу Ланскому старинный город Ве-
ликие Луки казался большой деревней. Правда, еще в гим-
назии он слышал про этот приграничный город, через ко-
торый проходил в древние времена «путь из варяг в греки»,
слышал и про реку Ловать. Много рассказывала ему про
свой родной город и военная санитарка — купеческая дочь
Елена Лужина. Ее предок служил в войске Александра Не-
вского и пленил трех высокопоставленных «псов-рыцарей»
во время Ледового побоища на Чудском озере в 1242 году.
А еще раньше ратники Лук разгромили отряд литовцев. В
те времена польско-литовская граница проходила всего в
двадцати верстах от города. Тогда-то новгородцы, которые
14
называли Великие Луки своим «оплечьем» воздвигли дубовую
крепость, остатки которой сохранились до нынешних времен.
Елена показала мужу том Карамзина с закладкой, где было
написано: «Великие Луки — город, красивый местополо-
жением, богатый и торговый ключ древних южных владений
Новгородской державы».
Красивы были и церкви в Великих Луках — Казанская,
Пятницкая, Никольская, впоследствии они все были боль-
шевиками взорваны. Много было в городе добротных де-
ревянных домов на каменных фундаментах, купеческих ла-
базов, торжищ. Вдоль улиц росли липы, тополя. Славился
город и своими фруктовыми садами. В мае белые яблочные
лепестки усеивали дощатые тротуары и булыжные мостовые,
по которым звонко цокали подковами гривастые лошади-
тяжеловесы. В эту пору Великие Луки нравились Ланскому,
на работу он ходил пешком от Казанского кладбища мимо
Ямской площади, по Торопецкой улице через деревянный
Лазавицкий мост и дальше по железнодорожным путям до
вокзала.
22 января Мстислав Юрьевич был на дежурстве, когда на
станцию прибежал начальник Главных железнодорожных мас-
терских, крупный багроволицый мужчина в длинном пальто,
подбитом овчиной. На нем лица не было, сначала Ланской
подумал, что он обморозился.
— Ленин... Наш товарищ Ильич помер! — хрипло выдавил
он из себя и обессиленно плюхнулся в потертое кресло у
высокого окна.
С трудом Мстислав Юрьевич удержал себя в привычной
узде: никогда ни под каким видом не выдавать окружающим
свои чувства, лишь перед Еленой он мог позволить себе
отвести душу по поводу новых большевистских порядков,
точнее, беспорядков, творящихся в России. Обычно непью-
щий, он три дня глушил водку дома, когда до Великих
Лук дошла весть о зверском расстреле царской семьи. Один
из Георгиев ему лично вручал Николай Второй. И чтобы
там не говорили в те еще времена про царскую семью,
Распутина, он любил спокойного с умными добрыми глазами
царя и до конца был предан ему. Не одобрял и отречения
от престола. Ланской не сомневался, что указание унич-
тожить царскую семью дали Ленин и Троцкий. Кстати, в
те годы имя Троцкого было не менее известным в народе,
чем имя Ленина.
И вот тиран и убийца... отдал концы! Слухи о его тяжелой
болезни доходили до города, но люди не верили, что их
«отец» Ильич может когда-нибудь умереть. Эту мысль годами
вбивали в головы народу российские газеты. И после смерти
своего вождя большевики истерично вопили: «Ленин умер,
но его дело живо! Ильич жив и будет вечно жить с нами!»
15
Правда, вскоре мальчишки распевали во дворах невесть каким
ветром занесенную в Великие Луки частушку:
От болезни паралич
помер наш отец Ильич!
Лапца-дрица лаца-ца,
нет теперь у нас отца!
Не скажешь, что в этой примитивной частушке звучит
боль по утрате «доброго дедушки» Ленина...
Мстислав Юрьевич напустил на себя грусть-тоску, но
плескавшаяся радость в глазах выдавала его, хорошо, что
начальник распустил нюни и вытирал носовым платком
покрасневшие глаза.
— Что делать, что делать?! — потерянно бормотал он,
глядя в замороженное окно, за которым пыхтела маневровая
кукушка, да слышались рожки стрелочников. Скоро должен
был прийти из Москвы Рижский. На селекторе уже вспыхнула
зеленая лампочка. Ланской пристегнул к полушубку ремень
с кожаным чехлом с красным и зеленым флажками и оцин-
кованной банкой с петардами — неизменная амуниция всех
дежурных станций и путевых обходчиков.
— Все мы смертны, — философски заметил он, вставая
с засаленной табуретки.
— Но это Ленин! Ильич! — бормотал начальник.
— Не Бог ведь! — брякнул Ланской. — Я хотел сказать,
только Господь Бог вечен...
— Царствие ему небесное, — перекрестился начальник.
— Ильич не верил в Бога,— сказал Ланской.
— Побегу, дам гудок! — вскочил с кресла и начальник
Главных мастерских. — Люди еще не знают...
На пороге он споткнулся, и Ланскому пришлось его
поддержать под руку, чтобы не упал.
— Как же мы без него, а? — невидяще взглянул на него
начальник. — Без Ильича-то, а?
И тут Мстислав Юрьевич опять допустил оплошность.
— Король умер! Да здравствует король! — вырвалось у
него.
У начальника мастерских отвисла челюсть, лицо стало
наливаться краснотой. Начальник пил, но в общем-то знал
меру. Пить в рабочее время у, железнодорожников считалось
преступлением.
— Ты чего это, Егор?
— Так обычно выражают свои чувства цивилизованные
народы на Западе, — пояснил Ланской, кляня свой язык. —
Кто-то ведь будет вместо Ленина?
— Да кто же может заменить Ильича? — с болью произнес
начальник. — Ленин — это Партия, Советская власть, Элект-
рификация...
16
— Все так, — согласился Мстислав Юрьевич, прислуши-
ваясь, вроде бы вдалеке уже прогудел паровозный гудок. —
Когда капитан погибает на корабле — за штурвал становится
старший помощник.
— Беспартийный ты, Егор! — с досадой сказал началь-
ник. — Да и по обличью видно, что ты не из простых
людишек... Ты видел Ленина?
— Нет.
— А я видел вот как тебя, когда он речь произносил на
Финляндском вокзале. Помнишь, с броневика?
— Пассажирский прибывает, — озабоченно произнес Лан-
ской и почти силой вытеснил в коридор начальника Главных
мастерских.
— A-а, ну тебя! — махнул тот рукой и побежал по
скрипучему снегу к своим мастерским. Вскоре над сверка-
ющими изморозью путями и станционными помещениями
разнесся протяжный, долго не смолкавший гудок. Желез-
нодорожники Великолукского узла, беспокойно переговари-
ваясь, потянулись к мастерским. Некоторые на ходу крес-
тились. Вспугнутые непривычным гудком станционные галки
суматошно поднялись в морозный воздух, их карканье впле-
лось в этот печальный вопль. А к вокзалу, с желтым фонарем
у трубы, стуча красными колесами уже приближался пас-
сажирский. Мстислав Юрьевич Ланской стоял на перроне
и держал в руке флажок. Полные губы его растянула счас-
тливая улыбка. «Сошел прямиком в ад лысый сатана! —
пело все в нем. — Немецкий шпион, цареубийца, челове-
коненавистник! Каким глупым и серым должен быть народ,
поверивший его лживым картавым речам, вроде этого крас-
норожего болвана начальника Главных мастерских! Конечно,
без протекции самого сатаны Ульянов не смог бы одурачить
столько людей!..»
3» На Казанском кладбище
Сквозь темные лохматые облака иногда прорывалась
ущербная луна, и тогда металлические с ажурной окантовкой
кладбищенские кресты начинали сверкать и испускать го-
лубоватый искрящийся свет. Снег еще не припорошил све-
жую могилу у каменной ограды. Голые обледенелые ветви
царапали покосившийся на другой могиле крест, с огромных
берез и лип просыпалась коричневая труха. Тихо на клад-
бище. Лунный отблеск играет на осколках разбитых окон
Казанской церкви. В звоннице не видно колоколов. Украли
их или по приказанию партийцев сняли и как в бытность
Петра Первого перелили в пушки?.. Мстислав Юрьевич ло-
патой принялся разрывать могилу, про себя испросив про-
щения у сегодня днем похороненного раба Божьего Ивана
17
Порфирьевича Лепехина. Свежеструганный крест с напи-
санной химическим карандашом фамилией он прислонил
к серому в лепешках черной коры дереву. Рыхлая земля
еще не успела обледенеть, и работалось легко. Окоченевший
труп Якова Ползуна в рубахе и кожаных штанах смотрел
в черное облачное небо остекленевшими глазами. Некому
было их закрыть, как и вправить язык в рот. Полушубок
с него Ланской снял еще в тот памятный вечер, когда
так неожиданно отправил его на тот свет. Было у Ланского
подозрение, что не один нагрянул к нему Ползун, но по-
размыслив, пришел к выводу, что с подобным предложением
Яков не посмел бы обратиться к «врагу народа» при сви-
детеле. Чекист полагался на свой гэпэушный авторитет, рас-
терянность припертого к стенке Ланского и маузер в кар-
мане...
Ни он, ни Елена ничего ни от кого не слышали, что в
Великих Луках исчез оперуполномоченный уездного Чека.
Наверное, у них, в Чека, о подобных случаях народ не
информировали. Много темных и подлых дел творили в
России бойцы «железного» Феликса. Они убивали людей, и
их при удобном случае прихлопывали, как мух. Одним больше,
одним меньше — какая разница?..
Лопата скребнула по крышке некрашенного гроба. Мо-
гила была глубокой, почти весь день на этом месте жгли
кострище, чтобы земля оттаяла, вон сколько кругом черных
головешек и угольков. Дым от костра проникал в дом Лу-
жиных, ветер разносил его по кладбищу. Как раз над про-
ржавевшим куполом белой церкви проклюнулась сквозь раз-
реженное облако яркая голубоватая звездочка. Одна-един-
ственная на всем темном небе. Мороз, наверное, градусов
под тридцать, то и дело пощелкивали толстые деревья, но
Ланскому было не холодно: работа согрела его. За каменной
оградой у красного кирпичного пролома топталась на тропе
в валенках Елена. Она в случае чего должна была пред-
упредить о малейшей опасности мужа. Хотя кому взбредет
ночью прийти на кладбище? Глебка уже был уложен в
своей кровати.. При воспоминании о сыне стало теплее на
душе. Глебка рос крупным в отца и стройным в мать.
Глаза у него большие, серые, русые волосы густые. Он в
этом году пошел в первый класс, но к учебе относился
несерьезно, хотя и двоек не приносил в дневнике. Любил
играть со сверстниками в войну: «белых» и «красных», вы-
стругивал на досуге деревянные ружья, откуда-то таскал
домой позеленевшие гильзы, длинные «макаронины» сна-
рядного пороха. Увлеченно колотил по ним молотком, по-
ложив на кусок рельса. Порох трескуче взрывался, впрочем,
не причиняя никакого вреда. Елена выбрасывала «трофеи»,
но Глебка упорно снова приносил их.
18
Сначала Мстислав Юрьевич хотел труп положить прямо
на гроб, но земля была рыхлой и он подкопал длинную
выемку рядом с гробом. Туда и запихнул негнущегося Ползуна
с открытыми глазами. В последний момент вытащил из
кармана его кожаных штанов носовой платок и прикрыл им
белое затвердевшее лицо мертвеца. Комья земли дробно
застучали по крышке гроба. Он невольно оглянулся на пролом,
но от жены никаких сигналов не было, да и ближайший
огонек в окне находился в полверсте от кладбищенской стены.
Время он выбрал позднее, удачное. Главное было незамечен-
ным принести труп на кладбище.
Закончив работу, Ланской взглянул на небо: луна опять
выглянула в просвете черных облаков, морозно замерцали
еще несколько звезд. Может, снег выпадет? Укроет разворо-
ченную могилу, никаких следов не останется. Впрочем, у
свежей могилы всегда много следов, да их особенно и не
видно — земля-то промерзлая. Вроде бы все в таком виде,
как было. Протяжно щелкнуло дерево, если небо расчистится,
то мороз станет еще крепче. Зимой звездное небо всегда к
сильному морозу.
— Никого не видела, — сказала Лена, когда он с лопатой
под мышкой появился в проломе кладбищенской стены.—
Там кто-то прошел с фонарем,— кивнула она в сторону
острова Дятлинка. — И большущая собака подошла ко мне
и валенки обнюхала. Да, еще где-то близко петух проку-
карекал.
— Это в аду встречают Ползуна...
— Когда же наша церковь откроется?
Бога от верующих не спрячешь,— сказал Мстислав
Юрьевич.— Ой, как еще за все аукнется антихристам и их
слугам!
— Грешно так говорить, а я подумала, пока ты там... Что
этот Ползун и Ленин в аду-то повстречались...
Повезло Ланскому с женой, хотя кто знает: не война,
а потом большевистский переворот, возможно, они с Еленой
Лужиной больше и не встретились бы. Генерал Ланской и
графиня — мать Мстислава прочили ему в невесты пле-
мянницу питерского градоначальника. Хорошенькую бело-
курую Лизетт, и она нравилась молодому юнкеру — Мсти-
слав тогда заканчивал офицерское училище. Где теперь го-
лубоглазая тоненькая как тростинка Лизетт? Удалось ей убе-
жать в Париж, где жили близкие родственники по
материнской линии, или нет?..
А с Еленой он повстречался в прифронтовом госпитале
под Брестом, когда его ранило осколком снаряда в предплечье.
Высокая, русоволосая с походкой королевы санитарка Елена
Лужина сразу понравилась ему. Это и не удивительно: вся
переполненная палата выздоравливающих офицеров была
19
влюблена в нее. Большие серо-зеленые глаза, припухлые яркие
губы, нежный овал гладкого белого лица и копна золотистых
волос. Белый халат, перетянутый узким поясом, не скрывал
ее роскошную фигуру. Настоящий былинный тип русской
красавицы. Была она внимательна с офицерами, но не до-
пускала фамильярностей. До той памятной ночи перед самой
выпиской Мстислав не знал: нравится ли он ей? Ко всем
раненым с одинаковым участием относилась санитарка Елена,
прозванная Прекрасной Еленой. В ту осеннюю дождливую
ночь с отдаленным громом она отдалась ему в чердачной
комнате над операционной, где жила. В комнатке и были-то
железная кровать, тумбочка и два стула. И когда ее золотые
волосы выплеснулись из-под белой косынки с маленьким
красным крестом на белые гладкие плечи и зрелую тугую
грудь, он задохнулся от счастья. Именно такой и мерещилась
ему в окопах желанная Женщина. Гладкое белое тело с
большими торчащими грудями, античные линии бедер, плос-
кий живот, мерцающие болотной влажностью глаза, полурас-
крытые полные тубы...
И как же он был изумлен, когда оказалось, что Елена —
девственница! Кругом смерть, грязь, мат, похабщина, оз-
лобленные калеки, лишившиеся ног, рук и еще черт знает
чего — и эта чистота и невинность. В ту ночь Елена
призналась, что впервые полюбила и ни о чем не сожалеет.
Всего две недели длилось их счастье, а потом снова фронт,
окопы, много смертей и крах великой России. Именно
полным крахом считали офицеры царской армии приход
большевиков к власти. Не верилось, что тот самый народ,
который веками верил в Бога, почитал начальство, поме-
щиков, любил своего царя, вдруг превратился в зверя, убийцу
и стал поклоняться сатане. Отвергнув Бога, большевики,
среди которых большинство было не православных, хитро-
умно сумели обратить озверевший от войн русский народ
в сатанинскую веру. Новых богов быстро придумали: Маркса,
Троцкого, Ленина... Знали бы они, как эти сатанисты не-
навидели тот самый народ, который натравили на аристо-
кратов, священнослужителей, истинную интеллигенцию. Са-
танистам нужно было вытравить из сознания масс герои-
ческое прошлое, историю, культуру, национальное самосо-
знание — все, что так необходимо любой существующей
нации.
И когда Мстислав Юрьевич уже считал, что все кончи-
лось — Россия рухнула в преисподнюю, лучшие ее сыны
погибли в борьбе за нее или были вынуждены покинуть
Родину, — он нашел в Великих Луках свое счастье. Оно было
горьким как полынь и все же счастьем. Ланской был фата-
листом, верил в судьбу, Божье предназначение каждого че-
ловека в этой жизни, ни капли не сомневался, что предавший
20
Бога народ понесет за это страшное наказание в будущем.
Разве не жестоко поступил Бог с евреями, предавшими его
заветы в библейские времена?..
Мстислав Юрьевич свято верил в Бога, был воспитан в
лучших православных традициях, до самозабвения любил
Россию, верил в ее освобождение от власти сатаны и сата-
нистов, но и был сильно разочарован в русском народе...
Ослепли они все и оглохли? Неужели не видят, что делают
с ними большевики и куда их, как стадо баранов, ведут? А
куда? На заклание. Может, это уже есть Божье наказание за
содеянное в 1917—20-х годах?
Елена полностью разделяла взгляды мужа. Если Мстислав
не знал, живы ли его родители или перебрались за границу,
то Елена видела, как вонючие бородатенькие мужчины в
кожанках расстреляли на пороге дома ее отца, двух братьев.
Разве можно забыть, как ее распяли на полу в лабазе и
втроем по очереди изнасиловали? А как избили! Она и
связанная ухитрилась одному чернобороднику насквозь про-
кусить похотливую губу. Не выдержав всего этого ужаса,
вскоре умерла мать. Было это в 1920 году, как раз перед
появлением Ланского. И он знал, что Елена смертельно
ненавидит большевиков и готова мстить им так же как он
сам. Призналась, что одного насильника сама в госпитале
придушила ночью подушкой. Его после какого-то налета
на нэпмана привезли раненого... Она не давала клятвы Гип-
пократа, она всего лишь медсестра. Елена для Ланского
была не только любимой женой, но и единомышленником.
Они никогда не ссорились, она была ему по-прежнему же-
ланна, ее зрелая красота еще больше расцвела. Страсть их
друг к другу ничуть не угасла, близость была праздником.
Елена напоминала ему Олимпийскую Афродиту. Рождение
сына только придало ей еще больше женственности. Грудь
была все такой же упругой, в моменты страсти крупные
соски наливались кровью и твердели, он погружался в нее
чуть ли не теряя сознание от возбуждения. Говорят, женщина
воистину раскрывается во время страсти: если она плохой
человек, то становится уродливой, а если хороший — то
прекрасной. Елена становилась Прекрасной Еленой. Навер-
ное, такой и была та самая Прекрасная Елена из древней
Трои, из-за которой началась легендарная Троянская война.
А какая неземная глубина открывалась в ее серо-зеленых
глазах! Рядом с ней на какое-то время забывалось все:
потерянная Россия, жизнь в ничтожестве, другие имя и
фамилия. Когда Елена Прекрасная рядом, он снова был
дворянином Мстиславом Ланским.
Он постоянно желал ее, стоило увидеть как она нагнулась
у печки или закинула красивые руки с ямочками на сгибах
локтей за голову. Поправила тяжелый пук золотых волос или
21
чулок на длинной стройной ноге, — и он готов был поднять
ее на руки и отнести в постель. Когда сын был на глазах,
он овладевал ею на чердаке, в дровяном сарае и даже в
тесной кладовке, где стоял огромный желтый ларь с крупами,
мукой и салом в ящике. В этом было волнующее чувство
новизны. Елена никогда не уклонялась от его ласк, и по ней
было видно, что ей тоже приятно. В страсти она ничуть не
уступала ему. Стоило взять ее большие груди на ладони, как
коричневые соски начинали краснеть, вспухать, твердеть, а
в глазах появлялось то самое неземное отвлеченное выраже-
ние, которое всегда удивляло и даже немного пугало его,
казалось, что она куда-то далеко, в космос, улетает от него
и он изо всех сил старался удержать ее в своих страстных
объятиях.
Это были самые счастливые мгновения в их жизни. Бог
велик и справедлив: после всего, что им довелось пережить,
дал им немного счастья, забвения от тревог и ужасов этой
жизни. Иногда ему казалось, что какая-то неведомая, темная
сила отшвырнула его и ему подобных от света, цивилизации
в какое-то каменное угрюмое средневековье. И попал он в
стадо баранов, рабски следующих под кнутом на бойню. Ни
он, ни она не забывали, что ходят под Богом: в любой момент
могли ночью прийти «ползуны» в кожанках и попытаться
забрать их... Именно попытаться. Мстислав научил жену
стрелять из маузера и нагана. Осенью они уезжали на поезде
в Жижицу за белыми грибами, и там в глухом лесу Ланской
расстреливал пустые банки из-под монпансье, прихваченные
с собой, и учил меткой стрельбе жену. К его арсеналу
прибавилось с десяток гранат-лимонок, кавалерийский кара-
бин, сотня коробок разных патронов — все это он «позаим-
ствовал» из товарных вагонов, проходящих через Великие
Луки поездов. Безалаберные красноармейцы в зеленых об-
мотках не считали патроны и оружие. Сваливали в кучу в
углу вагона или заталкивали под дощатые нары, на которых
спали в дороге...
Обо всем этом думал Мстислав Юрьевич, проснувшись
утром на широкой деревянной кровати. Елены рядом не было,
из кухни доносились потрескивание поленьев в русской печи,
звяканье чугунов и посуды. Жена всегда вставала раньше его:
готовила еду, отправляла сына в школу. Но январь в этом
году был морозным и дети в школу не ходили вот уже
несколько дней. Великолучане скорбели по своему умершему
вождю, газеты вышли в траурных рамках, по радио гремели
похоронные марши. Было объявлено, что дело великого
Ленина будет продолжать Сталин. Печатался текст его клятвы
Ильичу у гроба. В ту пору имя Сталина поминалось в печати,
но не так часто, как Ленина. Но никто и не сомневался, что
он встанет у руля Партии и Правительства. Троцкий давно
22
уже полинял. На гребне партийной волны появились новые
лидеры — Каменев, Зиновьев, Молотов, Каганович, Киров,
Бухарин...
Внезапно Ланской резко поднялся с кровати, сбросив
ватное, лоскутное одеяло на пол, застланный серыми домот-
канными половиками. «Боже! Крест!» — он же позабыл
воткнуть деревянный крест в могилу раба Божьего Ивана
Порфирьевича Лепехина. Прислонил его к толстой липе, пока
раскапывал могилу, да так там и оставил... Надо немедленно
сходить на кладбище и поставить крест на место. Он быстро
оделся, умылся, сказал жене, что скоро вернется и, не
позавтракав, вышел с лопатой из дома, предварительно убе-
дившись, что на кладбище никого не видно. Мороз вроде бы
стал еще лютее. На телеграфных проводах, ветвях деревьев
выступила мохнатая сверкающая изморозь. Будто белые во-
лосатые гусеницы их облепили. Не дошел и до каменной
стены, как уши защипало, пришлось спустить клапаны зимней
шапки. Людей не видно, даже галки и вороны, живущие на
кладбище, куда-то попрятались. Тусклое солнце чуть подня-
лось над оградой, позолотив искрящийся снег, шаги Ланского
сопровождались пронзительным скрипом. Где-то на Дятлинке
пели полозья невидимой отсюда повозки. Неожиданно гулко
прозвучал паровозный гудок, потом послышался стук колес —
неподалеку от Казанского кладбища проходила железная до-
рога. Виден был бурый висячий мост. Наверное, товарняк на
Полоцк. Оглянувшись, Мстислав Юрьевич нырнул в дыру в
стене и замер на месте: православный русский крест с
перекладинами стоял на могиле, как влитый. И желтел яичный
желток, хлебные крошки. Что за чертовщина! Сам он, что
ли, воткнулся в земляной с комками холм? И тут раздался
негромкий мужской голос:
— Добрый человек, без кострища тут могилу не выкопа-
ешь, сыра земля на аршин промерзла.
На него смотрел дюжий мужчина лет сорока в ватнике
и солдатской серой шапке. Поражали его валенки огромного
размера. В руках у него тоже была лопата, а стоял он почти
не видный за тем самым деревом, к которому Ланской давеча
прислонил намогильный крест.
— Пожалуй, вы правы, — произнес Мстислав Юрьевич и
потыкал острием лопаты в обледеневший снег.
— Жену хоронишь, что ли?
— С чего вы взяли? — вздрогнув, спросил Ланской.
— Слышал, вчерась у кладовщика, что живет на Дятлинке,
жонка померла в одночасье. Заворот кишок.
— Бог миловал, — мрачно уронил Ланской. Надо же такое
сказать! Даже мороз по коже...
— Тогда кто? — допытывался настырный человек с ло-
патой. — Теперь много людей помирает: голодно и холодно
23
стало при этой... народной власти! — последние слова про-
звучали с горечью.
— Троюродный брат моей жены,— соврал Мстислав
Юрьевич. А что было делать? Врать он не любил, но и правду
теперь стало опасно говорить.
— Говорю: костром землю надо оттаивать, я давеча полдня
жег, аж с дерева, как весной, закапало.
— Пожалуй, вы правы.
— Я вот что думаю,— переминаясь в серых огромных
валенках на примятом снегу, продолжал незнакомец. —
Не завелась ли . на нашем заброшенном кладбище нечистая
сила: ночью крест из могилы выдернули. Кому взбрело
такое на ум? Стою вот уже с полчаса и все не моху
в толк взять. Брат-то мой покойный Иван был верующим
и пострадал-то из-за одного болотного гада, чтоб ему,
паскуде, удавиться! Донес на него, что, мол, при царе-
батюшке в тюрьме надзирателем служил при политза-
ключенных. Мало ли у кого какая тогда работа была?
Что же за это теперя убивать всех? Брательника-то моего,
Ванюшку, царствие ему небесное, избили в Чека до
смерти, печень отбили, разрыв селезенки. Наверное, и
выпустили, потому что видят не жилец он на белом
свете. Вернулся оттуда и через три дня преставился,
родимый... Да, а кто ты-то будешь, добрый человек? —
спохватился словоохотливый незнакомец.
— Я не донесу,— усмехнулся Ланской.
— Я вижу — человек самостоятельный, могутный — такие
и за себя постоят и других не обидят, — успокоился тот.—
А зовут меня Николай Порфирьевич Лепехин.
— Егор Анисимович, — представился Ланской.
— Эх, повстречать бы мне этого гада Яшку Ползуна на
узкой дорожке да на темной улице... — мужчина похлопал
толстыми рукавицами. — Своими руками удавил бы прокля-
того Иуду!
— Кого? — опешил Ланской.
— Есть такая мразь в Великих Луках, работает в Чека...
Скольких хороших людей отправил на тот свет, сволочь!
И нет на него погибели! Он ведь как клещ вцепился в
брательника, поначалу все деньги да что поценнее выжимал
из него, а потом все равно заложил своим в кожанках.
Пришли ночью, прямо в исподниках забрали и увезли на
черном автомобиле, а от них уже на карачках сам приполз
домой помирать.
— Ну и дела! — вырвалось у Ланского.
— Никак знаешь Ползуна или слыхал об нем? — взгля-
нул на него Николай Порфирьевич. — Да кто его в Великих
Луках нс знает! Не такой уж наш городишко и большой,
а при советской власти народу еще меньше стало: одних
24
убили, другие с войны не вернулись, кто с голоду ноги
протянул.
— Слышал про Ползуна, слышал, — счел нужным сказать
Мстислав Юрьевич. — Дрянной был человечишко...
— Был? — округлил глаза Лепехин. — А куда же он делся,
гад болотный?
— От кого-то слышал, будто в Псков его перевели,—
сообразил что сказать Ланской, в душе казня себя за неос-
мотрительность. Нельзя в его положении допускать подобные
промахи! Придется еще как следует поучиться этой мерзкой
науке лжи и лукавства, иначе при этом гнилом строе не
протянешь долго... Единственное утешало, что Николай Пор-
фирьевич вроде бы порядочный человек и сам готов был бы
за брата убить Ползуна...
— Могу подсобить, когда могилку-то будешь копать, —
предложил Николай Порфирьевич. — Дров не жалей — бы-
стрее земля оттает.
Ланской поблагодарил Лепехина за доброе намерение
и сказал, что рабочих рук хватает, да он еще и место не
выбрал, может, похоронят родственника на Коломенском
кладбище...
Возвращаясь домой, он качал головой и вздыхал, а кроме
того еще и смех разбирал: поистине пути Господни неис-
поведимы! Кто бы мог подумать что он вчерашней ночью
к жертве «подселит» и палача? Пусть простит его покойный
Иван Порфирьевич, что такое нечаянное дело свершилось.
Ну, он все-таки в гробу, а «гад болотный», как справедливо
обозвал Ползуна Николай Лепехин, в сырой земле с носовым
платком на страшной с высунутым синим языком физио-
номии...
4. Гость из Питера
Мстислав Юрьевич колол во дворе дрова. Они только
что напилили сосновых и березовых чурбаков с Еленой,
она ушла готовить обед, а он вот размахался. Мороз стал
меньше, солнце если не грело, то хотя бы веселило душу.
Ядреные поленья разлетались от мощных ударов колуна. С
крыши сарая на него смотрела ворона. Кладбищенская, на-
верное. Эта ворона с торчащим на спине пером часто при-
летала сюда, рылась в отбросах на огороде, оставляла свои
белые метки на ступеньках крыльца. Глебка частенько тут
оставлял ей корочки хлеба. Мальчишка любит разную жив-
ность. В доме поселил белых крыс, заявив, что они не
терпят серых и изгоняют их отовсюду. Крысы — их было
две — жили в углублении русской печки. Сбоку таких
карманов на ней штук пять, вот в одном из них йа длину
руки они и поселились. Сначала странно было видеть ручных
25
красноглазых крыс с желтыми длинными хвостами, потом
привыкли. Крысы были очень чистоплотными — регулярно
чистили свое убежище, сбрасывая на пол помет и газетные
клочки. Они забирались на колени, плечи, тыкались тре-
угольными носами в лицо. И Мстислав и Елена относи-
лись к ним терпимо, а Глебка души в них не чаял. Раз-
личал их и придумал имена: Липа и Клен. Почему назвал
деревьями, так и не сказал. Крысы откликались на эти
странные имена. Он даже взял одну в школу, но, видно,
вышел скандал и больше никогда не брал их с собой.
Вообще, Глебка был замкнутым мальчиком, мало чего рас-
сказывал о школе. Дружил лишь с одним мальчишкой-
одноклассником Лешей Семеновым, таким же крепышом
как и он сам. Летом иногда уходили за мост в Низы, так
называлась лесистая местность за железной дорогой. Оттуда
и приносили гильзы, порох, зазубренные осколки артилле-
рийских снарядов.
— Бог в помощь! — услышал он знакомый голос и,
уронив на снег колун на длинной ручке, выпрямился.
Ротмистр Царев! Господи, какими ветрами! Не виделись
с тех самых пор, когда армия Колчака прекратила свое
существование в России.
— Гоша! Ты никак с неба свалился?! — радостно вос-
кликнул он, шагнув к нему.
— Почти, — улыбаясь, ответил Царев.
Однополчане крепко обнялись, троекратно расцеловались
по-русски. От ротмистра пахло одеколоном, он был чисто
выбрит, свеж. На нем бекеша с портупеей и наганом на боку,
на ногах белые бурки с отворотами. Царев почти на голову
ниже Ланского, но плечист и грудь колесом.
— Откуда?
— Из леса, вестимо... — улыбнулся в густые усы Царев. —
Из Питера я, друг мой сердечный, или как его теперь
называют — из Ленинграда.
— Тьфу! — сплюнул Ланской. — А Москву скоро пере-
именуют в Сталинок?
Царев оглянулся, остановил свой взгляд на любопытной
вороне и сказал:
— Пошли в дом, Муромец, или не приглашаешь?
В руках у него был кожаный саквояж, чувствуется, тяже-
лый. На ходу в нем позвякивали бутылки. Ротмистр Царев
слыл в полку картежником и гулякой, но и в смелости ему
не откажешь! Мстислава он по наградам не догнал, но за
храбрость тоже получил два Георгия. В свое время в Питере
много говорили о его дуэли с каким-то штатским из Минис-
терства внутренних дел. Мало того, что Царев отправил его
на тот свет, так туг же стрелялся с секундантом, который
вызвал его на новую дуэль. И ранил его в руку. Скандалиста
26
вскоре отправили на фронт в Польшу, а встретились они с
Ланским уже в белой армии. Подружились, вместе ходили
ночами в разведку, не мало положили большевиков в боях,
попали в плен, но, убив охранника, сбежали, прихватив с
собой из штаба документы и стратегические карты. Бывают
же чудеса! В штабе они напоролись на бабенку в гимнастерке
и офицерских сапогах, она тут же открыла по ним стрельбу
из револьвера. Гоша Царев дернул за половик, бабенка рас-
тянулась на полу, он закатал ее в половик и вышвырнул из
окна многоэтажного дома наружу...
Много чего могли вспомнить старые однополчане да они
с этого и начали свою встречу. Из саквояжа были извлечены
две бутылки хорошего выдержанного дагестанского коньяка,
семга, красная икра и копченый окорок. Давно в доме Ланских
таких деликатесов не пробовали...
— Неплохо большевички обеспечивают своих военнос-
лужащих, — подковырнул Мстислав приятеля. Георгий уже
сообщил, что он в Питере-Ленинграде командует крас-
ноармейской ротой, охраняющей Смольный, где с удоб-
ствами окопались питерские большевики. Сколько они
бывших «белых» офицеров расстреляли! Сердце кровью
обливается...
— Ты-то не расстреливал? — покосился на него Ланской.
— Расстреливает Чека, — пасмурно ответил Георгий Свя-
тославович. — Таких зверей и ублюдков я нигде еще не видал!
И самое удивительное, там сидит не только серое быдло, но
и интеллигенты из старых революционеров. Самолично пы-
тают офицеров, дворян, их жен, детей. Убивают и где-то за
городом зарывают в общих ямах...
Ланской чуть не брякнул, что он тоже одного болотного
гада на днях зарыл, но вовремя сдержался. Он еще не знал,
зачем приехал старый приятель и что у него на уме. Из газет,
если большевики не врут, многие царские офицеры перешли
на сторону советской власти и верой-правдой служат новому
справедливому обществу равных. Назывались известные фа-
милии генералов и высших офицеров. Может, и Царев верой-
правдой... Только вряд ли! Георгий дворянин, свято блюл в
полку офицерскую честь и не мало порубил шашкой крас-
ноармейцев. И тоже, как и он, Ланской, не удрал за рубеж.
Может, тоже сменил фамилию и прикинулся сочувствующим
большевикам?
Будто угадав его мысли, Царев сказал:
— Меня взял в охранный полк генерал Спиридонов,
штабник, ты его вряд ли знаешь. Он у большевиков в
почете и сидит на Дворцовой площади в здании Главного
Штаба. Со мной не откровенничал, но точно знаю, что
царские офицеры что-то замышляют против дьявольской
власти...
27
— Ну и дураки, — не выдержал Мстислав. — Когда все
было у них в руках, не смогли победить, а теперь зашевели-
лись, как тараканы в щелях! Думаешь, они идиоты, больше-
вики? Потихоньку вместе со своим Чека всех вычистят и
растопчут... Если ты, Гоша, приехал меня уговаривать, то вон
Бог, а вон порог! — он взглянул на порозовевшую от коньяка
Елену. — У меня жена, сын, пристанище, и играть в пустые
заговоры не собираюсь. Бог накажет еще эту большевистскую
сволочь, потопившую Россию в крови, но уже не нашими
руками. Сколько нас таких осталось на Руси? Каждый день
подгребают. Сотни, тысячи? А их миллионы, и они уже
успели, прости Лена, засрать мозги народу! Вон как рыдали,
когда... сгинул сатана Ленин-Ульянов. Не притворялись, а
всерьез плакали на улицах в страшный мороз бабы и мужики,
а ты — заговор!
— Я про заговор и не заикнулся, — улыбнулся Ге*-
оргий.— Давай лучше выпьем еще раз за твою очаро-
вательную жену. Ей-богу, Елена, ты еще больше расцвела,
стала настоящей русской былинной красавицей, которая
на скаку коня...
— Не надо, Георгий, — рассмеялась Елена. — Я люблю
Некрасова, но мне не хотелось бы коня останавливать и в
горящую избу входить...
Все выпили. Глебка еще из школы не пришел, кажется,
что-то говорил про дополнительные занятия... Ну и пусть не
торопится, при нем не стоит откровенничать, ребенок и есть
ребенок. Вдруг где-нибудь что-либо брякнет, а таких «пол-
зунов» и их выкормышей даже в небольшом городе Великие
Луки пруд пруди...
Когда под великолепную закуску прикончили вторую
бутылку коньяка, Георгий Святославович стал откровеннее.
Мужественное лицо у него раскраснелось, карие глаза заблес-
тели, густая черная прядь с ранней сединой свесилась на
выпуклый лоб. Маленький извилистый шрам — след немец-
кого осколка — разрезал надвое правую скулу, что придавало
ему свирепый вид, особенно когда он хмурился и сдвигал
густые черные брови.
— Ты не прав, Мстислав, — вернулся он к прерванному
было разговору.— Если мы все будем сидеть по темным
углам, Россия никогда не возродится, есть ведь еще в ней
светлые умы, отчаянные люди, в конце-концов и обманутый
народ рано или поздно прозреет...
— Вот в это я не верю, — перебил Ланской. — Народу
нравится эта власть, ее лозунги о равенстве и братстве,
нет теперь богатых, высокородных — все равны! И в
голоде и в холоде. Завистливый русский мужик лучше
будет жить в нищете, чем видеть кого-то процветающим
и помогающим ему. Многие считают, что оказываемые
23
им благодеяния —• унижают. А уравниловка — это хорошо!
Вот сейчас НЭП, так ворчат плебеи, мол, снова надо
буржуев потрясти. Чем большевики подкупили народиш-
ко-то? Лозунгом: «Грабь награбленное!» Бога не бойся —
Его нет. Вот и стали грабить всех, кто хоть что-то
имел, а в церковь и дорогу забыли. А сколько развелось
ворья, спекулянтов, убийц? Научились в армиях Буденного,
Ворошилова, Котовского, Пархоменко грабить деревни и
города, вот и теперь косо поглядывают на соседа, если
у него в доме все есть да и одет прилично. Какое
же это равенство и братство, если я бедный, а он
богатый? А того, что «богатый» работает не покладая
рук, не пропивает накопленное — этого не хотят знать.
— Не весь же народ такой, — слабо возразил Царев.
— Не весь, — согласился Мстислав Юрьевич. — Но один
в поле не воин. Ленин-то дьявольски хитер...
— Он и был дьяволом, — ввернул гость. — Мережковский
называл его Сатана-Кобан.
— Так вот он и его клика пробудили в простых людях
самые низменные инстинкты: грабь, убивай наших врагов
и ни за что не отвечай — мировая революция все спишет!
В отличие от наших бывших тупоголовых правителей —
царя я не трогаю — он дал народу хоть какую-то идею,
большевики придумали эту самую мировую революцию, ко-
торая позволяет все . делать, что раньше запрещалось и за-
коном преследовалось. То-то ворье и убийцы, выпущенные
из тюрем, считают большевистскую власть своей родной
малиной!
— Что же, ты считаешь не надо со всем этим бороться?
— Если преступность стала нормой жизни в стране
и правят ею преступники и убийцы, что можно поделать,
дорогой Гоша? Что может сделать кучка белых затаившихся
в норах офицеров против мощной государственной ма-
шины?
— Эта машина потихоньку всех затаившихся приберет, —
сказал Царев. — И уничтожит, что сейчас и делается. Сначала
Сатана-Кобан со своим «железным» Феликсом уничтожал
сотнями тысяч, а теперь их подручные продолжают это
страшное дело.
— Я тут тебе, Гоша, плохой советчик, — устало возразил
Ланской.— Знаю только одно: башкой каменную стену не
прошибешь. Все заговоры, восстания кучки белых офицеров
и им сочувствующих обречены на провал. Бог отвернулся от
русского народа и он будет за все злодейства, совершенные
после семнадцатого, жестоко наказан. Ты же знаешь из
Священного Писания, что даже дьявол без попущения Бо-
жьего не может творить зло на земле. Говорю же: Бог
разгневался на нас! Вот это я отчетливо осознаю.
29
— На Бога надейся...
— Личные судьбы отдельных людей — это дело не Бога,
а ангелов-хранителей, а вот судьбы целых народов — это в
руце Божьей. В это я свято верю, друг мой Гоша! Значит,
час освобождения от зла еще не пробил.
— Упадническая у тебя философия,— вздохнул Геор-
гий. — И на все у тебя готов ответ...
— Зимние ночи, дружище, длинные, а электрический свет
отключают рано в нашем городишке, вот и думаю. Да и у
купца Лужина — отца моей Елены — оказалось на чердаке
в ящиках из-под воблы много хороших книг. Быдло все
разграбило тут, даже мебель утащили, а книги не тронули,
только у старинных фолиантов в телячьей коже серебряные
застежки оторвали.
— Есть в Великих Луках... наши? — после долгой паузы
поинтересовался Царев. От спиртного он и раньше мрачнел
в отличие от Ланского. На того выпивка действовала размяг-
чающе, но в принципиальных вопросах Ланской в любом
состоянии был тверд.
— Признаться, не знаю, — подумав, ответил он. Сам не
делал попыток найти единомышленников, его тоже никто
пока здесь на этот счет не прощупывал, вот первая ласточка —
бывший ротмистр Царев...
— Вижу, ты теперь не боец...— досадливо покачал
лохматой черноволосой головой старый друг. — А я-то
думал...
— Я — потомственный офицер и по званию был старше
тебя, — резко ответил Ланской. — Чтобы с кем-то воевать,
нужна армия, пушки, снаряды и, конечно, любящие Бога,
царя и Отечество солдаты. А у нас ничего этого нет, Гоша!
А в заговоры, как я тебе уже сказал, я не верю. Большевикам
только дай повод, они под любой дурацкий заговор подведут
классовую теорию и развяжут очередной красный террор.
Так уже сколько раз было? Ты-то, друг, сидя в Смольном,
должен знать.
Больше они к этой теме не возвращались, куда приятнее
было толковать о прошлом, вспоминать сгинувших без вести
однополчан...
Царев дал ему свой питерский адрес — жил он неподалеку
от Смольного, холост, невеста его с остатками белой гвардии
отплыла на пароходе из Одессы в Константинополь. Это и
все, что он знает о ней.
— Не лезь, друг, в это темное дело, — перед его уходом
посоветовал Ланской. — Эго сейчас самоубийство. Сами по-
горите и других поставите под удар.
— Лучше сидеть в четырех стенах и ждать, когда нагрянут
питерские чекисты? — горько произнес Георгий. — А они в
Питере побойчее, чем тут у вас в медвежьем углу!
30
На это Мстислав Юрьевич не нашел, чем возразить. Зная
неуемную натуру полкового приятеля, понимал, что ему
трудно притворяться лояльным и служить большевикам, но
и смириться с такой двойственной жизнью он не сможет.
Впоследствии он узнал, что заговор белых офицеров был
ровно через полгода раскрыт, многих арестовали и расстре-
ляли, но Георгию Цареву удалось убежать. Отчаянный рубака,
он именной шашкой положил в комнате трех чекистов и,
выбравшись через окно, по крышам ушел от не ожидавших
столь яростного отпора преследователей... Ему повезло: друзья
не выдали, и он даже не был уволен из Красной Армии...
Но все это было потом, а сейчас январской морозной ночью
1924 года они стояли на крыльце. Георгий курил. Над ними
сияла полная луна, серебряными льдинками весело поблес-
кивали звезды, где-то с подрывом лаяла собака. Громко
треснуло в саду за сараем, наверное, яблоневая ветка обло-
милась. На днях выпал снег и наконец-то укутал пышным
сугробом могилу Лепехина и... Ползуна. Мысленно Мстислав
Юрьевич перекрестился и уж в который раз попросил у Бога
прощения за невольное богохульство, сотворенное им. Про
эту удивительную кладбищенскую историю он ничего не
рассказал старому товарищу.
Хотя и выпили две бутылки коньяка, хмель почти не
сказывался на них, слишком оба были озабочены. Однако
мороз начал пробирать. Георгий поежился в своей бекеше с
серым каракулевым воротником и такой же оторочкой на
полах. В курчавом меху каракулевой папахи зловеще поблес-
кивала красная звездочка. Ланской стоял рядом в накинутом
на плечи ватнике, в котором колол дрова, вон они белеют у
поленницы в голубом снегу. Вдруг разом во всем городе погас
свет. Это часто случалось, сейчас Елена зажжет керосиновую
лампу. С Дятлинки донесся протяжный крик. Вроде бы
женщина. Чего кричит? Грабят, что ли?..
— Что я могу для тебя сделать, Мстислав? — спросил
Царев. — Не желаешь в Питер перебраться? Я бы смог
посодействовать.
Питер! Сколько о нем воспоминаний осталось... Летом
обещал Елене свезти ее туда. Ему как железнодорожнику и
билет в оба конца бесплатный. Но жить там?..
— Да нет, пока не тянет, — кривя душой, ответил он. —
Если хочешь мне сделать что-либо приятное, то подари мне
твою бекешу?
— Что? — распахнул глаза друг.— Она же на тебя не
налезет.
— На меня да, а Елене будет почти в самый раз.
— А добегу я до вокзала в одной гимнастерке? — то ли
в шутку, то ли всерьез сказал Георгий и стал расстегивать
желтые металлические пуговицы.
31
Они вернулись в дом, Мстислав Юрьевич принес с чердака
надежно там спрятанный черный полушубок, в котором к
нему пожаловал Яков Ползун, и вручил другу. Откуда он у
него, пояснять не стал.
— Почти новый! — пощупал бархатистую замшу Георгий
Святославович.— И не жалко?
— Носи на здоровье, — улыбнулся Ланской.
— Ой, что-то морда у тебя хитрющая...— заподозрил
неладное Царев. — Краденый, что ли?
— Почти, — улыбнулся Мстислав Юрьевич.
Царев надел на себя полушубок, приладил сверху порту-
пею с наганом, взял в руки кожаный саквояж.
— Я ведь проездом, — сказал он. — Ночью поезд на Ригу.
Мне туда нужно.
— Увидимся ли еще? — крепко пожал однополчанину
руку Ланской.
— Приедешь в Питер, и увидимся, — улыбнулся тот. —
Потянет тебя, Мстислав, туда, ой как потянет! В Питере
многое еще чего может произойти... Ты еще услышишь про
нас, дружище!
— Дай-то Бог вам удачи! — предчувствуя недоброе, сказал
Ланской.
Уже от калитки приятель обернулся и обронил:
— Чуть не забыл! У меня для тебя приготовлен сюр-
приз...
- Какой?
— Завтра придешь на работу — узнаешь!
Рассмеялся и вскоре растаял за забором в лунной ночи.
5. Сюрприз
— Слава Богу, пришел! — встретил на пороге дежурки
Ланского начальник станции Тимофей Васильевич Уколов.
Был он высоченным и худущим с маленькой головой
на длинной жилистой шее. Прядь жидких светлых волос
спускалась на лоб, светлые небольшие моргающие глаза
смотрели на людей с грустью, то ли жалели их, то ли
осуждали за какие-то только ему, Уколову, известные
грехи. Человек он хороший, справедливый, и на станции
его уважали, а с Ланским у них сложились дружеские
отношения. Уколов и до революции был начальником
станции, никому почему-то в голову не пришло его за-
менить даже после замены старого строя совершенно
новым. Он прекрасно знал свое дело: расписание движения
поездов, технику безопасности, идеальный порядок со-
хранял на станции. А кто ездили на поездах — богатые
или бедные, красные или белые — его мало трогало.
Был он беспартийным, о политике не любил говорить,
32
приказы вышестоящего начальства свято выполнял, за что
его и ценили. Тимофей Васильевич считал, что пока
пассажирские и товарные поезда приходят на станцию
Великие Луки и отправляются с нее точно по расписанию,
существует государство да и сама жизнь. Человеку свой-
ственна тяга к перемене мест, с тех пор как изобрели
колесо, человечество все время куда-то стремится. По
рельсам, воде, воздуху. От лучшего к худшему или на-
оборот — это не имеет для него, человечества, значения.
Главное куда-то идти, ехать, одним словом, передвигаться.
А сам он Великие Луки никогда в своей жизни не
покидал, даже когда грозные войны прогремели над го-
родом. И хотя тут в городе стреляли, рвались снаряды,
красное кирпичное здание станции не пострадало, а вы-
вороченные рельсы путейцы быстро восстанавливали под
руководством самого Уколова. Непорядка, разрухи в своем
путейском хозяйстве он не терпел.
Глядя на несколько растерянное худощавое лицо началь-
ника, Ланской недоумевал: пришел на дежурство он вовремя,
а начальник что-то нервничает. На его вопросительный взгляд
тот кивнул на дверь своего кабинета:
— Понимаешь, не пускает меня, чертяка!
— Чертяка? — еще больше удивился Мстислав Юрье-
вич. — Васильич, ты вроде бы в нечистую силу не верил.
— Погоди, — остановил его Уколов, видя что Ланской
уже пошел было к двери кабинета, — командир, что приехал
вчера из Питера, тебе записку оставил... — вытащил из кармана
синего кителя незапечатанный конверт.
Ротмистр Георгий Царев писал: «Друг мой! (Сообразил,
что Ланской фамилию поменял!) Прими от меня новогодний
подарок — овчарку Бека. Ему три года, он обучен в специ-
альной школе, по команде „Фас" свалит с ног любого
человека, обезоружит и может загрызть. По команде „отста-
вить" — отпустит. Он много чего умеет, когда поближе с
тобой познакомится — сам увидишь. Подойди к нему, назови
по имени и скажи: „Свой, свой!" И он пойдет с тобой, куда
хочешь. Не держи дома, он привык жить в вольере на свежем
воздухе. При моей холостяцкой жизни и частых разъездах
невозможно держать собаку. Потом скажешь мне спасибо!
Георгий».
— Я уж нашего милиционера вызывал, его тоже не
пустил,— пожаловался Уколов. — Тебя-то знает?
— Сейчас узнает, — сказал Мстислав Юрьевич и отворил
обитую серым войлоком дверь.
Бек сидел напротив дверей и угрюмо смотрел прямо
в глаза. Верхняя черная губа у него немного приподнялась,
показав ослепительно белые клыки. Острые уши раз-два
передвинулись на черной голове. Это была громадная
2 В. Козлов
33
восточно-европейская овчарка с кожаным с металличес-
кими бляхами ошейником. Рядом с ней стояла вмести-
тельная сумка, которую пес, по-видимому, охранял.
— Бек, я свой, свой! — сказал Ланской, смело подходя
к овчарке. Собак он не боялся, и они его никогда, даже в
детстве, не кусали. Бек наклонил голову, шевельнул ушами,
но клыки не показал. — Я теперь твой хозяин, — стоя перед
ним, проникновенно произнес он.— Понимаешь, хо-зя-ин!
Хозяин! Свой, свой, Бек!
— Гляди, не рычит! — подивился начальник станции,
опасливо сунув голову в зимней шапке в свой кабинет.
— Пойдем, Бек, пойдем, — жестом пригласил Ланской,
кивая на распахнутую дверь, и вышел из кабинета. Поколе-
бавшись, пес осторожно взял в зубы лямки сумки и последовал
за ним. Уколов шарахнулся от двери.
— Егор Анисимович, — сказал он. — Ты, отведи этого
зверя домой, я за тебя подежурю. Собачка-то больно серьез-
ная, а тут люди кругом.
— Удружил мне командир! — усмехнулся Ланской.
Через весь город, вызывая удивление редких прохожих,
прошествовали они вдоль линии до дома. Ланской впереди,
Бек на два шага позади с сумкой в зубах. Мех у него густой,
плавно переходящий от черного к желто-серому, грудь ши-
рокая, передние лапы мощные, походка крадущаяся. Может,
оттого, что сумка пригибала его голову к обледенелой дороге.
— Господи, до чего же красивый! — это были первые
слова Елены при виде их.— Ну, Георгий, на такое только
он и способен!
— Ты знала? — подозрительно посмотрел на нее муж. —
И ничего мне не сказала?
— Георгий намекнул, что для тебя есть подарок, а что
именно не сказал, мол, сюрприз!
— Армейская собака, — сказал Мстислав Юрьевич. —
Ученая.
— Вот Глебка будет рад!
Как ни в чем не бывало спустилась с крыльца и потрепала
Бека по холке, к удивлению Ланского, пес терпеливо снес
эту фамильярность, не шелохнулся, когда жена взяла сумку
и заглянула в нее.
— Консервы, окорок, связка воблы, — перечислила она
и посмотрела на Бека. — Ты, наверное, голодный, пес, а?
Пойдем, я тебя накормлю щами со свининой..
— Его звать Бек, — вставил Ланской. — Смотри, чтобы
он Глебку не укусил...
— Бек, ты ведь умный, да? — сказала Елена.— Ты на
нас не будешь лаять и кусаться?
И Бек утвердительно кивнул остроухой головой и, как
показалось Мстиславу Юрьевичу, будто в улыбке наморщил
34
черный нос. Хозяйка явно ему понравилась, к ней у него
было меньше настороженности, чем к нему. Он вот пока не
решился погладить овчарку.
Еще немного поговорив с женой, Ланской, не заходя в
дом, отправился на станцию. Мороз уже не так сильно жег
бритые щеки, небо заволокли тяжелые серые облака — явный
Признак наступающей оттепели. И снег уже не так пронзи-
тельно визжал под ногами и полозьями саней, которые тащила
навстречу ему каурая, кивающая на ходу заиндевелой головой
лошадка. На нагруженных рогожными кулями санях восседал
некрупный мужичонка в сером ватнике, перешитом из сол-
датской шинели, и черных подшитых валенках. На голове у
мужичонки — облезлый лисий треух. Из деревни везет что-то
на Ямской рынок продавать.
б. Подвиг
27 января в Москве на Красной площади народ хоронил
своего почившего Ильича. Гремели орудийные залпы, по
радио и телеграфным аппаратам передали: «Встаньте, това-
рищи, Ильича опускают в могилу». В могилу его не опустили,
а установили гроб в спешно сооруженный у кремлевской
стены деревянный Мавзолей, ученые ломали головы, как
лучше набальзамировать труп вождя мирового пролетариата,
чтобы он сохранился на века.
Мимо гроба в красном кумаче на морозе проходили с
непокрытыми головами люди, которых лысый остробородый
с хитрым прищуром «Сатана-Кобан» обрек на страшное,
жалкое существование в перевернутой с головы на ноги
России. Люди хлопали носами, роняли холодные слезы, разве
что не посыпали головы пеплом, зато колючим снежком их
прихватывало. Они еще не догадывались, что их ожидает в
недалеком будущем...
Начальник станции Тимофей Васильевич Уколов с
черной траурной лентой на зимней шапке накручивал
медную рукоятку красивого деревянного телефона в своем
кабинете, названивая во все подразделения железнодо-
рожного узла.
— Ровно в шестнадцать ноль-ноль включайте гудки. На
пять минут. Паровозы готовы? Часы сверили? Ну, с Богом...
Гм! С революционным траурным приветом!
Пять долгих минут город Великие Луки выл, трубил,
гудел на разные голоса. Больше всего шума было на
железнодорожном узле, здесь сосредоточились самые гор-
ластые предприятия: Паровозовагоноремонтный завод,
Главные железнодорожные мастерские, около двух десятков
паровозов — эти ревели пуще всех. Мстислав Юрьевич
сидел в жарко натопленной дежурке и размышлял: «Как
35
смог картавый лысый Ульянов заморочить головы людям,
что они так печалятся после его смерти? Знают ли
они, сколько по его приказам расстреляли умнейших людей
России, поверивших в помилование белых офицеров?
Знают ли они, что он и этот большевистский переворот
совершил в Питере на деньги немцев? Об этом писали
еще в семнадцатом году в газетах, называли цифры,
даже сфотографировали запломбированный вагон, в ко-
тором немцы отправили вождя в Россию для ее бы-
стрейшего развала и уничтожения?..»
Набатом стучат в сердце Ланского слова Льва Троцкого:
«Если нужно триста миллионов голов, мы, не задумываясь,
срежем эти миллионы». Вон какими масштабами мыслили
«вожди мировой революции!..»
Мысли его прервал оглушительный грохот, на стол с
селектором просыпались выбитые стекла. Не раздумывая, как
из фронтового окопа в атаку, Ланской выскочил из дежурки.
С путей, что ближе к Паровозовагоноремонтному заводу,
поднималось черное облако с огненной окаемкой. Запахло
взрывчаткой. Он сразу определил, что это запах взорвавшихся
снарядов. С раскрытыми ртами — воплей было не слышно
из-за рева гудков — бежали железнодорожники в промаслен-
ных ватниках и синих шинелях. Сверху в шипящий снег
между путями падали деревянные обломки, зазубренные си-
неватые осколки и даже целые снаряды. Из маневрового
паровозика выскочили машинист и кочегар и тоже побежали
навстречу Ланскому.
— Где и что рвануло? — ухватил тот знакомого машиниста
за рукав.
— Весь тендер моей «кукушки» разворотило, — отдышав-
шись, глянул на него побелевшими глазами машинист. —
Мово помощника наповал. Он уголь лопатой подгребал на
тендере. Я думал, «кукушка» с рельсов сошла.
Отпустив его, Мстислав Юрьевич помчался к месту взры-
ва. Там чернела неглубокая воронка, блестящие рельсы изо-
гнулись, будто обрубленные щупальцы гигантского кальмара.
От вагона ничего не осталось, зато другой, не взорвавшийся,
горел. Не раздумывая — в такие мгновения время оста-
навливается, и в голове тикают особые часы, внутренние, —
Ланской вскочил на подножку маневровой с покалеченным
задом «кукушки», она была прицеплена к товарному составу
передней частью, а взорвавшийся вагон был там, где тендер.
Он знал, что в вагонах не только ящики со снарядами,
но и со взрывчаткой, сам принимал этот прибывший из
Питера состав. Не будь этой канители с пятиминутной ос-
тановкой всего работающего и двигающегося, может, ничего
бы и не случилось... А впрочем, кто знает: снаряды сами
по себе не взрываются. Возможно, кто-то из старорежимных,
36
ненавидящих советскую власть железнодорожников решил
по-своему «отсалютовать» почившему в бозе Ильичу?..
Как ни странно, «кукушка» слушалась. Мертвый по-
мощник машиниста лежал на березовых чурбаках. Спрыг-
нув на странно желтый снег, Мстислав Юрьевич бросился
к составу, отцепил горящий вагон, проклятая тормозная
кишка не хотела расцепляться, затем снова взлетел по
скользким мазутным ступенькам в «кукушку», перевел ри-
верс и потянул горящий вагон к блестящим вывернутым
щупальцам рельсам. Когда послышался натужный скрежет
металла и «кукушка», несколько раз дернувшись, оста-
новилась, выпрыгнул из нее. Горел только верх пуль-
мановского вагона, и пламя было хилым. Отыскав на
развороченном тендере мазутное ведро, он подставил его
под дымящуюся белую водяную струю, текущую из про-
битого осколками тендера. Мертвый помощник машиниста
смотрел в дымное небо одним остекленевшим глазом.
Другого не было, как и половины лица.
Десятка ведер хватило, чтобы потушить пожар. Крыша
пульмана была металлической, горела обшивка у заре-
шеченного окошка. Ещео повезло, что вагон остановился
как раз напротив стрелки. Это с нее выплескивал ведра
с водой на огонь Мстислав Юрьевич. Как с пожарной
лестницы. И все это время, пока Ланской как заведенный
автомат совершал все эти действия по тушению огня,
хрипло гудели гудки, в том числе сипела и «кукушка»,
а когда вдруг все внезапно оборвалось, «кукушка» про-
должала жалобно гудеть. К составу осторожно прибли-
жались железнодорожники, впереди всех Уколов без шапки
и с мазутным пятном на лбу. В гуще железнодорожников
мелькала голубая с зеленым фуражка уполномоченного
ОГПУ Василия Зленко.
— Егор Анисимович, родной, спас, всех нас спас... —
плачущим бабьим голосом причитал начальник станции,—
Что же это, Господи! В такой день, а?!
— Какой день, — усмехнулся Мстислав Юрьевич. — В
такую минуту...
— Что же было? — вертел простоволосой головой Уко-
лов. — Все разбежались... Будто снова война!
— Что было? — высунулся из молчаливой хмурой
толпы уполномоченный ОГПУ. — Диверсия, вот что это
было, господа хорошие! Не подходите близко к воронке, —
повернул он голову в нелепой в такой мороз фуражке
к железнодорожникам. — Приедут эти... специалисты из
Управления.
Никто и не собирался подходить. Люди все еще опасли-
во посматривали на хрипящую «кукушку», уткнувшуюся в
сплетенные рельсы-щупальца, на обледенелую с длинными
37
сосульками крышу пульмана, где только что тлела обшивка,
прислонившегося к водолею Ланского. «Зачем все это я...—
устало думал он.— Да летело бы оно все к черту на рога!
Кто они мне? Друзья, братья, однополчане? Этот попугай в
голубой фуражке скажи, что я — враг советской власти, туг
же расстрелял бы... Вон и кобура расстегнута... Сейчас они
смелые, не то, что тогда, когда гудела вся округа и рванул
вагон со снарядами... Люди же. Наверное, среди них есть и
хорошие, взять хотя бы Тимофея Уколова. Жалко, если бы
его убило. А ведь этот попугай Зленко нехорошо смотрит на
него... Накатает донос, чтобы себя выгородить, знаю я мерз-
кую душонку этих гэпэушников!..»
— Да что же я! — спохватился начальник станции.—
Бригадир, быстро расчищайте пути, отгоните маневровый с
пульманом в тупик...
— Не надо, — снова высунулся Зленко. — Успеется... —
и посмотрел на булыжную мостовую, по которой должны
вот-вот подъехать на машине гэпэушники.
— Чтобы быть всем готовыми к срочному ремонту,—
чуть сбавив тон, сказал бригадиру путейцев Уколов. — Черт
знает что делается... Вроде бы война кончилась, а снаряды
возят...
— Не нашего это с тобой ума дело, Васильич, — буркнул
Зленко. У него тоже могут быть неприятности — диверсия
на вверенном ему железнодорожном узле.
— Да заткните вы ей пасть! — заорал на толпу гэпэуш-
ник. — Орет и орет, как оглашенная, мать твою!..
От толпы отделился машинист и, не глядя ни на кого,
потрусил к «кукушке».
7. Два визита
Позже Мстислав Юрьевич не раз клял себя за тот порыв
на станции Великие Луки в день похорон Ленина. Надо
ли было ему привлекать к себе такое большое внимание?
В городской газете «Великолукская правда» опубликовали
статью «Подвиг», о том как дежурный по станции Егор
Анисимович Телятников предотвратил взрыв состава со сна-
рядами и взрывчаткой. В то время, когда все на станции
растерялись, он бросился к месту взрыва первого вагона,
отцепил второй загоревшийся вагон, отогнал его в тупик
и, рискуя жизнью, потушил пожар. Начальник Октябрьской
дороги наградил отважного железнодорожника именными ча-
сами... Дотошный газетчик выспрашивал и про родословную
Телятникова, но что мог поведать ему Ланской? . Егор Те-
лятников был его денщиком в первую мировую войну, про-
шел с ним тысячи верст и сложил свою голову в бою с
большевиками под Царицыном. Родом он из Екатеринбурга,
38
тиф унес в могилу его родителей, куда после семнадцатого
взбаламученная жизнь раскидала его братьев и сестер, он
не знал, жениться перед войной не успел. Мстислав Юрьевич
очень привязался к своему верному денщику, сам и по-
хоронил его на сельском кладбище, а документы засунул
в вещмешок и вспомнил про них, лишь когда нужно было
срочно менять фамилию да и весь свой образ жизни. Те-
лятников рассказывал про Сибирь, охоту на соболя и мед-
ведей, про свой двухэтажный дом в Омске на Спасской
улице — его отец был приказчиком в лавке богатого купца —
и еще про голубей, которых он разводил с детства. Уже
в Великих Луках Елена помогла ему заменить потрепанные
бумаги, военный билет Телятникова на паспорт с фото-
карточкой, на которой был изображен Ланской. В доку-
ментах, биографии он теперь указывал свое социальное про-
исхождение — из бедняков, специальность — солдат первой
мировой войны. Разумеется, когда началась революция, он
сразу перешел на сторону большевиков...
Секретарь узловой партячейки Ломоть Илья Львович за-
явился к нему через неделю после происшествия на станции
в день похорон Ленина. Был он небольшого роста, носат, с
козлиной черной бородкой и густыми черными волосами,
вздымающимися над узким лбом. Глаза большие, влажные,
темно-карие. Если бы ему еще пенсне с веревочкой, был бы
вылитый Яков Свердлов, впрочем, и на Троцкого тоже
смахивал.
— Слышал, Егор Анисимович, про ленинский призыв? —
начал он без обиняков.
— Какой призыв? — нарочито удивился Ланской. — Наш
дорогой Ильич в Мавзолее.
— Был Пленум ЦК РКП(б), на нем принято решение:
«О приеме рабочих от станка в партию».
— Я не рабочий, — сообразив, куда гнет секретарь ячейки,
сказал Мстислав Юрьевич.
— Ты у нас — герой! — уважительно произнес Ло-
моть. — О тебе в газете прописали, часами именными
наградили... Короче, Егор Анисимович, доставай чистый
лист бумаги и пиши заявление в партию. Примем без
волокиты.
И снова с горечью подумал Ланской: за каким чертом
он бросился к маневровой «кукушке»? Надо было вместе со
всеми прятаться за кирпичными станционными складами...
Но ведь и на фронте что-то более сильное, чем инстинкт
самосохранения, поднимало его из окопа и бросало с трех-
линейкой наперевес в атаку на немцев! Участвовал он под
Царицыном и в психической атаке белых офицеров на крас-
ноармейцев. В строю рядом с однополчанами он, не испы-
тывая страха, как на царском параде, шагал в ногу на врага.
39
И ведь где-то в глубине души знал, что Бог его не оставит,
отведет пулю, он будет жив. Не счесть, сколько раз рисковал
жизнью, полным Георгиевским кавалером стал. Знали бы
большевички, сколько он тогда их положил... а теперь вот
предлагают в партию!..
— Илья Львович, дай хоть малость подумать? — взмолился
он. — Ей-богу, не чувствую я себя достойным...
— Нам лучше знать, — посуровел Ломоть, — кто достоин,
а кто недостоин... Не исключено, что Уколова турнут с
начальников, кто на его место? Может, ты. А беспартийного
на такую важную должность не в жисть не поставят, сооб-
ражать, Егор Анисимович, надо!
— Я и раньше-то, когда всяких партий было пруд пруди,
никуда не записался, — возражал Мстислав Юрьевич.
— То — раньше, а теперь партия большевиков пришла
на века! — разглагольствовал секретарь партячейки.— И у
нас в СССР всего одна партия, все остальные мы к ногтю,
как тифозных вшей!
— Послушай, Илья Львович, — осенило Ланского, —
зачем тебе записывать меня в партию, а? Считайте лучше
беспартийным большевиком! Я читал в «Правде», что бес-
партийным большевиком быть тоже почетно, а? Как это?..
Блок коммунистов и беспартийных.
Когтистая рука Ломтя полезла в остроконечную черную
бороденку, карие глаза еще больше увлажнились, он тоже
«Правду» читал. После некоторого раздумья, пока де-
журный по станции колдовал с селектором, он вынес
решение:
— Пожалуй, ты прав, Телятников... С годик походи в
беспартийных большевиках, а потом примем...— он усмех-
нулся. — Партийцы-то, когда грохнуло, задали стрекача со
станции, а беспартийный большевик совершил подвиг... С
этой точки зрения надо будет статейку тиснуть в нашу газетку!
Я сам и напишу.
Ломоть ушел, а Ланской, сняв красную фуражку — на
дежурстве положено было быть только в фуражке, — вытер
тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. Кажется,
пронесло! А через год никто не знает, что еще в этом
сдвинувшемся мире может произойти...
Побывал у него и оперуполномоченный узлового ГПУ
Василий Петрович Зленко. Этот в партию не агитировал, а
предложил написать донос на начальника станции Уколова,
мол, повел себя не по-большевистски, растерялся в сложной
обстановке, не проявил революционную бдительность...
— Доносов никогда в своей жизни не писал и писать не
буду, хоть режьте меня на куски, — решительно отказался
Мстислав Юрьевич. — Начальник у нас — отличный специ-
алист, и если такими людьми станете разбрасываться, то не
40
только вагоны будут взрываться, а составы на путях начнут
опрокидываться.
— А кто же виноват, по-твоему? — пристально посмотрел
ему в глаза Василий Петрович. — Да еще в такой день —
похороны Ленина!
— Это уж по твоей части, — усмехнулся Ланской. Пока
никто ничего определенного сказать про взрыв не смог.
Бригада уездного ГПУ, прибывшая вскоре после взрыва,
несколько часов копалась на путях, допрашивала всех же-
лезнодорожников, дежуривших в этот день, но выводов ни-
каких не сделала, а может, и сделала да не сочла нужным
разглашать их. Для Зленки вроде бы обошлось, но «стре-
лочника» необходимо было найти, хотя и дураку было ясно,
что Уколов тут ни пришей, ни пристегни. Его дело принять
и отправить состав, а не вынюхивать, что там в вагонах.
Сам Мстислав Юрьевич склонялся, что была совершена
диверсия, кто-то из станционных подложил туда толовую
шашку с детонатором и бикфордовым шнуром, а кто —-
теперь ищи-свищи!..
— Я вот над чем ломаю голову, — вдруг заговорил лас-
ковым доверительным тоном оперуполномоченный.— Наш
это учинил злодейство, станционный, или пришлый? Но в
любом случае он откуда-то знал, что прибудет состав со
взрывчаткой. Кругом враги, мать твою!
«Черт побери! — вдруг осенило Ланского. — Уж не работа
ли это ротмистра Царева?! Он-то точно мог знать про состав
и взрывчатку. И приехал в Великие Луки, конечно, не за
тем, чтобы повидать его, однополчанина... Ведь Мстислав
Юрьевич даже не знал, один он приехал сюда или еще с
кем-то? Взял и поручил своему человеку. Сам-то уехал в
Ригу. Что-то намекал про организацию белых офицеров,
уговаривал вступить в нее. Хорош друг! Мог бы и пред-
упредить меня...»
— Уколова не стоит трогать, Василий Петрович, — снова
заговорил Мстислав Юрьевич. — Без него станет на станции
хуже, тревожнее... Зачем вам лишние хлопоты с новым
начальником? Уколов все тут знает как пять своих пальцев.
Два десятка лет работает на узле, и ни одной аварии,
крушения.
— Что-то ты его горячо защищаешь, — покачал головой
Зленко. Был он среднего роста, коренаст, большеголов, с
розовыми щеками и оттопыренными ушами, из которых
торчали золотистые пучки волос. Русые волосы выбивались
и из-под зимней шапки, которую он не снял, зайдя в
натопленную дежурку. Светлые глаза глубоко посажены, над
ними нависают кустистые рыжеватые брови. Лет ему трид-
цать пять. На этой же станции в 1918 году обнаружил в
вагоне и самолично расстрелял трех белочехов. Скорее всего
41
пробирались на попутных поездах к границе. Как-то, под-
выпив, с гордостью показал выбитые пулями щербинки на
стене каменного куба с надписью: «Кипяток».
— Чему партия большевиков учит нас? — слукавил Лан-
ской, исправно читавший на дежурстве «Правду» и «Гудок». —
Бережно относиться к старорежимным специалистам. Нельзя
их огулом записывать во враги новой власти!
— Грамотный! — ухмыльнулся Зленко. Улыбка у него
натужная, вымученная, видно, приходится редко улыбаться. —
Заботами партии интересуешься, а сам в партию не торо-
пишься вступать.
— Кто торопится вступить, тот в первую очередь не о
партии думает, а о себе, — назидательно сказал Ланской. —
О своей карьере.
— Ты об этом не думаешь, это уж точно! — снова выжал
из себя улыбку оперуполномоченный.— Иначе накатал бы
мне бумагу. Может, когда убрали Уколова, глядишь, тебя
назначили бы начальником...
— Я не потяну, — якобы доверительно признался Мсти-
слав Юрьевич. — Уколов железнодорожное училище кончал,
а я кто был? Сын приказчика, мерял аршином для богатеев
сукно и крепдешин. Дамам предлагал шляпки.
— Знаю я твою биографию, — хмыкнул Зленко. — Бать-
ка — приказчиком у купца, а ты — денщиком у белого
офицера, небось сапоги чистил и баб ему на постое при-
водил?
— Всякое было, — скрывая раздражение, беспечно сказал
Ланской. — И повоевать пришлось.
— С кем? — взгляд у Зленко проницательный. Неужели
и вправду опытные гэпэушники, как Дзержинский, могут
человеку в самую душу заглянуть?...
— С немцами! С кем же еще?
— А твой офицер...
— Погиб он... в Польше, — сказал Мстислав Юрьевич.
Чуть было не ляпнул: под Царицыном. А там ведь воевали
против большевиков.
— Жалеешь?
— Храбрый был офицер, царствие небесное, вся грудь в
крестах.
— Я их, беляков проклятых, не мало расстрелял, — сказал
гэпэушник.— И храбрых, с крестами, и трусов, готовых в
ногах валяться и молить о пощаде.
— Где они, «белые»? — заметил Ланской.— Их теперь
нет в России — одни «красные».
— Ладно, пойду я,— поднялся с табуретки Зленко и
вышел из дежурки, а Мстислав Юрьевич снова подумал, что
ни к чему ему это повышенное внимание со стороны разного
начальства...
42
Как бы там ни было, но Уколова не тронули да вскоре
на станции и забыли про январское ЧП. Помощника маши-
ниста похоронили на Казанском кладбище, неподалеку от
могилы, где покоились чуть ли не в обнимку Ползун и его
жертва — Лепехин. В газетах много писали о ленинском
призыве в партию, приводили цифру в 240 тысяч новоиспе-
ченных коммунистов. Еще писали о скорой полной инду-
стриализации страны, мол, хватит нам ввозить из-за рубежа
трактора, автомобили, станки, трубы, каучук, даже хлопок.
Пора все самим производить. Будто ясное солнышко из-за
хмурых зимних туч ленинской кончины поднималось над
страной имя верного ученика и последователя Ильича —
товарища Сталина.
В приоткрытую форточку влетела галка и, присев на край
стола, уставилась черными круглыми глазами на Ланского. И
голову с серым клювом набок наклонила.
— Прилетела, Варя! — улыбнулся Мстислав Юрьевич,
выдвинул ящик стола и достал кулек с собранными крошками
хлеба и кусочками сала. — Ну, голубушка, угощайся!
Варя, смешно подпрыгивая, приблизилась к развер-
нутому кульку и принялась бойко клевать, не забывая
поглядывать на человека. В январские морозы она впервые
влетела в форточку и с полдня провела на верху круглой
металлической печки в углу дежурки. С того раза еще
несколько раз прилетала, перестала дичиться и чуть ли
не из рук брала корм. Скорее всего птица была ручной.
Остальным же пристанционным галкам и воронам и в
головенку не пришло залететь в дежурку. С того времени
Мстислав Юрьевич почти постоянно держал форточку от-
крытой. Уборщица не жалела дров для печки. Варя могла
сесть на руку, плечо, осторожно, будто благодаря, по-
щипывала щеку или ухо, позволяла и себя погладить
по чистым с сизым отливом перьям. Не любила только,
когда до головы дотрагивались.
Покончив с едой, Варя, оставив на память белое пят-
нышко на столе, подпрыгнула, посидела на фрамуге, что-то
скрипуче произнесла на своем птичьем языке и улетела.
Ланской с улыбкой вытер газетой столешницу.
8. Вор
Глебка не чаял души в Беке. Поначалу серьезный невоз-
мутимый пес уклонялся от нежностей молодого хозяина, но
вскоре стал радостно встречать из школы, носился с ним по
двору, сопровождал Глебку на лыжных прогулках. До вечера
уходили в Низы. К новым хозяевам он привык быстро, знал
свое место у лежанки на половике. Мстислав Юрьевич набил
в мешок сена, и получилась мягкая подстилка, но Бек
43
предпочитал больше времени проводить на дворе. Царапал
дверь лапой, когда мороз прихватывал. Потеплее станет, будет
жить в просторной будке, которую Ланской уже начал для
него сколачивать из обрезков досок. После морозной улицы
от овчарки сильно попахивало псиной. Шерсть у него густая,
и скоро Елена стала ворчать, мол, линяет собака, кругом на
полу появилась шерсть. Читая газету или книгу вечерами,
Мстислав Юрьевич ловил на себе внимательный пристальный
взгляд Бека. Взгляд умный, изучающий. Обычные команды
вроде «сидеть», «лежать», «дай лапу», «фас», «к ноге!» он
выполнял безукоризненно, но ведь знал и еще что-то, свя-
занное со службой в милиции? Наверное, мог взять след
преступника, задержать его, обезоружить... Хотелось прове-
рить, но как? Не зная возможностей собаки, команд... Впро-
чем, вскоре Бек и без всяких команд показал, на что он
способен...
Морозы ушли на север вместе с последней январской
вьюгой, в середине февраля ударила оттепель, крыши още-
тинились рубчатыми желтыми сосульками, кое-где на мосто-
вых обнажились обледенелые булыжники, они блестели, будто
смазанные салом. Теперь Мстислав Юрьевич ходил на работу
по путям, он протоптал тропинку через кладбище к желез-
нодорожному мосту, а там по шпалам шагал до самой станции.
С потеплением на улицах города появились извозчики, пе-
шеходы, ребятишки цеплялись проволочными крючьями за
рессоры и скользили на коньках за пролетками. Машин в
городе еще было мало. На берегу Ловати до поздней ночи
слышалась музыка из ярко освещенного ресторана. Там гуляли
нэпманы, туда торопились извозчики. Ресторанный оркестр
состоял из цыган и румын. И исполняли они протяжные,
нездешние песни с присвистом и прихлопом. Ланской с женой
неделю назад отмечали там день рождения Елены. Богатый
выбор напитков, обильная качественная еда, много копче-
ностей, красной рыбы и икры. Когда к раскрасневшейся
Елене стали приставать подвыпившие местные богатеи, при-
глашая ее станцевать, они ушли, хотя Мстислав Юрьевич не
прочь был и еще посидеть. Пили они коньяк и шампанское,
ради такого дня...
Вернувшись с дежурства в девять вечера, Мстислав
Юрьевич подшил просмоленной дратвой прохудившиеся ва-
ленки Глебки, заодно скрепил конец ремня на собачьем
ошейнике, а после ужина прилег на лежанку с газетой.
Электрическая лампочка с самодельным жестяным абажуром
была приделана как раз над головой. Читал Ланской обычно
лежа. Жена в другой комнате строчила на машинке. Она
сама шила себе платья, рубашки мужу и сыну, обшивала
и ближайших соседей с Дятлинки. Старинная машинка с
ножным приводом «Зингер» частенько стучала в их доме.
44
Глебка, сделав домашнее задание, как обычно играл на
полу с Беком: показывал ему какую-нибудь свою игрушку,
давал понюхать, а потом прятал на кухне или в другой
комнате. Бек лениво вставал по команде «Ищи!» и приносил
спрятанное. Глебка радостно смеялся, совал в пасть псу
испеченную матерью толстую печенину. В квартире Бек
вел себя степенно, никогда не лаял, зная свое место у
лежанки, что приткнулась к белому боку русской печки,
лишь не мог унять своего волнения, когда Елена на кухне
наливала ему в алюминиевую миску еду. Ложился на пороге,
вздыхал с легким привизгом, снова вскакивал, облизывался,
роняя слюну. Аппетит у него был отменный, ел аккуратно,
тем не менее хозяйка выносила миску во двор, ставила
рядом с крыльцом на невысокий чурбачок. С крыши хлева
на чавкающую собаку смотрела галка Варя. Две недели
назад ее принес сюда Ланской. Начальнику станции не
нравилось, что галка залетает в помещение и отвлекает
дежурных от их обязанностей. А Варя залетала туда и в
отсутствие Ланского. Как-то, уходя с дежурства, он засунул
ее за пазуху и унес домой, думал, что Варя улетит к своим
товаркам на станцию, но она осталась. Залетала теперь и
через дверь в дом, подружилась с Глебкой, который давно
просил отца принести ручную галку домой. Бек первое
время огрызался на нее, настырная Варя разгуливала у него
перед самым носом, любимым ее делом стало дожидаться,
когда пес поест, потом слетала с крыши и звонко долбила
крепким клювом миску, выбирая остатки. Это не нравилось
Беку, он лапой замахивался на нее, Варя отлетала, но затем
снова принималась за свое.
Как ни странно, но белые крысы, галка и Бек ужи-
вались вместе, не то что люди... В газетах и по радио
сообщали об арестах вредителей, голоде в отдаленных
губерниях, антисоветских заговорах, раскрытых доблест-
ными чекистами... Сообщали и об успехах молодой со-
ветской державы: строительстве Волховской ГЭС, авто-
мобильных заводов, первый советский грузовой автомобиль
марки АМО вот-вот должен был сойти с конвейера. В
«Правде» со снимка на первой полосе на Ланского смот-
рели улыбающиеся все как один усатые наркомы. Портреты
главного усача Сталина на страницах газет появлялись
все чаще и крупнее, а почившему Ильичу вместо де-
ревянного, строили на Красной площади каменно-мра-
морный Мавзолей. С нескрываемой злобой советские жур-
налисты писали о классовых врагах новой власти: кулаках,
спекулянтах, бывших белогвардейцах, затаившихся по тем-
ным углам, еще не всех истребленных священниках...
«Отвернулся Господь Бог от русских! — с горечью думал
Мстислав Юрьевич.— Сколько церквей уже разрушили в
45
Великих Луках?.. А почти все. А по всей России? Наверное,
теперь и не счесть...»
Происходил и какой-то непонятный перекрой Матушки-
России: создавались новые республики, кромсали РСФСР,
отдавая огромные территории Украине, Белоруссии, южным
вновь образованным республикам: Узбекской, Казахской, Тад-
жикской, Туркменской...
«Зачем все это? К чему? — размышлял Ланской. — Было
ведь веками освященное устройство России: губернии, уезды,
волости, в- завоеванных и присоединившихся к России го-
сударствах сидели царские наместники, а теперь что? Какая-
то искусственная мешанина из всех земель и народов! А
если они вдруг рассорятся? Была же армяно-турецкая резня?
И как же все эти враждующие друг с другом народы будут
дружно и братски жить под флагом СССР? Каша вместо
мозгов у новых правителей, что ли?.. Да и откуда им иметь
государственный ум, если в их биографиях особо отмечено,
что вышли они из самых низов! Нет образования, культуры,
интеллигентности — сплошное хамло и быдло! Этот пле-
шивый Сатана-Кобан на всю страну заявил, что любая ку-
харка может управлять государством... Что может быть глу-
пее! А то, что сортиры будут из золота при каком-то ми-
фическом коммунизме — это тоже его дурацкое высказы-
вание...»
Жужжание швейной машинки прекратилось, из комнаты
вышла Елена с готовой рубашкой в руках.
— Глеб, давай примерим?
— Я знаю, в самый раз, — отозвался сын, он отбирал от
Бека изгрызенную деревяшку. Тому надоело искать спрятан-
ные вещи, и он решил не отдавать поноску.
— Каков гусь! — покачала русоволосой головой Елена. —
Я весь день строчила ему рубашку, а он даже взглянуть на
нее не хочет!
— Что же ты, Глеб? — укоризненно посмотрел на маль-
чика отец.
Глебка, на ходу стаскивая серый свитер с широким
воротом, подошел к матери. Под свитером у него белая
нижняя рубашка, тоже сшитая Еленой. Молча примерил
обновку, стрельнул хитрыми серыми глазами на отца, отло-
жившего газету, пробурчал:
— Я же говорил: в самый раз.
— Нравится хоть?
— Спасибо, мам, — улыбнулся Глеб и на секунду при-
жался к ее полной обнаженной руке щекой. В семье Ланских
особых нежностей друг к другу не проявляли.
Сын спал в этой комнате, а родители в другой, где в
углу был небольшой иконостас и всегда теплилась хрус-
тальная лампада на железных цепочках. Хотя у Глеба была
46
своя узкая кровать у окна, он зимой предпочитал спать
на лежанке у теплого бока русской печки. Мстислав Юрье-
вич поднялся с нее, а сын стал стелить себе постель. Спал
он крепко, редко ночью просыпался, однако родители ста-
рались потише заниматься любовью, а вообще, Ланской
выбирал время, когда сына не было дома. После суточного
дежурства на следующий день он не ходил на работу. Раньше
иногда в дежурке закрадывалось в него беспокойство: жена
с сыном одни в большом доме, а в городе неспокойно.
Ворье и бандиты орудовали во всю: неделю назад забрались
к одному разбогатевшему нэпману днем в квартиру, спря-
тались под кроватью, а ночью зарезали торговца, жену,
двоих детей. Раздевали подвыпивших гуляк на улице и в
одном исподнем отпускали по морозцу. Это уличная шпана,
профессиональные воры по мелочам не разбрасывались. Хо-
дили слухи о какой-то шайке «Черная кошка», эти бандиты
проявляли особенную жестокость — редко оставляли свои
жертвы в живых. Так вот, если раньше и волновался Мсти-
слав Юрьевич, встречая ночью и провожая на станции по-
езда, то теперь был спокоен: дома Бек. Правда, и Елена
не дала бы себя и сына в обиду. Под матрасом у нее
маузер с полной обоймой, из которого ее научил в лесу
стрелять муж, в сенях у самой двери висят на крюке острые
вилы. На видном месте и наточенный топор.
Обычно Ланской быстро засыпал рядом с женой, но
нынче вдруг нахлынули воспоминания о прошлом: отчетливо
представил себе огромную квартиру на Миллионной улице,
где он родился, резные дубовые потолки, бронзовые люстры
со львами — бронзы в квартире Ланских было много. Ка-
минные часы с боем, много скульптур из охотничьей жизни:
обороняющийся от своры собак кабан, умирающий олень,
огромный крадущийся в джунглях тигр, охотник с рогатиной,
сражающийся с медведем... А сколько ружей было в кабинете
отца! И тысячи книг на полках красного дерева. На русском,
французском, немецком языках. Ланской Юрий Всеволодович
любил охоту — у них было имение под Лугой — но последние
годы жалел стрелять в крупную дичь. Даже убрал из своего
просторного кабинета лосиную рогатую голову. Этого красав-
ца-лося он застрелил в новгородских лесах. Аншеф-генерал
в отставке Юрий Всеволодович до 1916 года работал в военном
ведомстве, ведающем вооружением царской армии, мать Ольга
Викторовна, в девичестве Милославская, всю войну ухаживала
в петербургских госпиталях за ранеными, была хорошо зна-
кома с царицей Александрой Федоровной, ее дочерьми —
они тоже были частыми гостями в госпиталях и работали там
наравне с санитарками... Женам большевистских главарей
такое и в голову бы не пришло! Они больше шарили по
квартирам арестованных аристократов, музеям, хранилищам
47
и все, что можно, волокли к себе в конфискованные у
законных хозяев квартиры и дворцы...
У матери и отца были отдельные спальни, все вместе
собирались по сумрачным петербургским вечерам в боль-
шой красной гостиной, где в бронзовых шандалах горели
электрические лампочки вместо свечей, потрескивали в
камине березовые поленья. Родители жили дружно, по-
чему-то называли друг друга на «вы», часто в квартире
раздавалась французская речь. Мстислав с малолетства
знал французский, немецкий языки, что ему пригодилось
в армии. Слуг было немного в доме, кроме горничной
матери и повара все были приходящими. Отца обслуживал
одноногий бывший солдат, воевавший с ним в японскую
компанию. Добрый, неболтливый мужик из Псковской
губернии. Как сейчас слышится стук его деревянной ноги
по начищенному воском паркету. Были у Мстислава два
брата: Леонтий, погибший на крейсере «Варяг» в 1904
году, второй — Святослав, сложил голову во время штурма
Данцига в первую мировую. Оба были офицерами. Когда
его, Мстислава, провожали на фронт, мать повесила ему
на шею золотую ладанку. Когда раненный в беспамятстве
валялся на пшеничном обгорелом поле, мародер стащил
материнскую реликвию...
Где они, отец и мать? Удалось ли им уйти из осатаневшего
Питера в семнадцатом году? Один Бог знает. Ротмистр Ге-
оргий Царев рассказывал страшные вещи: озверевшая полу-
пьяная толпа черни врывалась в дома аристократов, вельмож
и просто богатых людей и забивала их, чем попало, насмерть,
живых выкидывали из окон многоэтажных домов, а из квартир
тащили все, что могли унести. Пролетарии с красными
бантами на груди... Про родителей Царев ничего не знал. На
квартире Ланских был, там все перевернуто, разграблено, но
старинная дорогая мебель сохранилась. Наверняка в их квар-
тире сейчас живет высокопоставленный большевик — все
лучшее они взяли себе, но и ворью с голытьбой кое-что
досталось. Сколько они вынесли ценностей из дворцов, даже
Зимний разграбили!..
Если спаслись в Питере родители, то подались с белой
армией к морю, а оттуда в Париж или в Константинополь,
но как это узнать? Вся Россия встала в 17—20-х годах на
дыбы, сколько лучших ее сынов полегло от рук озверевших
большевиков. Да и не одних большевиков — не так-то и
много их тогда было — грабили и убивали настроенные ими
мужики, солдаты, а сколько бандитов большевики выпустили
из тюрем, каторги? Эти сразу сбились в крепкие банды и
частым гребнем прочесали всю Советскую Россию...
Он и не заметил, как заснул. Елена давно рядом ровно
дышала. Она засыпала на спине, никогда не храпела, а на
48
него иногда жаловалась: неспокойно с храпом засыпал Мсти-
слав Юрьевич после даже небольшой выпивки. Что ему
снилось в эту ночь, он не запомнил, разве что самый кончик
нелепого сна — он, Мстислав, дергает зажатую между двумя
железными блинами вагонных буферов ладонь, а они не
отпускают, норовя раздавить ее в лепешку... Открыл глаза и
услышал чье-то дыхание у самого лица, а рука его и впрямь
зажата... в зубах Бека! Пес дергал за нее, будто норовил
стащить с постели. И глаза его светились в темноте розовым
бесовским светом.
— Ты что, Бек? — негромко забормотал, протирая сво-
бодной рукой глаза Ланской. —' На двор захотел, что ли?
Овчарка отпустила ладонь и, негромко повизгивая, пошла
к двери, то и дело оглядываясь на него. Лунный серебристый
столб наискосок пересекал комнату, половики и будто раз-
резал Бека пополам. Уши на голове нервно двигались. Ланской
стал соображать: что-то серьезно обеспокоило собаку. Она
никогда не лаяла в доме и разбудила его не случайно, раньше
ведь такого не было? Визг иногда переходил в глухое рычание.
Достав из-под матраса маузер — Елена, натянув одеяло до
подбородка, спала — тихонько спустил ноги на холодный
пол, быстро надел висевшие на спинке стула брюки, накинул
на плечи суконный пиджак, а Бек уже скребся лапой в
запертую на крюк и железный засов дверь. Купец Лужин
имел везде крепкие запоры.
— Сейчас, Бек, сейчас,— шептал Мстислав Юрьевич,
стараясь не разбудить жену и сына, спавшего в другой
комнате. Пес повизгивал уже у двери. Пришлось пиджак
надеть на нижнюю рубаху, а сверху полушубок. Свет он
сообразил не зажигать. Явно Бек что-то учуял. Вспомнил
команду «Фас!», но сначала надо осторожно открыть дверь
в сени, потом наружу. Там тоже запоры солидные, без
топора не отворишь с той стороны. Значит, вор во дворе,
где хлев с двумя свиньями, десяток кур на насесте и пять
гусей на сене в углу, где для них выделена загородка.
Закрыл он на ночь хлев с пристройками или нет? Там
как раз запор был навесной, простенький, его можно фомкой
сковырнуть.
Дверь, распахнувшись, скрипнула, Мстислав Юрьевич
крикнул: «Фас!», и Бек, чуть не свалив его самого с ног,
стремглав бросился с крыльца к приоткрытой двери хлева.
Больше не мешкая, вслед побежал и хозяин. И только уже
у самой двери вспомнил, что маузер оставил на стуле. Но
как скоро выяснилось, оружие и не понадобилось: вор с
бледным неразличимым в темноте лицом лежал навзничь на
присыпанных сенной трухой досках у самой двери, а Бек
навис над ним взъерошенной глыбой. Белые клыки были у
самого горла вора, слышалось приглушенное злое рычание.
49
Пес скосил светящиеся глаза на хозяина, будто спрашивал:
хватать или...
— Не надо! Отпусти! — негромко проговорил Мстислав
Юрьевич: не хватало ему еще одного трупа! Вор еще
не успел ничего взять. Куры недовольно кряхтели на
насесте, свиньи хрюкали, лишь флегматичные гуси мол-
чали.
Он отпихнул неохотно уступившего ему место в хлеву
Бека, схватил за грудки помертвевшего от страха вора, по-
ставил на ноги и тут только заметил валявшихся со сверну-
тыми шеями двух гусей. С размаху влепил ночному татю по
физиономии — тот снопом рухнул на истоптанный у дверей
снег с коричневыми пятнами свиного навоза. Бек тут же
подскочил к нему и снова оскалился в лицо. Шерсть на
загривке встала дыбом.
— Уберите чертова зверя, — простонал вор. — Будь про-
клят тот час, когда я сюда сунулся!
— Еще не так, сволота, проклянешь...
Мстислав Юрьевич снова поставил его на ноги. Луна
осветила его с головы до ног. Вор был ниже Ланского на
целую голову, но широк в кости. Шапки на нем не было,
суконная тужурка на ватной подкладке была вывожена в
помете, короткие темные волосы спускались на лоб, губастый
рот и небольшие, до смерти испуганные мятущиеся глаза.
Боялся он не так хозяина, как овчарку.
— Двух откормленных гусей, мерзавец, загубил! — сказал
Мстислав Юрьевич. Похлопал по карманам вора и извлек из
одного финку в кожаных ножнах. Мог бы, сволочь, и свинью
прирезать! У распахнутой калитки виднелись приземистые на
широких полозьях санки, веревка змеей изогнулась у передка.
На санках белел мешок. Обстоятельный вор, знал, куда шел
и чем можно поживиться...
— Один? — об этом Ланской мог бы и не спрашивать:
Бек бы не упустил сообщника, он настороженно следил за
вором, шерсть его понемногу улеглась, лишь на холке еще
топорщилась.
— Я работаю без помощников, — смелее проговорил вор
прокуренным или пропитым голосом. Даже на расстоянии от
него несло махоркой. Мстислав Юрьевич не курил и старался
по возможности избегать общения с курящими, а уж в доме
у него даже гости не дымили, знали, что хозяева будут
недовольны.
— Эго у тебя, паскудник, называется работой? — кивнул
на погубленных гусей Ланской. — Ночная смена?
— Не такой уж и большой урон для вашего хозяйства, —
пробурчал тот.— Подумаешь, пара гусей!
— Не успел свинью завалить? — повертел в руках финку
Мстислав Юрьевич.
50
— На свинью я и не замахивался, — ответил вор. — Она
бы визг на всю округу подняла, а вот гусей и курочек с
петушком бы порешил, это точно! Мог бы и барашка, да вот
не было.
— Может, тебя порешить? Забыл пословицу: вор ворует
не для прибыли, а для гибели?
При этих словах Бек насторожился, приблизился к мужику
и задрал оскаленную морду.
— Господи, спаси и помилуй! Таких злых и не видел! —
снова затрясся тот. — Отведи меня, Христа ради, в милицию,
хозяин, и все дела.
— У вора не много дорог, одна из них — в острог, —
усмехнулся Мстислав Юрьевич. Чего это ему все поговорки
да пословицы на ум приходят?
— Когда шел к вам — кошка дорогу перебежала, —
вздохнул мужик. — Знал ведь, что не к добру!
— Овчарка тебя учуяла, прохвост. Спустить ее на тебя,
что ли?
— Помилуй Бог! — воскликнул вор.— Лучше в острог!
Милиция не так уж близко была от Казанского кладбища,
охота туда ночью тащиться! Ланской не знал, что и делать,
было бы потеплее — связал ремнями воришку и бросил в
хлеву на сено, а сейчас замерзнет. И в дом вести не хотелось...
Вот незадача!
— Два гуся — велика потрава! — робко подал голос вор. —
У меня хорошие карманные часы... Уж двух гусей-то они
всяко стоят.
— Небось, краденые? — рассеянно обронил Мстислав
Юрьевич.
— А сейчас у всех все краденое, — вдруг азартно заговорил
вор. — Все буржуйское-то добро у кого скопилось? У проле-
тариев. Власть советская дала народу такое право: все под-
чистую отбирать у богатеев... Я ведь когда воровать-то стал?
В одна тысяча семнадцатом: в Питере вместе с солдатами в
серых шинелях пер из буржуйских домов, что поценнее. Это
и за воровство не считалось.
«Может, гад, и мою питерскую квартиру грабил! — с
ненавистью подумал Мстислав Юрьевич. — Подумать только!
У них, мерзавцев, еще и своя идеология о грабеже! Больше-
вистская идеология! Вот чем они и привлекли к себе проле-
тариев и солдат...»
— Сам товарищ Ленин и его друг-приятель Лева Троцкий
нам разрешили разбой. Не только в Питере! По всей Рос-
сии-Матушке пошел великий шмон! А сейчас последки —
как это? — экспроприируем.
— Нашел буржуя... — усмехнулся Мстислав Юрьевич. —
На последнее позарился. Спасибо, хоть из пяти гусей трех
оставил!
51
— Не успел им шеи свернуть, — признался вор. — Эта... —
он покосился на Бека, — зверюга налетела, думал, мне тут и
конец. А полез-то я к тебе, хозяин, потому что в этом доме
до революции жил богатый купец Лужин, а я работал у него
извозчиком. Рыбу, кадушки с солеными грибами, битую птицу
возил на продажу в Питер. Так что дом и лабазы его мне
известны.
— Промахнулся ты, братец, — сказал Ланской. Злость
прошла.— И купца давно на свете нет, и нажитое им
все еще в семнадцатом разграблено такими умельцами,
как ты.
— Купцу Лужину я честно служил, — ответил вор. — Он
был, царствие небесное, справедливый мужик и нас, трудяг,
не обижал...
— Черт с тобой, давай часы! — решил Мстислав Юрьевич,
холодный ветер пробирал его сквозь полушубок, волочь вора
в милицию было лень, а держать его до утра под надзором
Бека тоже не хотелось.
— Это по-Божески, — засуетился обрадованный вор,
полез в карман ватных штанов, достал оттуда завернутые в
льняную тряпицу часы и протянул Ланскому. Тот, не глядя —
противно было! — сунул их в карман полушубка. Не так ему
нужны были часы, как душа не позволяла просто так отпустить
грабителя.
Вор было подхватил за длинные шеи гусей, но тут же
выронил их в снег, услышав злобное рычание Бека.
— И тут не повезло тебе! — невольно рассмеялся Мсти-
слав Юрьевич.— Бек, сидеть! — И вору: — Вали отсюда и
чтобы духу твоего больше здесь не было! В другой раз спущу
собаку.
— Санки-то хоть можно забрать? — уже у калитки спро-
сил он.
Мстислав Юрьевич, не удостоив ответом, махнул рукой,
мол, забирай! Беку это явно не понравилось, он порывался
броситься вслед за вором, но приказ хозяина не нарушил.
Смотрел вслед удаляющемуся грабителю и повизгивал.
— А ты молодец, Бек! — уважительно сказал псу Ланской
и ласково потрепал по холке. — Умница!
Но пес был явно недоволен, что отпустили злоумышлен-
ника. Даже не пошел в дом, остался в сенях ночевать.
— Куда ходил-то? — приподняла со смятой подушки
растрепанную русоволосую голову жена.
— Спи, — сказал Ланской и вспомнил, что дверь-то в
хлев он так и не закрыл. Гусей положил на клеть с отрубями,
а дверь не запер. Надо будет завтра же поставить железные
накладки и повесить амбарный замок... Странный какой-то
вор к ним пожаловал! Разговорчивый, какие-то часы отдал,
уже засыпая, подумал Мстислав Юрьевич, наверное, он его
52
и так бы отпустил, так ведь рука не поднялась по шее
накостылять. А гусей жаль! Умная обстоятельная птица, а вот
не уберегла себя, хотя из истории известно, что гуси Рим
спасли...
9. Часы
Они возникли перед Ланским из того самого пролома
в кирпичной кладбищенской стене, которым он не раз сам
пользовался, чтобы сократить путь со станции к дому. В
этот пролом он волок к могиле Лепехина уполномоченного
Великолукского ОГПУ Якова Ползуна. Зимние сумерки уже
давно опустились на город, меж высоких облаков кое-где
посверкивали звезды, холодный ветер постукивал обледене-
лыми ветвями старых лип и берез. Снег вдоль стены был
усыпан древесной трухой и черными сучками. Февраль в
городе выдался теплым по сравнению с лютым январем
1924 года. Несколько раз робко наступала оттепель, но потом
снова подмораживало, булыжные мостовые превращались в
блестящие катки, копыта лошадей разъезжались, а прохожие
ломали ноги-руки на скользких тротуарах, отбивали зады.
Последние две недели Мстислав Юрьевич возвращался с
дежурства только по шпалам, потому и приходилось лазать
в пролом в стене.
Их было трое довольно крепких на вид мужчин с непро-
ницаемыми лицами. Двое в коротких овчинных полушубках,
третий в длинной кавалерийской шинели, на головах серые
шапки-ушанки с поднятыми клапанами. У того, кто в шинели,
руки засунуты в карманы. Кто такие и кого тут в потемках
поджидают? Впрочем, ясно кого... Не похожи на бандитов и
воров. Да и чего они могли у него взять? Разве что черный
полушубок да крепкие валенки?
— Господин Телятников, у нас к вам небольшой приват-
ный разговор, — обратился к нему высокий в шинели. Щеки
у него сизые, впалые, над верхней губой маленькие усики.
Глаз впотьмах не разглядеть.
Господин! Приватный разговор... Давненько Ланской не
слышал таких слов, теперь всех называют товарищами. Это
откуда же появились в Великих Луках такие старорежимные
люди?
Мстислав Юрьевич молча смотрел на них. Страха не было,
хотя он понимал, что они готовы на все — это чувствовалось
в их каменной неподвижности, и подкараулили его в пус-
тынном месте. Страх он навсегда оставил на полях сражений
в первую мировую войну, там приходилось насмерть схваты-
ваться в рукопашную и с противником поболее числом. В
юнкерском училище их учили силовой борьбе, защите и
нападению. Будущие прапорщики и поручики владели ножом,
53
револьвером, штыком, учились на стрельбищах метко стре-
лять. Да и силы ему, Мстиславу, не занимать: высокий,
широкоплечий, с налитыми мышцами, могучей грудью, каж-
дый кулак, что хороший булыжник с мостовой. И владел он
одинаково, что правой, то и левой рукой. Родился левшой,
но с детства стал приучать себя все делать и правой. Дво-
рянская породистость в лице приглушалась борцовской мо-
гучестью в теле. Еще отец как-то заметил, что в младшем
сыне есть что-то от легендарного Буслаева, храбро сражав-
шегося в войске Александра Невского с псами-рыцарями на
льду Чудского озера.
— Неделю назад к вам забрался в скотник вор, — про-
должал худощавый мужчина в шинели с благородной осанкой.
— Было такое дело,— обронил Ланской. Он стоял у
гигантской березы, прислонившись спиной к стволу. Ин-
стинктивно выбрал правильную позицию.
— За двух гусей со свернутыми шеями он отдал вам часы,
и вы его с Богом отпустили. Надо заметить, господин Те-
лятников, что обмен неравноценный... Часы серебряные,
фирмы «Павел Буре».
Голос у высокого спокойный, чувствуется, что человек
он не простой, образованный, скорее всего, как и Ланской,
из «бывших». И, по-видимому, офицер.
— И что дальше? — произнес Мстислав Юрьевич, видя,
что высокий замолчал.
— Что дальше! — подал голос коренастый мужчина в
полушубке. — Гони нам котел, что обломился тебе от вшивого
ширмача.
Этот, сразу видно, из уголовников.
— Что-то я вас не понимаю,— усмехнулся Ланской.—
Ширмач да еще вшивый! Котел...
— Видите ли, он эти часы украл на вокзале у меня,—
вмешался высокий.— А я ими очень дорожу. Так сказать,
фамильная реликвия.
Если бы разговор продолжал один лишь высокий в
шинели, возможно, Мстислав Юрьевич и вернул бы часы,
но все испортил нетерпеливый уголовник в полушубке и
заломленной на одно ухо ушанке.
— Ну чего ты, Хозяин, с бревном бодягу разводишь? —
снова попер блатной. — Вот сейчас оттянем фраера! Раззяви
хлебало-то: где у тебя бочата? В пистоне или в жопнике?
Сам отдашь или с карманами отшпилить?
— Попробуй, — спокойно ответил Ланской, но уже по-
чувствовал знакомую злость, что его охватывала всякий раз,
когда сталкивался с хамлом и несправедливостью. Часы с
цепочкой действительно были у него с собой, в переднем
брючном кармане. Надо сказать, они исправно шли и пока-
зывали точное время.
54
— Гм, может, по-хорошему? — покосился на сообщника
высокий.
— Золотые слова,— насмешливо произнес Мстислав
Юрьевич. Ему уже не терпелось поставить на место блатного
задиру.
— В дубаря хочешь сыграть, мужик? — с угрозой произнес
тот и шагнул к березе. Одно неуловимое движение к запазухе,
и в руке его блеснул длинный узкий нож.
Но Ланской не привык ждать нападения — он сам
предпочитал в критических случаях нападать. Фронтовое пра-
вило. Будто пружиной откинутый от березового ствола, левой
рукой ткнул в челюсть, а правой ногой ударил урку по колену.
Послышался неприятный хруст, тот дико вскрикнул и, вы-
ронив нож, зарылся рылом в обледенелый сугроб у стены.
Удар был проверенный, отработанный еще на фронте. В
челюсть он попал вскользь, но коленная чашечка наверняка
выбита, без доктора не вправишь, а может, и вообще раз-
дроблена. Такую мразь только так и надо учить!
Высокий в шинели сделал рукой в перчатке предупреж-
дающий жест второму мужчине, который с перекошенным
лицом зашарил в кармане полушубка, и кивнул на скулящего
на снегу уголовника.
— В амбулаторию его, Красный!
— На закорках, что ли? — проворчал мордатый. Широкое
лицо у него вовсе и не перекосилось — оно вообще было
таким: неровным, со свернутым носом и скошенным подбо-
родком. И глаз один был почему-то выше другого. С такой
рожей на людях и показываться-то днем неприлично.
— Мы с вами скоро снова встретимся,— пообещал все
тем же ровным голосом высокий. — К сожалению, не полу-
чился у нас сегодня разговор, а жаль...
— Ну, фраер, видел я тебя в деревянном бушлате! —
плаксивым голосом скулил урка.— Как у меня калган не
сработал: надо было тебя еще сзади ткнуть в спину пикой...
Все ты, Хозяин, — повернул он простоволосую голову в
сторону высокого. Шапка валялась под деревом. — Все хочешь
по-благородному! А ты, Красный? У тебя же дура-беда!
Шпокнул бы фраера — и бочата наши!
— Заткни свою помойку! — взорвался Ланской. Злость
еще не прошла. — Ишь ты, битый фраер! Хочешь, чтобы и
вторую ногу выбил?
— Молчу-молчу! — перепугался урка. — Иди, дядя, я с
тобой не буду качать права... Пусть Хозяин разбирается.
Охо-хо, моя ноженька!
— Кто тебя просил за нож хвататься? — напомнил ему
Хозяин.
Знал таких блатных Мстислав Юрьевич: хорохорятся, пока
за ними сила, а как прищучишь, так червяком готовы ползать
55
на брюхе! Где хамство не проходит, там бьют на жалость.
Мразь, а не люди.
Мордатый и Хозяин подняли блатного на ноги, вернее,
на одну ногу и, больше не обращая внимания на Ланского,
повели его куда-то через кладбище, петляя в темноте меж
могил. Снег скрипел под их валенками, значит, снова под-
мораживает. Скоро шаги их замолкли вдали, звякнула желез-
ная калитка у церкви.
«Надо кинжал с собой носить, — подумал Мстислав Юрье-
вич, поежившись под полушубком. — Сколько всякой шпаны
развелось! Двое явно из воровского мира, а вот высокий в
шинели, которого они называют Хозяином, не их поля ягода».
Что-то в нем родственное почуял Мстислав Юрьевич, скорее
всего из бывших белых офицеров, а эти — Красный и
покалеченный — у него в «шестерках» ходят... И что за
чертовщина: из-за каких-то паршивых часов убить были
готовы!..
Придя домой, погладив всегда радующегося его приходу
Бека, Мстислав Юрьевич поужинал, после всех волнений
не удержался и выпил рюмку водки, а потом, когда жена
убрала со стола, придвинул поближе настольную лампу, до-
стал инструмент для тонкой работы и стал открывать крыш-
ки кое-где потертых серебряных часов. Так и есть: между
двумя крышками лежал свернутый вчетверо листок папи-
росной бумаги, на нем с десяток фамилий и какие-то
цифры... Вот оно что: тайное сообщество! Члены шайки...
Уж не знаменитой ли «Черной кошки», которая весь город
держит в страхе?..
— О чем задумался, Егор?
Вот конспиратор Елена! Даже дома называет его чужим
именем, да и сын Глебка не знает, что он никакой не
Телятников, а дворянин Ланской. Небось, в школе прозвали
теленком? Фамилией-то бывший денщик наградил его не
очень-то благозвучной.
— Неспокойно, Лена, стало в нашем тихом городе,—
сказал он. — Ох, не спокойно!
О происшедшем он решил не рассказывать. Снова собрал
часы, положил на место тоненький клочок папиросной бу-
маги. В том, что Хозяин в кавалерийской шинели скоро снова
объявится, он не сомневался.
10. Хозяин
Три дня прошли спокойно. На дежурства Мстислав Юрье-
вич брал с собой наган; маузер бы лучше, но он слишком
большой, а наган был незаметен в кармане широкого пиджака.
Ланской был уверен, что Хозяин и его подручные не оставят
его в покое. Надо быть готовым ко всему. Может, лучше
56
было бы отдать им на кладбище эти чертовы часы? Но так
разговаривать «с позиции силы» с собой он никому не
позволял. Ни раньше, ни сейчас. Это даже Зленко понял.
Напади они на него все втроем, и то вряд ли одолели бы.
В свои тридцать два года Мстислав Юрьевич был в самом
расцвете сил. Каждое утро он делал получасовую зарядку, до
пятидесяти раз отжимался на холодных половицах пола, а
когда потеплеет, будет во дворе упражняться на турнике,
выжимать пудовые гири. Надо будет и Глебку приучать к
физическим упражнениям. Слабаком в этом новом мире никак
нельзя быть. Все Ланские вырастали рослыми, здоровыми,
сильными, отец в свое время гнул руками подковы, а в
молодости был первым в кулачных боях.
Не то, чтобы он очень уж тревожился, но думал о
Хозяине и его уголовниках постоянно. Злость у них на
него должна быть: этот блатяга наверняка надолго охромел.
Снова потеплело, и он вот уже третью ночь оставляет Бека
в сенях. Соорудил ему подстилку у двери с дубовым засовом.
В тот раз овчарка услышала из дома, как вор залез в
хлев. Чутье у нее и слух редкостные. Только теперь он
по-настоящему оценил подарок ротмистра Царева. Воисти-
ну — царский. Было уже невозможно представить, как они
раньше жили без Бека?..
Много разных вариантов встречи с Хозяином мысленно
прокрутил Ланской, но Хозяин оказался непредсказуемым:
он днем один заявился в комнату дежурного по станции,
был все в той же длинной шинели, подшитых черных ва-
ленках и зимней шапке с меткой на сером стриженом
меху то ли от красноармейской звезды, то ли от царской
кокарды.
— Я к вам, господин Телятников, не надолго, — вежливо
поздоровавшись и оглядывая дежурку с обычным убранством
того времени, сказал он. — Разговор тот же: верните мне,
пожалуйста, часы, я вам уже объяснил, что их у меня на
Ямском базаре украл из кармана местный воришка. Я его
вычислил, нашел, он, конечно, туг же раскололся... Так я
вышел на вас.
— Но почему ночью и не один?
— Я вас тогда еще не знал, а кому-то что-то объяснять
не имел никакого желания. Извиняюсь за своих... — он
запнулся, — солдат.
— А вы — командир?
— Можно сказать и так.
— Да, «солдаты» у вас... не гвардейцы! — не сдержал
усмешки Ланской.
— А где сейчас лучше найдешь? — спокойно ответил
гость. — А гвардейцы давно спят вечным сном в земле.
Царствие им небесное.
57
Хозяин присел на табуретку у круглой черной печки,
в которой еще тлели уголья, вытащил потертый кожаный
кисет, бумагу, спички. Мстислав Юрьевич и вида не подал,
что ему это неприятно, другим курить в дежурке он не
разрешал. Теперь он смог по-настоящему рассмотреть Хо-
зяина: удлиненное интеллигентное лицо, темные глаза, пря-
мой нос, чуть выступающий вперед подбородок, небольшие
черные усики. Шапку он снял и положил на металлический
ящик у печки. Волосы у него каштановые, зачесанные назад,
высокий лоб. И еще одно бросалось в глаза — на его
красиво очерченных сухих губах иногда появлялась ирони-
ческая улыбка, будто он заранее знал, что собеседник ему
скажет.
— Забыл представиться, — улыбнулся он. — Лобов Игнат
Арсентьевич.
Ланской готов был побиться об заклад, что он такой же
Лобов, как он Телятников...
— А дальше?
— Что дальше? A-а, я по торговой части... Инспектор-
ревизор.
— И что же вы и кого инспектируете?
— Давайте ближе к делу, — оборвал неприятный для него
разговор «инспектор».
— А вы не боитесь, что я позову уполномоченного
ОГПУ... — начал было Ланской, но Лобов перебил:
— Не боюсь, господин Телятников... И знаете почему? —
он опять все с той же иронической улыбкой посмотрел на
Ланского.— Мы с вами воевали в первую мировую, были
боевыми офицерами и скорее всего, как говорят большевики,
мы голубой крови.
В проницательности ему не откажешь!
— Вы местный? — поинтересовался Ланской, не поже-
лавший продолжать эту опасную и для него тему.
— Я здесь ненадолго задержусь, — ответил Лобов. — А
дом мой — вся Россия!
— «Черная кошка»? — осенило Мстислава Юрьевича.
— Обижаете, господин Телятников! — рассмеялся
Лобов.— Это мои «солдаты» ввели вас в заблуждение. По-
верьте, только они двое из уголовного мира в моей... армии!
С гвардейцами, правда, туговато, но приличных людей тоже
достаточно.
— Вот ваши часы, — достал завернутые в тряпицу кар-
манные часы Ланской. — Отлично идут.
Лобов взял сверток, развернул тряпку и бросил ее на
жестяной лист перед печкой, внимательно осмотрел их, по-
трогал завод и спрятал в карман. Выражение его худощавого
лица не изменилось, только ироническая улыбка стала явст-
веннее.
58
— Они с секретом, — сказал он. — Но вам это ведь ничего
не даст, не так ли?
— Ваши секреты меня не касаются,— не стал темнить
Мстислав Юрьевич. Лобов производит впечатление умного
человека и вполне мог допустить, что новый владелец се-
ребряных часов мог открыть крышки и полюбоваться на
список.
— Я в вас не ошибся, — поднялся с табуретки Игнат
Арсентьевич Лобов. — Премного благодарен за понимание и
еще раз прошу извинить за тот прискорбный инцидент.
— Не слома я ему ногу? — полюбопытствовал Ланской.
— Колено ему эскулап починил, но месяца два будет
хромать.
— И еще одно: а если бы я не отдал вам часы или
передал их в ОГПУ, что было бы?
— Вы хотите знать? — улыбнулся Лобов. — Вряд ли это
улучшит ваше настроение.
— А все-таки?
— Ваш сын Глебка не вернулся бы сегодня домой из
школы, если бы со мной что-либо случилось на станции...
И потом я знал, что вы не передадите часы в ОГПУ.
— Почему?
— Потому что вы, так же как и я, ненавидите эту поганую
организацию, господин Телятников. Порядочные люди туда
не ходят.
— Зато они в любой дом могут без спроса войти.
— Вас... пока не тронут — вы же герой! — ироническая
улыбка опять мелькнула на его губах. — А по мне так и пусть
этот состав взлетел бы ко всем чертям в ад!
Ланской ничего не ответил, но подумал, что с Лобовым
он нашел бы общий язык. И как осведомлен! Он бывший
белый офицер, а сейчас, по-видимому, возглавляет какую-
нибудь военизированную банду, но он, Ланской, поклялся
перед образами, что никогда не поставит под удар Елену
и сына. И он не верил в заговорщиков и диверсантов.
Вряд ли такие контрреволюционеры, как ротмистр Царев
со своими единомышленниками и Лобов с непонятной
армией, в которой есть и уголовники, смогут что-либо
сделать полезное для России и вернуть старое... Не смогли,
когда большевики были слабыми, а теперь они с каждым
годом становятся все сильнее и сильнее... Он, подпол-
ковник Ланской, Георгиевский кавалер, помнит, что и
генералы бывшей царской армии не очень-то четко себе
представляли, за что воюют в гражданскую. За царя,
Россию? Но царь отрекся от престола, а один из великих
князей, нацепив красную ленту на папаху, повел свой
отряд присягать Временному правительству. Так что смуты
много было и в белой армии. А большевики еще в
59
мировую войну сумели разложить солдат, а что началось,
когда по указу Троцкого отменили офицерские звания?
Член солдатского комитета рядовой мог накричать на
офицера, генерала! Какая же это армия без веры и
чинопочитания?...
Только один Господь Бог может помочь растерзанной
России, но когда это будет? Об этом тоже знает один
Бог.
— Да, чуть не забыл... — Лобов вернулся от двери, вынул
из кармана плоскую картонную коробочку и положил на
край стола. — Это вам от меня, господин Телятников. Про-
щайте!
Осторожно открыл дверь, впустив облако пара с острым
запахом паровозного дыма, и навсегда исчез из жизни Лан-
ского.
В выложенной бархатом изнутри коробочке лежали мас-
сивные золотые часы.
11. Отец Константин
Отец Константин появился в Казанской церкви вместе с
весенними черными апрельскими грачами, что облепили мо-
гучие деревья на кладбище. Сюда они прилетали ночевать —
гнезда сооружали на Дятлинке. Грачиный грай теперь не
умолкал до сумерек. День становился все длиннее, с полудня
город звенел от капели, снег уже сошел с тротуаров и
булыжных мостовых, но в затемненных уголках еще белел,
так же как и вдоль кладбищенской стены, да и на могилах,
что прятались под нависшими над ними тополями, липами,
березами. На гравийной дороге, ведущей к кладбищенской
каменной арке, разлилась большая сверкающая лужа. В ней
отражалась церковь. Ночью лужа превращалась в каток. Он
желто блестел, если на небе была луна. Глебка со своими
дружками с разбегу скользили по льду, пока он не растаял.
Домой приходил с мокрыми сзади штанами и с ссадинами
на коленках.
Мстислав Юрьевич впервые увидел отца Константина
вечером, возвращаясь с дежурства. Высокий, с длинными
светлыми волосами под скуфьей и в черной, по-видимому,
подбитой ватой рясе, он ведрами вытаскивал из запу-
щенной церкви мусор. Ссутулившись, нес его к траншее
у дальней кладбищенской стены, где гнили почерневшие
рухнувшие деревянные кресты, валялись ржавые жестяные
венки. Летом кустарник надежно укроет весь этот клад-
бищенский хлам.
— Бог в помощь, батюшка, — сняв шапку, поприветст-
вовал священника Ланской. Что-то дрогнуло в его душе:
вспомнились красивые душевные службы в Санкт-Петербурге,
60
литургии, праздничный крестный ход с иконами и хоругвями
к Неве, в котором принимала участие и царская семья...
— Загадили, ироды, священный храм, — ворчливо ответил
священник. — Что тут у вас, верующих не осталось? Мусор-то
могли бы убрать.
— Верующие без пастыря, что овцы без пастуха, — сказал
Мстислав Юрьевич. — Черные старушки, я сам видел, забрали
отсюда ценные иконы, шандалы, думаю, вернут, если вы их
попросите. Хорошо, что церковь под склад не заняли. В
других — все бочками и железом забито.
Иконы и прочую церковную утварь действительно вскоре
вернули в Божий храм. Старушки и взяли-то их, чтобы сберечь
от нехристей.
— Что это, мил-человек, делается-то на Святой Руси! —
разговорился священник, присев рядом на скамью. — Да разве
же Господь Бог потерпит подобное кощунство? Сколько
храмов порушили, а что и сохранились, так устроили там
непотребство сатанинское...
— А вы не здешний?
— Где Божий храм, там и мой дом, — печально ответил
священник. — Бог привел меня сюда, и голову положу свою,
а церковь в Великих Луках вновь открою!
И столько в его простых словах было убежденности, что
Ланской и впрямь поверил, что так и будет: зажгутся свечи
в церкви, послышится пение с клироса, в Пасху забухают
колокола...
— А этих... в кожаных тужурках не опасаетесь?
— Во славу нашего Господа Бога я и седую голову готов
сложить, — просто, без всякой рисовки ответил священник. —
По всей Матушке-России разбросаны безымянные могилы
Божьих слуг, отдавших жизнь за веру.
Тронутая сединой, борода у него окладистая, спускается
на грудь, усы чуть темнее ее, крупный нос, умные живые
глаза цвета родниковой воды, высокий лоб. И руки мозолис-
тые, привычные к физической работе. На вид ему лет пять-
десят.
— Я тут рядом живу, — кивнул на свой дом за оградой
Мстислав Юрьевич.— Поужинаю и приду вам помочь. И
жена, Елена, с удовольствием поработает в храме.
— Спаси тя Христос, — улыбнулся священник. — Мир не
без добрых людей, к Пасхе и церкву откроем. Молить будем
Бога, чтобы простил согрешившим людям содеянное по
неразумению...
— По дьявольскому наущению, — прибавил Ланской. Он
не был настроен всепрощенчески.
— Вижу, ты верующий, — сказал отец Константин. — У
церкви селятся хорошие люди. Слуги дьявола держатся по-
дальше от Божьего храма.
61
Ланской надел ватник — к вечеру похолодало —
взял лопату, вилы и до самой ночи вместе с отцом
Константином поработал в церкви и ее приделах. На
следующий день к вечеру у церкви собралось уже с
десяток энтузиастов, а вскоре работали и днем и вечером —
несколько десятков верующих горожан даже из отдаленных
районов, но больше всего с острова Дятлинки. Ведь и
в газете не писали, и по радио не сообщали, а скоро
всем стало известно, что в Великих Луках объявился
отец Константин и Казанская церковь скоро откроется.
Если снаружи церковь и была обшарпанной и исклеванной
пулями и осколками снарядов — в восемнадцатом году
здесь большевики расстреливали знатных и именитых ве-
ликолучан — то внутри преобразилась: засверкали позо-
лотой восстановленные реставратором фрески на стенах
и сводах, заблистали иконостас, подремонтированные цар-
ские ворота, амвон, алтарь, медные семисвечники с вос-
ковыми свечами, запахло ладаном и елеем. И первая
служба состоялась, как и обещал отец Константин, в
Пасхальные праздники. Мстислав Юрьевич и Елена Анд-
реевна отстояли до конца службы в церкви. Горели в
шандалах тоненькие свечи, лица верующих были про-
светленными, густой проникновенный голос священника
гулко разносился под высокими арочными сводами церкви.
Прямоугольные и квадратные пятна на белых стенах сви-
детельствовали о безвозвратно украденных или уничто-
женных иконах. Отец Константин был в скромном цер-
ковном облачении: в фелони с епитрахилью, на груди
священнический крест, в руке кадило. На жертвеннике —
святая чаша. Густая с сединой борода его была аккуратно
расчесана на два длинных заостренных книзу клина.
Незадолго до Пасхи в церковь днем наведались двое
из городской партячейки, выясняли законность открытия
Казанской церкви в Великих Луках. У отца Константина
все документы были в порядке, даже направление от Псков-
ской епархии за подписью митрополита. Потолклись в цер-
кви, на преобразившемся чистом кладбище. Добровольные
помощники уже привели в порядок деревянный заброшен-
ный дом, где и раньше жил священник. Подремонтировали
крыльцо, вставили стекла. Отец Константин был монахом,
помогала ему по хозяйству горбатая старушка вся в черном
с сухим большеглазым лицом монашки. Сгнившие кресты
порубили на дрова, металлические части отрад, крестов и
жестяные венки отволокли подальше к железной дороге в
овраг, летом собирались восстановить кирпичную стену во-
круг кладбища.
Священник работал наравне со всеми, таскал на плече
огромные сучья, упавшие на могилы во время оттепелей,
62
пилил и колол дрова — церковь отапливалась печами —
и, само собой, крестил в купели со святой водой младенцев,
венчал молодых, отпевал в приделе покойников. Если первое
время верующие приходили в церковь с оглядкой — пар-
тийцы в городе вели активную атеистическую пропаганду —
то постепенно осмелели и приводили с собой детей. Мо-
лодых пока было мало. Проповеди отец Константин про-
износил в духе Божьих заповедей, так что было трудно
придраться к нему и скоро его вообще оставили в покое,
изредка лишь какой-нибудь щелкопер из газеты высмеивал
юношей и девушек, заглядывающих в церковь, мол, стыдно
в канун мировой революции поддаваться религиозному дур-
ману. Надо помнить ленинские слова: «Религия — это опиум
для народа». Ланской в свободное время приходил к свя-
щеннику в его небольшой, но еще крепкий рубленный дом,
если было тепло, то присаживались на скамейку под ог-
ромным вязом с вороньими гнездами и вели долгие раз-
говоры на разные темы. Отец Константин был образованным
человеком, в Санкт-Петербурге закончил Духовную Акаде-
мию, даже какое-то время преподавал в Невской лавре,
политики они старались не касаться, но волей-неволей за-
трагивали и эту тему. И взгляды их на жизнь в России
были сходны. Мстислав Юрьевич застал священника на
крыльце своего дома с «Великолукской правдой» в руках.
Очки в железной оправе сползли на нос, борода возмущенно
топорщилась на развернутом газетном листе.
— Откуда только такие люди взялись? — поздоровавшись
с соседом, с сердцем заговорил он.— Послушайте, чего
пишут! «...со старым мы, революционеры, должны реши-
тельно покончить. Наши предки, одурманенные религиозным
опиумом, назвали улицы города Ильинская, Благовещенская,
Успенская, Преображенская, Введенская, Пятницкая пло-
щадь, Ямская — все это решительно устарело, отжило свой
век. Мы предлагаем переименовать эти улицы и площади
в Пионерскую, Комсомольскую, Пролетарскую, в улицу Эн-
гельса, Октябрьскую, Ленина. Назвать именами славных ре-
волюционеров — Сталина, Свердлова, Кагановича...» Как
хотите, Егор Анисимович, но все это идет от сатаны, не-
чистой силы. Хотят искоренить из сознания русских людей
их великое национальное прошлое, силой заставляют от-
речься от нашей истории, а что взамен? Пионерская, Ком-
сомольская, Пролетарская... И еще приплели этих питерских
палачей. Они море русской крови пролили в городе святого
Петра, который назвали именем главного антихриста — Ле-
нина. Тьфу, прости меня Господи! Вурдалаки, упыри, бесы
повылазили из ада и саранчой налетели на несчастную Рос-
сию! Утром заявились ко мне с десяток комсомоляг и прямо
с порога: «Бога нет, зачем вы дурачите народ? Никому не
63
нужны ваша церковь, иконы, лампады...» Поговорил я с
ними... Господи! Неграмотные, необразованные люди! Ни-
чего не знают, ничего не читали, верят только в Маркса
и Ленина, да еще в мировую революцию... А что это такое —
точно не ведают.
— Гнали бы вы их в три шеи! — вырвалось у
Ланского.
— Они-то причем, Егор Анисимович? Забили им головы
пропагандисты в кожаных тужурках, вселили в их души беса
неверия и разрушения. Жалко мне их. Пустые головы, пустые
души, которыми уже овладел дьявол. Пошел в церковь и
долго молился за них, грешных.
— Вот такие без души и Бога, и вас, священников,
убивали, разрушали храмы, а вы...
— Не богохульствуй, Егор Анисимович, — строго оборвал
отец Константин.— Вспомни Священное Писание: Христос
прощал и исцелял падших, проказных, шелудивых... Мы —
слуги Господни — должны нести в мир Добро, а не зло
и ненависть. Сколько пострадало миссионеров, что несли
Слово Божье дикарям и язычникам? На то тоже была воля
Божья.
— Меня бесит, что большевики тянут народ снова в мрак
и бесовщину. Где неверие, там вседозволенность. Не будут
люди верить в Бога, ничего святого у них за душой не
останется. Да и души-то их будут принадлежать не Богу, а
дьяволу.
— Может, для того все было и задумано? — раздумчиво
сказал священник.— Эта война, свержение монархии, ис-
требление светлых умов России...
— Кем? — уставился на него Ланской. — Большевиками?
Лениным, Троцким? Тогда они и есть — чистые дьяволы. Но
как же светлые силы такое допустили? Или в Книге Судеб
было записано, что русскому народу потребно пострадать? За
доверчивость, терпимость к террористам, наконец за глупость?
Вон умные европейцы не клюнули на бредовые идеи осно-
воположников революционных догм.
— Значит, на то было попущение Божье, — сказал в ответ
на эти горячие слова Ланского отец Константин. — Наказание
за семнадцатый год, за мученическую смерть помазанника
Божьего царя-батюшку и его семьи. А знаете, почему новые
власти взрывают храмы, церкви? Да потому, что православные
архитекторы по наущению Божьему выбирали такие места
для их строительства, на которые снисходила благодать Божья.
Любая церковь с ясными куполами издалека видна. Обратили
внимание, какие просветленные лица в храме у верующих и
даже неверующих? И на них нисходит Божья благодать. Вот
враги нашего Господа Бога и принялись варварски сносить
храмы, церкви...
64
— Вы правы, — с долей изумления подтвердил Мстислав
Юрьевич. — Я это чувство благодати всякий раз ощущаю в
церкви и при чтении церковных книг.
— Христос — сын Божий — был распят на кресте и
адские муки терпел, а сейчас, сын мой, вся Россия распята, —
понурив голову, негромко произнес отец Константин. — Бог
терпел и нам велел.
— А кому невмочь терпеть? Вспомните из Библии: «И
увидел Господь Бог, что велико развращение человеков на
земле и что все мысли и помышления сердца их были зло
во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека
на земле, и восскорбел в сердце Своем. И сказал Господь:
истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от
человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо
Я раскаялся, что создал их».
Отец Константин с нескрываемым интересом посмотрел
на Ланского, мудро улыбнулся в бороду, снял очки, отчего
на носу осталась красная полоска, и сказал:
— Весьма похвально, сын мой, что знаешь Библию —
Книгу Книг... Истребив потопом человеков и скотов, мило-
сердный Господь все же позволил взять Ною всякой твари
по паре, которые и дали новую жизнь на земле, очищенной
всемирным потопом.
— Что ж, будет опять потоп?
— Пути Господни неисповедимы, — ответил священ-
ник. — Во что я свято верю, так это в то, что богохульники
и безбожники, поправшие нашу святую веру, взорвавшие
храмы, будут жестоко наказаны. Но когда это случится, один
Господь Бог знает...
— Храмы можно снова построить, а кто убитых, замо-
ренных голодом, расстрелянных вернет? — вспомнив про
пропавших родителей, с горечью произнес Ланской.
Подобные разговоры часто происходили у них в доме
отца Константина. Как-то раз с получки Мстислав Юрьевич
прихватил с собой бутылку водки, но священник наотрез
отказался даже пригубить рюмку.
— Противно мне зелье это, как и табак,— сказал он.—
Питие и курение — соблазн сатанинский. Река начинается с
ручейка, а пьянство с рюмочки.
— Но как же... — лукаво улыбнулся Мстислав Юрьевич. —
Иисус Христос со своими учениками вкушал виноградное
вино на Тайной Вечере.
— В святые наши Праздники и я не отказываюсь от
рюмки кагора, — признался отец Константин. — Удивительное
существо человек! Главным Божьим заповедям отказывается
следовать, а малейшее попущение со стороны церкви хотя
бы с телом и кровью Христовой — вкушает без меры и с
радостию...
3 В. Козлов
65
* * *
Оперуполномоченный ОГПУ Василий Петрович Зленко
ввалился в дежурку как всегда без стука и неожиданно.
Машинист маневрового, которому Ланской давал указание
по формированию товарного состава, закивал головой, мол,
все понял, и быстренько ретировался. На станции железно-
дорожники сторонились въедливого опера. Не подчеркивая,
конечно, этого, но на глаза ему старались поменьше попа-
даться. Записав в журнал данные, Ланской наконец повернул
голову к развалившемуся на узком черном диване Зленко,
тот уже задымил самокрутку с вонючим самосадом. Дежурный
демонстративно распахнул форточку, разогнал ладонями
синий дым.
— Табачный дух не терпишь, а ладан и елей тебя не
раздражают? — усмехнулся Василий Петрович, и резкие
морщины обозначились возле солидного с чуть приметной
горбинкой носа.
Вот оно что! Мстислав Юрьевич подозревал, что рано
или поздно гэпэушник заведет об этом разговор. Да он и не
таился, частенько заглядывая в церковь на службы и к отцу
Константину.
— Я живу рядом с церковью, — заметил он.
— И с кладбищем Казанским! — сказал Зленко и даже
хохотнул, видно, самому понравилась собственная реплика с
намеком.
— Все там будем, — философски сказал Ланской.
— Это верно, — пыхнул вонючим дымом оперуполномо-
ченный. — Только одни раньше, другие позже.
— Все в руке Божьей.
— Да нет, Егор Анисимович, есть и другие руки, которые
умеют на курок нажимать и без Божьей помощи!
— Скоро пассажирский на Ригу, — озабоченно произнес
Мстислав Юрьевич. — Чего ты хотел, Василий Петрович? До
меня чего-то твои намеки не доходят.
— Я и не знал, что ты такой верующий,— не обратив
внимания на его реплику, все тем же полунасмешливым тоном
продолжал Зленко.— Кто теперь в Бога-то истинно верит?
Старики да старухи. Помрут — и не останется верующих.
— Я верю. И нательный крест всю жизнь ношу.
— И помогает тебе Бог?
— Береженого Бог бережет, — дипломатично ответил на
глупый вопрос Ланской. Запретить ему ходить в церковь
Зленко не может, чего тогда языком мелет? Церковь отделена
от государства, но законом не запрещена. Даже бесам это
оказалось не под силу.
— Чего же Бог не помог российским буржуям и царю у
власти удержаться? Не спас от смерти царя и его подлый
66
выводок? Да если бы был на небе Бог, разве он потерпел,
чтобы в Питере и Москве храмы ликвидировали?
Пуги Господни неисповедимы, — во второй раз
употребил избитую сентенцию Мстислав Юрьевич. Не хо-
телось ему спорить и что-то доказывать неверующему
большевику Зленко. У них теперь свои боги: Маркс,
Энгельс, Ленин... Уже, наверное, с десяток городских
предприятий назвали их именами, а так же улицы, пло-
щади. Город утопает в грязи, дощатые тротуары сгнили,
того и гляди ногу сломаешь, на площади большевистского
бога — Ленина свиньи в грязи ковыряются, а к Ямскому
рынку только по кладям и можно добраться. Вчера гру-
женая подвода провалилась в Ловать на сгнившем де-
ревянном мосту. Вместе с половодьем река приносит в
город распухшие трупы мужчин и женщин. Их хоронят
в Низах без отпевания. Низы — это местность за клад-
бищем, где течет Ловать.
— Как тебе наш попик отец Константин? — наконец-то
приступил Зленко к главному. — Не мутит проповедями
народ? Не настраивает против нашей рабоче-крестьянской
власти?
— Смирный батюшка, — проникновенно заговорил Мсти-
слав Юрьевич. — Крестит, венчает, отпевает покойников, а о
политике никогда не слова. Церковь привел в порядок,
расчистил могилы. Да и кто туда ходит-то? В основном
старики и старушки.
— И ты среди них?
— Меня с детства приучили чтить Бога, церковь, святые
праздники. Кому от этого вред, Василий Петрович? У ве-
рующих людей помыслы чистые, они тянутся к Добру, а
не к злу.
— Черт с ним, пусть кадилом махает да дымит ладаном,
лишь бы он нашу молодежь не сбивал с понталыку, ваш
смирный батюшка!
— Молодежь не ходит в церковь, — твердо сказал
Ланской. — Хотя я считаю, что это совсем ей не повредило
бы... Зря Владимир Ильич не соединил религию с ком-
мунизмом, пожалуй, это было бы лучше для советской
власти.
И в душе ругнул себя: ну чего мудрствуешь, дурак!
— Чего-чего? — насторожился оперуполномоченный и
даже с дивана приподнялся. — Владимир Ильич был убеж-
денным атеистом и не терпел священнослужителей. Сколь-
ко мы их после революции к стенке поставили? Не
сосчитать!
— Были бы попы коммунистами, они бы и речи, то есть,
проповеди произносили в церквях во славу советской власти,
Василий Петрович, чего же тут дурного?
€7
— «Религия — опиум для народа!» — так сказал товарищ
Ленин! — И мы, большевики, этого лозунга свято придер-
живаемся.
— А я разве против? — дал задний ход Мстислав Юрьевич,
заметив, что Зленко вроде бы успокоился. Ох, трудно разго-
варивать с гэпэушниками! В каждой фразе ищут крамолу,
дьявол их забери!..
Зленко поднялся с продавленного дивана, поискал глазами
на столе пепельницу, но не найдя — Ланской специально
прятал ее в ящик стола, чтобы в дежурке не курили, — бросил
окурок в прогоревшую печку. Кожаная тужурка обтягивала
плечи, на широком ремне наган в желтой кобуре. Светлые
глаза под густыми бровями уставились на Ланского:
— Ты, Егор Анисимович, отошел бы от Бога-то, а? Опять
на партячейке толковали, что тебя надо принимать в партию,
а ты в церковь ходишь. Как какой-нибудь отсталый элемент.
Несознательный. Партия и церковь — несовместимы.
«А это мысль! — с удовлетворением подумал про себя
Мстислав Юрьевич.— Верующих в партию не принимают...
Может, и меня оставят в покое?...»
— Я ведь родился-то не при советской власти, Василий
Петрович,— добродушно произнес он.— А нас с детства
воспитывали в вере и Богопочитании. И в приходской школе
я учил Закон Божий.
— Я тоже крещенный, — остановился в дверях Зленко, —
а как стал большевиком, так сразу отринул Бога и религию
и, ничего, живу без церкви и попов... Религия и вера — они
человека делают на все оглядывающимся, размышляющим о
Божьем наказании на том свете, человек становится размаз-
ней, слабаком, а у неверующих руки развязаны, они не думают
о том, что будет на том свете... Раз Бога нет, значит, нет
рая и ада. И нечего бояться. И правильно, что Ильич отринул
религию, новый мир коммунизма не построишь со слабыми
сомневающимися людишками, а мы, атеисты, новый мир
построим, кто был ничем, тот станет всем!...
«Был ты ничем и останешься до смерти таким, придурок!
— в сердцах подумал Ланской, глядя на захлопнувшуюся
дверь с отставшей вверху серой войлочной подкладкой. — И
мир ваш большевистский рухнет с еще большим треском,
чем династия Романовых!..»
12. Кладбищенские страсти
В марте внезапно налетела на город вьюга, холодный
ветер с колючими снежинками сек лицо, лужи превратились
в катки, изрезанная колесами дорожная грязь замерзла. Куда-
то попрятались только что прилетевшие грачи. Но уже чув-
ствовалось, что это последняя зимняя атака, весна наступала,
68
и в конце марта снова солнце засияло на синем чистом
небе, а исчезнувшие было грачи опять зачернели на клад-
бищенских деревьях. Недовольные их нашествием вороны
и галки громко каркали, но с грачами было не сладить
и они уступали им для устройства гнезд толстые липы,
березы, вязы.
Возвращаясь по деревянным шпалам с дежурства, Лан-
ской смотрел на только что высыпавшие на еще густо-синем
небе первые звезды, луна уже давно желтела прямо над
железнодорожными путями, убегающими вдаль. Рельсы тус-
кло поблескивали, иногда раздавался негромкий металли-
ческий щелчок — это сталь реагировала на вечернюю про-
хладу.
Вспомнилось их белокаменное имение под Лугой на
берегу красивого озера. С братьями он ловил в нем
удочкой окуней и плотву, а на жерлицы иногда садились
крупные щуки. В середине мая в березовых рощах и
ивовых зарослях пели соловьи, над голубой лодкой низко
пролетали коричневые утки... Мстислав Юрьевич любил
рыбалку, в отпуск вместе с женой и сыном в погожие
дни уходил в Низы. Рыбачили с утра до вечера и всегда
возвращались с уловом. Голец и язь брали на собранных
береговых стрекоз. Мстислав Юрьевич ловил рыбу, стоя
на камнях посередине реки, где была отмель. Течение
здесь сильное, и рыба во впадинах ходила крупная...
Надо будет в начале апреля выбраться на рыбалку: на-
чнется нерест щуки, плотвы, леща.
Опять звонко щелкнул рельс, где-то вдалеке залаяла
собака. А вот Бек редко лает. Что это ~ выучка или свойство
характера? Даже приветствует возвращающегося с работы
хозяина молча: по-собачьи улыбается, показывая клыки, ви-
ляет хвостом, даже может упереться сильными лапами в грудь
и лизнуть в щеку. Умный пес, деликатный. Никогда не
крутится у стола, когда обедают, терпеливо ждет свою миску.
Ест не жадно, аккуратно. Больше не отгонял от миски галку
Варю, а та совершенно не боялась собаки. Иногда нарочно
расхаживала перед самым ее носом, хитро поглядывая черным
блестящим глазом, будто приглашая поиграть. В морозы галка
окончательно перебралась в дом, Глебка приделал ей возле
печки насест, там она как курица дремала после сумерек. В
отличие от Бека была неравнодушна, когда садились за стол,
норовила даже с вилки стащить кусочек поаппетитней. Глебка
учил ее произносить отдельные слова, но Варя клюв держала
на замке. Дома она даже не каркала. Тут она с Беком была
заодно.
Уже подходя к кладбищенской стене, неровно облитой
серебристым лунным светом, Мстислав Юрьевич услышал
слабый женский вскрик, внезапно оборвавшийся, вроде бы
69
что-то светлое мелькнуло и пропало в кирпичном зубчатом
проломе стены. И сама дыра напоминала оскаленную зве-
риную пасть. Лена поведала, что ее знакомая с острова
Дятлинка — они вместе работают в больнице — рассказывала
про каких-то диковинных привидений, якобы ночами по-
являющихся на Казанском кладбище. В белых саванах и
со светящимися зелеными глазами, они с сатанинским воем
и улюлюканьем передвигались меж могил. Насколько из
литературы помнил Ланской, привидения водились в замках
и не выли по-волчьи. Оживились к весне ворье и бандиты.
Нет-нет, доходили сведения о нападениях с убийствами на
людей членов банды «Черная кошка». Эти «черные кошки»
расплодились по всей стране. Местные гэпэушники были
заняты розыском затаившихся «в щелях» врагов мировой
революции, так что им было не до воров и бандитов. А
милиции в городе мало было. В газетах писали о гранди-
озных задачах большевиков в деле индустриализации, элект-
рификации страны, все чаще мелькали портреты черноусого
джигита Сталина — верного продолжателя дела «охотника»
Ленина, резко критиковались лидеры троцкисты. Мол, осо-
бенно глубоко окопалась оппозиция в Ленинграде, туда ез-
дили ее разоблачать Киров, Калинин, Ворошилов... Сталин
после гражданской войны предпочитал безвыездно сидеть
в Кремле.
Снова глухой вскрик, затем протяжный стон и чуть
слышное бормотание. Мстислав Юрьевич замедлил шаги,
круто свернул с путей под откос к кладбищенской стене.
Отсюда был виден рубленый дом отца Константина с кир-
пичной трубой, в окне горел тусклый свет. В церковь мест-
ные власти еще не провели электричество, но Ланской сам
протянул от столба провода к дому священника, сделал
внутри проводку, и теперь тот мог по вечерам читать цер-
ковные книги при электрическом свете. Вкопали столбы,
чтобы натянуть провода и к церкви. Свет теперь в городе
редко отключали, электростанция после ремонта работала
исправно.
Подобравшись к стене, Ланской заглянул в зубчатую
«пасть» пролома: могилы с крестами, толстые стволы де-
ревьев, освещенные луной церковные купола. Какая-то возня
в ветвях. Ничего не было слышно, но интуиция подска-
зывала, что в этой мнимой тишине происходит нечто тре-
вожное. Привидений он не боялся, потому как тоже из
старинных романов знал, что они вреда людям не могут
нанести по причине своей бестелесности. Привидение —
это дух, нематериальная субстанция. Оно проходит сквозь
стены, и через него можно пройти, как сквозь туман. На
фронте в первую мировую он наслышался, как перед смер-
тью к некоторым его товарищам-офицерам во сне являлись
70
умершие родственники и предупреждали о грядущем не-
счастье... Но это во сне, а не наяву. Воочию никто из
его знакомых и он сам никогда не видели привидений. А
если и случалось кому-либо невзначай соприкоснуться с
необычным бестелесным существом, то на поверку это ока-
зывалось чем-то другим, но не привидением. На то они
и привидения, чтобы «видеться» людям издали, а руками
их не потрогаешь...
Он уже хотел, не таясь, пойти дальше к своему дому
напрямик через кладбище, но вдруг совершенно явственно
увидел колыхающуюся над могилой в белом невысокую фи-
гуру — тут слабонервному можно было и испугаться, но
фигура в белом согнулась у креста, чиркнула спичкой о
коробок и закурила... О курящих табак привидениях Мсти-
слав Юрьевич тем более никогда не слышал и в книжках
не читал. Признаться, он и раньше подозревал, что в саваны
наряжаются обыкновенные жулики, которые, до смерти на-
пугав прохожего, потом грабят его... Подобравшись между
могил поближе к «привидению», Ланской спрятался за толс-
тый березовый ствол и стал наблюдать. Лунный свет вы-
светил перед ним черный в раковинах гранит старинного
склепа, покосившийся массивный крест на могиле рядом,
казалось, вот-вот упадет. Крест был тоже из камня. «При-
видение», выпустив изо рта клубок дыма, звучно сплюнуло
и покосилось на приоткрытую дубовую дверь склепа. Саван
вблизи оказался грязноватой простыней с дыркой посере-
дине, из которой торчала удлиненная голова «привидения»,
на голове — что-то вроде поварского колпака. Потоптавшись
на месте, откашлявшись, «привидение» подошло к двери
и хрипло произнесло:
— Эй, урки, скоро вы там? Я замерз. Мне бы тоже не
помешало на ней... погреться! — И пошло хохотнуло?
Из склепа невнятно ответили, скорее всего послали
стоящее на шухере «привидение» подальше, потому как
оно сердито сплюнуло и тоже пробормотало грязное ру-
гательство. Голос «привидения» показался знакомым Мсти-
славу Юрьевичу. В общем, происходило что-то нехорошее
там, в склепе. И словно подтверждая его мысль, оттуда
послышалось сдавленное мычание. Надо было что-то пред-
принимать. Знакомое возбуждение охватило Ланского. Под-
кравшись еще ближе к «привидению», стоявшему к нему
спиной, Мстислав Юрьевич пружинисто выпрямился, схва-
тил его за плечи и с силой ударил головой о ствол
березы. Колпак слетел на могилу. Наверху недовольно
каркнул грач или ворона. «Привидение» без звука обмякло
в его руках. На всякий случай еще раз крепко приложив
его затылком к стволу, Мстислав Юрьевич опустил пугало
на ближайшую могилу с пирамидой и красной звездой.
71
Луна осветила бледное лицо с прижмуренными обведен-
ными черным глазами, и Мстислав Юрьевич узнал того
самого вора, который свернул шеи его двум гусям, за
что лишился серебряных часов «Павел Буре», которые
позже превратились в золотые...
Подобрав с земли подвернувшийся под ногу круглый
камень, он осторожно приблизился к склепу. Сюда он
и раньше заглядывал. Гробница, напоминающая совре-
менный погреб-холодильник, принадлежала князю Силь-
вестрову, почившему в бозе в одна тысяча восемьсот
двенадцатом году. Все это было выбито на граните. Скорее
всего склеп был давно разграблен, крышки мраморных
гробов сорваны и валялись на цементном полу с про-
ступившей вонючей водой. В одном гробу сохранились
несколько серых костей, не было даже черепа. Российские
варвары начала двадцатого века никого и ничего не по-
щадили, даже мертвых...
То, что увидел в неширокую щель Ланской сначала
повергло его в столбняк, затем до краев наполнило омер-
зением и гневом: при колеблющемся свете толстой свечи,
вставленной в выемку в стене, двое негодяев в саванах и
остроконечных колпаках насиловали распростертую на
крышке гроба женщину. Один сидел у нее почти на голове,
второй пристроился со спущенными штанами между полных
белых раскинутых ног. Он мерзко двигал взад-вперед своим
тощим задом, голова его в сползшем на макушку колпаке
ритмично дергалась, он даже постанывал. Их уродливые
тени шевелились на влажных стенах, пахло гнилью, тленом
и еще чем-то отвратительным. Когда-то Ланской видел
копию знаменитой росписи Микеланджело в Сикстинской
капелле, где был изображен ад с уродливыми обнаженными
грешниками. Там было всякой человеческой твари по паре.
Нечто подобное он увидел и сейчас. Женщина, по-видимому,
потеряла сознание. Оба насильника были повернуты к нему
спиной, ведь снаружи дожидался своей очереди еще один
«колпак». Больше не раздумывая, Мстислав Юрьевич, раз-
брызгивая черную воду сапогами, бросился к ближайшему,
с размаха огрел его камнем по колпаку, тот, гортанно рык-
нув, повалился на пол, второй только-только стал повора-
чиваться, как получил еще более мощный удар по голове.
Этот был без колпака. Хрюкнув, и он, слетев с женщины,
уткнулся носом в лужу на полу. Голая задница бесстыдно
светила. У женщины тряпичный кляп во рту, оказывается
она была в сознании, на Ланского с ужасом смотрели два
глубоких темных глаза на бледном искаженном лице. Он
высвободил ей рот, затем одернул юбку, трубой вязки шерс-
тяные чулки были спущены до щиколоток. Женщина молча
смотрела на него и не шевелилась.
72
— Вы можете встать? — спросил он.
— Господа, какой это был ужас! — это были ее первые
слова. — Они будто из могилы выползли и силком затащили
меня сюда... Я думала, смерть моя пришла.
— Что тут происходит? — услышали они удивленный
мягкий голос отца Константина. Он стоял за спиной Ланского,
а тот в этот момент совсем низко нагнулся над лежащей
женщиной и пытался приподнять ее за голову, чтобы придать
хотя бы сидячее положение. «Ничего себе,— с мрачным
юмором подумал Мстислав Юрьевич. — Батюшка, чего добро-
го, и меня примет за насильника!..»
— Какие страсти, отец Константин, творятся у нас на
Казанском кладбище! — произнес Ланской. — Из могил
выходят «привидения» и... насилуют живых.
— Бесы из ада вырвались, что ли? — пробормотал свя-
щенник. — Сколько их?
— Трое, — ответил Ланской. — Один на могиле у березы...
отдыхает, и вот, — он кивнул на валявшихся без сознания
на полу насильников. — Еще парочка...
— А что это на них?
— Надо полагать, саваны... Изображали из себя приви-
дений.
— А вы, дамочка?
— Дамочка — жертва, — пояснил Мстислав Юрьевич. —
Ее ограбили и изнасиловали.
— Воистину бесы! — покачал головой священник. — Го-
реть им в геенне огненной!
Молодая женщина натягивала коричневые чулки, потом
нашарила разодранные синие байковые шаровары, отбросила
их с омерзением и натянула на коленки юбку. Пальто ее
было брошено в полуоткрытый мраморный гроб. Остро за-
пахло мочой, по-видимому, один из бандитов обмочился.
Ланской помог ей встать, надеть пальто.
— Они чем-то ударили меня сзади по голове, я уже здесь
очнулась, — скороговоркой говорила она. Голос звонкий,
девичий, на вид ей не больше двадцати — двадцати двух. —
Я до смерти напугалась, думала, покойники поднялись из
могил... А потом гляжу — они оба на мне, ф-фу! Гадость! —
ее передернуло. — Блевать хочется.
Как ни удивительно, но девушка быстро овладела собой,
лицо ее порозовело, черная прядь густых волос спускалась
на белый лоб. Мстислав Юрьевич был свидетелем, когда рота
солдат изнасиловала польку во время первой мировой войны,
так она сошла с ума: вместо того чтобы плакать, громко
хохотала прямо в лицо насилующих ее осатаневших солдат.
И никто из офицеров ничего не мог поделать: распропаган-
дированные большевиками солдаты не слушались их, могли
пристрелить, так погиб от своих поручик Малахов.
73
Отец Константин сходил домой и принес моток пеньковой
веревки, Ланской связал за спиной руки насильникам. По
одному перетащил их, мокрых, на двор к священнику, хотел
оставить до милиции в дровяном сарае, но отец Константин
попросил занести в прихожую.
— Замерзнут, — сказал он.— Какие ни есть негодяи, но
все же рода-то человеческого.
— Вряд ли, — усмехнулся Ланской. — Сами же говорите,
что бесы.
Когда он пошел за третьим «привидением», тот уже
оклемался и, сидя на могиле у березы, ощупывал затылок
обеими руками. Увидев Ланского, вытаращил глаза:
— Вот невезуха! Опять ты...
— Вставай! — сказал Ланской. — Мне тоже нет никакого
удовольствия видеть твою мерзкую рожу. Мало вор, так еще
и насильник!
— Я на шухере стоял! — торопливо заговорил тот, стас-
кивая через голову простыню.— А с бабой они на пару
забавлялись... Я говорил, мол, не надо, да рази таких кобелей
удержишь?
— Чего в простыни-то вырядились? И поварские кол-
паки...
— Народ пугали, — охотно рассказывал вор. — Иной как
увидит да услышит вой, сумку или портфель бросает — и
деру отсюда! Не надо и грабить — ходи да подбирай.
— И много... наподбирали?
— Да мы только начали...
Когда пришли в дом священника, тот, стоя на коленях,
прикладывал к голове одного из насильников мокрое поло-
тенце, второй уже сидел на полу и исподлобья смотрел на
Ланского и вора, которого тот и связывать не стал.
— И вас... вырубил? — удивился старый знакомец-гусят-
ник. — Ну мужик! Не кулаки, а кувалды! Укладывает наповал.
У меня в башке будто церковный колокол бухает.
Девушка стояла на крыльце в пальто, на голове — пуховый
платок, в руках тяжелая сумка. Она совсем оклемалась и с
интересом посматривала на Ланского.
— Я живу на Дятлинке, Галя Буркова... Вас я знаю —
вы Телятников? Про вас в газете писали. Мой отец тоже
железнодорожник, в Главных мастерских работает.
— Бурков, Бурков... Не припоминаю...
В Главных мастерских много рабочих, может, и встречал
Буркова, в лицо-то, наверное, узнал бы, а вот фамилия ни
о чем не говорит.
— Я за линией была, в Низах, там на хуторе живет
дедушка. Они боровка зарезали, я за мясом и пошла, а на
Дятлинку ближе напрямки через кладбище, только я пролезла
в дыру в стене, они, видно, там прятались и чем-то ударили
74
меня по голове... Двоих-то я успела увидеть: покойники в
белом и без лиц.
— Отчаянная вы... Галя Буркова! — покачал головой
Мстислав Юрьевич. — Ночью одна через кладбище.
— Всю жизнь туг хожу, — сказала она, по-птичьи накло-
нив голову в коричневом пуховом платке.— А покойников
я не боюсь. Бабушку сама обмывала, царствие ей небесное.
Живых надо бояться... — она кивнула на дверь. — Таких вот
сволочей!
— И вас это... не потрясло? — все больше удивлялся
этой разбитной девушке Мстислав Юрьевич. Никакого страха
на лице, и даже улыбалась. Довольно симпатичная, в глазах —
лунный блеск.
— Со мной такое уже второй раз, — запросто произнесла
она.— Мне было шестнадцать, когда меня двое дезертиров
в Низах под стогом... Я тоже ходила к своим на хутор. Сначала
по-хорошему со мной, а потом завалили и... Я вас попрошу,
никому не говорите: я скоро замуж выхожу, так зачем мне
лишние разговоры? Народ такой, на весь город разнесут... А
жених мой ревнивый, он надзирателем в тюрьме... Как вас
по батюшке-то?
Он сказал.
— Все это противно, конечно, Егор Анисимович, будто
мокрые крысы по мне ползали... Но меня-то не убудет? Да
я ничего и не почувствовала... И поправить ничего нельзя.
Город наш небольшой, поползут грязные сплетни, и мне тогда
вовек не выйти замуж. И так в девках лишку засиделась.
Она улыбнулась, улыбка у нее красивая, белозубая, да и
фигура отменная, чем-то напоминает Елену, а уж лучше жены
Мстислав Юрьевич и женщин не встречал. Он хотел насиль-
ников сдать в милицию вместе с пострадавшей, а теперь как?
Без нее они отопрутся, на худой конец скажут, что по
обоюдному согласию... Ну и Галя Буркова! Задала задачу!
— А эти? — поняла его сомнения молодая женщина.—
Бог с ними! Ничего не украли — сумка с мясом вон она,
тута. Да и вы, Егор Анисимович, уже здорово их наказали!
Глаза, как у сонных судаков.
— Прощаешь? — удивился Ланской.— А завтра они
кого-нибудь другого ограбят или изнасилуют.
— А что мне до других? — с обезоруживающей простотой
сказала Буркова. — Мне надо думать о себе. На этой неделе
свадьба, венчаться будем в церкви, а мне что? С милицией
разбираться?
— Пошли к батюшке, — сказал Мстислав Юрьевич. — Он
ближе всех нас к Богу. А эти...— он кивнул на дверь.—
Эти — слуги дьявола. Для них ничего святого нет!
И он толкнул дверь в сени отца Константина, уж он-то
что-либо посоветует — умный человек!
75
13. Раскаявшийся «Колун*
В дежурку пришел с развернутой газетой в руках начальник
станции Тимофей Васильевич Уколов.
— Опять тут про тебя! — показал он на заметку на второй
полосе.— «Герои живут рядом с нами». И молчал, а? Уж
мне-то мог бы похвастаться!
Начальник улыбался, а светлые глаза как всегда были
грустными. Синий китель мешком висел на его острых
худых плечах, русый хохол торчал на затылке. Форменные
брюки на коленях пузырились, на впалой щеке приклеена
узкая полоска папиросной бумаги, видно, порезался, когда
брился.
— Чем хвастаться-то? — удивился Мстислав Юрьевич,
заглядывая в газету. В небольшой заметке сообщалось, что
великолукский железнодорожник Егор Анисимович Телят-
ников, в свое время предотвративший на станции взрыв
состава с взрывчаткой, помог местной милиции задержать
двух членов бандитской шайки, орудовавшей в нашем городе.
Преступники надевали на себя в сумерках саваны и нападали
на горожан, проходящих мимо Казанского кладбища. На
их счету было несколько ограблений. Воры не брезговали
отбирать сумки с продуктами, раздевали чуть ли не догола
перепуганных граждан. В основном нападали на женщин.
Были вооружены финками и кастетами. Дальше красочно
рассказывалось, как дежурный по станции Егор Телятников,
возвращаясь по путям домой, увидел на кладбище смутные
белые фигуры, изображающие из себя привидений или ожив-
ших покойников. Смелый железнодорожник, не раздумывая,
напал на них как раз в тот момент, когда они грабили
молодую женщину. Оба разбойника в саванах были достав-
лены в городское отделение милиции... Фамилия женщины
не была названа, и почему-то ни слова о воре, который
стоял у пролома на стреме.
Ланской вспомнил, что в милиции, куда он поздно
вечером привел оглушенных им бандитов, вертелся какой-то
юркий худенький большеротый типчик с длинным заострен-
ным носом и белыми волосами до плеч. Он что-то чиркал
в блокнот, задавал вопросы, Мстислав Юрьевич принял его
за дежурного следователя. Под статьей стояла фамилия В.Су-
етин. Выходит, это был газетчик из «Великолукской правды».
Чего его занесло ночью в милицию? Об изнасиловании тоже
ни слова, хотя Ланской и рассказал там, что эти два бандюги
насиловали в склепе молодую женщину — фамилию он,
конечно, не назвал,— но жертва сбежала с кладбища, оче-
видно, испугавшись огласки...
А с вором на стреме вот какая вышла штука: отец
Константин попросил оставить его у себя, мол, он хочет
76
отдельно побеседовать с ним. Ланской не возражал, трех
преступников конвоировать одному в милицию ночью было
не очень-то сподручно, даже связанных одной веревкой.
Оклемавшиеся бандиты зверем смотрели на него, пришлось
одному даже надавать подзатыльников, когда он обозвал
последними словами Мстислава Юрьевича и пообещал по-
щекотать его пером... На другой день — у него был выходной
после дежурства — Ланской наведался к священнику и
увидел такую идиллическую картину: отец Константин и
вор мирно на дворе пилили березовые дрова. Позже свя-
щенник рассказал, что до утра беседовал с Семеном Ива-
новичем Кондаковым и тот искренне раскаялся в своей
грешной жизни и решил отныне посвятить себя смиренному
служению Богу. До революции он не воровал, работал в
Великих Луках у купца Лужина, у того самого, в доме
которого сейчас живет Телятников с женой и сыном. С
фронта он сбежал, так как был противником всякой войны,
купца ограбили и расстреляли, и он оказался не у дел.
Чтобы не умереть с голоду, стал по мелочи воровать, а с
этой шайкой «призраков» познакомился совсем недавно, в
их бандитских налетах не участвовал, лишь стоял на шухере,
за что ему полагалась некоторая доля. Такая жизнь Кон-
дакову по прозвищу «Колун» до чертиков надоела, он кре-
щеный и хочет замолить свои грехи перед Богом. Не ре-
волюция, был бы он нормальным человеком и никогда не
помышлял бы о воровстве. Он, отец Константин, приложит
все силы, чтобы сделать из заблудшей овцы Кондакова
полезного верующего человека. При церкви нужен сторож,
работник, так что нет нужды Семена Ивановича сдавать в
милицию, он крещеный, и Бог его простит, а священник
отпустит грехи, если встанет на путь истинный, а уж он,
отец Константин, все силы приложит, чтобы тот больше
не сошел с праведного пути. Божий суд — самый спра-
ведливый суд. Ланской только руками развел, но спорить
со священником не стал. Да и видел, что ему одному
вести домашнее и церковное хозяйство трудно, добровольные
помощники из верующих не имеют возможности постоянно
быть при церкви.
Мстислав Юрьевич заглянул в храм, где Кондаков,
стоя на коленях перед иконой Божьей Матери с мла-
денцем, истово молился вслух и клал низкие поклоны.
Перед ним на скамейке лежал раскрытый молитвенник.
В церкви больше никого не было. На Ланского он и
внимания не обратил, а когда закончил и поднялся с
колен, степенно поздоровался. Был он серьезен и бла-
гостен. На нем холщовая рубашка — косоворотка, под-
вернутые снизу коричневые шерстяные штаны и черные
ботинки явно с чужой ноги. Отец Константин поделился
77
с ним своим скромным мирским гардеробом. Кстати,
Ланской ни разу не видел его без рясы.
— Святой человек отец Константин,— сказал Семен
Иванович. — А какой умница! Даже по латыни может. Я ему
все про себя рассказал, ничего не утаил, как на духу.
— Исповедался, значит?
Мстиславу Юрьевичу трудно было поверить, что бывший
вор вот так в одночасье вдруг переменился. Подозревал, что
Кондаков в конце-концов ограбит доверчивого священника
и скроется...
— Такого Божьего человека грешно обмануть, — будто
прочитав его мысли, произнес Кондаков. Короткие темные
волосы у него были приглажены и блестели, будто смазанные
лампадным маслом, толстые губы поджаты, а живые не-
глупые глаза смотрели отрешенно. Чем черт не шутит, может,
и впрямь грешник раскаялся. Такие чудеса не редкость
были в годы благоденствия церкви. Надо сказать, что Кон-
даков и раньше не вызывал у Ланского чувства ненависти,
хотя воров и жуликов он ненавидел пуще всего на свете,
пожалуй, так же как большевиков, которых считал такими
же ворами и бандитами. Больше того — убийцами. И власть
их была бандитской. Даже удивительно, что Семен Иванович
не ходит по городу в кожаной комиссарской тужурке с
наганом на боку. Там уголовников хватает... Слышал от
Царева, что Яков Свердлов был вором и бандитом, за что
и сиживал в тюрьмах. Даже в «паханы» выбился. А потом
возглавлял какое-то время все большевистское правительство
России, пока рабочие где-то в провинции его не прихлоп-
нули...
— Обидишь священника — под землей найду и три шкуры
с тебя спущу! — пообещал Мстислав Юрьевич.
— Он пустил меня жить к себе,— негромко произнес
Кондаков. — И не так уж много у меня грехов, хозяин. Крови
на мне нет...
— А мои гуси? — вспомнил Ланской.
— Я им шеи свернул, — впервые улыбнулся Семен Ива-
нович, и сразу широкое лицо у него стало добродушным.
— Отцу Константину виднее, — сказал Мстислав Юрье-
вич.
— А вам спасибо, что не сдали меня в милицию,—
проговорил Кондаков.— Упекли бы меня в тюрягу. У них
это запросто.
— Как же ты с этими-то снюхался? — спросил Ланской.
— Их целая шайка, — охотно рассказал Семен Ивано-
вич. — Наденут белые простыни, тюрбаны на головы — один
из них татарин — и пугают людей. Бабы сразу же бросают
кошелки — и с воплями деру! Кто в справной одежке, того
перехватывают у кладбищенской стены и, оглушив кастетом,
78
раздевают. А эта... молодка больно уж хороша им показалась,
ну они и затащили ее, сердешную, в гробницу. Тоже дура
надумала: в темень одна переться через пустое кладбище! Да
еще с такой задницей и титьками...
— Молись, грешная душа твоя, еще скверны в тебе
много, — сказал Мстислав Юрьевич и, пряча улыбку, вышел
из церкви. И только на улице расхохотался: смешная все-таки
рожа у этого раскаявшегося вора!...
— Еще не совсем он пропащий человек,— убежденно
сказал отец Константин, когда Ланской завернул к нему
домой. — И место ему найдется при храме Божьем. Церковь
и не таких грешников привечала и исправляла с Божьей
помощью. У него ведь ни кола ни двора. Женка его бросила
в восемнадцатом, детишек не было, дом сгорел в войну, вот
и стал неприкаянным вором.
— А если он...
— Помните, я вам говорил, что храм Божий архитекторы
строят на таком месте, где ощущается присутствие Бога?
Так вот и наш грешник почувствует это. А красть у меня
нечего, что прихожане принесут, тем и сыт. Если новая
власть совсем не задавит церковь, епархия определит мне
какую-нибудь малость на пропитание. И на содержание сто-
рожа. Дьякона у нас нет... Обещали старушки завести кур
к лету, надо будет поросенка приобрести, огород вскопать,
много ли нам с ним надо? А работы раб Божий Семен
не боится, хотя и отвык... Есть в нем, Егор Анисимович,
что-то человеческое, доброе... Будет у меня покамест служ-
кой, а дальше как Бог даст.
— А говорят, на свете чудес не бывает, — усмехнулся
Ланской.— Если он встанет на стезю добра, то вы, отец
Константин, сотворите чудо.
— Чудо может сотворить только Создатель, — сказал свя-
щенник.
Вот так Семен Иванович Кондаков и зажил при Казанской
церкви, летом он уже в подряснике с крестом на груди
прислуживал при обрядах. Никому и в голову из прихожан
не могло прийти, что это бывший вор по кличке Колун. А
почему его так прозвали, он и сам не знал...
Все это припомнилось Мстиславу Юрьевичу, пока он
пробегал глазами статью. Начальник станции, сидя на табу-
ретке, листал журнал прибытия и отправления поездов через
станцию Великие Луки. Видно было в запыленное окно, как
на путях пускал пары маневровый, сцепщик в засаленной
зимней шапке и в мазутном ватнике стоял с поднятой рукой
у товарного состава. Прямо на него надвигалась черная
громада паровоза. Казалось, она накроет его, подомнет. Сей-
час гулко стукнут блины буферов, сцепщик соединит две
гибкие тормозные кишки с зацепами. Послышится свист пара.
79
Через пять минут состав отправится в Полоцк. Над станци-
онными путями низко нависло сумрачное лохматое небо,
между шпал поблескивали мелкие лужи, моросил нудный
дождь. Капли выбивали шелестящую дробь на железном
карнизе окна.
— Ишь, расписал, — отложил в сторону газету Мстислав
Юрьевич. — Перо у этого Суетина бойкое! А на вид — шибздик
с длинными волосами и красным носом.
— Он был здесь на той неделе, дотошно расспрашивал
про тебя, чиркал в блокнот. В газете часто появляются его
статьи на разные темы. Даже стихи к праздникам печатает.
Толковал мне, что и сам с год поработал кочегаром на
паровозе. Уголь кидал лопатой в топку. А что, приврал
малость?
Ланской рассказал Уколову про «привидений», мерзкую
сцену в склепе, ему и сейчас противно было об этом вспо-
минать. Ну, да и эти ублюдки будут его долго помнить: у
одного череп треснул. Но какова Галина Буркова! Меня,
говорит, не убудет... Отряхнулась как курица после оседлав-
шего ее петуха, вернее, петухов, и ушла с сумкой на свою
Дятлинку... Наверное, уже и в церкви обвенчалась.
— Что делается у нас! — покачал маленькой всклокочен-
ной головой Тимофей Васильевич. — Когда же эту мразь
воровскую подберут подчистую?
— Разве только у нас? Большевики всех каторжников и
уголовников выпустили в семнадцатом на волю. Кто грабил,
убивал нас?
— Нас? — захлопал глазами начальник.
— У меня один воришка двух гусей придушил, — нашелся
Ланской. Он-то имел ввиду совсем другое...
— До революции в Великих Луках было тихо-мирно,—
сказал Уколов.— Если и грабили, так на больших трактах.
Наши купцы-то целые обозы отправляли отсюда с изделиями
мастеров и продуктами в Питер и Москву. Вот их и караулили
на большаках вдали от сел и деревень. Да и купцы были не
лыком шиты: возили с собой ружья и мечи.
— Мечи? Скажешь еще и копья?
— Древние великолучане были воинственным народом,
Егор, ведь тут испокон веков были близко границы. Когда
начались раскопки в крепости, на берегах Ловати, так нахо-
дили старинные годные в дело мечи, палицы, секиры, монеты
девятого-десятого веков. Купцы холодное оружие точили и
прятали на повозках под сиденья, а уж владеть ими в бою
хорошо умели.
— Я смотрю, вы историю города неплохо знаете, — сказал
Ланской.
— Мой дед был здесь градоначальником,— ответил
Тимофей Васильевич, — а предки мои сражались с ли-
80
товцами еще во времена князя Витовта. Когда-то в городе
было двенадцать ворот, а внутри вала, где теперь раз-
рушенная Старая Крепость, стоял деревянный Кремль и
было в нем двенадцать башен: Воскресенская, Егорьевская,
Макарьевская, Благовещенская... Не только от литовцев
доставалось великолучанам, псковский посадник Георгий
с дружиной разграбил город, где его встретили, как до-
рогого гостя, и увез священную реликвию — Коложский
стяг... Был тогда в городе Блаженный Михаил, он и
предсказал, что, мол, замолкнут в Великих Луках вечевые
колоколушки, отнимутся вольности наши, поляжет мно-
жество народу в битвах и умрут в полоне вражеском.
А еще горшему бывать впереди...
— Вот и сбылись предсказания Блаженного,— заметил
Мстислав Юрьевич.
— Надо стрелки на путях проверить, — вдруг заторопился
Тимофей Васильевич. — Рычаг треснул на центральной...
Нахлобучил на голову железнодорожную с треснувшим
лакированным козырьком фуражку и поспешно вышел,
осторожно притворив дверь. И по лицу его было видно,
что уже и не рад своей откровенности, а ничего такого
особенного и не сказал... Может, пожалел, что вспомнил
про деда градоначальника, теперь новые хозяева России
гордятся не старинными знаменитыми предками, а своим
плебейским ничтожеством. При этой власти можно сделать
карьеру, если ты происходишь из пролетариев, бедных
крестьян, дворников, портных... Знал бы начальник стан-
ции о знаменитом генеральском роде Ланских! Искренне
восхищается «подвигами» своего дежурного. Какие это
подвиги? Любой благородный человек не прошел бы мимо,
когда грабят, насилуют женщину. Настоящие подвиги
Мстислав Юрьевич совершил на полях сражений в первую
мировую и гражданскую... За что и стал полным Ге-
оргиевским кавалером. Ордена свои и медали с доку-
ментами офицерскими он спрятал в одном из сараев,
что сохранились у купеческого дома. Спрятал в цинковой
коробке из-под патронов под камнем фундамента. И знала
об этом только жена Елена Прекрасная.
14. В Низах
Май выдался теплым, великолучане уже вскопали огороды
и начали сажать картошку. В ту пору чуть ли не в центре
города были приусадебные участки, на улицы выходили сте-
пенные коровы, выбегали свиньи, овцы, а куры клевали
круглые катышки под самыми копытами лошадей. Другого
транспорта в городе и не было, ну разве изредка профырчит
черный легковой автомобиль заграничного производства со
81
сверкающими на солнце никелированными спицами и реб-
ристым радиатором» На автомобиле ездило местное партийное
руководство и начальник ОГПУ. Ребятишки высыпали из
домов, когда по булыжной мостовой проезжала этакая черная
штуковина на колесах и без лошади. Шоферы были в любую
погоду в черных кожаных тужурках и с наганами на боку. И
фуражки у них были кожаные с пуговками наверху. Так же
были одеты и начальники. А квадратные морды важные, едут
и на прохожих не глядят.
Мстислав Юрьевич загодя приготовил бамбуковые удоч-
ки, сохранившиеся еще от купца Лужина, как и дырявая
сеть на чердаке, накопал с Глебкой красных червей в на-
возной куче, Елена сварила овсяной каши для наживки и
подкормки. На рыбалку собрались сразу после Пасхи. Лан-
ской думал с сыном пойти, но жена тоже захотела с ними
порыбачить. В прошлом году она в Низах на бурливом
каменистом перекате поймала на удочку со стрекозой двух-
килограммового язя. Эта не очень-то вкусная костлявая
рыба, не годящаяся и для вяления, любила клевать рано
утром, когда еще только что вылупившиеся из личинок
стрекозы не обсохли и часто падали с камышей и осоки
в воду. Тут-то они их прямо с поверхности и подхватывали.
На стрекозу можно было ловить без грузила. Глебка тоже
любил рыбачить. Ему отец выстругал удочку из тонкого
березового деревца.
День был теплым, солнечным, уже зазеленела кругом
молодая трава, кое-что проклюнулось и на грядках в
огороде. Кондаков часами колдовал с лопатой и железными
граблями на огороде отца Константина. С Ланским был
всегда приветлив, а Елене как царице кланялся чуть ли
не до земли. И в этом не было и намека на насмешку.
Жена Мстислава Юрьевича и впрямь выглядела госуда-
рыней. Ростом она была выше коренастого большеротого
служки. Золотистые волосы ее были завязаны пышным
пуком на затылке, в маленьких ушах — серебряные кап-
левидные сережки, на пальце обручальное кольцо, а вот
Мстислав Юрьевич кольцо не носил — оно ему почему-то
мешало. Уж который раз, глядя на шагающую по тропинке
к дому Елену, Ланской с гордостью думал, мол, как
ему крупно в жизни повезло, что он встретил эту умную,
спокойную, красивую женщину. Ведь никто не поверит,
но они еще ни разу серьезно не поругались. Как и у
всех людей были у них тяжелые дни, когда настроение
падало, наступала хандра, все кругом раздражало, но и
здесь они сумели друг друга оградить от подобных пере-
падов собственного настроения. Занимались каждый своим
делом, меньше разговаривали. Елена в такие дни что-то
шила, вязала, занималась уборкой, иногда покрикивая на
82
Глебку или Бека, который не желал тряпке на палке
или венику уступать свое место у лежанки. Мстислав
Юрьевич старался не попадаться жене на глаза — у
него тоже всегда было полно по дому дел. Любую работу
он любил, последнее время пристрастился вырезать ножом
и долотом из буковых деревяшек разных человечков, вер-
нее, их утрированные лица. В березовых дровах находил
поленья с утолщениями, иногда с наростами — капами,
выпиливал их и принимался долбить. Из больших капов
делал вазы, пепельницы, которые на дни рождения дарил
знакомым железнодорожникам. На стене в спальне и на
кухне уже много красовалось его затейливых изделий.
Обработав деревяшку, он шлифовал ее наждачной шкуркой,
готовую покрывал мебельным лаком. Иногда работа над
капом занимала несколько недель. Глебка любил наблюдать
за этой кропотливой работой, но сам пока научился
вырезать из палок «чижиков» для игры.
Хандрила Елена, а это случалось не часто, Мстислав
Юрьевич не трогал ее, старался не вступать в разговоры.
Хандрил он, а это бывало еще реже, Елена с книгой или
вязанием уходила в другую комнату. Озадаченный Глебка
неприкаянно бродил по дому, но вскоре тоже, забыв про
непривычно молчаливых родителей, увлеченно играл с
Беком. У этого всегда было ровное хорошее настроение.
Беку нельзя хандрить, при его силе и огромных клыках
это могло бы кому-то дорого стоить. Но ума и врожденного
такта у него хватало, чтобы не надоедать людям. Ляжет
на подстилку и дремлет часами. Иногда во сне повизгивает,
сучит лапами. Кошка не боялась его, а галка Варя до того
обнаглела, что садилась ему на холку и что-то склевывала
из шерсти. И пес терпел, изредка дергая холкой. Варя
наконег выучила всего одно слово: «Караул!». Выкрикивала
его довольно отчетливо, правда, как правило, ни к селу
ни к городу.
До облюбованного Мстиславом Юрьевичем места добра-
лись меньше, чем за час. И Бек и Варя сопровождали их.
Галка то улетала вперед, то возвращалась и усаживалась Глебке
на плечо, серым клювом небольно пощипывала его за ухо.
Бек, высунув длинный красный язык, трусил впереди по
узкой травянистой тропинке. Густая шерсть его лоснилась,
пушистый хвост по-волчьи стелился внизу. Хотя местность и
называлась Низы, на самом деле шли они по высокому берегу
Ловати, сплошь заросшему кустарником, орешником и мел-
ким березняком, крутые желтые обрывы с пучками стеблей
спускались к бурлящей воде. Течение здесь было сильное,
возле разлегшихся посередине реки серых, замшелых валунов
вода пенилась, сердито ворчала. Метров пятьдесят была здесь
Ловать шириной. Второй берег был низким, луговым. Чуть
33
позже весь покроется желтыми одуванчиками. Лишь вдали
виднелся лесной массив. Не сосны и ели, а березы, осины,
кустарник.
Вещевой мешок спрятали в кустах, напротив того места,
с которого собирались удить. Людей не было видно, велико-
лукские рыбаки предпочитали рыбачить на ближних озерах,
которых было немало вокруг города. Они ставили мережи,
сети, а на речке в этих местах, где не особенно глубоко, не
поставишь: на дне камни, коряги, длинные зеленые водоросли
колышутся под водой, как ведьмины волосы, кажется, так
они и называются здесь.
— Можно, я разуюсь? — спросил Глебка, разматывая с
удочки леску.
— Холодно еще, — не разрешила мать. — Лови, дружок,
с берега, как и я.
— Эх, скорее бы лето, — вздохнул сын. — Купаться
охота.
В прошлом году отец научил его плавать. Причем самым
простым способом: поднял на руки и бросил на глубину. Так
его и самого научили.
Бек полакал воды, оглянулся на хозяина: с его оскаленной
от удовольствия морды капала на желтый песок прозрачная
вода. Варька куда-то исчезла. У нее свои дела. Елена была
в кожаных сапогах, толстой шерстяной кофте, на голове —
голубой платок. Золотистые волосы выбивались из-под него.
Ланской в выгоревшей железнодорожной форме и тоже вы-
соких кожаных сапогах. Впрочем, они и не собирались лезть
в воду. Здесь можно было удить с берега. Кувшинки еще не
выбросили из-под воды свои зеленые тарелки, не видно и
острой осоки, лишь порыжелый, согнувшийся под ветрами
прошлогодний камыш золотился в солнечных лучах. На нем
и обсыхали вылупившиеся стрекозы со сморщенными кры-
льями. Их уродливые панцири цеплялись за стебли. Слышно
было как по путям прогрохотал железнодорожный состав,
паровозный гудок эхом прокатился над Ловатью, в кустах
лениво перекликались невидимые птицы, даже несколько раз
вдали прокуковала кукушка. Глебка было задал ей извечный
вопрос: «Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить?», но мать
одернула:
— Кукушка устанет считать... Не задавай ей такие во-
просы!
— Все задают, а мне нельзя?
— Ты — не все...
— А кто я, мам?
— Наш сын, Глебка...
Мстислав Юрьевич взглянул на жену, но промолчал. Он-то
знал, что она была суеверной. Возьмет кукушка несколько
раз кукукнет и замолчит, а Елена будет думать, переживать.
84
У кукушки свои заботы и печали, будет она еще в людские
дела вникать... Он стоял на берегу, стрекоза на крючке плавала
на поверхности, но пока никто не клевал. Глебка пристроился
рядом на плоском камне, а Елена нашла старый черный пень
и устроилась на нем. Ей и сыну пришлось нанизывать стрекоз
на крючки. Течение тянуло наживки вниз по реке, вскоре
сплетенные из конского хвоста лески натянулись и подраги-
вали, гусиные с красными кончиками поплавки нагнулись в
одну сторону.
Солнце все сильнее припекало, Глебка первым догадался
стащить куртку, а потом и рубашку с майкой. Худощавый,
белокожий, но крепкий мальчишка. Обнажился до пояса
и Мстислав Юрьевич, а Елена сняла лишь толстую кофту.
Полная грудь ее, еще по-девичьи высокая, округло обо-
значилась под ситцевым платьем. Он знал, что на ней нет
лифчика; голубой платок сбился на затылок, золотой пук
волос навис над белым лбом. Яркие губы у нее полные,
часто складываются в задумчивую улыбку, а большие голубые
глаза, опушенные длинными темными ресницами, бывает,
меняют свой цвет: то светлеют, как родниковая вода, то
темнеют, становясь почти синими. Когда он жарко обнимает
его в постели, глаза становятся почти прозрачными. От
кого-то Ланской слышал еще на фронте, что блондинки
не столь страстные, как брюнетки с темным пушком на
верхней губе. Были у него в молодости и брюнетки, даже
одна красивая еврейка в польском предместье, но Елена
желаннее всех на свете. И страсти у нее было для него
вполне достаточно. Встречались в его жизни красивые жен-
щины, но женившись на Елене Прекрасной, он и не мыслил
о других. Обвенчанная в церкви с ним жена давала ему
все, что нужно здоровому, полному сил мужчине. И желание
обладать ею всегда жило в нем. Поймав его взгляд, Елена
улыбнулась: в открытом ясноглазом лице мужа не было
для нее тайн. Она тоже залюбовалась им: высокий, узко-
бедрый, с широкой безволосой грудью, мощными с пере-
витыми длинными мускулами руками. Зачесанные назад во-
лосы у него часто спускались на лоб, и он энергичным
рывком головы отбрасывал их. Они у него русые, более
темные, чем у сына, а в серой глубине глаз иногда мельтешат
золотистые точечки. Нос крупный, прямой, красиво очер-
ченный твердый подбородок, как бы чисто не брился, верх-
няя губа и щеки отливают синевой. Она помнит, какие
красивые были у него светлые усы на фронте. Пришлось
вот сбрить, а ведь первый поцелуй в госпитале был колючим,
но все равно приятным, возбуждающим... От всей могучей
фигуры мужа веяло силой, уверенностью, спокойствием, так
необходимым в это тяжелое время женщине. А рядом с
таким мужчиной и сама себя чувствуешь сильной. Иногда
85
она просыпалась ночью и подолгу смотрела на него, спя-
щего. Муж не храпел, дыхание его было чистым, ровным.
А смуглая кожа такой же гладкой и шелковистой, как у
нее самой. Одно ее удивляло: у горячего в постели Мстислава
всегда были прохладные ладони. Иногда она просила его
просунуть их под ее пышный горячий зад и согреть, прежде,
чем позволить ему прикасаться к ней руками. И еще смеш-
ная деталь: она никак не могла придумать ему ласкового
домашнего прозвища. Мстислав — это, все-таки, хотя и
звучит красиво, но трудно произносимо. И нет от него
производного. Всеволода, например, можно звать Севой,
Алексея — Лешей, а вот как его?.. Она вдруг почувствовала
тоже желание вот сейчас, прямо на молодой глянцевитой
траве отдаться ему под чистым голубым и солнечным
небом...
— Пап, а что, купцы были плохие люди? — вдруг задал
вопрос Глебка, не отрывая глаз от поплавка. Золотистые
как и у матери волосы шевелил на голове легкий ветерок.
Внимательно посмотрев на него, Мстислав Юрьевич обна-
ружил на скуле чуть заметный синяк, одно ухо было по-
царапано.
— Ну, рассказывай,— сказал отец.
— Мишка Линьков на перемене обозвал меня купцом,
ну я ему... А он — мне.
— И кому же больше досталось?
— Ему, — убежденно заявил сын. — Я ему зуб выбил.
С одноклассником Мишкой Линьковым Глебка с самого
начала не ладил. У Линькова отец в городской партийной
организации заведовал отделом пропаганды. Ланской видел
его у начальника станции Уколова, партийный начальник
интересовался Красным уголком, с переходящим Красным
знаменем на видном месте, стенгазетой, попенял, что портрет
товарища Сталина меньше, чем портрет Ильича, а нужно,
чтобы были одинакового размера. И вообще посоветовал
портреты всех видных деятелей партии и государства повесить
в Красном уголке на специальном стенде. Сталина — выше
всех. Не рядом, а над другими.
— А где я их возьму, эти портреты? — удивился начальник
станции, — У меня же их нет?
— Завтра же пришлите в горком человека, я лично выдам
под расписку, — пообещал Линьков.
Человеком, который пришел к нему в горком за портре-
тами, и был Мстислав Юрьевич. Теперь в Красном уголке
на возвышении стоял деревянный задрапированный кумачом
стенд: вверху большой портрет усатого с прищуром Сталина
в кителе с карманами, а вокруг него Калинин, Бухарин,
Ворошилов, Буденный, Киров, Орджоникидзе и другие. И
тоже в кителях с накладными карманами. Линьков показался
86
Ланскому неглупым человеком, был он высокого роста, с
удлиненным желтоватым лицом, крючковатым носом и ост-
рыми карими глазами. И как все партийцы носил потертую
кожаную тужурку, правда, без нагана на ремне. Ланской
удивлялся: где они берут эти тужурки? Специально смотрел
в магазинах — в продаже нет. Как форму при приеме на
партработу выдают вместе с красной книжечкой?.. Вручив
портреты в большом сером конверте, заставил расписаться в
тетрадке и спросил:
— Когда подадите заявление в партию, товарищ Телят-
ников? Я много слышал хорошего о вас, а нам такие люди
ой как нужны.
— Я верующий, — огорошил его Мстислав Юрьевич. —
В церковь хожу.
— Что?! — у заведующего пропагандой даже рот приот-
крылся.
— Верю в Бога,— пояснил Ланской.— Не пропускаю
службы и буду петь в хоре на клиросе.
— Сколько же еще придется нам выбивать застарелую
дурь из голов русских людей! — сердито произнес Линь-
ков. — Вы читали работы Маркса-Энгельса, товарища Ле-
нина?
— Я читаю, товарищ, Библию,— простодушно ответил
Мстислав Юрьевич. — А в приходской школе изучал «Закон
Божий». Знаю «Отче Наш» наизусть.
— Моя бы воля — я закрыл бы Казанскую церковь, а
попа в двадцать четыре часа выставил бы из города!
— Отец Константин худому не учит прихожан, — убеж-
денно заявил Ланской. — Церковь никак нельзя закрывать —
верующие будут недовольны. Церковь ведь отделена от госу-
дарства, существует на подаяния прихожан. А верующих в
Великих Луках много. С Богом в душе и жить легче.
— Мало мы попов расстреляли,— жестко проговорил
Илья Семенович Линьков. — Надо было всех к стенке!
— Я слышал, не только расстреливали, а топили на баржах
и жгли в церквях, — ровным голосом произнес Ланской.
— А вам жалко?
— Грех, товарищ, поднимать руку на Божьих слуг. Все в
ад попадут.
— Пишут в газете, что вы — герой, а рассуждаете, как
замшелая монашенка.
Ланской с трудом удержал себя от желания швырнуть с
моста в Ловать или в отхожее место громадный конверт с
вождями-кровопийцами. Откуда в этих партийцах столько
злобы и ненависти к церкви, БоГу? Ох, покарает он их
жестоко, вот только вопрос: когда?
Мстислав Юрьевич и не- подозревал тогда в 1924 году,
что очень скоро верный ленинец Иосиф Сталин начнет
87
понемногу убирать всех тех «пламенных революционеров»,
которые привели Россию к большевизму. Начнутся громкие
процессы, массовые расстрелы как раз тех самых, кто в
революцию и гражданскую войну убивал лучших сынов Рос-
сии. И как они, верные ленинцы, будут обливать друг друга
грязью, признаваться во всех мыслимых и немыслимых пре-
ступлениях, лишь бы спасти свою жалкую, запятнанную
кровью честных людей жизнь... Разве это не наказание Божье?
И Сталин — порождение ада — не карающий меч Господа
Бога?..
— Пап, так кто такие купцы, а? — вывел его из задум-
чивости сын. Настырный, ничего не забывает...
— Спроси маму, — улыбнулся он.
Елена взглянула на него и покачала головой, мол, я
же тебя просила! А просила она мужа, чтобы он не на-
страивал Глебку против советской власти, не водил его в
церковь и не откровенничал о прошлом. Он мал, наивен,
доверчив, ему жить при этой власти, и незачем тревожить
его ум сомнениями. Глебка честен, правдив, если он будет
знать правду о том, что произошло в семнадцатом, то вы-
растет несчастным, озлобленным, не приспособленным к
этой жизни. Большевики укрепились, держат народ в же-
лезной узде. Так стоит ли сыну все знать? Он ведь наверняка
проговорится в школе ли, на улице... А они, Елена и
Мстислав, и так живут под дамокловым мечом. Стоит до-
тошному гэпэушнику хорошенько покопаться в архивах, ро-
дословных и он что-нибудь да и заподозрит. Не очень-то
дворянин, белый офицер Ланской походит на деревенского
денщика! Порода-то, она выглядывает из любого маскарада.
Ладно, у них такая уж судьба жить с горечью об утра-
ченном в семнадцатом, но зачем сыну-то передавать эту
боль по наследству? Судя по всему, большевистское прав-
ление будет долгим, и пусть их сын живет по законам
этого времени. В школе-то ему говорят одно, а дома, вы-
ходит, другое?..
И Мстислав Юрьевич согласился с женой: при сыне они
не вели разговоров о новой власти, о городских порядках,
которые были им поперек горла, не приобщали его к религии,
хотя в церковь ходить мальчишке нравилось.
— Глебушка, купцов больше нет в СССР, — ответила
Елена.
— Они были при царе? При кровавом Николашке-Пал-
кине?
Мстислава Юрьевича даже передернуло от возмущения:
вот сволочи, чему учат в школе ребятишек! Ненависти к
прошлому России, ее истории, к великим людям, которым
и в подметки не годятся новые малокультурные «вожди»,
вышедшие из люмпенов...
88
— При всех политических строях были хорошие и плохие
люди. Лучшие здания в Великих Луках построены на деньги
богатых купцов.
— Значит, я правильно дал в рожу Мишке Линькову? —
заулыбался сын.
— Правильно! — вырвалось у Ланского.— Только ста-
райся так драться, чтобы тебя чужой кулак не доставал, сынок.
— Научишь, пап? — повернул снова лохматую головенку
к нему Глебка.
— Научу, — пообещал отец.
— У меня кто-то дернул, — прошептала Елена. — И по-
плавка не видно!
— Подсекай! — крикнул, заражаясь азартом, Мстислав
Юрьевич. — Только не резко.
Он бросил на берег свою удочку и подбежал к жене.
— Я сама, — заволновалась она, вцепившись обеими
руками в заходившую ходуном удочку. — Ради Бога, Мсти-
слав!
— Кто? — удивился сын, вытаращив на нее глаза. — Как
ты назвала папу?
— Ну вот, договорились, — метнула на мужа сердитый
взгляд Елена, поднимая вверх кивающее удилище.
Ланской командовал ей, что делать, хотя его так и
подмывало выхватить удилище из ее рук и самому вытащить
на берег добычу. А она, судя по рывкам, была увесистой.
Елене пришлось отступить от воды и осторожно подвести
язя — это он схватил стрекозу — к кромке берега. Одним
быстрым движением руки Мстислав Юрьевич выбросил тре-
пещущуюся серебристую рыбину на траву.
— Мам, ты у нас самый лучший рыбак! — улыбался
Глебка. Он нагнулся и дотронулся до язя. Подошел, зевая,
и Бек. Понюхал и улегся неподалеку. Не видно было лишь
Вари, она скорее всего улетела домой. Галку рыбалка не
интересовала.
Домой они возвращались, когда солнце спряталось за
облаками, а ветер стал сильнее. Листья на ветвях лопотали
под все усиливающимися порывами, вдали над Ловатью
засинела большая туча. На траве рядком лежали пять крупных
язей и несколько окуней. Добрая Ловать никого не обидела:
каждый вытащил по язю, а Елена даже два. И столько же
сорвалось с крючка. Негромко пророкотал вдали гром. Первая
майская гроза. Нужно было успеть до дождя домой. И когда
уже приблизились к кладбищенской стене — на ней тоже
пробивались хохолки травы — ничего не забывающий Глебка
спросил:
— Мама, почему ты папу назвала Мстиславом?
Родители переглянулись. Мстислав Юрьевич что-то за-
свистел и отвернулся, предоставив жене самой выкручиваться
89
из-за неосторожно сорвавшегося с языка слова. Дома она
всегда называла его «папа», а тут вот слетело вгорячах с
языка.
— У твоего папы был дедушка Мстислав, а папа очень
на него похож, правда, папа?
— Твой прадед, Глебка, был... — Мстислав Юрьевич
чуть было не ляпнул: генералом, прославившимся в на-
полеоновскую войну. — Очень хорошим, храбрым чело-
веком. И дед...
— И твой папа герой, — вставила Елена и даже не
улыбнулась.— Папа, перестань свистеть, мы же на клад-
бище!
«Что за проклятое время? — подумал Ланской. — Родному
сыну опасно рассказать о его славных предках. Среди них
были князья, графы, генералы... Украли большевики историю,
прошлое, родословные людей... Тьфу, пропасть!»
И вдруг наверху громко ударил колокол, а вслед за ним
еще громче прокатился гром. В звоннице стояли возле не-
большого медного колокола отец Константин, Семен Конда-
ков и еще один незнакомый мужчина, они только что
закрепили толстыми веревками там этот самый колокол. Он
семь лет пролежал на полу звонницы, сброшенный туда
революционными большевиками. И вот в майский день робко
подал свой звонкий голос.
15. Стук в ночи
Мстиславу Юрьевичу снился сон: отец его — Юрий
Всеволодович Ланской — стоял на ажурной вершине Эйфе-
левой башни, ветер развевал его длинную с сединой патри-
аршую бороду, отец был в генеральской форме с орденами
и лентами, но без фуражки с кокардой. Перед ними —
Мстислав совсем юный в гимназической форме стоял рядом —
расстилался в сизой вечерней дымке прекрасный Париж,
тронутое синими сумерками небо стремительно чертили в
разных направлениях стрижи. Отец простер руку на восток
и сказал: «Ты полетишь отсюда в Россию!»
«С тобой?» — спросил сын.
«У меня другой маршрут, — грустно ответил отец. — Моя
новая планета в другой вселенной, сынок».
«Но у меня нет крыльев, папа?»
«Ты разве не знал, что можно летать без крыльев?» —
улыбнулся в бороду отец и легонько подтолкнул его. Раскинув
руки и ноги, Мстислав полетел. Сначала его неодолимо влекло
к земле, но затем упругие струи воздуха подхватили его и
понесли... Ему стало легко и радостно. Париж превратился в
разноцветную вазу, стрижи, совсем близко пролетая, загля-
дывали в лицо. И у них были не птичьи, а человеческие
90
головы, только маленькие. Стрижей становилось все больше,
и они летели туда же, куда и Мстислав. Неземная музыка
звучала в его ушах. Скоро круглая голубая с пятнами морей
и океанов Земля исчезла, вокруг засияли яркие звезды, желтые
и белые планеты, похожие на Сатурн с кольцами, медленно
вращались по своим орбитам. А в ушах его, заглушая музыку,
звучал голос отца: «Россия во мраке, она может погибнуть,
сын, слышишь меня?» И другой голос, женский: «Проснись,
папа!..»
Он медленно раскрыл глаза, секунду еще ничего не
соображал, затем услышал встревоженный голос Елены:
— Папа, стучат! Слышишь, Бай лает?
Он встал, набросил на себя пиджак и босиком в
исподних белых штанах зашлепал к двери. Действительно,
на дворе заливался сердитым лаем Бай — внук Бека.
Он был привязан на цепи, так чтобы не смог укусить
того, кто поднимется на крыльцо. После того, как он
разорвал рясу дьякону Евлампию — такое себе имя взял
бывший грешник Кондаков, приняв сан дьякона Казанской
церкви — и прокусил сапог, Мстислав Юрьевич стал
свирепого пса привязывать на цепь возле будки с железной
крашеной крышей. В Бае не было деликатности и ума
дрессированного Бека.
Даже не спросив, кто за дверью, он вытащил из скоб
дубовый засов и отворил дверь.
— Это я, подполковник, — услышал он знакомый, чуть
насмешливый голос своего бывшего сослуживца поручика
Царева. Он был в военной форме с портупеей и револьвером
в глянцевитой желтой кобуре, через руку перекинут плащ, в
другой руке кожаный саквояж На зеленых петлицах краснели
три «шпалы», что теперь соответствовало званию подполков-
ника Красной Армии.
— Не ждал, дружище, не ждал, — сказал Ланской.
Они обнялись и троекратно расцеловались. За спиной
Царева бесновался Бай. Пришлось на него несколько раз
прикрикнуть.
— Я подумал, что это мой Бек, — с улыбкой говорил
Георгий Святославович. — А потом вспомнил, что собаки так
долго не живут, как мы, грешные.
— Бека я похоронил пять лет назад, — вздохнул Лан-
ской. — А Бай — его внук. Не такой умный, но зато злой.
Настоящий Цербер.
— Это я почувствовал...
— Что мы стоим, Георгий, пошли в дом!
Как и пятнадцать лет назад при первой встрече в Великих
Луках стояла бутылка коньяка, была нарезана на тарелке
розовая ветчина, открытая банка красной икры, белый хлеб;
они сидели за столом и беседовали, Елена уже давно ушла
91
спать, чуть забрезжило за окном, скоро встанет за огородом
солнце. Слышно было, как негромко тикали ходики на стене,
гири опустились вниз, и Мстислав Юрьевич машинально
подумал, что надо бы их подтянуть, но тут же позабыл об
этом — очень уж был серьезный разговор между бывшими
белыми офицерами.
Царев только что вернулся из Монголии, где сражался с
японцами, за что был награжден орденом Красного Знамени.
В Великих Луках он сделал остановку, чтобы навестить старого
фронтового друга. Завтра ночью отбудет в Ригу, а оттуда на
польскую границу, там, кажется, тоже что-то Сталиным за-
тевается...
— Красивы Великие Луки ночью, — заговорил Георгий
Святославович. — Шел я к тебе, булыжник на дороге блестит
под луной, тишина, лишь летучие мыши изредка мелькают
перед глазами... И небо в звездах!
— На лирику потянуло? — усмехнулся Ланской. В офи-
церском полку в девятнадцатом, когда они сражались бок
о бок с красными, Царев в часы затишья читал ему свои
стихи.
И будто отгадав его мысли, старый однополчанин не-
громко продекламировал:
И созвездья проснутся,
Словно мрак озарен серебристой
Луной,
И листы не качнутся,
Освеженные песней, как чистой
Росой.
Это выше искусства,
Это голос далекой нездешней
Страны,
Где и песня и чувства
Однозвучны с сиянием вешней
Луны.
— Неужели твои? — подивился прекрасным стихам Мсти-
слав Юрьевич.
— Не смеши, подполковник! — рассмеялся Георгий.—
Если бы я сочинял такие стихи, был бы классиком.
Это Шелли, английский поэт-романтик. А как тебе эти
стихи:
В одно мгновенье видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность.
И небо — в чашечке цветка...
Я люблю старую английскую поэзию. Это из Уильяма Блейка.
92
— А ты пишешь?
— Надо было привезти тебе мою заветную папку со
стихами, — серьезно ответил друг. — Может, когда-нибудь
издадут мой сборник... Наши потомки. Должны же они
знать, что сделали с Россией и с нами, дворянами, боль-
шевики?
— Думаешь, я тебя переживу? — невесело усмехнулся
Ланской. — У нас что ни день аресты.
— И у вас и у нас... Вся Россия — тюрьма.
— А зачем ты в Ригу? Латвия теперь тоже заграница.
Помнишь, что творили в Питере и Москве латышские стрел-
ки? Сотнями убивали неповинных людей...
Царев заговорил о другом:
— Немцы, захватив Австрию и Чехословакию, вступили
на тропу второй мировой войны, России тоже не миновать
этой мясорубки...
— У нас же с Германией мирный договор? — возразил
Ланской. Он уже надел брюки и рубашку. — Его только что
заключили. Молотов с Риббентропом обнимались и целова-
лись. Во всех газетах их портреты.
— Плевать они хотели на мирный договор! Гитлер на-
падет на СССР, это как пить дать. Очнись, Мстислав,
грядет вторая мировая война! Куда страшнее первой. И
Гитлер может победить в ней! Смотри, что он сделал с
Европой?
— В это я не верю, — отмахнулся Ланской. — В России
он обломает зубы, если сунется сюда.
— Ты, часом, в партию не вступил?
— Бог миловал, а что?
— Да неужели ты не понимаешь, что если Гитлер нападет
на СССР, большевистский строй рухнет! И Россия снова
станет свободной. Члены царского дома Романовых живут в
изгнании, и как только кровавый тиран Сталин падет, они
вернутся в Россию и снова сядут на престол! Не об этом мы
с тобой столько проклятых лет под большевиками мечтали,
дружище? Не будет Политбюро, Сталина, Советов!
— Россия станет свободной... — насмешливо проговорил
Мстислав Юрьевич. — О чем ты говоришь, Георгий? Никогда
немцы не дадут России стать свободной, кстати, мы-то с
тобой отлично знаем, что именно немцы и масоны дали
золото Ленину в семнадцатом для совершения революции в
России. И в пломбированном вагончике отправили его в
Питер! А теперь эти же немцы будут освобождать Россию?
Не смеши, дружище! Немцам выгодно видеть нашу страну
закабаленной, я не читал книжонку фюрера, но убежден, что
он мечтает из России сделать колонию. Разве не так он
поступает со всеми народами, кого ставит на колени? Захва-
тили страну — и пошли поезда с награбленным добром в
93
Германию. Немцы, как саранча, все уничтожают в своих
колониях: и людей, и природу. Ты что, уши воском залепил
и не слышишь, что он только и делает, что кричит на весь
мир, что немцы — избранная раса, а все остальные —
недочеловеки, в том числе и славяне. О да, он использует
противников режима Сталина, а потом и их к ногтю. И ты
ждешь от него освобождения?
— Нельзя Россию сделать колонией, а ее народ рабами, —
возразил Царев. — И фюрер это понимает. Он даст русским
свободу от большевистской сволочи! Это для меня сейчас
главное, а если захочет после победы сделать нас рабами, то
кто нам помешает восстать как рабам Рима? Что у нас, своего
Спартака не найдется?
— А что большевики делают с русским народом? —
возразил Ланской.— Не только превратили в рабов всю
страну, так и безжалостно уничтожают миллионами в застен-
ках и лагерях! И что-то я не слышал ни про одного «Спар-
така»?
— «Спартаков» энкавэдэшники в первую очередь ставят
к стенке...
— То же самое и Гитлер будет делать, Георгий, если, не
дай Бог, победит. Только такого никогда не случится.
— И все-таки есть шанс, Мстислав! Разве при больше-
виках народ не превращен уже в рабов? Сам же ты это
признал. Вспомни насильственную коллективизацию, эти сме-
хотворные процессы над «врагами»? Да какие они враги? Они
же и делали кровавую революцию вместе с Лениным и
Троцким! Это скорее Божье возмездие палачам!
— Туг я с тобой согласен, — сказал Ланской. — Больше-
визм — страшное зло, но свергать его у нас руками немецких
солдат не годится. Русские не позволят этого.
— Раз сами не могут, чего церемониться? — вставил
Царев.
— Я ведь ждал, Георгий, что проснется в народе гнев
и ненависть против большевиков, ан нет! Стадо рабски
слушается своего пастуха и послушно идет за ними. Но
будь то немцы, англичане или американцы — русские не
допустят их топтать нашу землю. Тут уже пробуждается в
сознании другое: патриотизм, любовь к Родине. Антанта с
треском провалилась, когда еще Советы были слабыми, а
сейчас укрепившийся СССР победить не просто. Больше-
вики, надо отдать им должное, сделали страну индустри-
альной державой. .
— Ты не знаешь, что на самом деле творится в стране,
не знаешь, в каком состоянии наша армия, каково ее воору-
жение, какая авиация... Неужели ты веришь газетам, что этот
антинародный строй действительно победил и народ идет к
светлому коммунизму? Да это вранье! Мы не готовы к
94
большой войне, наша армия побежит после первого же
бронированного удара Германии. У немцев все лучше, чем у
нас. Ты бы посмотрел на их самолеты. «Мессершмитт» и
«юнкере» — лучшие самолеты в мире, а у нас — фанерки,
обтянутые клеенкой. Да их из винтовки можно сбивать прямо
с земли!
Мстислав Юрьевич поднял рюмку с коньяком и залпом
выпил: последние слова Царева тупой болью отозвались в его
сердце — ведь его сын Глеб, опьяненный успехами нашей
авиации в последние годы, рекордами Чкалова, Байдукова,
Белякова и других прославленных летчиков, подал заявление
в авиационное училище и, в прошлом году окончив его, стал
военным летчиком-истребителем.
Красивый в синей летной форме летом приезжал он
домой. Два красных кубика алели на его голубых петлицах,
отцу он подарил летный кожаный шлем. Вспомнился сон с
полетом с Эйфелевой башни...
— Неужели так плохо? — вырвалось у него.
— Погоди, ты чего загрустил? — проницательно заметил
Царев.
— Глеб мой летчик-истребитель, летает, как ты говоришь,
на этих фанерках. Они называются «Чайками», что ли? Или
«ишаками»?
— И ты это допустил? — укоризненно посмотрел на него
друг.
— Я ведь не мог ему всю правду рассказать, Гоша, —
признался Ланской. — Иначе энкавэдэшники давно бы меня
и мою семью поставили к стенке. Глеб рос и учился как все.
Даже вступил в комсомол.
— Он хоть знает, кто ты был?
Ланской отрицательно покачал головой:
— Зачем ему было все знать? Советская власть начисто
отринула прошлое, красным молотом вбила в головы под-
растающего поколения, что прошлое — это мрак царизма,
распутиновщина, повальная нищета и рабство. И мальчик
всему верил, как и миллионы таких же, как он. Разве мог
я из него сделать борца-одиночку? Чтобы попал под за-
зубренное лезвие красного серпа? Ему не раз приходилось
драться в школе за то, что его обзывали «купцом». Лужина —
его деда по матери — еще помнили в Луках. Для него
царь, самодержавие, капитализм — это гниющая свалка! А
Зимний, «Аврора», Турксиб, Днепрогэс, Ленин, Сталин —
наше светлое настоящее. И я не решился его переубеждать...
Помнишь, пятнадцать лет назад ты мне говорил за этим
самым столом, что год-два и большевики падуг, а они вон
как двинули лапотную Россию в индустриализацию, меха-
низацию, электрификацию... Пусть по трупам шагали, но
вели страну вперед.
95
— Милый мой, да при самодержавии мы были бы
вровень с Европой! — горячо возразил Георгий Свято-
славович. — Газетный треп все это про наш социалис-
тический прыжок вперед. Конечно, жизнь не стоит на
месте, и люди не сидят сложа руки — что-то делают,
куда-то идут, тем более их стальным кнутом подгоняют!
Чтобы существовать, нужно что-то делать, строить, про-
изводить... Но мы ой как далеки от передовых капи-
талистических стран! Помнишь, горластый Сатана-Кобан
Ильич на каждом перекрестке орал, что Россия — это
провозвестник мировой революции? А ведь больше ни
одна страна не пошла по нашему пути! Потому что
люди планеты знают о нас правду, знают, что большевизм
принес миру кровавый террор, насилие над личностью,
голод, бескультурье. Коммунисты, все разрушив, ничего
достойного жить в веках не создали. И не создадут!
Где нет свободы — там нет прогресса, высокой культуры.
— Шолохов написал великолепную книгу «Тихий Дон», —
заметил Ланской. — Сильный композитор — Прокофьев, поэт
Есенин.
— Они —• из прошлого мира... А ты мне назови кого-
нибудь великого нынешнего, советского периода? Молчишь?
Нет таких. И не будет.
Они снова выпили, багровая полоса за окном все ши-
рилась, ворона на крыше сарая казалась отлитой из бронзы,
прогремел Бай железной цепью, глухо гавкнул и замолк.
Георгий Святославович вертел вилку в длинных пальцах,
хмурил свои черные брови, белый шрам на скуле придавал
его мужественному лицу нечто разбойничье. В черных во-
лосах его засеребрились седые нити, впрочем, как и у Лан-
ского, углубились морщины у носа и на лбу, да вроде бы
и волосы немного отступили назад, сделав лоб еще более
выпуклым, большим. Пятый десяток давно уже они раз-
меняли. И Мстислав Юрьевич уже не тот, что раньше.
Еще силен, но нет уже прежней мгновенной реакции, теперь
вряд ли бы справился с тремя противниками. Живота нет,
но в весе заметно прибавил, натренированные мускулы спря-
тались под прослойкой жира. Это не нравилось Ланскому.
Он сделал на дворе перекладину, достал две пудовые гири
и частенько до седьмого пота по утрам занимался физ-
культурой. Он не болел, но годы брали свое, к непогоде
ныла старая рана, теперь все чаще задумывался о смерти,
не то, чтобы он боялся ее, просто размышлял: все ли он
совершил в этой быстротечной жизни? Двадцать два года
советской власти, ровно столько он и ненавидел ее, 'но
что сделал, чтобы что-то изменить? Да ничего. Не видел
в этом смысла. Один в поле не воин. А верить людям
он разучился. Что-то изменять — это равносильно положить
96
голову на плаху. Большевистский террор набирал силу, не
было дня, чтобы в Великих Луках кого-нибудь не арестовали.
Люди шепотом говорили, что в подвалах НКВД под шум
работающих на холостом ходу грузовиков расстреливали
«врагов». Много писали в газетах о разоблаченных врагах
народа. Не прослыви он героем, предотвратившим взрыв
на станции в день похорон Ленина, наверное, и до него
бы добрались. Зленко арестовал начальника станции Уко-
лова, а через полгода арестовали старшего опера Зленко.
И тот и другой сгинули без следа. Уничтожали неугодных
без суда и следствия, лишь в крупных городах и столице
устраивались громкие процессы над разоблаченными «вра-
гами». И народ поддерживал, если верить газетам, эти чист-
ки, требовал смерти изменникам. Да черт с ними! Пусть
большевики уничтожают друг друга, туда им и дорога, но
ведь десятками тысяч расстреливают и ни в чем не повинных
людей? Все больше Мстислав Юрьевич убеждался, что Ста-
лин и его присные — это кара Божья для русского народа,
поддержавшего в семнадцатом большевиков. Он следил за
газетами, знал все о процессах и поражался: судили как
раз тех, кто и совершал большевистский переворот в сем-
надцатом!.. А еще говорят: ворон ворону глаз не выклюет.
Все больше он склонялся к мысли, что двадцатый век —
это потерянный век для нескольких поколений русских людей.
Дьявол вырвался из преисподней и пошел творить свои черные
дела в России, напустив на согрешивший против Бога народ
черную нечистую силу. Войны, голод, нищета, убийства,
расстрелы в застенках — это ли не ад на земле? Ладно, его
поколение бывших дворян, но за что страдают и будут страдать
дети, внуки, правнуки? Они-то чем заслужили Божью кару?
Почему двадцатый век и для них будет потерянным? Если и
впрямь разразится вторая мировая война, то и для них
наказание Божье будет жестоким. Дьявол восстал против
Создателя, русский народ встал под черные знамена врага
рода человеческого. И должен сполна расплатиться за это
предательство...
— Потерянный век... Это страшно — прожить целую
сознательную жизнь в потерянном веке. Знать, что у других
народов — это век расцвета, прогресса, свободы, личного
счастья. А многие ли из обреченных поколений знают, что
они живут в потерянном, забытом Богом веке?..
— Ты теперь начальник станции? — спросил Царев.
— Уколова забрали, и с концами, — ответил Ланской. —
А меня назначили.
— В партии?
—- Тут я непоколебим! — улыбнулся Мстислав Юрьевич. —
Беспартийный большевик, так они называют меня и мне
подобных.
4 В. Козлов
97
— А я вступил еще в тридцатом, — признался Георгий
Святославович.— Иначе выбросили бы из армии.
— Ну, а как тот генеральский заговор в середине двад-
цатых? — вспомнил Ланской.
— Провалился, — вздохнул Царев. — После этого начали
из Красной Армии почти всех бывших царских служак из-
гонять. Попали в чистку и такие, кто в гражданскую воевал
на их стороне против нас с тобой. Так им, подлецам, и надо!
Был бы жив Чапаев — и его бы к стенке поставили.
— Слышал, слышал, — сказал Мстислав Юрьевич. — Уди-
вительно, что еще этих двух липовых красных маршалов не
кокнули. Я имею ввиду Буденного и Ворошилова.
— Кого-то Сталин и оставил при себе. Не может он один
управлять всей страной?
— Не страной, а гигантской тюрьмой народов, — вставил
Ланской.
— Это верно, метут всех без разбору, я уж и не чаял
тебя застать живым.
— А я тебя.
— Будем надеяться, что Господь Бог нас бережет для
больших дел, — Царев разлил из бутылки остатки коньяка. —
Давай, друг Мстислав, выпьем за это!
Чокнулись и выпили, закусив бутербродом с красной
икрой. На душе Мстислава Юрьевича полегчало: очень редко
ему выпадает в этой жизни вот так посидеть со старым
однополчанином и откровенно поговорить обо всем, что тебя
тревожит, не опасаясь за каждое неосторожное слово. Взглянув
на друга, Ланской вдруг рассмеялся.
— Ты чего развеселился? — взглянул на него Царев. Он,
наоборот, после каждой рюмки все больше мрачнел. Ему еще
труднее живется в потерянном веке, чем Ланскому...
— Ты мне хорошие стихи прочел Шелли и Блейка, а я
вспомнил экспромты одного лихого рубаки-поручика в аль-
бомы благородных девиц:
Жорж, прощай! Ушла к Володе.
Ключ и паспорт на комоде.
Твои глаза порой похожи
На снившийся во сне топаз.
Ни на одной знакомой роже
Я не видал подобных глаз.
Вижу, вижу девку рыжу,
Да и ту я ненавижу!
— Всякая ерунда и похабщина всегда лучше запоминается,
чем настоящая поэзия, — даже не улыбнулся Царев.
— Не развеселил я тебя, Гоша,— вздохнул Мстислав
Юрьевич.
98
Георгий Святославович бросал на друга испытующие
взгляды, будто хотел что-то важное сказать и не решался.
Тот помог ему:
— Не стоит и заводить разговор о диверсиях, взрывах,
крушениях, Георгий, как и о том, чтобы я помогал
немцам, если они сойдут с ума и впрямь нападут на
Россию. Мне наплевать на СССР, но за Россию я жизнь
отдам, ты знаешь — это не громкие слова. Я русский,
Гоша, и никогда не буду заодно с иноземными захват-
чиками. Думаю, что и ты это поймешь... позже. Так
что не трать на меня свое красноречие. Будет война,
я пойду на фронт и буду воевать...
— За большевиков? — насмешливо перебил Царев, карие
глаза его зло прищурились.
— За Россию, — тяжело уронил Ланской. — Как и мой
сын Глебка.
— А если народ восстанет против большевиков?
— Я в это не верю, но случись такое — я в первых рядах
буду, друг мой Георгий!
Так ни до чего и не договорившись, они решили
немного поспать. Молча выпили еще по рюмке, не чо-
каясь. Мстислав Юрьевич ушел в комнату к жене, а
Царев улегся на лежанку, где ему еще раньше постелила
Елена. На этой лежанке до поступления в авиационное
училище спал Глеб.
Не мог и подозревать тогда, засыпая на лежанке,
Георгий Святославович Царев при каких обстоятельствах
осенью 1941 года он встретится под Смоленском с сыном
своего друга Ланского... Да и с Мстиславом Юрьевичем
еще раз на поле сражений пересекутся их пути. В войну
всякое бывало. Бывало и такое, во что и поверить-то
трудно. Кто управляет человеческими судьбами? Мило-
сердный Господь. А кто православных чудесным образом
спасает, когда, казалось бы, смерть смотрит в глаза?
Все Он же, Бог, только Он один знает, когда и где
заканчивает свой путь на земле человек, созданный Им
по своему образу и подобию. Человек умирает, а душа
его начинает новую жизнь.
16. Тайник в лесу
Осень 1939 года в Великих Луках была на редкость теплой
и солнечной. В конце августа с неделю прошли обильные
дожди с последними затухающими грозами, и в лесах высы-
пали грибы. Великолучане в выходные с корзинками, кузо-
вами, ведрами заполняли поезда, идущие в сторону Велико-
полья и Полоцка. И никто не возвращался вечером пустым:
вся тара была заполнена грибами — белыми, подосиновиками,
99
подберезовиками, желтыми моховиками, соленовиками. Едена
сушила, солила, мариновала набранные в лесу грибы. В доме
витал грибной дух, уже трехведерная кадушка в сенях была
почти полная, там пахло рассолом, смородиновым листом.
Мстиславу Юрьевичу нравилось бродить по лесу и собирать
грибы, не менее увлекательно, чем ловить рыбу. Их повсюду
сопровождал Бай. Он был даже покрупнее Бека, более темного
окраса, с пушистым волчьим хвостом. Бек прожил у них
двенадцать лет, галка Варя куда-то исчезла почти сразу после
его смерти. Птицы гораздо дольше живут, чем животные»
может, Варе надоело общество людей и она прибилась к
галочьей стае?..
В это воскресенье Ланские с Баем доехали на пас-
сажирском до станции Опухлики, что в пятидесяти ки-
лометрах от города. Здесь вокруг были густые сосновые
боры, перемежающиеся голубыми лесными озерами. Опух-
лики стояли между огромным озером Малый Иван и
широкой рыбной рекой Балаздыня. Небольшой красивый
поселок с домом отдыха железнодорожников. Здесь неделю
назад энкавэдэшники прямо с удочкой на берегу Малого
Ивана взяли начальника Главных железнодорожных мас-
терских Илью Львовича Ломтя, бывшего секретаря узловой
партячейки. Оказался, как писали в «Великолукской прав-
де», затаившимся врагом народа. Пришили ему даже тот
взрыв вагона со взрывчаткой на станции в двадцать чет-
вертом году...
Энкавэдэшники приходили к нему, начальнику стан-
ции, требовали, чтобы он написал заявление на Ломтя,
но верный себе, Мстислав Юрьевич отказался. Он не
считал Илью Львовича врагом, обыкновенный партиец,
сделавший карьеру на своем рабочем происхождении. В
мастерских пользовался у рабочих авторитетом. Уж он-то
кому помешал?
Не прошли и двухсот метров от Опухлик в бор, как по
обе стороны наезженной телегами песчаной дороги стали
попадаться прямо на обочинах красноголовые подосиновики;
сосны и ели негромко шумели, просыпая золотистые иголки
на седой мох, то один то другой дятел приветствовал их
рассыпчатой трелью. Один раз с пушечным выстрелом со-
рвался из мха матерый глухарь. Черным снарядом нырнул в
ветви сосен и исчез.
— Господи! — воскликнула Елена. — Напугал...
— Надо было ружье взять, глядишь, были бы с жар-
ким, — проводив взглядом огромную птицу, проговорил
Мстислав Юрьевич. — Килограммов на восемь потянет, крас-
нобровый!
В прошлое воскресенье он принес из леса трех рябчиков,
причем никуда и не ездил, а прямо от дома углубился в
10©
кустарник вдоль Ловати в Низах, а там вышел к невысокому
сосняку, где водились зайцы-русаки. Зайца не завалил, а вот
рябчиков достал мелкой дробью... Вспомнились глупые стихи
советского поэта: «Ешь ананасы, рябчиков жуй,- день твой
последний приходит, буржуй!..» Такое только плебей мог
сочинить! Не жратвой же определяется классовое положение
людей...
— Посмотри, какой гриб! — позвала Елена.
Она нагнулась над бархатистым боровиком на толс-
тенной белой ножке. К нему прилипла серая улитка,
она еще не успела оставить свой белый след на темно-
коричневой шляпке.
— Вон еще два! — кивнул на пень Ланской. Там у
подножия прижались друг к другу небольшие боровички.
Жена еще ниже нагнулась, шерстяная юбка поднялась
сзади, обнажив полные ляжки, обтянутые светлыми чулками
на круглых розовых резинках. Сверкнула ослепительно белая
полоска кожи. Он подошел ближе, прижался к округлому
пышному заду, руки сами по себе просунулись под мышки
Елены и ощупали большие теплые груди.
— Тут же комары, дорогой, — срезая столовым ножом
гриб, негромко произнесла жена. Он видел, как ее маленькое
ухо порозовело, а зад качнулся взад-вперед.
Но желание уже охватило его, сердце забухало, казалось,
на весь лес. Он осмотрелся: в бору было тихо, когда они
сошли с поезда в эту сторону, за ними никто не пошел, тут
кругом леса. Солнце разбросало на мху свои пятнистые
зайчики, где-то в стороне прокурлыкал ворон, а где летает
ворон, там обычно нет людей.
Елена выронила нож и гриб, он упал на пень, и шляпка
отскочила.
— Ну вот, что ты наделал, — сказала она, выпрямляясь.
Щеки ее тоже зарделись, пальцы стали расстегивать сиреневые
пуговицы на кофте. Желание мужа тут же передавалось и ей
как электрический ток. Она тоже осмотрелась, сняла рези-
новые сапожки, шерстяные носки, белые трусы. Как и раньше,
она была для Мстислава Юрьевича соблазнительной и же-
ланной, годы вплели в ее золотистые волосы седину, статная
фигура несколько отяжелела, полнее стали груди, еще больше
округлился зад, но белое, будто взбитая сметана, тело было
таким же гладким, соблазнительным, как и раньше. Где-то
он вычитал, что безобразие и к старости сохраняется лучше
красоты. Жена же сохранила в возрасте зрелую красоту и
женственность.
Он расстелил на сухом мху свой железнодорожный китель,
еще раз обвел взглядом окрестности и осторожно опустил на
него Елену. Она не стала снимать чулки, колени ее согнулись,
полные ноги раздвинулись, а он дергал конец ремня, спуская
101
пониже брюки, видя как двигаются ее белые груди, крупные
соски прямо на глазах набухают, темнеют...
— Ну иди же, неугомонный мой! — прошептала она,
прикрывая выгоревшими ресницами по-молодому заблестев-
шие голубые глаза.
Откуда-то прибежал Бай, мазнул хвостом по обнажен-
ному заду Ланского и деликатно отошел в сторону, пре-
рывисто дыша и облизываясь. Кого-то поймал и съел. Уж
не птенца ли?..
— Иди, гуляй! — хрипло приказал Мстислав Юрьевич. —
Иди, я говорю!
И ухнул вниз между раскинутых белых ног своей Пре-
красной Елены, позабыв и про Бая, и про грибников, которые
некстати могли появиться, и про все на свете. Не ощутил
даже впившихся в его крестец комаров.
Овчарка равнодушно смотрела на двух своих самых лю-
бимых людей на белом свете, которые слились в одно большое
раскачивающееся жаркое целое, слыша стоны, вскрики, звуч-
ные шлепки...
— Мы с ума сошли, — вернувшись из-за ольхового куста
и поправляя юбку, сказала Елена.— И что это на нас
нашло?
— Любовь, Прекрасная Елена,— блаженно улыбнулся
Мстислав Юрьевич, глядя как жена натягивает на ноги
резиновые сапожки. Опустошенный, он лежал на мху и
расслабленно улыбался. Как было здорово, если и есть на
свете счастье, то он его сейчас только что испытал. Знал,
что и жена тоже. Уже ради только этого мгновения стоит
жить на белом свете. Даже в потерянном веке. Многое
утрачено, но это-то, слава Богу, осталось?.. Монотонно шу-
мящий сосновый бор, голубой просвет между тихо колы-
шущимися остроугольными вершинами огромных деревьев,
негромкий стук дятла, полные обнаженные руки Прекрасной
Елены, выбирающие из распустившихся по плечам золо-
тистых волос мелкие сучки и сосновые иголки, Бай с мер-
цающими желтыми глазами — все это отложилось в его
памяти навсегда. И где-то глубоко внутри билась тревожная
мысль, что за счастье рано или поздно придется распла-
чиваться...
Только не знал, что это случится так скоро. А пока они
с Еленой Прекрасной и мрачноватым Баем бродили по бору,
собирали грибы и думали об одном и том же: как хорошо,
что все это есть на земле, спасибо Богу, что он создал их
друг для друга и что они всегда вместе и желания их не
угасают...
Тайник в березняке у озера обнаружил Бай. Он огласил
лес звонким ликующим лаем, Мстислав Юрьевич сначала
подумал, что пес снова нашел птичье гнездо или наскочил
102
на ужа. Их тут у воды было немало. Он приучил Лену не
бояться этих безобидных пресмыкающихся. Брал черного с
оранжевыми пятнышками на голове ужа и подносил его
совсем близко к своему липу. Уж выбрасывал и прятал тонкий
раздвоенный язык, недовольно шипел.
— Посмотри, какой он красивый, — говорил Ланской. —
И прохладный.
— В руки я его не возьму, хоть режь меня, — отмахивалась
Елена, когда он протягивал ей его.
Бай остервенело передними лапами разбрасывал мох,
хвою, сопревшие ветви, в яме показалось что-то, завернутое
в зеленый водонепроницаемый брезент. Ланской отстранил
пса, вытащил тяжелый перевязанный крест-накрест проволо-
кой пакет.
— Никак клад? — сказала Елена. Она стояла под березой
с ножом в одной руке и корзинкой на согнутой в локте
другой. Голубые глаза широко распахнуты. Верхняя пуговица
на кофте не застегнута.
Развернув пакет, Мстислав Юрьевич увидел портативную
рацию с запасом аккумуляторных батарей, в промасленной
тряпке был завернут парабеллум с двумя картонными ко-
робками патронов, несколько гранат типа лимонок, только
без осколочных рубашек. В отдельном пакетике — взры-
ватели.
Бай все это обнюхал, зевнул и отошел в сторону.
— Дорогой, это ведь не с тех времен? Я имею ввиду
гражданскую войну? Все новое, в масле.
— Я думал, что в газетах все врут про шпионов и
диверсантов, — негромко заговорил Мстислав Юрьевич, при-
меряя в руке маслянистый парабеллум с коричневыми шер-
шавыми пластмассовыми накладками на рукоятке. Он слышал
про это безотказное оружие немецких офицеров. Славная
штучка, ничего не скажешь! Захотелось выстрелить, но он
тут же отогнал эту дикую мысль. Вывалил из корзинки грибы,
сложил на дно' гранаты, парабеллум, взрыватели сунул в
верхний карман синего кителя. Передатчик с запасными
аккумуляторами снова завернул в прорезиненную материю,
тщательно перевязал мягким медным проводом в черной
оболочке и решительно направился к синеющему внизу лес-
ному озеру.
— И не жалко? — сказала ему вслед Елена.-— Может,
лучше отдать этим... НКВД?
— Спасибо не дождешься от них, — пробурчал Лан-
ской. — А неприятностей —- куча.— На лбу его собрались
морщины, русая прядь волос спустилась на глаза, он рывком
головы отбросил ее. Размахнувшись, зашвырнул пакет на
глубину. Машинально заметил место, хотя и знал, что вряд
ли ему доведется отыскивать на дне новейший немецкий
103
радиопередатчик. Бай было собрался кинуться в воду, но,
взглянув желтыми глазами на хозяина, передумал. Блестящие
круги широко расходились по зеленоватой глади озера. Чер-
ные метелки камышей покачивались, над белыми лилиями
порхали миниатюрные голубые стрекозы.
Мстислав Юрьевич вспомнил: перед уходом Царев ска-
зал, что, возможно, к нему зайдет человек, так пусть Ланской
примет его, поможет, и предложил пачку червонцев. От
денег Мстислав Юрьевич отказался, а «человека» почему
бы не принять, если он хороший и ничего дурного не
замышляет?..
— Хитрый ты стал, Мстислав, — рассмеялся Царев. —
Гляди, советская власть тебя еще за все «отблагодарит»... Я
видел, как таких, как ты, честных и благородных, чекисты
ставили голыми к стене и расстреливали. Одних за ноги
уволокут — тут же ставят других. Удивляюсь, что тебя до сих
пор не взяли. Ведь им достаточно любого повода: пустяковой
аварии на станции, глупого доноса — как там они у вас
называются?.. — стрелочника или сцепщика, и твоя песенка
спета!
— Зачем они, Георгий, это делают?
— Сталин же сказал на последнем партийном съезде, чем
ближе мы к построению социалистического общества, тем
сильнее обостряется классовая борьба. А где же врагов-то
брать? Естественно, у себя под носом! Вот она, большевист-
ская власть! Ни своих, ни чужих не щадит. Кровожадная
власть. Без крови жить и дышать не может, дорогой мой
граф Ланской!
— Ты, кажется, из баронов? — усмехнулся Мстислав
Юрьевич. — Барон с партийным билетом!
— Без этой красной книжечки давно бы меня пустили в
расход.
— Везучий ты, видно!
— Не везучий, Мстислав, а осторожный, и умею к
этим сволочам ключи подбирать... Болтают о мировой
революции, социализме, а почти любого купить можно
за деньги, красивую бабу или за карьеру. Они, как
поденки, живут одним днем. Кто дурак, тот еще во
что-то верит, а умные знают, что ходят по краю пропасти,
куда в любой момент могут самые лучшие друзья-партийцы
столкнуть с пулей в затылке...
— Я уже давно понял, что мы живем в потерянном
веке, — сказал ему тогда Ланской.
— Потерянный век... Хорошо сказано, Мстислав!
— Человека твоего я не выдам...— на прощанье сказал
ему Мстислав Юрьевич.
— Уж в этом я не сомневаюсь! — рассмеялся Георгий
Святославович.
104
- Но и помогать ему делать какую-нибудь пакость в
городе не буду, — твердо закончил Ланской. — Я — офицер,
а не шпион, дружище.
И вот он здесь, в сосновом бору под Опухликами,
наткнулся на шпионское оборудование. О войне говорили в
открытую, мол, немцы сосредотачивают на границах евро-
пейских стран свои войска, что ни день, то там провокации.
Сильно подвыпивший в привокзальном ресторане красный
командир с тремя кубиками, возвращающийся из Бреста,
рассказал дежурному по станции, а тот — Ланскому, что
немцы засылают своих шпионов в СССР, говорят, подкупили
несколько крупных военачальников, а Сталин узнал — скоро
опять будут громкие судебные процессы. Всех их, наркомов
и маршалов, к стенке...
— О чем ты, дорогой? — тронула его за локоть Елена... —
Бросил и бросил эту штуку в озеро. О чем теперь думать?
Пошли вон в тот сосняк, наверняка есть боровики.
Бай с громким лаем бросился к вспорхнувшей с пня
птице. Рябчик иди сизоворонка?..
— Будем ли мы с тобой есть грибы-ягоды? — вырвалось
у него.
— Ты думаешь... — оживленное лицо жены затуманилось,
синие глаза посуровели.— Будет что-то серьезное?
— И отец Константин говорит, что Бог не простил нас
за прошлое, что случилось в семнадцатом.
— Нас? — покачала головой Елена.— Мы — жертвы,
Мстислав. И мы никогда Бога не забывали.
— На все Божья воля, — глухо уронил он, смахивая со
щеки растопыренную сосновую иголку.
17. Вот эта улица, вот этот дом...
Вот он, кремового цвета с кариатидами, балконами пя-
тиэтажный дом на Миллионной улице. Бывшей Миллион-
ной, теперь она называется улицей Халтурина. Кто это
такой? Мстислав Юрьевич никогда о нем не слышал. Слы-
шал другое: большевики назвали именами бывших уголов-
ников-революционеров многие знаменитые на весь мир
улицы старого Питера. Кто знает Урицкого, Володарского,
Воинова, Софью Перовскую? Стал ведь длинный Камен-
ноостровский проспект Кировским. А знаменитая Мариинка
театром имени Кирова?..
С раннего утра бродит по осеннему Питеру, ныне
Ленинграду, Ланской. Ему надо было прибыть в Управ-
ление Октябрьской железной дороги к десяти утра, но
теперь он пойдет туда после обеда. Родной Питер не
отпускал его, сколько воспоминаний о прошлом! Внешне
город не очень-то изменился, но изменились люди: почти
105
все одинаково одеты, с невыразительными лицами, многие
с портфелями и папками под мышкой. Женщины и де-
вушки в длинных одеждах, мужчины в костюмах и полу-
ботинках. То и дело встречаются военные, по улицам
неспешно ползут трамваи, троллейбусы, булыжные мос-
товые перемежаются с асфальтовыми покрытиями. Кур-
гузые легковые машины черного цвета с будто ножом
обрезанными задами, милиционеры-регулировщики все еще
в белых гимнастерках, хромовых сапогах и белых перчатках.
Стоят на небольших круглых возвышениях на главных
улицах и «дирижируют» руками. Много продуктовых полу-
торок и трехтонок с надписями «Хлеб», «Продукты». Встре-
чаются извозчичьи пролетки с кожаными верхами, на
мягких рессорах. Стук лошадиных копыт сливается с трам-
вайными звонками.
Решившись, Мстислав Юрьевич поднимается по знако-
мой до боли мраморной лестнице на третий этаж. Про-
сторные лестничные площадки. Запахи кухни, кошачьих экс-
крементов, мочи витают здесь. На дубовой двустворчатой
двери налеплены таблички с фамилиями жильцов, под каж-
дой — кнопка звонка. На филенке ножом или гвоздем
нацарапано похабное слово. Из пяти фамилий Мстислав
Юрьевич выбрал одну: «Добчинский». Прямо-таки гоголев-
ский персонаж из «Мертвых душ»! Нажал на белую кнопку
и только сейчас спохватился, а вдруг на этаже живет кто-
нибудь из бывших жильцов? В квартире вряд ли, пяти-
комнатные апартаменты полностью принадлежали им. А еще
раньше — весь этаж. Дворника тоже не было видно ни
на улице, ни во дворе. Чугунные кованные ворота на арке
были широко растворены. Может, при большевиках двор-
ники стали домовладельцами, а бывшие жильцы-аристокра-
ты — дворниками?..
Открыла сгорбленная старушка маленького роста в вяза-
ной длинной кофте, в белом платке с завязками под морщи-
нистым острым подбородком.
— Тебе кого надоть, касатик? — приветливо спросила
она.
Мстислав Юрьевич полагал, что Добчинский наверняка
на работе или на службе, поэтому смело сказал, что ему
нужен хозяин.
— Тута, батюшка, хозяев теперя пруд-пруди, — ответила
старушка. У нее на щеке бородавка с седой волосиной, губы
двигаются, будто что-то жуют.
— Добчинского мне, бабуся,— пояснил Ланской. Он
пробормотал и имя-отчество, но так, чтобы она не разобрала.
Инициалы С.М. ничего ему не говорили. Разве что напомнили
об усатом красном маршале Буденном, которого Сталин
почему-то не расстрелял.
106
— У конторе он, батюшка, — пропустив его в коридор,
сказала старушка. — Там и обедает. Будет туга только вечером»
После семи.
Но Мстислав Юрьевич уже не слушал ее, он прошел по
коридору в сторону кухни. Одна дверь была приотворена,
виднелась стенная лепка, резной деревянный потолок. Оче-
видно, из этой комнаты вышла старушка. Здесь была детская..»
А рядом — спальня, через дверь — кабинет отца. Налево —
комната матери. Паркет в коридоре был выщерблен, появи-
лись под потолком крашеные розовой краской антресоли, на
некоторых были висячие замки.
— Ждать ево будешь, сынок? — спросила старушка.—
Тогда заходи в мою комнату, вон на стенке телефон, хочешь,
так позвони.
— А вы приезжая, бабушка? — полюбопытствовал Лан-
ской, провожая взглядом пожилую женщину в стеганом халате
и шлепанцах, прошествовавшую из его, Мстислава, комнаты
в шумящий водой туалет.
— Я-то? Из города Кашина Тверской губернии. Зарезали
кабанчика, вот я и привезла свининки и сальца доченьке.
Она замужем за Добчинским. А в Питере я дотоле никогда
не была. Господи, сколько тута усякого народу, пропасть!
И все куда-то бегуть, торопятся, будто их кнутом подго-
няють.
Бабка тараторила про «столпотворение» в Ленинграде, про
«тишь да благодать» в благословенном Кашине Тверской
губернии, Мстислав Юрьевич, сидя на табуретке — старинных
стульев и кресел Ланских в комнате не было, — предавался
нерадостным размышлениям: во что, сволочи, превратили
прекрасную квартиру! Обои облезли, лепка на* потолочинах
растрескалась, кленовый паркет скрипит под ногами, а запах?
Запах распада, неисправного туалета, прогорклого жира и
керосина. Он, Мстислав Юрьевич, родился в этой когда-то
роскошной квартире, у него была своя комната, няня, гувер-
нантка, слуга на сер'ебряном подносе подавал еду на дубовый
стол в гостиной. Стены и потолок из резного бука. Из окон
была видна Дворцовая площадь. Рано утром можно было
увидеть прогуливающегося с тростью в шинели по набережной
отца. Ну и что большевики дали людям взамен? Роскошные
дома превратили в грязные коммуналки, набили в них с
улицы Добчинских-Бобчинских...
— ...зять-то ейный Кузьма возьми полез барскую люстру
сымать с потолка да и сверзился вместях с ею со стремянки.
Ключицу и руку сломал, потолки-то тута высоченные...—
дошел до него монотонный голос старушки.
— Так ему и надо! — вырвалось у Ланского. Он помнил
эту прекрасную бронзовую с хрустальными подвесками лю-
стру в гостиной. Незадолго до войны в свечные шандалы
107
вставили латунные патроны — и загорелся в доме элект-
рический свет.
— Ты че, батюшка? — оторопела старушка, тараща на
него выцветшие глаза из-под платка домиком. — Про Кузьму,
что ли?
— Вспомнил про своего сердитого начальника, — выму-
ченно улыбнулся Мстислав Юрьевич. — Ждет меня, а я тут
развожу тары-бары!
— На сердитых воду возят, — вставила старушка. — А зять
мой тихий и руки не распускает.
Он поднялся с табуретки, желание заглянуть в другие
комнаты пропало, одно расстройство, да и людей стало в
коридоре появляться больше: неряшливо одетые толстые жен-
щины, длиннобородый старик в поддевке с длинной папи-
росой в зубах. Косились на выходящего из бабкиной комнаты
Ланского, но помалкивали. Лица их казались серыми, скуч-
ными.
— Че сказать зятю-то, Добчинскому? — уже в дверях
спросила старушка.
— Скажите насчет страховки, — не напрягая себя на более
убедительную ложь, проронил Мстислав Юрьевич.
— А че это такое, милай?
— Он знает...
Разговор с заместителем начальника Октябрьской желез-
ной дороги Николаем Васильевичем Громовым был коротким,
но впечатляющим. Моложавый мужчина в синей форме с
петлицами встал из-за огромного желтого стола с тумбами,
крепко пожал руку, испытующе окинул взглядом Ланского.
— Вон значит вы какой, наш герой! Слышал, слышал
про ваши великолукские подвиги. Если бы не вы, могли
десятки людей погибнуть. Мой предшественник вам сереб-
ряные часы вручал, да и я в День железнодорожника «По-
четную грамоту» вам подписывал.
Грамоту с золотыми буквами и знаменем Мстислав Юрье-
вич получил, а вот насчет часов начальник что-то перепутал:
именных часов ему никто не преподносил, правда, Суетин
что-то писал про часы, если не считать подарок подозритель-
ного мужчины с военной выправкой. В 1924 году он пришел
к нему в дежурку и взамен серебряных часов, украденных
Кондаковым, отдал ему, Ланскому, золотые, которые до сих
пор служат верой и правдой. Но начальнику не стал ничего
говорить.
— Мы тут подумали, Егор Анисимович, и решили предло-
жить вам более ответственную работу: ревизора по безопаснос-
ти путей сообщения нашего Великолукского отделения дороги.
— У меня ведь нет специального образования, — возразил
Мстислав Юрьевич. Он понимал, что предложение лестное,
но потянет ли он?
108
— А опыт? Сколько лет вы работаете начальником- стан-
ции? —- он заглянул в открытую папку. — Восемь лет. А до
этого столько же дежурным. Участок знаете как свои пять
пальцев, как говорится, вам и карты в руки!
Ланской промолчал: глупо отказываться от повышения.
Главное, не нужно никуда из Великих Лук уезжать, да
и зарплата будет выше. И признаться, беспокойная долж-
ность начальника станции уже и поднадоедать ему стала.
Дергают днем и ночью. А кабинет ревизора по без-
опасности путей находился в кирпичном здании Вели-
колукского отделения железной дороги за путями у при-
земистого здания фабрики-кухни. Там не слышны гудки
стрелочников, пыхтение маневровых. Не будут к тебе
лезть пассажиры, требуя билеты на все направления. Ве-
ликолукское начальство перестанет беспокоить по поводу
разных собраний, да и начальство с женами любили
ездить в мягких спальных вагонах...
— Вас уважают железнодорожники узла, ценят в отделе-
нии, думаю, что с этой ответственной работой вы справи-
тесь, — Громов снова заглянул в папку. — Собственно, ваша
карьера железнодорожника и началась с предотвращения
последствий большого крушения на станции...
Не крушение это было, а диверсия, кстати, так и нерас-
крытая гэпэушником Зленко, царствие ему небесное...
— Хорошо, я согласен,— сказал Ланской. Заместитель
начальника ему понравился: высокий худощавый, с ястреби-
ным цепким взглядом, в правильных чертах лица видна
порода. Явно не сын кухарки или дворничихи. Наметанный
глаз всегда отличит плебея от аристократа. Мстислав Юрьевич
давно различал людей по их породе: «своих», или как их
презрительно называли плебеи «белая косточка», узнавал с
первого взгляда или произнесенного слова. У «своих» и лица
благороднее, и речь правильнее, и взгляд более открытый,
чем у «чужих». «Чужие» — это хамье, серость, бескультурность.
Те самые, о которых раньше говорили: «Из грязи — в князи!»
Еще их называли офицеры в гражданскую «чернью», «люм-
пенами». Этот тип нахальных, заносчивых людей ему орга-
нически был неприятен, но их теперь вокруг большинство и
приходилось глубоко запрятывать свои чувства. Так вот за-
меститель начальника Октябрьской железной дороги был
«своим», это Ланской всем нутром почувствовал. Но и со
«своими» быть откровенным в этот потерянный век стало
опасно.
— Желаю вам успеха, — улыбнулся Николай Васильевич.
Улыбка у него хорошая, зубы ровные, белые. Рукопожатие
энергичное, крепкое. — Зайдите в отдел кадров, это этажом
ниже, там заполните листок учета кадров и прочее. Когда
уезжаете?
109
— Сегодня вечерним.
— Дела примите у заместителя ревизора... — симпатичное
лицо Громова омрачилось. — Ну, да что вам говорить: сами
знаете — ревизора на днях арестовали.
— Думаете, враг? — пытливо взглянул на него Мстислав
Юрьевич, хотя и понимал, что лучше было бы об этом и не
спрашивать. Зачем хорошего человека ставить в неловкое
положение?..
— Я так не думаю, — на удивление дал ему честный ответ
Громов. — Впрочем, нашим бдительным органам виднее.
Эти его слова Ланской припомнил позднее, когда про-
изошла у него вторая и последняя встреча с заместителем
начальника Октябрьской железной дороги...
18. Накануне
Мстислав Юрьевич притормозил мотодрезину «Пионер»,
а когда она, высекая искры из рельсов, остановилась, снял
ее с путей. Обычно облегченную ревизорскую дрезину под-
нимали и опускали на рельсы вдвоем, но силенка еще
была в руках и Ланской управлялся один. Ему нужно было
проверить участок Великие Луки — Великополье: машинисты
жаловались, что при увеличении скорости начинается не-
приятная «качка», то есть вагоны опасно раскачиваются на
стыках рельс, резонируют. Участок тут был под уклон и
плавно изгибался, составы быстро набирали скорость, от
такой раскачки вагонов рельсы и шпалы испытывали до-
полнительное напряжение. Могли случиться трещины, раз-
рывы. Шагая с металлическим молоточком на длинной от-
полированной рукоятке, Ланской убедился, что кое-где рель-
сы прогнулись, а из деревянных пропитанных креозотом
шпал повылезли головки костылей. Он знал, что скоро
здесь пройдет пассажирский Полоцк—Ленинград, хотелось
самому с откоса посмотреть, как все будет. Тогда еще ни-
каких хитроумных приборов и приспособлений не было —
многое делалось «на глазок».
Было жарко, 21 июня 1941 года. Перед ним широко
расстилались зеленые поля, окаймленные на горизонте по-
лосой лиственного леса. Над щедро залитой солнцем зеленой
землей величаво проплывали облака, когда они загораживали
светило, откуда-то выпархивал притаившийся в кустах ветер
и шевелил на его голове русые волосы. На телеграфных
проводах млели деревенские ласточки. Форменную фуражку
со скрещенными молоточками и китель он оставил на си-
дении дрезины. Новая работа нравилась Ланскому, там, на
станции, он был все время среди людей, а теперь имел
возможность часто быть на природе одному. Он — начальник
и сам решает, куда ему поехать, что проверять. В его под-
110
чинении были еще пять ревизоров. Великолукское отделение
Октябрьской железной дороги немалое, часто приходится
ездить в командировки. Пуги в общем-то в порядке, но
на отдельных участках, особенно низинных, требовался ка-
питальный ремонт. И ревизоры размечали эти участки, со-
ставляли схемы ремонта, потом выезжал туда мостопоезд
с путевыми бригадами. Заменяли шпалы, иногда рельсы,
утрамбовывали насыпь. Работать нужно было четко и быстро,
чтобы не нарушать график движения поездов. Ремонтники,
работая обнаженными до пояса, загорали до черноты. Одни
мужчины, тогда еще не было моды на тяжелые дорожные
работы нанимать женщин.
Неторопливо шагал по путям Мстислав Юрьевич, изредка
ударяя молоточком по блестящему накатанному рельсу. Он
по звуку мог определить есть ли изъян, так опытные продавцы
стучат карандашом по хрусталю, но это было бы уже ЧП.
Если появилась трещина в стальном рельсе, значит его нужно
срочно менять, иначе будет разрыв, а туг и до крушения,
как говорится, рукой подать. Проверять рельсы на своих
участках, их еще называли «околотками», входило в обязан-
ность путевых обходчиков и переездных сторожей. Вдоль всех
железных дорог еще в николаевские времена были построены
вокзалы, казармы для путевых обходчиков, постовые будки.
Каждый, проезжая по России, видел эти крепкие добротные
строения, на станциях возвышались водонапорные башни,
сложенные из камня и кирпича, стояли кирпичные будки —
кладовые, багажные строения. И при советской власти же-
лезнодорожники блюли старые традиции: железные дороги
действовали безотказно, поезда ходили точно по расписа-
нию — по ним сельские жители проверяли свои ходики с
гирями, крушения были редкостью.
Услышав негромкий журчащий гул, Ланской поднял го-
лову и увидел в синем солнечном небе медленно проплы-
вающий серебристый дирижабль. На округлом рыбьем боку
крупно написано: «СССР — 1941». Небольшие винты обра-
зовали голубоватые радужные диски, слюдянисто блестели
круглые окошки гондолы. Откуда он взялся и куда летит?
Он смотрел на удаляющийся в сторону Ленинграда огромный,
диковинный аппарат, пока шею не заломило. Дирижабль летел
туда же, куда и легкий ветер гнал облака. Озадаченный коршун
было изменил свой полет, но затем снова стал неторопливо
кружить над травяным с камнем-валуном посередине солнеч-
ным лугом. И каждое крыло его пылало начищенной бронзой.
В кустах, что росли вдоль откосов, распевали птицы, большие
стрекозы неторопливо перелетали пути, на шпалах грелись
изумрудные, как их здесь называют, мраморные жуки. Мсти-
слав Юрьевич старался на них не наступить. Привычный
запах креозота не раздражал, так же как и потрескивание
111
рельсов. Если посмотреть в даль, то видно, как плавится над
сужающимися путями горячий воздух. И рельсы на ощупь
обжигали.
Любил Ланской эти одинокие прогулки по путям, хорошо
думалось, легко дышалось, куда ни брось взгляд — ни души.
Даже коров на лугах не видно. Деревни там дальше, за лесом.
Вдруг подумалось, хорошо бы ему с Еленой жить в небольшой
казарме вдали от города, встречать с флажками и провожать
не останавливающиеся на разъездах поезда, вот так каждый
вечер прогуливаться с молоточком по своему участку —
околотку, следить за путями и заниматься огородом, рыбал-
кой, охотой... Что это, приближающаяся старость или желание
уйти от суеты, людей? В этом жарком 1941 году у Ланского
не было жгучей ненависти к большевикам, совершившим в
семнадцатом переворот, равнодушным стал он и к советской
власти. Жизнь не стоит на одном месте. Политика перестала
его интересовать. Он уже смирился, что живет в потерянном
Богом веке. И ничего уже изменить нельзя. Царев красочно
расписывал как падет режим большевиков, а вот уже двадцать
четыре года они у власти и не видно, что близок их конец.
Наоборот, за сталинские пятилетки индустрия развилась до
уровня передовых капиталистических стран, увеличилась до-
быча полезных ископаемых, если верить газетам; смерчем
пронеслась над страной насильственная коллективизация, всех
согнали в колхозы-совхозы. Крепких хозяев окрестили кула-
ками и мироедами, кого расстреляли, кого посадили, кого
сослали в Сибирь. И теперь ленивая голытьба всем заправляет
на селе, точнее, большевики-«тысячники», посланные из го-
родов партией в деревню наводить социалистический порядок.
О бедственном положении крестьян Ланской мог только
догадываться, газеты и радио, кинохроника захлебывались от
восторга, описывая успехи советских тружеников в сельском
хозяйстве и тяжелой промышленности. На всю страну гремели
имена шахтера Стаханова, трактористки Ангелиной, сталевара
Мазая, железнодорожника Кривоноса. Челябинский трактор-
ный завод поставлял селу тракторы, строились новые гидро-
электростанции, металлургические и сталелитейные заводы,
действовали каналы Беломорско-Балтийский и Москва-Волга,
гнали чугун и металл Магнитогорский, Макеевский, Кузнец-
кий заводы... В общем, сплошные литавры и барабанный
грохот!
Мстислав Юрьевич считал, что старый режим, уступивший
власть большевикам, уже не мог возродить Россию. Имея до
семнадцатого все, он оказался бессильным перед кучкой
наглых большевиков, то как, потеряв все, он победит их?
Это ему стало ясно после поражения в гражданской войне,
когда вынуждены были покинуть родину виднейшие царские
генералы, кто не погиб и не попал в плен. Только поэтому
112
он и не пошел вместе с Георгием Царевым в подполье, да
и потом не в его натуре было вредить новому режиму
исподтишка, всякие там диверсии, шпионаж. Все это блоши-
ные укусы.
Будучи глубоко верующим человеком, он полагал, что
на все воля Божья. Раз обманутый народ пошел за боль-
шевиками против вековечной монархии, против Бога, значит,
он должен быть жестоко наказан: коллективизация, поваль-
ные аресты, расстрелы — все это заслужил восставший
народ. Грабить и убивать своих благодетелей — это куда
легче, чем создавать. Да и так ли уж русский народ со-
противлялся обману? Ланской видел, как грабили, убивали,
жгли, уничтожали не только храмы, но и бесценные па-
мятники культуры, истории дорвавшиеся до чужого добра
мужики с ружьями, вилами, косами в руках... Большевики
лишь подтолкнули народ, мол, грабь награбленное, за это
ничего не будет, и народ, засучив рукава, пошел с ружьем
и огнем грабить всю Россию. А теперь терпи лишения
терпеливый русских мужик, паши рылом землю, вали на
Колыме и в Сибири лес, рой для себя и для своих товарищей
могилы в лагерях. И думай, думай, кто же на самом деле
твой враг: добрый, хотя и безвольный помазанник Божий,
царь-батюшка, который тебя спасал в лихую годину от го-
лода, защищал от иноземцев-захватчиков, кормил и поил
из своих собственных закромов, или садисты-большевики,
уничтожающие правого и виноватого миллионами. Об этом
он много слышал от Царева и верил ему, потому что сам
был свидетелем того, как гэпэушники и энкавэдэшники
подбирали самых лучших, достойных людей и отправляли
на пытки и смерть. Прямо какая-то дикая сатанинская се-
лекция! Лучших вывести под корень, а мразь, сброд, быдло
оставить для размножения! И кто же от них народится?
Рабы, насильники, убийцы, воры. Только сам дьявол мог
додуматься до такого. А почему все это происходит? Да
потому, что Господь Бог отвернулся от предавшего его рус-
ского человека. Это и есть расплата за все, что совершилось
после семнадцатого...
От этих горьких мыслей испортилось настроение, и Мсти-
слав Юрьевич постарался отогнать их прочь. Хватит того, что
длинными в прошлом ночами думал об этом. Надо благода-
рить Бога, что Он отвел беспощадную руку красных палачей
от него. Если уничтожают ни в чем не повинных людей, то
уж он-то, дворянин, по большевистским понятиям в первую
очередь достоин смерти. За одно его происхождение. Недавно
стало известно, что бывшего начальника станции Тимофея
Васильевича Уколова расстреляли как врага народа, об этом
даже промелькнула маленькая заметка Суетина в «Великолук-
ской правде». Какой он враг? Кто в это может из честных
113
железнодорожников поверить? Честный, высокопорядочный
человек, влюбленный в свое дело. Верой и правдой он служил
и новой власти... Но все молчат, боятся. Скажи, что Уколов
невиновен — тебя самого тут же загребут и сделают «посо-
бником» врага...
Коршун в голубом облачном небе кружил и кружил.
И хотя бы раз камнем упал на добычу. Знакомые охотники
считали своим долгом выпалить в коршуна или орла, Лан-
ской же только любовался гордой одинокой птицей. Кор-
шуны и орлы в летнем небе не летали парами. О чем
думает облитая солнцем неторопливо парящая птица? И
как можно так долго парить в потоках воздуха, не пошевелив
крылом?
Услышав далекий гудок поезда, Ланской спустился с
заросшей земляничником насыпи, отошел на приличное рас-
стояние и присел на плоский камень на травянистом бугре.
Туг же по его ботинку заползали мелкие красные муравьи,
пришлось поискать другое место. Теперь ему широко от-
крывался изрядный кусок путей. Со стороны Великих Лук
из-за леса нарастал глухой грохот, рельсы защелкали, будто
кастаньеты, и вот вымахнул лоснящийся черный паровоз
с выбрасываемыми из трубы белыми шапками дыма. За
ним тянулись с десяток зеленых вагонов. Чем ближе пас-
сажирский, тем сильнее качка вагонов, лишь паровоз шел
ровно, без качков. Поднимались и снова вдавливались в
насыпь рельсы со шпалами. Из окошек выглядывали жен-
ские и мужские головы, виднелись и детские. На столах
у окон — бутылки из-под лимонада, белые пробки на про-
волочках подрагивали, даже отсюда заметно. Нужно путь
здесь поднимать, а это большая работа. Путейцам придется
попотеть и днем и ночью. К проходу почтового и пасса-
жирского нужно будет снова его восстанавливать, а потом
разбирать и продолжать работы. В чем же дело? Может,
насыпь после весеннего паводка опустилась? Или рельсы
прогнулись?..
Поставив мотодрезину под дощатый навес у Дистанции
пути, Мстислав Юрьевич хотел сразу отправиться домой, было
около шести, но на всякий случай решил заглянуть в отде-
ление. Последнее время начальство стало задерживаться на
работе иногда допоздна. Что-то тревожное носилось в воздухе,
люди нервничали, подозрительно косились друг на друга. В
общем-то он знал, в чем тут дело, но думать об этом не
хотелось... И словно в подтверждение его мыслей буквально
через несколько минут, как он переступил порог своего
небольшого кабинета с письменным столом и несколькими
стульями и портретом Сталина на стене, у него состоялся
разговор с молодой русоволосой женщиной в льняном платье
и синих резиновых босоножках, но даже без каблуков было
114
видно, что у нее стройные ноги. Лицо заплаканное, губы
припухли, серо-голубые глаза покраснели. Она и сейчас
шмыгала маленьким носом, прикладывая к нему платок.
По-видимому, давно ждала его здесь у кабинета в длинном
коридоре с множеством дверей. В коридоре стояли жесткие
стулья. Платье сзади было примято.
— Я думала, вы уже не придете, — с грустной улыбкой
произнесла она. Голос приятный, низкий.
Он пропустил ее в кабинет, закрыл дверь. Взял стул с
зеленой обивкой, пододвинул ей, за письменный стол с двумя
телефонами садиться не стал. Внутренне смешно ему было
изображать из себя строгого начальника, но иногда прихо-
дилось.
— Слушаю вас,— сказал он, вертя в пальцах никелиро-
ванную крышечку от бронзовой с хрусталем чернильницы.
Он и сам не заметил, когда это стало у него привычкой.
Чернильница и старинная тяжелая настольная лампа с голу-
бым абажуром достались ему от предшественника.
И молодая женщина рассказала ему типичную в те годы
историю, которая приключалась с очень многими людьми в
большевистской России...
Год назад она вышла замуж за машиниста, это не понра-
вилось ее бывшему ухажеру, к которому она была равнодушна.
Когда муж уезжал в очередную ездку — он водил пассажир-
ский от Великих Лук до Осташкова,— ухажер, его звали
Петром Носовым, кстати, нос у него действительно был
огромным, за что и прозвали «Носач», повадился приходить
к ней в железнодорожную казарму и уговаривать бросить
мужа и стать его женой. Она какое-то время терпела, всякий
раз давая ему отпор, а потом рассказала мужу. Случилось
так, что муж пропустил одну ездку, Носач об этом не знал
и как всегда приперся в казарму. Был выпивши. У них с
мужем состоялся резкий разговор: Коля — муж, у нее добрый,
мухи не обидит — сдержался и тут, не ударил нахала, а просто
под руки вывел его из квартиры и посоветовал больше здесь
никогда не появляться. Носач матерился, грозил, что Николай
еще его попомнит...
Через месяц после этого рано утром чуть свет пришли
двое в зеленой форме и увезли на «воронке» Колю в НКВД.
Один раз только ей разрешили с ним повидаться в тюрьме,
муж сообщил, что на него написан донос, будто он пьяный
ругал советскую власть и грозился пустить пассажирский
поезд под откос...
Не нужно было и гадать, кто накатал лживый донос на
мужа, да Носач и не скрывал, пьяный хвастался приятелям
в пивной, что разоблачил уже третьего врага народа. Приходил
к ней и снова толковал о том, что не даст и ей житья, если
она не выйдет за него замуж.
115
— Носач? — вздохнул Мстислав Юрьевич. — Где он
работает?
Машиниста Николая Звонкова он знал. Толковый желез-
нодорожник, непьющий, его портрет еще совсем недавно
висел на Доске почета.
— В Стрелочных мастерских слесарем... Кривоногий ко-
ротышка с головой редькой и длинным носом. У него кабаньи
глаза, и мат не сходит с языка. Дура я, дура, что в девках
и всего-то несколько раз сходила с ним на танцы!
В голосе женщины, ее звали Галина Звонкова, прозвучало
презрение. Может, и видел Носача Ланской, но сразу не
вспомнил, железнодорожный узел большой, на нем работают
сотни, если не тысяча железнодорожников. Доносы писали
и сами, и под диктовку оперуполномоченных НКВД. Кто
сводил счеты с соперниками, как Носач, кто в силу своей
подлой сущности. -Раз Бога нет, чего же бояться ада? Ада
тоже, значит, нет. Так думали дети ада...
— Галя, а что я могу сделать? — взглянул он на молодую
расстроенную женщину. — Это же органы... Разве будут меня
эти... слушать?
— Коля говорил, вы справедливый, хороший... — на глазах
женщины заблестели слезы, она с силой протерла ладонью
глаза. — Но ведь это так несправедливо! Коля никогда ничего
плохого про власть не говорил и он совсем не пьет! Я пришла
к начальнику с двумя шпалами на петлицах, так он только
посмеялся и пригрозил, что если буду ему надоедать, то и
меня быстренько спровадит туда, куда Макар и телят не
гонял!
— Я схожу к начальнику в узловое НКВД, — сказал
Мстислав Юрьевич. — Только вряд ли что получится... Мур-
зина невозможно переубедить.
Что ой еще мог сказать этой бедной же нищие, которой
вот так в одночасье сломали семейную жизнь? Повсюду
забирали людей, работники органов выступали на партийных
собраниях и призывали народ, коммунистов к бдительности,
требовали искать в своей среде затаившихся врагов народа.
Он вспомнил свой последний разговор с этим самым майором
с двумя шпалами — Мурзиным Борисом Аркадьевичем. Вы-
сокий, энергичный, волосы каштановые, всегда подтянут,
чисто выбрит. Помнится, Зленко ютился в маленькой ком-
натушке на втором этаже станционного помещения. Мурзин
занимал большой кабинет в специально построенном здании
Железнодорожного управления НКВД. Говорили, что там в
подвале пытают и расстреливают арестованных. Зленко в
двадцатых годах был один, а у Мурзина в подчинении с
десяток энкавэдэшников.
Мурзин сам зашел к нему в отделение, он делал это
нередко, хотя и знал, что его визиты никому не доставляют
116
удовольствия. Присел на стул и вытащил коробку «Казбека».
Знал ведь, что Ланской не курит, но дымил не переставая,
причем, все норовил дым пускать в его сторону. Что-то
садистское было в холеном улыбчивом лице с густыми бро-
вями Бориса Аркадьевича. Допросы он вел чаще всего сам
и был скор на расправу. Когда бил арестованных, надевал на
правую руку потертую кожаную перчатку. Об этом шепотом
рассказывали в коридорах Великолукского отделения желез-
ной дороги. Мурзин был крупной фигурой на узле. Сам
начальник отделения побаивался его. К нему Мурзин тоже
без стука входил в кабинет и, наверное, так же нахально
пускал дым в лицо...
Поговорив о том о сем, он вдруг огорошил Ланского:
— Егор Анисимович, сколько ты врагов народа разобла-
чил за последние годы?
Взгляд у Мурзина цепкий, пронизывающий, такие темно-
серые глаза называют стальными. Неужели их в органы
подбирают по какой-то определенной схеме? Помнится, Яков
Ползун был невзрачным мужичонкой, а теперь в чекистах
ходят здоровенные, мордастые битюги.
— Я за всю жизнь, Борис Аркадьевич, не разоблачил
ни одного врага народа, — спокойно ответил Мстислав
Юрьевич.
— Что?! — Мурзин даже вскочил со стула, но быстро
взял себя в руки, подошел к окну, распахнул форточку. Уж
он-то должен был знать личное дело Телятникова Е.А.
— В отличие от вас, работников органов, я не имею
такого чутья на врагов народа, — в том же тоне продолжал
Ланской. •— Для этого нужно иметь особый талант. Вот
предотвратить крушение, найти опасный участок на пути и
отремонтировать его — это я могу и умею. Так что каждому
свое.
Мурзин, конечно, знал, что Телятников не тот человек,
которого можно запугать, заставить делать то, что он не
хотел. Мурзину не нравился этот высокий, мужественный
человек с благородной сединой в еще густых волосах. Он
изучал его личное дело, читал вырезки из газет, где рас-
писывались его подвиги в двадцатых годах. Знал и то, что
Телятникова уважают на узле, ценит его и ленинградское
начальство из Управления Октябрьской железной дороги.
Вон, из начальника станции сделали ревизором по без-
опасности пути! Все это он знал и еще больше невзлюбил
выдвиженца. Что-то в нем было, в этом человеке, такое,
что в присутствие его делало Мурзина каким-то мелким,
незначительным, хотя ревизор никогда не позволял себе
обидного взгляда или замечания. Уж за этим-то Борис Ар-
кадьевич следил. И не прощал даже случайного косого взгля-
да. Возможности у него были большие. Он чувствовал себя
117
полновластным хозяином Великолукского железнодорожного
узла, никто ему здесь не был указом, но вот в Телятникове
нутром чувствовал к себе глубоко скрытое презрение. Это
его раздражало, хотелось поставить ревизора на место, но
вот повода тот не давал.
— Каждый преданный советской власти и партии человек
обязан разоблачать врагов народа, — чеканя слова, произнес
Мурзин. Ему на дню много раз приходилось это говорить. —
У нас есть на узле коммунисты, которые разоблачили по
пять-десять перелицевавшихся врагов, а вы ни одного, Егор
Анисимович! Как же так?
— Не буду же я их придумывать, — искренне удивился
Ланской.
— Значит, другие тоже придумывают?
— Про других не знаю, — ответил Мстислав Юрьевич,
понимая что ходит по лезвию бритвы.
— По всей стране идет генеральная чистка. Вы что, газеты
не читаете? Там черным по белому написано, что врагов у
нас много. И их надо разоблачить.
— А что у них, врагов, на лбу написано, что они враги?
«Давай, давай, голубчик! — злорадно подумал майор.—
Сейчас и сболтнешь лишнего!»
А вслух произнес:
— Мы за этот год арестовали и доказали вину двадцати
железнодорожников. Все они подписали обвинительные за-
ключения следователей, ведущих допрос.
Ланской лишь руками развел, мол, вам виднее...
— Может, я слишком доверчив? Или близорук?
— Близорук, так купи очки! — зло вырвалось у Мурзина.
— Я в другом смысле, — улыбнулся Мстислав Юрьевич.
— Все в церковь ходите? — уже поспокойнее заговорил
Борис Аркадьевич. — Вроде бы грамотный человек, а к Богу
как какой-нибудь несознательный элемент тянетесь! Потому
вы и врагов не видите, что христианская мораль учит вас
творить добро, бьют по одной щеке, вы подставляете другую.
Для вас все люди — братья во Христе! И почему Партия
окончательно не прикроет все церкви, а попов — в Соловки
не этапирует? Сколько мы храмов порушили, а вот еще
остались...
— Раньше крепко строили, — вырвалось у Мстислава
Юрьевича.
— Доберемся, доберемся... — кйюгозначителъно произнес
Мурзин.
Ланской промолчал. Он вообще жалел, что дал себя
втянуть в этот опасный разговор, но Мурзин тут хозяин
положения. Да и вроде бы он ничего такого неосторожного
не сказал. Про то, что он верующий и в церковь ходит, все
на узле знают. Пожалуй, он единственный здесь не скрывает
118
своего уважительного отношения к религии, Богу и не боится
с отцом Константином беседовать.
— Говорят, твой помощник Грицаев чуть было не про-
шляпил крушение, — перевел разговор на другое майор.
— Грицаев предотвратил крушение,— поправил Лан-
ской. — Громов объявил ему благодарность.
— А представляли вы? — тяжело посмотрел ему в глаза
Мурзин.— Нужно было и меня поставить в известность.
— У вас столько дел...— сказал Ланской и подумал,
что над его помощником вроде бы сгущаются тучи. — Гри-
цаев — коммунист и опытнейший ревизор по безопасности
движения.
— У вас все тут... преданные и незаменимые! Прямо-таки
круговая порука!
Видно, Мурзину надоело дымить в кабинете ревизора по
безопасности пути, он резко поднялся со стула. Придавил в
стеклянной пепельнице окурок и, идя к двери, уронил:
— Разуй глаза, Телятников, врагов много вокруг, и ве-
ликий вождь товарищ Сталин учит нас быть бдительными, а
ты работаешь на таком участке, где как раз и могут окопаться
враги народа. Долго ли им устроить крушение поездов, а,
ревизор? И тогда никакой Бог тебя не спасет — живо шкуру
натянем на барабан! Ты вот защищаешь своих людей, а попади
они к нам — ни один не защитит тебя. Уж поверь, я говорю
чистую правду.
— Человек слаб, — сказал Ланской.— Может оговорить
не только себя, а и другого...
— Человек — труслив и подл, — с презрением проговорил
майор. — Столько лет я разхребаю этот человеческий мусор.
На сотню если и встретится крепкий орешек, да и того рано
или поздно можно сломать.
— А надо ли?
— Что надо?
— Ломать людей? Они ведь не дрова. И не для того
народились на белый свет, чтобы их... ломали!
— Хочешь посмотреть, как раскалываются наши враги?
Пойдем со мной, тут недалеко...
— Нет уж, увольте, — решительно отказался Ланской.—
Только под дулом пистолета...
— Это мы тоже можем... — рассмеялся Мурзин и, хлопнув
дверью, ушел.
А Мстислав Юрьевич подумал: «Почему он то обраща-
ется ко мне то на, ,вы“, то на ,ты“? Есть в нем что-то
сатанинское...»
Проводив Галину Звонкову, он решил сразу же зайти к
майору Мурзину, тем более, что это и впрямь неподалеку,
но энкавэдэшника на месте не оказалось, а с другими на эту
тему разговаривать не хотелось да и бесполезно... Домой он
119
поехал на автобусе, маршрут был от вокзала до площади
Ленина, а оттуда пять минут ходьбы через парк до дома.
Было все так же тепло, по зеленым улицам гуляли парни и
девушки, цокали копытами лоснящиеся лошади, запряженные
в подводы и извозчичьи кибитки на рессорах, пахло горько-
ватым липовым цветом. Во всю в садах цвели яблони, сирень,
черемуха. Волнующий запах наступившего лета витал над
разомлевшим городом Великие Луки.
До начала потрясшей весь мир войны оставалось всего
несколько часов. Немецкие «юнкерсы», «фокке-вульфы»,
«мессершмитты» уже стояли на взлетных полосах аэродромов.
Баки залиты бензином, бомбы подвешены под крыльями и
уложены в бомболюках, в крупнокалиберные пулеметы ис-
требителей вставлены ленты с патронами. У самой распахан-
ной пограничной полосы на виду красноармейцев стояли
танки, самоходки с гигантскими расчехленными жерлами
орудий. В Москву летели тревожные телеграммы, не умолкали
аппараты спецсвязи, в приемных руководителей партии и
государства толпились генералы, разведчики с достоверными
сообщениями с рубежей Родины, а по кроваво-красному ковру
кремлевского кабинета с дубовыми желтыми панелями не-
спешно расхаживал с трубкой в зубах невысокий рябоватый
и не оченъ-то похожий на свои многочисленные приукра-
шенные художниками портреты и скульптуры человек в воен-
ном френче без петлиц и синих брюках, заправленных в
мягкие голенища хромовых сапог. На все тревожные сооб-
щения он, не вынимая дымящейся трубки из пожелтевших
зубов, коротко говорил секретарю:
— Нэ поддаваться на ложные провокации!
Из-за тупого упрямства этого человека рано утром 22
июня 1941 года почти мгновенно погибнут сотни тысяч людей,
верящих как в бога в этого человека с трубкой в зубах.
Некоторые даже не успеют и проснуться.
19. Идет война народная...
Мстислав Юрьевич лежал навзничь в густой траве, то-
ропливо обвязанная окровавленным бинтом с замахривши-
мися краями голова покоилась на засохшей коровьей ле-
пешке, глаза его были закрыты, но ресницы мелко под-
рагивали, а глазные яблоки двигались во впадинах. По не-
бритой оцарапанной щеке медленно ползла зеленая почти
прозрачная гусеница. В голове бухало кувалдой, какие-то
желто-красные всполохи пробегали перед зажмуренными, гла-
зами. Он шевельнул одной рукой, другой, подвигал ногами,
облизнул растрескавшиеся губы, и только после этого глаза.
Яркое солнце ударило в лицо, и он снова зажмурился.
Медленно, как из страшного сна, возвращалось сознание.
120
Запах взрывчатки, горелого дерева и раскаленного металла
щекотал ноздри. Скосив глаза, он увидел стоявший внизу
насыпи торчком с выставленными в небо буферами пуль-
мановский вагон, верх его дымился, хотя пламени не было
видно. Вдоль пути по обе стороны откоса между дымящи-
мися воронками валялись опрокинутые вагоны и платформы
с заводским оборудованием: станками, металлическими шка-
фами, огромными исчирканными осколками ящиками. С
трудом принял сидячее положение, помогая себе локтями,
теперь обзор стал больше. Паровоз лежал на боку вдоль
развороченного пути, из будки машиниста, будто грозя небу
кулаком, торчала испачканная мазутом рука. И этот хрохот
кувалд... Это не в голове бухало — вдалеке стреляли орудия.
Эти звуки, запах гари, бульканье воды в будке машиниста
и ярко-синее августовское небо над головой с красиво очер-
ченными большими облаками, величаво плывущими в ни-
куда. Какой разительный контраст! И сразу все вспомнилось.
Последний эшелон, уходящий с разрушенной немецкими
бомбами станции Торопец, пикирующие «юнкерсы» в со-
лнечном небе, грохот тяжелых взрывов, женские вопли на
станции, истошные паровозные гудки, спешно ремонтирую-
щие впереди путь ремонтники. Он, Ланской, уже на ходу
вскочил на подножку платформы с заводским оборудова-
нием. Казалось, состав вырвался из этого грохочущего ада,
паровоз лихорадочно набирал скорость, Торопец оставался
позади. К подножкам товарных вагонов и платформ при-
цепились еще несколько железнодорожников. Крытая мо-
тодрезина ревизора по безопасности пути ушла, не дождав-
шись его, начальника. Мстислав Юрьевич не винил уехавших
ревизоров: в такой суматохе, взрывах фугасок, под осколками
которых гибли десятки скучившихся на вокзале людей, не
мудрено было и потерять его. Он в этот момент помогал
дежурному формировать состав с беженцами и совсем по-
забыл про дожидающую его дрезину с коллегами. Не найдя
ее, вскочил на подножку платформы последнего уходящего
со станции Торопец товарняка. Он-то знал, что это пос-
ледний, в отличие от суетящихся по перрону беженцев.
Но что можно было сделать? За сутки они отправили в
тыл двенадцать составов. Немцы приближались к Торопцу.
Великие Луки были захвачены в двадцатых числах августа.
Дни и ночи перепутались в голове, спать удавалось по
два-три часа в сутки. На его глазах обрушилось под бомбами
красивое кирпичное здание вокзала в Великих Луках, раз-
валилось и помещение Отделения железной дороги, некогда
красивый зеленый город Великие Луки меньше, чем за
полтора месяца войны, стал неузнаваем: многие многоэтаж-
ные здания были разрушены, пострадала даже Казан-
ская церковь, что рядом с домом Ланских, улицы, площади
121
изуродовали воронки, деревянные дома горели, захлестнув-
шие город в первые же дни войны беженцы .потеснили в
их домах и квартирах горожан, но вскоре вместе с ними
со скарбом двинулись дальше в тыл от стремительно на-
ступающих немецких частей.
На станции взрывались вагоны, ремонтники не успевали
восстанавливать пути, днем и ночью шли тяжелые составы.
Шли под непрерывными бомбежками. Создавалось такое
впечатление, что у немцев самолетов столько же, сколько
бывает при нашествии саранчи. Все небо содрогалось от них.
Наши зенитки на глазах Ланского сбили всего лишь один
самолет, и тут же пара юрких «мессершмиттов» расстреляла
батарею.
Наверное, Мстислав Юрьевич заснул под стук колес,
привалившись спиной к деревянному ящику на покачива-
ющейся платформе. Уезжая из Торопца, он видел в чистом
небе золотистые крестики летящих со стороны Великих Лук
немецких бомбардировщиков. Эшелон уже нырнул в лесную
просеку, и он надеялся, что до Андриаполя доедут без
хлопот, немцы сосредоточили огонь на Торопце, к которому
уже приближались пятнистые танки с пехотой в касках. И
вот его пробуждение: эшелон под откосом, а он чуть живой
на земле. Даже не услышал омерзительного воя бомб, первых
разрывов! В общем-то понятно, он не спал по-настоящему
уже много ночей подряд. В голову его ранило осколком
бомбы еще в Великих Луках — когда он формировал состав
с беженцами. Тогда железнодорожный узел бомбили по не-
скольку раз на дню. Горели цеха Паровозовагоноремонтного
завода, что напротив станции, разбитые паровозы манев-
ровые «кукушки» оттаскивали на запасные пути, в тупики.
При полной неразберихе все же они, железнодорожники,
делали свое дело и спасли от верной смерти тысячи людей.
Город Великие Луки в первые же недели войны несколько
раз переходил из рук в руки. Русские дрались отчаянно,
но кто бы смог устоять перед этой катившейся с запада
броне-стальной махиной? Было такое впечатление, что Крас-
ная Армия доживает свои последние дни. Вслед за бежен-
цами вскоре потянулись по разбитым большакам и про-
селкам жалкие остатки «непобедимой». Грязные, оборванные,
с окровавленными повязками отступали красноармейцы в
тыл, равнодушно глядя как «мессершмитты» зажигают в
небе наши «Чайки», «ишаки», неповоротливые четырехмо-
торные «Тубы-3». Тогда еще мало кто понимал, что про-
исходит, кто виноват во всем этом? Народ верил в свою
«непобедимую» Красную Армию, в честь которой слагались
песни, кантаты, поэмы. И вот армия отступает, да какая
армия — оборванные, голодные, грязные, расхристанные
люди в зеленых обмотках, разбитых башмаках, без ремней
122
и воротничков. Серо-зеленая толпа сломленных, до смерти
усталых людей. Они уже не обращали внимания на самолеты,
канонаду, несколько оживлялись, лишь когда их догоняла
походная кухня да сердобольные женщины протягивали им
буханки ржаного хлеба, куски сала, глиняные жбаны с мо-
локом. Да и были ли виноваты они, солдаты несчастной
России? Они сражались поначалу храбро, отчаянно, потом
еще очень не скоро о героях Брестской крепости и других
пограничниках напишут горькую правду, а сколько храбрецов
останется лежать в безымянных могилах... Подлинный ге-
роизм совершается не напоказ, он естественен для народного
героя, как дыхание. Многие герои даже и не подозревают,
что они совершают подвиг. Им дали в руки оружие, боевую
технику, и они стали воевать. Это уже потом журналисты,
писатели приукрасят, нафантазируют...
Ланской понял, что и на этот раз отделался легко:
ничего не сломано, ну а к ушибам и синякам ему не
привыкать. Он прошел вдоль поверженных вагонов и плат-
форм, под обломками обнаружил три трупа — все желез-
нодорожники. Кто остался жив, те давно ушли. Местность
лесистая, поблизости нет жилья, людей. До Андриаполя
отсюда километров двадцать, и все глухой лес, Мстислав
Юрьевич знал этот участок, не раз приходилось проезжать
здесь на поездах и мотодрезине. Достал из брючного кармана
золотые часы, они показывали четверть девятого, помнится,
из Торопца они выехали в половине восьмого. В августе
дни длинные, еще долго будет светло. Услышав знакомый
гул приближающихся «юнкерсов», он зашагал вдоль путей
в сторону Андриаполя. Бомбардировщики летели высоко.
Держался поближе к кромке негустого у насыпи леса. Уже
знал, что некоторые немецкие летчики на «мессершмиттах»
иногда пикируют ради забавы и на отдельных людей, по-
ливая их из пулеметов. Такое могут себе позволять лишь
зарвавшиеся и охмелевшие от безнаказанности хозяева неба.
Впрочем, так оно и было. Где же наша хваленая авиация,
наши быстрокрылые «ястребки»? Бывает, за весь день про-
мелькнет в пустом небе звено, и снова тихо. Те воздушные
бои, которые Мстислав Юрьевич наблюдал с земли, как
правило, заканчивались трагически для наших летчиков —
их фанерные тупоносые самолеты загорались и разваливались
в воздухе, немцы расстреливали их в упор, гасили парашюты.
Все больше и больше тяжелая ненависть заполняла сердце
Ланского. И это цивилизованная нация! И друг Георгий
Царев предлагал ему сотрудничать с этими садистами, убий-
цами? Бомбить санитарные поезда с красными крестами
на крышах вагонов? Целить фугаски в жилые дома? Нет,
эта война совсем не походила на те войны, в которых он
участвовал, особенно на первую мировую, когда на фронтах
123
ценились не только мужество, храбрость, но и благородство.
Немцы ему сейчас напоминали большевиков 1917—20-х
годов. Те так же бессмысленно расстреливали невинных
людей, зверствовали в селах и деревнях да и в городах
вешали на фонарных столбах без суда и следствия кого
ни попало. Но тогда все было понятно: озверевшая серая
солдатская масса, подогретая провокационными лозунгами
большевиков, грабила и убивала «богатеев», «буржуев». А
эти, европейцы? Кичатся своей культурой, историей и со-
вершают такие бессмысленные зверства? Теперь он понимал,
почему русские неграмотные мужики поднялись против На-
полеона Бонапарта в 1812 году, их так же переполнял гнев
против иноземных захватчиков. И Ланской не сомневался:
такая же ярость поднимается и у русского народа против
гитлеровцев. И когда этот всесокрушающий гнев перельется
через край — фашистам придет конец. Не большевиков
будут защищать на полях сражений русские люди, не Ста-
лина, а — Россию. Это ему сейчас стало настолько понятно,
что он пожалел, что рядом нет Георгия Царева, с которым
он частенько внутренне спорил. Сейчас бы он ему доказал
свою правоту...
Услышав треск мотоциклетного мотора, Мстислав Юрье-
вич нырнул в низкорослый ельник, что тянулся по обе
стороны насыпи. Сквозь местами порыжелые лапы увидел
на проселке меж неубранных полей облако желтой пыли.
Оно нависло над золотистым полем несжатой пшеницы.
На бугре, в двух, примерно, километрах виднелись черные
избы небольшой деревни, чуть в стороне дымился разва-
лившийся от снаряда или бомбы длинный сарай. Оттуда,
по-видимому, и ехали в сторону Великих Лук мотоциклисты.
На зеленой машине с коляской он насчитал трех человек.
К рулю был прикреплен легкий ручной пулемет. У него
растопырился белокурый немец в ядовито-зеленом френче.
Странно, что заметил он всего один мотоцикл, обычно
они пылят по нашим ухабистым дорогам по нескольку штук.
Видел он и целые моторизованные роты. Немецкие «БМВ»
защитного цвета имели хорошую проходимость и в про-
движении вперед намного опережали пехоту и танки. Обыч-
но на мотоцикле находились по трое: водитель, пулеметчик
в люльке и автоматчик на заднем сиденье. Дорога делала
полупетлю, почти вплотную приближаясь к лесопосадочной
полосе вдоль железной дороги. Низкорослые деревца за-
щищали путь от снежных заносов. Как все-таки живучи в
человеке приобретенные ранее привычки! Ланской мгно-
венно оценил обстановку, машинально вытащил из кармана
брюк парабеллум — всем ревизорам выдали оружие в первую
же неделю войны, — снял с предохранителя. За рулем ко-
ренастый немец в каске с рожками — он ее только что
124
надел, за ним на заднем сидении другой —- высокий, ру-
соволосый, без головного убора. В коляске, свесив окро-
вавленную голову на грудь, сидел, по-видимому, плен-
ный. На его петлицах красными угольками сверкнули знаки
отличия: кубики или шпалы. Запекшаяся кровь проложи-
ла дорожку от лба до небритой щеки. На ухабах его под-
брасывало, голова перекатывалась из стороны в сторону,
обеими руками он держался за борта люльки. Его даже
не связали.
Когда мотоцикл появился в просвете между двух елей,
Мстислав Юрьевич, тщательно прицелившись, нажал на спус-
ковой крючок. Немец в каске, выпустив руль, схватился
руками за грудь. На зеленом френче проступило ярко-красное
пятно. Второй рвал из кобуры на поясе спереди пистолет,
но неуправляемый мотоцикл вильнул в сторону, съехал с
дороги, переднее колесо сползло в придорожную канаву,
послышался натужный рев мотора, и машина завалилась
набок, придавив ногу второму мотоциклисту, сидящему по-
зади. Чтобы он не дергался со своим шмайссером в руках,
Ланской и его пристрелил. И сам удивился своему хладно-
кровию: так, наверное, любой человек давит кровососов-ко-
маров и слепней, ничуть не испытывая сожаления. Слишком
много он в последние дни насмотрелся на убитых мирных
жителей, попавших под бомбежку.
Поднявшись во весь рост, он направился к мотоциклу.
Немец, который был за рулем, очевидно, умер почти сразу,
а второй, белокурый, еще дышал. Пуля попала ему тоже в
грудь, изо рта стекала на круглый с ямочкой подбородок
тонкая струйка крови. Больше не обращая на них внимания,
Ланской вытащил из люльки пленного командира, тот от
удара о землю потерял сознание. Слипшиеся густые темные
волосы закрыли его лоб, глаза. Рана над ухом открылась, и
кровь медленно капала в пыль. На потемневшей на груди
гимнастерке образовалась бурая корка. На синих петлицах по
две шпалы. Положив его на траву на обочине, Мстислав
Юрьевич выключил зажигание на черной фаре, и дергаю-
щийся на земле мотоцикл замолк, заднее колесо перестало
вращаться. Остро пахло бензином, тоненькая струйка вытекала
из круглой дырочки на крышке бака, заставляя дрожать воздух
над этим местом.
Ланской выпрямился, осмотрелся. Вроде бы никого не
видно, лишь к горящему сараю в деревне проковыляла старуха
с ведром в руке. Разве на такой жаре зальешь водой пожар?
Облака все так же двигались в голубом небе, носились
ласточки, над пшеничным полем звенел жаворонок. Трепеща
крыльями, он незаметно для глаза всверливался в небо, его
незатейливая песня щемила сердце: кругом война, смерть,
огонь, а маленькая серая птичка с золотым горлом радовалась
125
жизни, пела хвалу Богу. Удивительно, но сколько раз не
смотрел на поднимающихся над полями жаворонков Ланской,
они вместе со своей журчащей песней исчезали в небесной
синеве. И он мысленно прозвал их посланниками Бога. Куда
иначе девались жаворонки?
— Это ты, Телятников? — вдруг услышал он слабый, но
знакомый голос. От неожиданности даже вздрогнул. — Не зря
ты ходил в церковь, видно, сам Бог тебя мне послал.
Раненый сидел на траве, подошва пыльного хромового
сапога упиралась в отлетевшую с головы мертвого мотоцик-
листа зеленую каску. Волосы он откинул с лица, и Мстислав
Юрьевич узнал Бориса Аркадьевича Мурзина — начальника
узлового НКВД. Надо было отдать должное чекисту, он все
время был на самых опасных участках на станции Великие
Луки, отступил с последними разбитыми частями Красной
Армии. От кого-то из железнодорожников слышал, что Мур-
зин участвовал в двух-трех стычках с десантниками и лично
застрелил с десяток их, в другом бою захватил в плен
немецкого подполковника. Еще тогда Ланской подумал, что
наконец-то рьяный чекист нашел настоящее применение
своих сил: перестал как гончая преследовать своих и добрался
до настоящих врагов, а не мнимых. Точнее, враги добрались
до него... До всех нас.
— Вот так встреча, — усмехнулся Мстислав Юрьевич. —
На войне, как на войне.
— Небось, знал бы, что я торчу в коляске как поганый
гриб, не стал бы спасать? — неприятная кривая усмешка
раздвинула запекшиеся губы чекиста.
— Это ваш, майор, удел всех подозревать и ненавидеть,
а я стрелял в захватчиков. В наших врагов, вероломно
напавших на Россию.
— На СССР, — машинально поправил Мурзин.
— Я защищаю себя и Россию, — упрямо сказал Лан-
ской.
— У них фляги... с чем-то, — кивнул на мотоциклистов
Мурзин. На их бледные лица уже садились синие мухи.—
Горло пересохло. Эх, хорошо бы шнапсом промочить!
— Ходить-то можете?
Ланской помог ему встать, на ногах Мурзин держался.
Один карман гимнастерки был наполовину оторван. Они
обыскали немцев. Белокурый все еще дышал, — заметив это,
чекист рукояткой пистолета, взятого у мертвого мотоциклиста,
два раза с размаха стукнул белокурого по виску. Не сильно
и не слабо, как раз так, чтобы умертвить. Сразу видно —
специалист. Немец дернулся, царапнул сапогом с широким
голенищем землю и затих. Нашли санпакет, во флягах и
впрямь была водка, в сумке у седла — галеты, две плоские
банки сардин, кусок размякшего сала.
126
Не испытывая большого желания, Мстислав Юрьевич
перевязал бинтом раненую голову Мурзину. Рана была не-
глубокой. Рассовав медикаменты и продукты по карманам,
двинулись в сторону Андриаполя. Вроде бы туда еще немцы
не добрались. Патроны, лишний парабеллум и фляжки сло-
жили в отвязанную от седла сумку с рыжим меховым верхом.
Как только мотоцикл с мертвым экипажем остался позади,
скрытый поворотом дороги, Мурзин предложил перекусить в
тени. Солнце уже не палило так яростно, как днем. Оно
готовилось спрятаться за кромкой леса, а пока окрасило в
той стороне зеленоватое небо в багровый цвет, позолотило
облака. Умолкли птицы в кустах и ельнике. Глухо долбила
канонада.
—• Надо бы подальше отойти, — возразил Ланской. —
Хватятся их, прикатят сюда.
— Вряд ли,— сказал Мурзин,— Их было пять машин,
четыре уехали, а эти остались пограбить в деревне. В подполе
и сцапали меня. Старика и его внучку расстреляли у забора,
а меня решили доставить в часть. На ночь глядя не поедут
их искать, я думаю. Немцы вообще не любят по ночам
шастать.
— Ночь они оставили нам, — усмехнулся Ланской.
— И еще я одну штуку заметил: фрицы пердят прямо за
столом,— монотонным голосом продолжал Мурзин.— Что
это — национальная черта или нас, русских, и за людей не
считают?
— Я пока видел их только мертвыми, — вставил Мстислав
Юрьевич.
— Черт! — Мурзин хлопнул себя ладонью по нагрудному
оторванному карману. — Они мой партбилет забрали! — он
с надеждой взглянул на Ланского. — Будь друг, доскочи до
них? Мне тяжеловато будет...
Ланской молча вытащил из сумки продукты, потряс
ее, перевернув, из одного из кармашков вывалились крас-
ное с гербом удостоверение, партбилет. Чекист жадно
схватил книжечки, заглянул в них и расплылся в счас-
тливой улыбке.
— Хлебнул бы я лиха, если бы к своим без партбилета
заявился!
— А что, эта книжечка дороже жизни?
— Сразу видно, беспартийный... Да знаешь ли ты, Те-
лятников, что, коммунист, потерявший партбилет, — это пол-
ное говно! Ноль без палочки. Впредь наука — сдам его в
райкомовский сейф под расписку. Если, конечно, пошлют на
задание в тыл к немцам.
— Кто знает, где теперь тыл, а где фронт? — вздохнул
Мстислав Юрьевич, вертя головой. — Со всех сторон бухает.
Бомбят или из пушек стреляют...
127
— Ты, Телятников, держи свои пораженческие настро-
ения при себе, — строго сказал Мурзин.
— А что ты мне сделаешь? — с усмешкой взглянул на
него Ланской. — Арестуешь? Я и раныпе-то тебя, Борис
Аркадьевич, не очень боялся, а теперь и подавно.
— Привычка, — улыбнулся майор. — В каждом человеке
мерещится враг.
— Дурная привычка, — сплюнул Ланской.
Он все-таки настоял, чтобы они ушли подальше от
этого места. Не верилось, что немцы не будут искать своих.
Мурзин уже отхлебнул пару раз из алюминиевой в суконном
чехле фляги. Каждый раз морщился, как от зубной боли,
не привык пить теплую водку да тем более без закуски.
Расположились они в стороне от большака и железной до-
роги в негустом кустарнике. Смутно маячили и большие
деревья, сквозь них продиралась бледная луна. Тут же на-
летели комары, их назойливый тонкий гул раздражал больше,
чем укусы. Не чокаясь, выпили каждый из своей фляги,
закусили сардинами — банки Ланской открыл ножом —
и твердыми серыми с запахом нафталина галетами. И тому
и другому водка вскоре ударила в голову. Они не ели с
самого утра. Негромко завела свою скрипучую песню какая-
то ночная птица. Солнце скрылось, а звезды еще не вы-
сыпали, зато со стороны Великих Лук на полнеба занималось
багровое зарево, не похожее на закат. Что-то горит. Комаров
вроде бы стало меньше или они просто перестали их чув-
ствовать. Сидели на пнях, покончив с консервами принялись
за сало. С галетами оно не очень-то шло. Ланской поискал
ручей, но не нашел. Выпили еще водки. Когда сумерки
спустились и зажглись первые тусклые звезды, послышался
треск мотоциклов. Днем немцы, может, и стали бы их
преследовать, но ночью вряд ли. Ночью все кошки серы.
И точно, снова послышался треск моторов, и немецкие
разведчики укатили в сторону сегодня утром захваченного
Торопца.
20. Что делать?
Стало прохладно, звезды над головой засияли ярче, луна
укатилась за бор, прошли высоко без огней бомбардиров-
щики на очередную бомбежку. Осташков будут бомбить
или Бологое? Уже пятая армада прогрохотала над головой
с того времени, когда Ланской очнулся. Сколько же у них
самолетов?..
— Я не знаю, куда и идти, — глухо произнес Мурзин.
Он сидел, привалившись спиной к сосне, ноги в сапогах
вытянуты, на голове белела повязка с красным пятном, во
рту светлячком попыхивала папироса. — В деревню пришел
128
после того, как очнулся в окопе, только съел у стариков пару
яиц вкрутую, как слышу мотоциклетный треск, немецкую
речь. Как с неба гады свалились на голову.
— А меня прихватили на перегоне Торопец—Андриа-
поль, — сообщил Ланской. — Сформировал состав, забрался
на платформу, видно, заснул, а проснулся уже под откосом,
кругом опрокинутые вагоны, пахнет взрывчаткой, валяются
трупы...
— Пахнут, — глухо уронил Мурзин.
— Что? — не понял Мстислав Юрьевич.
— Жарко, трупы быстро разлагаются, — пояснил чекист.
Речь его стала замедленной, он то и дело прикладывался к
фляжке. Больше не морщился. Заедал галетами. Будто красную
звездочку высветил на повязке вокруг головы пятно крови
тонкий лунный луч, пробившийся к ним сквозь колючие
ветви. Мстислав Юрьевич от него тоже не отставал, глотал
обжигающую горькую жидкость, чувствовал, как становится
спокойнее, легче на душе, события сегодняшнего дня ото-
двигаются на задний план. Пришла в голову нелепая мысль
сказать Мурзину, кто он на самом деле такой. Ведь начальник
узлового НКВД явно перед самой войной все ближе подби-
рался к нему, проверял, вынюхивал, организовывал доносы...
Взять его да и обрадовать, что же ты, верный ученик палача
Дзержинского, прошляпил под самым носом «врага народа»?
Только Мстислав Юрьевич никогда не был врагом народа,
наоборот, вот такие как он, Мурзин, Зленко, революционеры
да и сам их вождь Ленин и были самыми настоящими
злобными врагами народа! Это они запустили на всю мощь
машину уничтожения. Да не поймет раненый чекист, схва-
тится за трофейный парабеллум, а ему, Ланскому, что-то лень
снова напрягаться, стрелять... И не было у него злобы к
этому, наверное, несчастному, одинокому человеку. У таких,
как Мурзин, не бывает друзей, да и самые близкие их
опасаются.
— Что же получается,— все-таки не выдержал он.—
Суетились, выискивали псевдоврагов у себя в отечестве, а
такого могучего противника, выходит, просмотрели? Бежим
и бежим! А впереди всех — «непобедимая и легендарная»?
Где остановимся, Борис Аркадьевич? Под Уралом или еще
дальше, за Сибирью?
— Сволочи, гады, — вырвалось у Мурзина. Он снова
глотнул из фляжки. — Им же говорили разведчики, что
фашисты на границе! Фактами в рыло тыкали! А они? «У
нас пакт о ненападении, не поддавайтесь на провокации...»
Вот и не наподдавались, мать твою!..
— Они?
— Генералы сраные, маршалы, комиссары... Да и Сам
куда смотрел? — чуть сбавил тон чекист. — Я за неделю знал,
5 В. Козлов
129
что двадцать второго июня война начнется, а они, выходит,
не знали?
Мстислав Юрьевич отхлебнул из фляжки, под сало и
галеты водка вдруг хорошо пошла. У него никогда не было
тяги к пьянству, как и у его отца, деда, но после целого дня
потрясений и напряженки и ему захотелось разрядиться.
Водка, как шумовка накипь в кастрюле, снимала черные
мысли, расслабляла. Приятная пустота в голове. Тянул легкий
ветер, шумели деревья, и комары умолкли. Бухала барабанным
боем канонада, над путями, в той стороне, где Торопец, алело
зарево пожаров. Снова высоко в небе прошли невидимые
«юнкерсы». Откуда-то из дальнего леса вылетела зеленая
ракета, изогнулась дугой и, разбрызгав разноцветные свет-
лячки, погасла почти у самой земли. Кругом диверсанты.
Почти каждый вечер в Великих Луках в первые дни войны
кто-то на железнодорожном узле из разных мест пускал
ракеты. И «юнкерсы» бомбили станцию, воинские эшелоны.
Отряды «истребителей», организованные Мурзиным, с ору-
жием носились по путям, пристанционным улицам, излазили
Клуб железнодорожников, но не поймали ни одного дивер-
санта. Это бесило начальника узлового НКВД, но злоумыш-
ленники были неуловимы. Ракеты они пускали с крыш зданий,
чердаков, даже из цехов с застекленными крышами Парово-
зовагоноремонтного завода. Нашли лишь две ракетницы на
чердаках и с десяток ракет. Детской забавой теперь казалась
майору его «работа» в мирное время: подъезжай на «воронке»
к дому, заходи в квартиру — и бери еще тепленького со сна
«врага народа»...
Если раньше Ланской думал, что «охота за ведьмами» —
врагами народа — это просто выдумка энкавэдэшников, то
когда началась война переменил свое мнение на этот счет.
Врагов, шпионов, немецких разведчиков в России хватало.
Признаться, он как-то равнодушно относился к громким
политическим и уголовным процессам, гремевшим перед
войной. Он давно большевиков и революционеров считал
бесовским отродьем и только удивлялся: почему одни бесы
уничтожают других? Точно таких же? Змея, сама себя ку-
сающая за хвост. Неужели дело только в борьбе за власть?
Или в этой кровавой вакханалии есть что-то и другое?
Сатанинские хари партийных вождей выдавали истинную
принадлежность их к бесовскому племени. Скорее всего
Божественная сила таинственным образом натравляла их
друг на друга. И Сталин и Гитлер в его глазах были оружием
дьявольского возмездия. И тот и другой косили косой смерти
сотни тысяч, миллионы людей. А вот каких людей, поди
разберись! Враги Сталина были действительно и врагами
народа, как и враги Гитлера. Если все их окружение было
бесами, то сами они поднимались на несколько ступеней
130
выше — их можно было считать ближайшими помощниками
самого князя тьмы. Умирающего с волчьим воем Ленина
в Горках окрестные жители и считали сатаной. Проходя
мимо дворца, плевали и крестились. Но коварный князь
и натравил и Гитлера на Сталина. Об этом они много
говорили с отцом Константином, тот раскрывал Библию,
Священное Писание и растолковывал Ланскому, что даже
зло, творимое нечистой силой — это есть попущение Божье.
Сатана без разрешения Бога никогда не осмелится творить
ало на земле и на небе. Значит, племя людское, поправшее
Бога, религию должно понести жестокое наказание. Не зря
написано, что Бог терпелив, долго ждет, но больно потом
бьет... И большевистский переворот, и казни, и наконец,
кровопролитная война — все это наказание Божье русскому
народу за слепо содеянное им в семнадцатом году...
— Так ли уж велик грех народа, что такая жестокая
расплата всем: и правым и виноватым?
— Я не знаю другого народа, который бы собственными
руками разрушил возведенные предками прекрасные храмы
и церкви. Не знаю такого народа, который бы так легко и
быстро отказался от веры в Бога, от Его святых заповедей, —
весомо ронял священник.
— Но народ обманули, — возражал Ланской.— Больше-
вики, Троцкий и Ленин.
— Весь народ невозможно обманугь — значит, народ
захотел быть обманутым, сын мой!
— И что же делать таким, как нам с вами? — спрашивал
Мстислав Юрьевич.— Не обманутым, но бессильным что-
либо изменить?
— Молиться, сын мой, и уповать на Всевышнего, —
отвечал священник.— Молиться и прислушиваться к внут-
реннему гласу Божьему. Хороших, верующих людей, творящих
Добро, Господь Бог бережет и направляет в этой сдвинутой
нечистой силой жизни. Все мы рождены для какой-то цели,
известной только одному Богу, и должны стоически нести
свой крест, каким бы тяжким он не был.
— Но я не чувствую, что Бог меня направляет, — сомне-
вался Ланской. — И разум есть и сила, а куда я их прикла-
дываю, и сам не знаю. Прошлую Россию не вернешь, ны-
нешняя вся в крови, не знаешь, что и делать. Благородных
людей уничтожают, а бесы все множатся.
— А ты не замахивайся, сын мой, на великое. Великое
совершают великие люди, угодные Боту. Они осуществляют
здесь Его волю. Живи благочестиво, свято верь в Бога, Он
один и всегда с нами. Проси Его милости, и Он укажет тебе
твой путь. Не будь бы ты угоден Богу, сам знаешь, где был
бы сейчас...
— В раю или в аду?
131
— Мне не дано знать «Книгу судеб». В нее заглядывают
лишь избранные, — ответил отец Константин. — Я тебя не
считаю грешником и часто поминаю добрым словом в своих
молитвах.
Об этом разговоре на ступеньках дома священника вспом-
нил Ланской под звездным августовским небом, сидя рядом
с Мурзиным. По сравнению с бесом-чекистом он, Ланской,
надо полагать, праведник. Тогда что же заставило его спасти
Бориса Аркадьевича? Будто кто-то под руку толкнул, заставил
поднять трофейный парабеллум, кстати, выданный ему этим
самым Мурзиным, и выстрелить из засады в мотоциклистов?
А этот белокурый был красивым мужчиной с благородным
лицом. Ему бы еще жить и жить. По логике, Мстислав
Юрьевич должен был ненавидеть чекиста больше, чем немца,
а вот немец и его товарищ мертвы, а Борис Аркадьевич сидит
с ним рядом и пьет из немецкой фляжки водку...
— Я об одном жалею, если меня убьют фашисты,—
заговорил чекист. — Что собственными руками не расстреляю
тех сволочей, кто довел нас до этого... — он отрешенно кивнул
головой в сторону зарева и бубнящей канонады. — Сколько
же у немцев снарядов и бомб, если они днем и ночью гвоздят?
Поставил бы к стенке и — в упор! Одного за другим!
— И Главного виновника?
Мурзин молча уставился на него, потом отхлебнул из
фляжки и заметил:
— А вот за это тебя самого следовало бы на месте
шлепнуть.
Однако, в голосе его не было злости. Пожалуй, одна
усталость.
— Да ты, по-моему, собирался уже это сделать, — сказал
Мстислав Юрьевич. Водка все-таки развязала ему язык. — Да
война помешала. Копал, ой, как копал, Боря, под меня!..
Он не заметил, как перешел на «ты» и назвал майора
«Борей».
— Копал, — согласился Мурзин. Он тоже опьянел, глаз
его не было видно, но голос изменился и чуть плыл. — Я
никогда не верил тебе, Телятников, хоть ты и пишешь в
автобиографии, что был денщиком у белого офицера, но это
вранье! Такие, как ты, не прислуживают другим! Такие сами
были белыми офицерами. И я докопался бы до правды, да
первый секретарь горкома партии не захотел, чтобы я тебя
трогал. Мол, герой, предотвратил взрыв узла... Я мог бы и
наплевать на него, у него тоже рыльце в пушку, но... жена
от меня ушла и накатала поганое письмо в горком, сука!
Будто я пил ночами и истязал ее...
— А разве не так?
— Я пил и днем, если мне нужно было, Телятников,—
ощерил он белые зубы в кривой усмешке. — У меня такая
132
адская работа, что после допросов и расстрелов нужно обя-
зательно принять что-нибудь покрепче на душу. Не то можно
и свихнуться. У нас такое случалось... Человек — он слаб,
слезлив, соплив и пода по своей натуре. Да захотел бы я —
тебя любой твой друг-ревизор заложил бы как миленького!
Надоело мне с этими слизняками возиться, вот и захотелось
с тобой, Телятников, «поработать»... «Запел» бы ты у меня
или нет?
— А ты как думаешь?
— Крепкие орешки тоже мне попадались, но у нас
опыт, умеем раскусывать даже самых крепких. Правда,
был один... Так он собственный язык откусил и выплюнул
на стол следователя. Но это — редкость. В основном
все «поют».
— Ничего со мной бы у тебя, Боря, не получилось, —
хмыкнул Ланской. — Я был готов ко всему, и врасплох бы
меня не взяли. Положил бы ваших бесов, короче, защищался
бы до последнего патрона... Я ведь воевал в первую мировую
и воевал, можешь мне поверить, неплохо.
— Ты что же, признаешься, что ты был врагом? — Мурзин
даже протрезвел.
— Видишь ли, Боря, враг — это не я, а ты и подобные
тебе. Вы ведь бесы, а бесы всегда были врагами рода чело-
веческого!
— A-а, понятно! — насмешливо протянул Мурзин. — Я
и забыл, что ты верующий... Ну ладно, если мы — бесы, а
вы — ангелы, то почему же Боженька вас не защищает?
Ладно, верующих, знал бы ты сколько мы попов, архиереев
и митрополитов поставили к стенке. Что же Он, Бог, позволил
нам делать это? Не поразил своей Божьей десницей? Или
как там... молнией?
— Поразит, Мурзин, в этом ты не сомневайся! А что
сейчас происходит, это разве не гнев Божий?
— Устал я, Телятников, — чекист снова приложился к
фляжке, встряхнул ее и отбросил в кусты. — Телятников ли
ты? Или у тебя другая фамилия? Ведь по роже видно, что
ты из благородных...
Не откажешь ему в проницательности! Сколько бы он ни
копал, а компромат вряд ли собрал бы против Ланского, у
него давно законный паспорт, подполковник дворянин Мсти-
слав Юрьевич Ланской для них умер...
— А что, благородным быть для вас преступление?
— И все-таки это было бы интересно! — ухмыльнулся
майор.
— Что интересно?
— Ты и я — один на один в каменном подвале без окон.
Пол влажный, с потолка капает, — и яркий свет двухсотсве-
човой лампы в лицо... У меня под рукой нашелся бы и
133
подходящий инструмент, например, сахарные щипчики, чтобы
ногти на руках выдергивать...
В ночи не видно было, как потемнел лицом Ланской, у
него хватило воображения все это представить себе: и подвал,
и лампу, и щипчики...
— Заткнись, Мурзин,— изменившимся голосом глухо
произнес Ланской. — А то не доживешь до завтра.
— Спящего застрелишь, благородный господин? — скалил
зубы под сосной чекист.
— Живого задушу собственными руками, — он почувст-
вовал, как сжались в кулаки его сильные пальцы.
— Мечты, мечты, Телятников, — вздохнув, произнес Мур-
зин. — Все это — наше прошлое. Сейчас надо думать о другом:
как в этой передряге выжить? А выжить и добраться до своих
нам сподручнее вдвоем. Сечешь, ревизор? Какой бы я не
был подозрительный, но и мысли не допускаю, что ты можешь
переметнуться к ним... — он кивнул в сторону зарева. — А
этот разговор... — он взболтнул почти пустую флягу. — По-
забудь... Пьяный, дурацкий разговор.
Напряжение отпустило Ланского, разжались кулаки. Чер-
тов чекист! Знает, когда нужно остановиться.
— А ты не дурак, — вынужден был признать Мстислав
Юрьевич.
— Спать будем или пойдем? — пошевелился на мху
Мурзин.— Не мудрено, что утром проснемся, а немцы уже
в Андриаполе.
— Пойдем, — сказал Ланской, но даже не пошевелился.
Все-таки развезло.
— Пару часов вздремнем. Я могу просыпаться, как по
заказу, — сказал чекист. — И двинем вдоль путей. Идет?
— Идет, — лениво кивнул Мстислав Юрьевич и отшвыр-
нул пустую фляжку в кусты.
21. Один только миг
Потом писатели и поэты много будут писать о случайных
встречах близких людей на перепутьях войны. .Муж и жена
встречались на фронте, считая друг друга давно погибшими,
матери находили своих детей за тысячи километров от захва-
ченных немцами родных мест, влюбленные сталкивались друг
с другом при обстоятельствах, немыслимых в мирное время,
например, в концлагере.
Лавина немецких войск неумолимо катилась по разбитым
дорогам в глубь растерзанной бомбами и снарядами России,
гитлеровцы были под Москвой, Ленинградом, подступали к
Волге, Крыму и Кавказу. Почти вся Октябрьская железная
дорога под контролем оккупантов, о какой безопасности путь
можно говорить, когда вся страна и народ находились
134
смертельной опасности? На фронт без расписания и порядка
двигались под бомбежками эшелоны с военной техникой,
снарядами, солдатами, командирами, а с той стороны валили
толпы все потерявших беженцев. Мрачно смотрели друг на
друга красноармейцы и вынужденные покинуть свои дома
люди. Почему подобное случилось? Когда остановят врага?
Кто во всем этом виноват? Все это было написано на лицах
пылящих по дорогам и проселкам людей. Очень мало воз-
вращалось в тыл на переформирование разбитых советских
частей. Кто не погиб в боях, тот сложил свою голову на
дорогах, ведущих в тыл. Да и ближний тыл теперь мало чем
отличался от фронта: каждодневные бомбежки, перестрелки
с диверсантами и парашютистами, рытье окопов, бомбоубе-
жищ, захоронение погибших. Немецкие самолеты долетали
уже до Урала.
Мстислав Юрьевич порастерял всех своих ревизоров, не
знал, где теперь находится начальник Великолукского отде-
ления Октябрьской железной дороги. Да существует ли теперь
само отделение? Расставшись в Андриаполе с Мурзиным, он
за полдня добрался до небольшой станции Куженкино, куда
в начале войны, когда немцы подошли к Великим Лукам,
отвез свою жену Елену Прекрасную с одним чемоданом. На
этой затерянной в сосновом бору станции жила ее дальняя
родственница по отцу — Лужина Наталия Ивановна. Тогда
он не думал, что немцы захватят Великие Луки и придвинутся
к станции Куженкино почти на сто километров. Там была
артиллерийская воинская база, и немцы, конечно, знали о
ее существовании. Сбрасывали в окрестности диверсантов на
парашютах, которые ночью пускали ракеты в сторону складов
боеприпасов. Но пока ни разу не попали в них. Местные
жители говорили, что если взорвутся склады, то и от станции
Куженкино ничего не останется. Говорили, но жили там и
пока не эвакуировались, хотя каждый день со станции ночью
отправлялись эшелоны на Урал с оборудованием воинской
базы. Станцию бомбили довольно часто, но не попадали в
эшелоны и здание вокзала. Вдоль путей от станции до самого
железнодорожного висячего моста покорежили насыпь раз-
нокалиберные воронки. В самых больших даже выступила
зеленоватая пахучая вода. Из земли торчали стабилизаторы
нескольких неразорвавшихся фугасок, валялись перепутав-
шиеся проводами телеграфные столбы с фарфоровыми ча-
шечками.
Дом Наталии Ивановны Лужиной стоял напротив корич-
невого здания с остроконечной оцинкованной башней вок-
зала, их разделяла зеленая лужайка с десятком старых сосен,
правее открытый навес с прилавками рынка. Дом прочный,
крытый почерневшей дранкой, с двумя крыльцами. Кухня и
две комнаты. Родственница предоставила Елене большую
135
светлую комнату с фикусом в кадке. Лужиной было около
семидесяти, она привыкла спать на русской печке даже летом.
Но лето было на исходе, уже несколько раз заряжали холодные
дожди. Жители поселка, пользуясь нелетной погодой, вска-
пывали картошку. Наталия Ивановна рассказала Ланскому,
что еще перед войной, в начале июня, вдруг пошли белые
грибы, такого урожая как в 1941 году жители Куженкино еще
не помнили. Боровички росли прямо вдоль булыжной мос-
товой на воинскую базу, а в лесах можно было собирать их
в бельевые корзины. Старики утверждали, что перед большой
войной всегда такой грибной урожай, вспоминали первую
мировую, тогда тоже чуть ли не наступали в лесу на грибы.
Мстислав Юрьевич спал ровно двое суток, его не будили
даже поесть. Жена ладила с Наталией Ивановной, помогала
ей по хозяйству, но большую часть времени проводила в
поселковой больнице, где все койки были заняты раненными
осколками бомб. Мимо окон по проселку двигались в сторону
Осташкова колонны бойцов Красной Армии, груженные трех-
тонки и полуторки, лошадиные повозки с зелеными ящиками
снарядов, ползли танки и танкетки.
Если раньше люди радовались хорошей погоде, то те-
перь — дождю и облачности. В плохую погоду «юнкерсы»
редко пролетали над станцией. Мстиславу Юрьевичу повезло:
пока он отсыпался, все время моросил мелкий дождь, а небо
было затянуто серой пеленой с клочьями рваных облаков.
Потом ему рассказывали, что настырный разведчик ночью
повесил над станцией осветительную ракету и долго кружил,
но бомбы не сбросил. Пролетев над Куженкино, немецкие
бомбардировщики бомбили большую узловую станцию Боло-
гое, а вот когда зенитки и истребители отгоняли некоторых,
они, не снижаясь, сбрасывали неизрасходованные бомбы на
станцию, деревни, даже на хутора. Говорили, что с бомбами
на борту «юнкерсы» не садятся на свои аэродромы. Из
магазинов все исчезло, за хлебом, который привозили в сельпо
и железнодорожный магазин, выстраивались очереди. Хлеба
давали по буханке в одни руки. Вот-вот должны были ввести
продуктовые карточки для рабочих и иждивенцев.
После первых минут радости неожиданной встречи Елена
спросила мужа:
— Где наш сын? Ты что-нибудь слышал о нем?
— Он жив и здоров, — коротко ответил Мстислав Юрье-
вич. — Сердцем чувствую.
— Написал бы,— вздохнула Елена Андреевна.— Вся
извелась, дожидаясь вестей от тебя и от него. Все гляжу на
небо: не он ли на «ястребке»?
— Наши редко тут появляются...
— Родной, я видела воздушный бой над станцией. Три
«мессершмитта» напали на наш ястребок. Сбили, антихристы,
136
упал за лесопильным заводом. Все прибежали, а от летчика
почти ничего не осталось.«« Потом нашли в стороне планшет
с картами и документами... Неужели такое может быть и с
нашим Глебом?
— Говорю, жив,— упрямо повторил Ланской. У него
было сильно развито чувство интуиции, он, действительно,
был уверен, что сын жив, хотя и сам не раз видел, как
немецкие асы на «мессершмиттах» зажигают наши «ястреб-
ки», а ведь сын летал на «Чайке». Эта фанерная машина
уж никак не могла состязаться ни в скорости ни в ско-
рострельности с немецкими истребителями. Последнее пись-
мо от Глеба пришло в Великие Луки за три дня до начала
войны. Он даже прислал фотографию: симпатичный старший
лейтенант ВВС с живыми веселыми глазами, густой шеве-
люрой, волевым подбородком. Его из-за высокого роста не
очень-то и хотели зачислять в истребительную авиацию,
но он добился своего. Синяя летная форма ладно сидела
на нем. Сын сообщал, что их авиационный полк находится
неподалеку от латвийского городка Резекне, он командует
звеном истребителей. Предлагали его направить инструкто-
ром в авиашколу, но он отказался. Собирался в отпуск в
июле... Теперь он не знал, где его родители, мать написала
два письма в Резекне, но тихий латвийский городок давно
уже захвачен немцами.
И каково же было изумление и радость родителей, когда
пасмурным сентябрьским утром в дом Наталии Ивановны
Лужиной заявился высокий подтянутый командир в летной
форме под зеленой плащ-палаткой и вещмешком за плечами.
После первых объятий, поцелуев — Глеб Мстиславович как
раз заявился к завтраку — счастливая семья Ланских уселась
за большой стол на кухне. Наталия Ивановна — она впервые
увидела племянника — хлопотала у русской печки, на круглом
чурбаке тоненько пел большой медный самовар с выбитыми
на выпуклой груди медалями. Черная труба самовара соеди-
нялась с поддувалом печи изогнутым коленом трубы. Глеб
выложил на стол несколько банок мясных консервов, пяток
плиток шоколада, твердую копченую колбасу, зеленую бутыл-
ку «Московской».
— Как ты отыскал нас? — смотрела влюбленными глазами
на сына Елена Андреевна.
— Несколько раз пролетал над Куженкино и увидел вас
с отцом сверху, — улыбался Глеб. — Есть такой дедуктивный
метод, изобретенный еще Шерлоком Холмсом... Великие Луки
захватили немцы, отец должен быть где-то возле линии
фронта, ремонтировать разбомбленные пути, а ты, мама, могла
поехать только к родственникам, а их у тебя не так уж много.
Ты как-то рассказывала про красивую станцию Куженкино,
свою тетю Натали...
137
— На побывку? — спросил отец.— Краткосрочный от-
пуск?
— Первую мою «Чайку» немцы сожгли прямо на полевом
аэродроме, вторую — подбил из пулемета «мессершмитт» как
раз неподалеку от Великих Лук, сейчас летаю на «ишачке».
— Говорят, наши истребители дерьмо?
— Ждем «МИГи», эти машины не уступят немецким, я
видел опытный образец.
— Значит, тебя уже раз сбили, — вздохнула мать.
— Я тоже парочку «юнкерсов» успел зажечь, — улыбнулся
Глеб. — Горят так же, как и наши.
Мстислав Юрьевич немного выше сына, пошире в плечах,
но у них много и общего, такие же густые русые волосы,
серые глаза, правда, у сына они крупнее и светлее. Возраст
придал лицу старшего Ланского резкость, суровость. Будто
резцом углубили. Морщины на крутом лбу, у губ, закустились
темные брови. Глеб был мягче, улыбчивее, полные как у
матери губы то и дело трогала легкая улыбка. Если отца
можно было сравнить с Ильей Муромцем, то сын ближе был
к образу Алеши Поповича. Такое сравнение возникало у
Елены Прекрасной в те счастливые, но короткие дни.
— Родные вы мои,— немного нажимая по-деревенски
на «о»,— произнесла Наталия Ивановна.— Бог милостив,
вот и свел вас всех вместе в такую страшную годину.
Только надолго ли?
— Я в понедельник — в Болотовский военкомат, — сказал
Мстислав Юрьевич.
— А я отбуду в воскресенье, — откликнулся сын. — Мой
аэродром в десятке километров отсюда. В деревне Градо-
бицы.
— Я там с батюшкой клюкву и грузди до революции
заготовляла, — сказала Наталия Ивановна. — Там речка Пес-
чанка, болота, как и у нас, глухие леса.
— Так что, мама, я буду иногда сюда наведываться,—
улыбнулся сын.
— Если немцы позволят,— печально заметила Елена
Андреевна.— Говорят, они уже взяли Осташков. С нашей
воинской базы эвакуируют на Урал, в Кунгур кажется, обо-
рудование, людей.
— Остановим, мать, — беспечно откликнулся Глеб.
— Когда, сынок?
— Россию им не победить, — продолжал сын. — Сейчас
дожди начнутся, дороги раскиснут, потом морозы, снег.
Забуксует их хваленая техника. Я думаю, зимой мы их
остановим. Россия, мама, это не Франция или Бельгия, ее
за день на самом быстром поезде не пересечешь. Кутузов
тоже отступал, даже Москву оставил, а потом французы не
чаяли, как ноги унести отсюда.
138
— И что-то, Глебушка, не так, — покачал головой Мсти-
слав Юрьевич, наливая в старинные граненые рюмки водку.
Их еще называют лафетниками. — Кто-то сознательно под-
ставил наших солдат под немецкий бронированный кулак.
А с другой стороны, вспомни Финскую войну? Сколько
наших полегло в снегах Суоми? Малюсенькая страна, наша
бывшая вотчина, а как отважно защищалась против Красной
Армии!
— Я — пас, — развел руками сын. — В Финляндии не
воевал. Только из учебников знаю, что им капиталисты-им-
периалисты помогали.
— Финны знали, за что воевали, знали, что защищают, —
вставил Ланской. — А русские солдаты пока еще не ведают,
за что они воюют, кого защищают. Ведь нет такой семьи,
которой бы не коснулась Великая Сталинская Чистка. Человек
с ружьем и в окопе помнит о расстрелянных «отцом и
учителем» родителях, братьях, друзьях. И прежде, чем начнет
по-настоящему воевать, сто раз подумает: стоит ли класть
голову на плаху, спасая от краха своих палачей?
— Да нет, папа, военные понимают, что фашисты хотят
захватить страну, превратить народ в рабов. А кто же добро-
вольно будет совать свою голову в ярмо?
— А советская власть — это не рабство?
— Я не чувствую себя рабом, — сказал Глеб. Он впервые
услышал от отца столь категорические заявления.
— Вся эта власть построена и держится на великом обмане
народа, сын мой! — с горечью произнес Ланской.
— Думаешь, немцы лучше? — не поднимая глаз от тарелки
с дымящейся картошкой и тушенкой, спросил Глеб.
— Нет, сынок, я так не думаю, — тяжело уронил Мстислав
Юрьевич. — Я на них насмотрелся... — он с улыбкой взглянул
на Глеба. — Не сверху, а глаза в глаза. Это бесовская сила,
не знающая жалости, пощады, милосердия. Мы для них —
дичь, которую можно убивать, где и как угодно. Хватит нам
своих палачей и тиранов, чтобы еще терпеть на шее чуже-
земных, ничуть не уступающих нашим бесам в зверстве и
жестокости.
— Но они же враги были, папа? — вскинул на отца
невинные светло-серые глаза Глеб. — Я про тех, кого арес-
товывали и расстреливали. Мы же читали в газетах судебные
отчеты. Они признавались в измене Родине, выдавали сооб-
щников. О чем ты говоришь?
Что-то в тоне сына отрезвило Мстислава Юрьевича. Стоит
ли сейчас, в страшную годину испытаний раскрывать глаза
сыну на то, что ему известно? Хотя Глеб и крещен, он в
Бога не верит. Закончил десятилетку комсомольцем, в летном
полку вступил в партию. И он, и мать оберегали сына от
прошлого, ничего не рассказали о том, что с ними произошло,
139
он даже не знает своей настоящей дворянской фамилии»..
Правильно ли это? Погибнет он, Елена должна будет все
рассказать сыну. В чемодане, который она увезла сюда из
Великих Лук, хранятся его настоящие документы, Георгиев-
ские кресты. Тогда еще Мстислав Юрьевич не знал, что он
представлен к ордену Красного Знамени за проявленное
геройство на Великолукском железнодорожном узле в первые
недели войны. Знавший об этом чекист -Мурзин даже не
заикнулся ему там, в Андриапольском лесу.
— Не будем об этом, Глеб, — подавив в себе разгораю-
щийся гнев на бездарное руководство России, сказал Мстислав
Юрьевич. — У меня двоих ревизоров перед самой войной ни
за что расстреляли. Могли и меня, да Бог миловал...
— Бог? — улыбнулся сын. — Где Он, папа, на земле или
на небе? Я в небесах ни разу Его не видел. А летал случалось
выше облаков.
— Не будем и об этом, — повторил отец. — Придет время,
и ты поверишь в Бога, а пока не поминай Его имя всуе.
Ишь, чего захотел: увидеть Бога! Он везде и нигде. Бог даже
в нас, людях, присутствует. Но ты пока этого не понимаешь.
Поймешь, когда Господь осенит тебя своей благодатью. А
так оно и будет, сынок!
— Я молю Бога, чтобы ты и отец остались живы,—
сказала мать.
Глеб с улыбкой перевел взгляд на нее:
— И ты, мама? Я не знал, что у меня такие верующие
родители.
— И я молюсь за вас, мои родные, — вставила Наталия
Ивановна и истово перекрестилась на образ в окладе в углу,
под ровно горящей хрустальной лампадкой.
— Не странно ли, Глебушка, — сказал Мстислав Юрье-
вич, — мы трое тебе говорим одно и то же? Мы трое
ошибаемся, а ты один прав?
— Ты ведь знал, что нам вбивали в головы в школе
учителя? — горячо заговорил Глеб. Упрек отца задел его за
живое.— Знал и молчал? И ты, мама, при мне никогда не
молилась.
— Наверное, мы были неправы,— вздохнул Мстислав
Юрьевич. — Но что об этом теперь толковать? Да, есть у нас
тайны от тебя...— он взглянул на жену. — Не хотели мы с
матерью... разрушать твой мир.
— Тайны от меня?! — изумился Глеб. — Папа, ты должен
все мне рассказать. Между нами не должно быть никаких
тайн.
— Налить тебе чайку с малиновым вареньем? — перевела
несколько напряженный разговор Наталия Ивановна. — От-
дохнете, и я вам баню затоплю. Березовых веников я заго-
товила...
140
— Ты прав, Глеб, между нами не должно быть тайн, —
повторил слова сына Ланской.
Мстислав Юрьевич плеснул из жестяного с продавлен-
ным дном ковша на каменку. Взрыв шумного пара распахнул
дверь в предбанник. Глеб закрыл ее и улегся на полок.
В эмалированном тазу прели два березовых веника. Запах
листа витал в потемневшем бревенчатом помещении с окном.
Мстислав Юрьевич вылил горячую и залил веники холодной
водой.
— Попарить? — предложил он.
— В Градобицах я парился в бане по-черному, — сказал
Глеб.
Отец прошелся веником по заблестевшим от пота плечам
сына. На руки он надел брезентовые рукавицы. Баня была
что надо: чистая, бревенчатая, с низким закопченным потол-
ком, в квадратное запотевшее окошко заглядывала ветка
рябины с пожелтевшими ягодами.
— Я моюсь в бане второй раз с начала войны, — признался
Мстислав Юрьевич. — В Торопце и вот сегодня. Конечно,
купался при случае.
— Я тоже с ребятами бегал после лета купаться на
Песчанку. Только там мелко. И речка как раз протекает
посередине Градобиц.
Плечи и спина сына покраснели, по багровому лицу
струился пот, а березовый веник смачно шлепал по телу. С
Мстислава Юрьевича тоже пот лил ручьями. И отец и сын
были белыми, на груди и плечах у них не росли волосы.
Мстиславу Юрьевичу всегда были неприятны чрезмерно во-
лосатые мужчины, они напоминали ему человекообразных
обезьян. Он всегда ходил в Великих Луках в городскую баню
в начале недели, когда народу почти не было. После бани
любил выпить в ближайшем павильоне «Веник» кружку хо-
лодного свежего пива. Даже прихватывал с собой в газете
вяленную рыбу.
Глеб тоже от души отхлестал отца веником, потом они
сидели на скамье в тесном предбаннике с домотканым по-
ловиком, дверь была распахнута, и открывался огород с
выкопанной картошкой и мокрыми кучами уже ржавой
ботвы. Еще тянулся к небу высокий кружевной укроп, крас-
нели на яблонях плоды. Где-то в стороне добродушно про-
ворковал самолет, скорее всего разведчик, гул у него был
не такой как у «юнкерсов». Вечерами будто молотом по
наковальне гвоздили далекие пушки. Линия фронта прохо-
дила у Осташкова и Валдая. Напрямую до этих городов
от Куженкино по сто — сто десять километров. Небо ночью
алело от зарева пожарищ. Мимо станции с металлическим
141
грохотом чаще всего без остановки проносились воинские
эшелоны. Беженцы в основном пробирались пешком и на
лошадях по проселочным дорогам. Это считалось безопаснее,
чем на поездах. Поезда на ходу бомбили, они подолгу стояли
на узловых станциях, где им тоже крепко доставалось от
бомбардировщиков. Появились беспризорники, воры, бан-
диты, даже дезертиры. И вся эта нечисть околачивалась
на станциях, обворовывая задремавших на своих вещах бе-
женцев. Залезали и в дома к жителям поселка, только по-
живиться было нечем: жили голодно, бедно. Тащили из
хлевов кур, поросят, коз.
— Отец, ты что-то говорил про военкомат, — напомнил
Глеб. — Ты ведь железнодорожник, у тебя броня?
— К черту железную дорогу, поезда, — сказал Мстислав
Юрьевич. — Попрошусь в действующую, мне это привычнее.
Я ведь в первую мировую воевал с немцами. Немец — солдат
серьезный.
— А русский? — Глеб смотрел на ворону, усевшуюся на
кучу картофельной ботвы. К его выпуклой груди прилип
зеленый березовый лист, русые волосы залепили лоб. Прямой
цос алел, как раскаленный уголь.
— Лучше русского солдата нет в нашем мире, — помолчав,
ответил отец. — Но грош цена даже такому солдату, если им
командуют бездари-командиры.
Они помолчали.
— Я не могу пожаловаться на своего командира полка
и даже на командира эскадрильи, — сказал Глеб. — Умные,
храбрые люди. Но не наша вина, что двадцать второго
июня полевой аэродром разбомбили. Оставили рожки да
ножки. Никто не успел даже в воздух подняться... Это
страшно, отец, смотреть, как твой невзлетевший самолет
горит на земле. Я буду их сбивать, знал бы ты, какое я
наслаждение испытывал, когда загорелся в воздухе мой пер-
вый «фокке-вульф»! Я пел в кабине своего истребителя,
сплясал бы, да негде там развернуться... То же самое ощу-
щают и мои товарищи! Ждем «МИГи», тогда мы покажем
фрицам, где раки зимуют!
Потом они пилили на козлах березовые дрова, кололи
их, складывали в поленницу. Мстислав Юрьевич мог гор-
диться своим сыном: никакой работы не боится, все делает
с охотой, с людьми прост и радушен. Даже трудно было
представить его в жестоком воздушном бою. Люди с такими
открытыми лицами и чистыми ясными глазами скорее видятся
проповедниками или учителями.
Миг краткого счастья выпал на их долю в сентябре
1941 года. С тихой грустью они будут вспоминать маленькую
станцию Куженкино, вокзал с остроконечной оцинкованной
башенкой с флюгером, радушный дом Наталии Ивановны
142
Лужиной. И «юнкерсы» в эти осенние дни ни разу не
потревожили Куженкино. Сходили за грибами, принесли
по корзине крепких боровиков. Счастливая и умиротворен-
ная ходила за ними Елена Андреевна, готовила вкусные
блюда, чего стоила большущая сковорода с жареными бе-
лыми грибами! А печеные яблоки? Наталия Ивановна угос-
тила их подрумяненной с хрустящей корочкой драченой.
Но счастье никогда не бывает продолжительным, иначе че-
ловек привыкает к нему и уже не ощущает, что это Счастье.
Первым покинул гостеприимный дом Лужиной Глеб Те-
лятников, он носил все еще фамилию денщика Ланского.
Его увез на военный аэродром в Градобицы приехавший
оттуда за горючкой бензовоз. С тощим вещевым мешком, со
свернутой по всем правилам плащ-палаткой молодой ясно-
глазый летчик-истребитель расцеловался с родителями, теткой
и скрылся за поворотом дороги, ведущей к железнодорожному
переезду. Не вытирая слезы, Елена Андреевна долго смотрела
вслед укатившему бензовозу. Сын обещал, что при удобном
случае снова наведается сюда, не так уж и далеко от аэро-
дрома...
А утром в понедельник с попутным товарняком уехал в
Бологое Мстислав Юрьевич.
— Стоит ли тебе, уже не молоденький, рваться на
фронт? — грустно говорила провожавшая его жена.
— Железная дорога или фронт — один черт! — сказал
он. — И там и тут под огнем. Ты же знаешь, я —
солдат.
— Офицер, —- улыбнулась она. —- Полный Георгиевский
кавалер. Ты же знаешь, что такое советская власть... И будешь
ее защищать, Мстислав?
— Я тебя буду защищать, моя Прекрасная Елена, —
улыбнулся он. — И еще Россию. Фашисты — это нелюди.
Бесы. Даже странно, что в такой цивилизованной стране
народилось поколение подобных извергов! Они несут рабство
и смерть нам, русским.
— Говоришь, как диктор на радио...
—- Я видел их вот как тебя, Лена. Обещай мне, что если
они подойдут к Куженкино, а это не исключено, эвакуиру-
ешься подальше в тыл. Я тебя разыщу, напишу, в крайнем
случае снова здесь у Наталии Лужиной встретимся.
—- После войны?
— Может, война пощадит этот райский уголок, — обнял
он жену за круглые, еще упругие плечи.
— Все рассказал сыну?
— Все, — кивнул он. — Жалею, что этого не сделал
раньше.
— Не жалей, — сказала Елена Андреевна. — Он, как и
ты, врать, скрывать своих чувств не умеет. И на язык не
143
сдержан. Сам знаешь, как это знание могло для него обер-
нуться.
— Он все правильно понял...
— Я буду молиться за вас, — сказала она. — На старом
кладбище сохранилась деревянная церквушка, а вот батюшки
нет.
Он прижал жену к себе, стал целовать в щеки, губы, лоб.
— Нет, — сказала она. — Не смей даже думать об этом.
Ты вернешься, мой муж, обязательно вернешься...
Но в ее синих глазах уже закипали непрошенные слезы.
— Помни, родная, я любил, люблю и, пока жив, буду
любить только тебя одну,— чуть дрогнувшим голосом с
несвойственными ему нежными нотками, как клятву, произ-
нес он.
— У нас есть сын...
— Прощай! — он оторвался от нее и вскочил в тамбур
тронувшегося вагона. — Глеб знает, что он Ланской!
— Но другие-то не знают!
— Еще услышат про Ланских! — улыбнулся он, стоя на
подножке. — Все услышат! Ланские всегда были опорой трона,
веры, России!
— Из Бологого-то заедешь сюда? — прибавляя шаг, шла
она вровень с вагоном.
— Постараюсь, — пообещал он. — Помни, Лена, я всегда
с тобой, что бы ни случилось!
— Ты сказал «прощай», — глядя на торопливо стучавшие
колесами товарные вагоны, прошептала она. — Почему ты,
любимый, не сказал «до свидания»?
Но он уже не слышал ее. Еще какое-то время видел
рослую фигуру жены, одиноко стоящую на перроне, потом
казарма с первыми соснами заслонили ее.
22. Последний бой
Снаряды пролетали над окопом и ухали на неубранном
пшеничном поле, за которым виднелся молодой сосняк.
Черные рваные дыры испещрили огромное поле. Час назад
его проутюжили «юнкерсы», но достать укрывшихся в окопах
красноармейцев не смогли. Попасть в узкий, извилистый,
прорытый в поле окоп не так просто. Оставшаяся от батальона
рота майора Телятникова уже второй день удерживала свои
позиции на этом отдаленном участке ржевского фронта. Где-то
за их спинами горел город, иногда клубы дыма загораживали
солнце, доносились разрывы тяжелых фугасок. Мстислав
Юрьевич в полевой бинокль вглядывался в даль, но не смог
уловить движения у своих соседей по флангу — или их выбили
из окопов немецкие автоматчики, или они отступили. Связист
144
неподалеку от него крутил рукоять полевого телефона, сипло
орал в трубку: «Сирень, Сирень, ответьте, Третий слушает!»
Слушай, не слушай, а связи нет. За месяц, что Ланской
на фронте, он убедился, что организация почти всех служб
в армии дерьмовая: кухня не поспевала кормить оставшихся
в живых бойцов, связь постоянно прерывалась, командный
пункт выдавал противоречивые приказы, минут двадцать
назад прорвался искаженный голос командира пехотно-
стрелкового полка Дымова: «Держаться до последнего сол-
дата, Телятников! Слышишь, до последнего!» И все, больше
от него никаких известий, да вроде бы в той стороне, где
КП, уже десять минут тихо, как на кладбище. Накрыли
артобстрелом или отступили? Телятников держись до конца,
а подполковник Дымов дал деру?... Впрочем, это еще не-
известно, может, Дымова уже в живых нет. Но какой смысл
держаться туг до последнего солдата, если немцы уже обо-
шли их с флангов, а пять танков перемахнули через их
головы и, оставив после себя десять свежих окопных могил,
ушли в сторону Ржева?
— Молчат? — спросил он связиста, молодого худенького
парня с большими грустными глазами и овальным родимым
пятном на щеке. Говорил, что мать его гладила белье, что-то
загорелось и она в испуге схватилась за живот, вот и пятно
образовалось...
— Какой-то треск, линия вроде бы не оборвана, — ответил
связист, тупо крутя отполированную рукоятку зеленого по-
левого телефона.
Прибежал лейтенант без пилотки с обожженной щекой.
— Товарищ майор, в моем взводе осталось...
— Сколько? — перебил лейтенанта Ланской. — Сколько
всего у нас в наличии людей, лейтенант? Сосчитайте и
доложите.
— Слушаюсь! — лейтенант в шинели с опаленной полой
пригнулся и побежал по окопу. Вернулся через пять минут.
— Тридцать человек могут держать оружие в руках, ос-
тальные...— он развел руками. — Ни одной медсестры! Ис-
текают кровью раненые, нет времени даже самим их перевя-
зать — немцы палят и палят в нас. Выходит, мы у них как
чирей на носу?
— Выходит, — произнес Мстислав Юрьевич, отрываясь
от бинокля. Сволочи все-таки высшие командиры! Отдали
жестокий приказ и смылись! Не выполнишь — трус и пре-
датель. Если все идет шалтай-болтай, то про СМЕРШ этого
не скажешь: молодцы с малиновыми петлицами тут же тебя
под белы ручки... И суд короткий: смерть шпиону! Дезертиру,
трусу, паникеру!
По сравнению с фронтовыми энкавэдэшниками и Мурзин
уже казался «голубем сизокрылым»! Кстати, когда стало совсем
145
горячо, что-то капитана-смершевца не видно. Ведь они ни-
кому не подчиняются: налетят, скорый суд с расстрелами
учинят над провинившимся и снова исчезнут, особенно когда,
как сегодня, беспрерывно стреляют и бомбят.
— Товарищ майор, танки! — снова появился опаленный
лейтенант. Надо сказать — не трус и исполнительный. В
атаку не раз водил свой взвод.
— Сколько у нас противотанковых ружей?
— Восемь.
— Лучшим стрелкам раздайте и, подпустив как можно
ближе, бить в самые уязвимые места, да они знают...
— Слушаюсь!
— Да бросьте вы, пору... гм, лейтенант, козырять!
Будьте проще, — улыбнулся Ланской. Он был в коман-
дирской шинели с золочеными пуговицами, на петлицах
по две шпалы. Его железнодорожное звание ревизора
по безопасности путей приравняли к званию майора пе-
хоты. Не успел привыкнуть к новой форме, как очутился
на фронте. К жене так и не сумел вырваться, обещал
письма чуть ли не каждый день писать, но лишь два
с военно-полевой почтой отправил. Дойдут ли? Сам видел,
как горели от попадания снаряда в машину солдатские
треугольные письма без марок.
Начало ноября. Небо над ними ясное, плывут облака.
Немецкие бомбардировщики пролетают над окопами, навер-
ное, и не замечают их. Их цель — город Ржев. Взяли его
уже или нет?..
— Сирень! Сирень, я Третий! — бубнил связист, скорее
для очистки совести, вряд ли кто теперь ответит. Но как ни
странно — ответили, правда, по-немецки и с раскатистым
хохотом. По-русски связист разобрал только одну фразу:
«Иван — капут! Твою мать!»
— Вот сволочи! — брезгливо сдернул наушники с головы
связист. — Фрицы, товарищ майор, мать их так!..
Нарастал гул приближающихся танков. Грозный гул, не
для слабонервных. И без бинокля было видно, что их больше
десятка, а точнее — тринадцать. Чертова дюжина! Угрюмые,
в пятнистой окраске, грохочущие блестящими гусеницами,
они неотвратимо как смерть приближались прямо к их окопу.
Кто-то не выдержал и выстрелил раньше времени из ПТР.
И, конечно, впустую. Мстислав Юрьевич выпрямился и зычно
скомандовал:
— Стрелять по моей команде! Пусть подойдут поближе!
За танками редкими цепочками продвигались автоматчики
в зеленой форме, на головах каски. Надвинул на голову каску
и Ланской, солдаты все были в касках. «Не хуже психической
атаки! — подумал Мстислав Юрьевич. — Тогда был слышен
лишь топот сапог, а сейчас нарастающий гул мощных мото-
146
ров». Снова выпрямившись, чтобы его было видно, взмахнул
поднятой рукой и крикнул:
— По вражеским танкам, огонь, братцы! Огонь!
И сам понял, что в голосе его не было той залихватскости,
так свойственной киношным командирам. Жалко ему было
безответных русских солдат, которые скорее всего погибнут
сейчас под гусеницами. Испытывал ли он сам страх? Пожалуй,
нет. Когда ты на людях и твои подчиненные смотрят на тебя
как на бога, страх куда-то отступает, нет его. А вот жалость
была. За что погибнут молодые и немолодые мужчины? О
чем думают сейчас они, приникнув к длинным противотан-
ковым ружьям и автоматам? Машинально приказал подско-
чившему лейтенанту, чтобы все остальные, кто не имеет
пэтээров, приготовились к рукопашной. За танками прячутся
гитлеровцы с автоматами, несколько десятков.
— Смотрите! — радостно воскликнул лейтенант.— Два
зверя подбили! Горят!
Два танка бешено крутились на месте, бледные языки
огня уже лизали башни, у одного раскатилась по подмятой
пшенице широкая гусеница. Остальные все так же, грозно
ворча, двигались на них. Без команды сухо пощелкивали
винтовочные выстрелы. На всю роту только три автомата,
один у Ланского.
Первый танк перевалил через окоп и стал крутиться на
одном месте, стараясь похоронить красноармейцев под землей.
Металлический грохот и лязг накрыли окопы, удушливая гарь
лезла в горло. Оглушительно рявкали противотанковые гра-
наты, сумасшедше трещали винтовочные и автоматные вы-
стрелы. Начался кромешный ад. Связиста вместе с телефоном
в коробке завалило землей, Мстислав Юрьевич, поводя ко-
ротким стволом автомата с круглым диском, палил по пехо-
тинцам, что выскочили из-за танков. Оловянные бляхи их
желтых ремней блестели. Немцы падали, взмахивали руками,
швыряя гранаты на длинных деревянных ручках. Многие,
упав, больше не вставали. Когда танк надвигался на окоп,
Ланской отскакивал по ходу дальше, натыкаясь на своих
мертвых полузасыпанных песком солдат. Запечатлелась в
памяти торчащая из земли окровавленная рука с зажатой в
ней гранатой. Когда танк снова навис над окопом и, грохоча,
стал вертеться, видно, граната сработала, и блестящая гусеница
гигантским солитером сползла в окоп, а танк, напоследок
взревев, заглушил мотор. Как только из откинутого люка
показались головы в кожаных шлемах, Ланской полоснул по
ним очередью. Больше никто не высовывался. Над разворо-
ченными окопами с пронзительным воем пронесся «юнкере»,
но бомбы не сбросил, очевидно, опасался попасть в своих.
Но бой за этот никому не нужный дурацкий окоп, который
подполковник Дымов приказал защищать до последней капли
147
крови, можно было считать оконченным. Последняя капля
солдатской крови, согласно приказу, была пролита. Добивали
из шмайссеров и парабеллумов оставшихся в живых красно-
армейцев. Лейтенант с обожженным и окровавленным лицом
бросился сражаться врукопашную, прикладом автомата за-
мертво свалил двух немцев, но третий в упор застрелили его.
Автомат в руках Ланского вдруг замолк — кончились
патроны в диске. Запасной тоже весь расстрелян, а за другими
дисками некуда бежать. Кругом слышна немецкая речь. Пули
свистели рядом, одна вскользь зацепила за каску, отдавшись
в голове колокольным звоном. Здоровенный немец в ядови-
то-зеленом кителе с железным крестом на шее надвигался на
него, почему-то держа свой шмайссер за ствол. Мстислав
Юрьевич отклонился и дулом умолкнувшего автомата изо
всей силы ткнул немца в живот, тот ойкнул и, вытаращив
голубые глаза с поволокой, стал грузно оседать. Ланской
подхватил выпавший из его рук шмайссер, передернул затвор,
но выстрелить в подбегавших к нему гитлеровцев уже не
смог. Будто поленом огрели по бедру. Нога сразу стала
бесчувственной. Кто-то ударил его по голове сзади, а когда
каска слетела, добавил еще. Ему показалось, что это была
граната на длинной ручке. Прямо перед ним — горящий
танк, оскаленное багровое лицо рыжего немца и такое же
багровое небо с кровавым облаком за его спиной, далекий
тонкий детский вопль: «Ма-а-ма-а!»
И все, полное безразличие, тишина, пульсирующая с
огненными вспышками тьма, обволакивающая его, умираю-
щий аккорд могучей неземной музыки...
Рыжий верзила, морщась от боли, вытащил из кобуры
парабеллум, сапогом перевернул русского с окровавленной
разбитой головой, хотел было нажать на курок, целясь в
висок, но его остановил узколицый с усиками капрал.
— Может, очухается, — сказал он по-немецки. — Капитан
велел взять хотя бы одного пленного, а этот — офицер. И
дрался, мой друг Фридрих, как лев!
— Я уж думал, мне капут,— сказал рыжий.— У него,
видно, патроны в диске кончились, кстати, у меня тоже. Так
и пошли друг на друга с пустыми автоматами. Он изловчился
и ткнул мне в солнечное сплетение, ни вздохнуть, ни пернуть!
— Ты у нас самый здоровый, Фридрих, — сказал капрал. —
Взвали на плечо и оттащи к капитану, вон он у подбитого
танка разговаривает с механиком.
— Давай, я его лучше прихлопну? — возразил рыжий. —
Переть на себе такую тяжесть! Да и нога у него здорово
разворочена. Не долго протянет, если и придет в себя.
— Смотри сам, — махнул рукой капрал и пошел вдоль
развороченного окопа, выглядывая, нет ли еще кого-либо
здесь в живых.
148
Рыжий повнимательнее вгляделся в лицо Ланского: вид-
ный мужчина, с суровым благородным лицом, хотя и не
молодой, расстегнул карман гимнастерки, в документах об-
наружил фотокарточку. На ней русоволосый железнодорож-
ник, красивая светловолосая женщина в платье и похожий
на них летчик с веселыми глазами. Обычно в документах
хранится и партбилет, но у этого русского его не было.
— Майн Гот, — проворчал рыжий, взваливая на широкие
плечи русского. — Лучше бы ты, красный командир, был
трупом. Говорят, трупы легче живых. Да и нужен ли ты такой
нашему капитану?
Немцы очень исполнительный народ. Взмокший солдат
свалил в пшеницу тяжеленного русского и отрапортовал
худощавому капитану, что по приказу капрала доставил плен-
ного майора. Это он командовал смертниками, подбившими
черт знает сколько танков!
— Да ведь он не дышит? — сказал капитан. — И голова
у него как расколотый орех, не говоря уже о ноге.
— Выходит, я зазря потел? — пробормотал рыжий и
отправился к окопу, где собирали оружие, боеприпасы его
товарищи. Трупы немцев и красноармейцев складывали по
отдельности. Ни одного живого русского. Последнее время
подобное стало наблюдаться в этой молниеносной, как объ-
явил фюрер, войне. Первое время захватывали в плен целые
полки, дивизии, а туг не больше роты наличный состав —
и ни одного живого. А как отчаянно дрались! Ни один не
отступил, не попросил пощады. Может, потому рыжий и не
пристрелил майора, что сам видел, как тот доблестно сражался
до конца. Такой если и оклемается, так мало от него будет
толку капитану, вряд ли он чего интересного расскажет. Его
рота была для немцев как чирей на носу. Остальные русские
давно отступили, а эта кучка храбрецов почему-то задержалась
на пути танковой колонны. И дураку ясно, что одни они
ничего не сделают. Верная смерть, а вот ни на шаг не
отступили и бились до последнего солдата, подбив пять танков
и положив уйму пехотинцев. Если такие майоры будут им и
впредь попадаться, то вряд ли получится «блицкриг». Раньше
на одного убитого немца было три русских, а нынче на одного
убитого русского — пять немцев! Не считая танков. И ни
одного пленного! Майор не в счет, он полутруп, а может,
уже труп.
Об этом думал рядовой Фридрих, шагая к окопу, а капитан
вообще не думал о русском, он вызвал по танковой рации
ремонтный взвод, нужно было срочно ремонтировать машины,
которые еще можно отремонтировать. Капитан даже не знал,
как он будет докладывать командованию? Три десятка русских
пехотинцев положили около сотни немецких солдат и подбили
пять танков! Да этому никто не поверит. Вот если бы было
149
наоборот, доктор Геббельс растрезвонил бы о храбрости
немецких героев на весь мир.
И тут он вспомнил о пленном майоре, приказал подвер-
нувшемуся на глаза танкисту срочно отыскать медика и
постараться поставить на ноги красного командира. Пусть
генерал сам с ним разговаривает, может, майор объяснит ему,
почему его маленький отряд так яростно сопротивлялся?
А над изрытым бомбами и снарядами пшеничным полем
плыли равнодушные ко всему облака, сопровождаемые лег-
кими скользящими тенями по земле. Пахло горячим металлом,
бензином, тротиловой взрывчаткой. Нежаркое осеннее солнце
взирало на израненную землю, множество трупов. Для своих
немцы уже рыли братскую могилу, обычно заставляли это
делать пленных, но нынче не было ни одного, не считая
полумертвого рослого майора, все еще лежащего с закрытыми
глазами и окровавленной головой возле подбитого танка.
Какая-то смелая пичужка прыгала у самого лица, с любо-
пытством поглядывая на неподвижного с раздробленной выше
колена ногой человека. Лоб и плохо выбритую щеку пересе-
кала коричневая дорожка — след засохшей крови, русые
волосы слиплись на лбу, в них запутался красный жучок.
Глаза прикрыты темными ресницами и самое удивительное —
это поразило и капитана-танкиста — на разбитых губах
русского майора застыла отрешенная улыбка.
часть вторая
сын
— Потерянный век.». Это же страшно, отец! Жить в
потерянном веке... Значит, потеряна надежда, радость бытия,
будущее?
— Потерянный век для России — это наказание Божие за
грехи наши, Глеб. Еще в начале века Россия свернула с пред-
назначенного свыше ей пути и пошла по дороге, ведущей в ад.
Конечно, ее туда подтолкнули черные сатанинские силы. Как
покорные бараны за пастухом-бесом пошел народ на заклание
— к своей гибели и вырождению. Черные силы зла жестоко
истребляли все Светлое, Доброе, Благородное. Мертвечиной и
тленом запахло в России после семнадцатого. Победившее зло
всегда несет с собой смерть, разрушение, безверие, равнодушие
и всенародную тупость.
— Но не может ведь вся нация погибнуть, выродиться?
— На все воля Божья!
— Но твой отец, ты, наконец — я! Мы же не такие? Не
бараны! И когда же потерянный век кончится? И что нас
ждет впереди? Нас и наших детей?
— За несчастьем следует счастье, за Потерянным веком
— век Возрождения. Таков закон справедливости на Земле, Глеб!
— И когда же он, век Возрождения, наступит?
— Когда люди прозреют и Бог нас простит.
Из бесед Мстислава Юрьевича Ланского
с сыном — Глебом Мстиславовичем
I. Из дальних странствий
Он сошел с поезда на станции Бологое. Половина вокзала,
почти полностью разрушенного бомбежками во время войны,
была еще в лесах, но уже действовал ресторан, торговали
снедью и алкогольными напитками в синих застекленных
ларьках. На путях стояли пассажирские и товарные составы,
на перронах толпились люди. Бологое — крупная узловая
станция, и здесь всегда оживленно. Была середина мая, но
день стоял пасмурный, хотя дождя и не было. Свинцовые
облака обложили низкое небо, казалось, они стояли на месте,
холодный ветер гонял по асфальту конфетные бумажки и
153
окурки. Громкий паровозный гудок на миг заглушил все
станционные звуки — на одну из платформ прибыл скорый
из Москвы. Женщина в синем берете и солдатской куртке
торговала на перроне горячей картошкой, у толстых ног в
резиновых сапогах стояло ведро, накрытое вафельным поло-
тенцем. Он вспомнил, что со вчерашнего дня ничего не ел,
но не остановился, прошел мимо. Позже он пообедает в
привокзальном ресторане, пока деньги еще есть.
Его можно было принять за демобилизованного или за
ремонтника. И те и другие еще донашивали военную форму.
На зеленый китель без погон и нашивок был надет стеганый
ватник, зеленые галифе с ромбовидными накладками на
коленях, потертые кирзовые сапоги, на голове — серая
зимняя шапка с темным пятнышком от звездочки, за пле-
чами вещевой мешок, в котором на ходу брякали консервные
банки и кружка. Высокий, плечистый, с прищуренными
серыми глазами и бледными небритыми щеками, он шагал
по песчаной дороге к центру города. Выйдя на главную
улицу, увидел между домов мокрый зеленый берег и не-
приветливую, подернутую рябью воду Болотовского озера.
Бологое строилось, в центре восстанавливались кирпичные
дома, на деревянных белели свежие заплатки, где-то близко
ухал тяжелый молот, забивая в только что оттаявшую землю
железобетонные сваи, по мостовой проезжали груженные
стройматериалами машины, трофейные носатые автобусы
везли пассажиров. Когда он поравнялся с двухэтажным зда-
нием школы, оттуда высыпали плохо одетые ребятишки с
портфелями и просто связанными ремешками книгами. Де-
вочки были в синих беретах, точно таких же, как у торговки
горячей картошкой. Наверное, в магазин завезли большую
партию. После войны люди плохо одевались: трудовой народ
донашивал военное обмундирование, да и ребятишки ще-
голяли в перешитых из защитного материала — чертовой
кожи — рубашках и штанах, а короткие стеганые ватники
были почти на каждом втором прохожем.
С главной улицы он свернул в неширокий переулок,
прошагал еще с сотню метров; чем ближе к почерневшему
деревянному дому с новой кирпичной трубой и крашенной
деревянной оградой, тем медленнее его шаги. Он еще не
решил, зайдет он в этот так хорошо знакомый ему дом
или нет, но тут калитка распахнулась и по дощатым мосткам
навстречу ему вышли коренастый мужчина в плащ-палатке
и военной фуражке и тонкий глазастый паренек в серой
куртке, коротких резиновых сапогах, без головного убора.
В руках мальчик нес связанные бечевкой разобранные бам-
буковые удочки. Мужчина с вещмешком в ватнике отступил
с тропинки, давая им дорогу. На миг его глаза и глаза
мальчика встретились. Наверное, он чем-то выдал себя, хотя
154
не произнес ни слова, потому что мальчик растерянно морг-
нул, нервно вздернул русой головой, немного отойдя, ос-
тановился и снова посмотрел на мужчину с рюкзаком, все
еще стоявшего на обочине.
— Вась, коробку с крючками и грузилами захватил? —
не оборачиваясь, грубым прокуренным голосом спросил муж-
чина в плащ-палатке — он даже не взглянул на встречного.
Лицо у него квадратное, с косым шрамом на левой щеке,
при ходьбе заметно припадал на одну ногу.
— Я ничего, пап, не забываю, — солидно ответил мальчик,
похлопав себя по оттопыренному карману.
Они скрылись за углом, а приезжий стоял напротив их
чуть покосившегося дома и смотрел вслед. Почуяв его, залаяла
собака, привязанная у будки на цепь. Хлопнула дверь, на
крыльце появилась полная женщина в вязаной кофте и
резиновых ботах на босу ногу, большая грудь колыхалась,
заметен был и выпирающий живот.
— Ты чего, Буян? — проворчала она, проводив взглядом
поспешно удаляющегося мужчину в ватнике. Он даже немного
ссутулился, будто ожидал удара камнем сзади. — На каждого
прохожего, кобель, будешь лаять?
Женщина зевнула, потерла пальцы, стряхивая на доски
мучные крошки — она обваливала в рассыпанной на противне
муке котлеты. Что-то в походке мужчины показалось ей
отдаленно знакомым, она наморщила лоб со светлой прядью
завитых волос, ей захотелось, чтобы незнакомец обернулся,
но тот, ускоряя шаг, шагал по узкой тропинке вдоль заборов
в сторону главной улицы. «Шляются тут всякие бездомные.., —
лениво подумала женщина. — Хорошо, что есть Буян. Надо
вынести ему пожрать...»
Она снова зевнула и ушла в дом, хлопнув дверью, ей
и в голову не пришло, что шагающий по тропинке мужчина
не кто иной, как ее бывший закошгый муж Глеб Егорович
Телятников. Да и как она могла подумать о нем, если
считала его давно сгинувшим в Магаданском крае, куда
его сразу после войны надолго, если не на вечно упекли
энкавэдэшники. Два года она подождала, но не получив
ни одного письма, рассудила, что жизнь еще не окончена —
она молодая и в теле, — и вышла замуж за вернувшегося
с войны Самсона Тарасова. Он инвалид, но еще мужчина
крепкий. Осколком ему оторвало ступню чуть ли не в пос-
ледний день войны. В госпитале сделали протез, приноро-
вился к нему, совсем немного хромает. От натруженной
ходьбой ноги противно пахнет, она каждый вечер заставляет
его мыть с мылом ноги.
Конечно, Самсона нельзя сравнить с видным военным
летчиком Глебом Телятниковым. Первый муж был высоким,
красивым мужчиной с большими серыми глазами... А с
155
фронта вернулся с погонами подполковника, вся грудь в
орденах и медалях. Да что медали — у него была Звезда
Героя Советского Союза. Все подруги ей завидовали! И за
что загребли такого человека? В НКВД ей сказали, что
он был в плену, но ведь потом снова летал и сбивал
немецкие самолеты... Энкавэдэпшики ей и посоветовали в
1945 году развестись с ним, мол, вряд ли вернется из
Магадана, да и срок у него большой. Пятнадцать лет! За
эти годы она в старуху превратится...
Василий Телятников родился летом в историческом 1941
году в первый месяц начавшейся Отечественной войны,
родного отца он не помнит, Самсона Тарасова зовет папой.
Надо сказать, что тот относится к пасынку как к родному,
вон, вместе чуть ли не каждый день ходят на рыбалку. У
берега к железному колу примкнуга лодка, всегда возвраща-
ются с рыбой. И встречает их на крыльце кошка Маша. Да
и Буян отварную рыбу ест.
Снова вспомнилась ей понурая спина в ватнике прохо-
жего, такое впечатление, что он чуть ли не убегал от их
дома... Может, хотел чего украсть, да Буян спугнул?..
2. У разбитого корыта
На такой работе хорошо думалось. Остро наточенный
топор сам чертом прыгал в руках, вгрызаясь в податливое
дерево. Летали белые, пахнущие смолой щепки. Ряд за рядом
поднимался сосновый сруб на месте сгоревшего в 1941 году
купеческого дома Лужиных. Помогал Глебу Телятникову в
плотницком деле дьякон Евлампий, без него бы ему одному
ни за что не поставить очередное с вырубленными пазами
бревно на сруб. В выходные приходил на стройку и старый
школьный приятель Дима Рогозин, иногда приводил и своих
знакомых. Тогда работа хорошо продвигалась. Рогозин дошел
до самого Берлина и расписался на стене Рейхстага; редкий
случай — не получил за всю войну ни одного ранения. А
сражался в пехоте и даже заработал, кроме медалей, два
ордена Славы. Был молчаливым, много курил, причем, пред-
почитал махорку. Сам желтыми пальцами сворачивал толстые
цигарки. Сам пока жил с женой в землянке. Надо было
заготовить стройматериалы, завезти лес. Глеб Мстиславович
тоже будет помогать ему. Топоры стучали по всем Великим
Лукам. В центре, конечно, не строили деревянные дома, а
по окраинам, на острове Дятлинка, в Самаре, за Ловатыо и
на краю Куликова болота частные дома и домишки возникали
один за другим. Но многие все еще жили в землянках, можно
было увидеть дымок из кривой трубы в каком-нибудь разру-
шенном многоэтажном здании — там тоже ютились велико-
лучане. Непонятно было только, как они поднимаются на
156
мать и спрашивала: как у него обстоят дела «на сердечном
фронте»? Она употребила тогда в Куженкино именно это
выражение.
В Бологом, когда он увидел сына с новым мужем
Ларисы, потом ее, боли, что она теперь с другим, он
не испытал. Боль пришла позже, когда он думал о по-
терянном сыне. Он в любой момент может отчетливо
представить себе Васю: худенький, высокий, чуть удли-
ненное лицо с длинными девчоночьими ресницами, свет-
ло-синие глаза. Глаза у него были материнские. Можно
сказать, что когда он впервые увидел Ларису в белом
фартуке и кружевной наколке на голове, он словно утонул
в ее синих глазах...
Так же отчетливо он мог вспомнить тот бой с тремя
«мессершмиттами» под городом Гродно. Стоит только чуть
прикрыть глаза, взглянуть на чистое голубое небо и...
* * *
Было это летом 1944 года. Части Советской Армии
гнали немцев с советской территории, приближаясь к
границам. Уступили немецкие асы и свое господство в
небе. На смену «Чайкам», «ястребкам» и «ишакам» пришли
«МИГи», «Илы-2», бомбардировщики «ПЕ-2» и другие
быстролетные современные, хорошо вооруженные пуле-
метами и пушками машины. Великая Сталинградская
битва, сражение на Курской дуге, взятие Киева, разгром
немцев на Кавказе — все это вселяло уверенность в
скорой победе. Вместе с наступавшими частями переба-
зировались ближе к линии фронта и авиационные полки.
К тому времени на погонах Глеба уже красовалась май-
орская звезда, а на груди рядом с двумя орденами Крас-
ного Знамени и Ленина сверкала Звезда Героя. Его «МИГ»
был испещрен маленькими красными звездочками — па-
мятки о сбитых немецких самолетах. Немецкие летчики
уже знали его «МИГ» и даже фамилию, часто уходили
к себе в тыл, не принимая боя. Гремели в стране имена
Покрышкина, Гастелло, Кожедуба.
В тот погожий день Глеб Телятников вылетел со
своим ведомым на разведку. Прочесали на бреющем плавно
изгибающуюся линию фронта, проходящую вдоль узкой
реки, внесли смятение в эскадрилью «юнкерсов», летевших
на бомбежку. Глеб, спикировав сверху, сбил одного. Уже
возвращаясь на аэродром — горючее в баке было на
исходе — нос к носу повстречались с тремя «мессерш-
миттами». Один был раскрашен пятнистой краской с дра-
коном на фюзеляже. Явно ас. Эти приняли бой. После
первого же разворота «дракон» зажег ведомого. Летчик
159
выбросился из горящего «МИГа», Глеб направил свою
машину наперерез другому «мессершмитту», вознамерив-
шемуся «подстричь» спускающегося на парашюте летчика:
Из носовой пушки сбил его. Круто взмыл вверх прямо
к слепящему глаза сквозь плексигласовую кабину солнцу.
Оба «мессера» устремились за ним. И началась обычная
круговерть в чистом небе без единого облачка. «Дракон»
оказался опытным, умным летчиком, чего не скажешь
о его оставшемся напарнике. Воспользовавшись оплош-
ностью — «мессер» подставил свой хвост, — Глеб рас-
стрелял его из крупнокалиберного пулемета. Он знал все
уязвимые места этих быстроходных немецких самолетов.
Учил бою с ними молодых летчиков своей эскадрильи.
«Мессер», оставляя за собой черный хвост дыма и пламени,
наискосок устремился к земле. И тут Глеб почувствовал,
как струя холодного воздуха ударила ему в лицо. Верха
его кабины как не бывало. Интересно, чем же снес
«фонарь» «дракон»? Свист бешеного ветра — скорость
виража была огромной, — Глеб выровнял машину, ища
взглядом врага. Но не увидел его. Зато почувствовал
сильную вибрацию и последнее, что врезалось в память —
это отваливающийся конец голубого крыла с красной
звездой. Как можно дольше затянув прыжок, он дернул
за кольцо: хлопок, сильный рывок, и парашют раскрылся.
Совсем близко он увидел «дракона». Немецкий летчик
в кожаном шлеме тыкал пальцем в сторону фюзеляжа,
показывая на намалеванного оранжевой краской дракона,
и смеялся, сверкая белыми зубами. Глеб сжал зубы, ожидая
длинной очереди, которая должна перерезать его пополам.
Но ничего не произошло: летчик еще раз, круто раз-
вернувшись, пролетел совсем близко, показал пальцем
вверх, явно выражая свое восхищение и удовлетворение
победой над советским асом, качнул крыльями с черными
крестами и улетел.
А внизу его уже ждали со шмайссерами немцы в зеленой
форме пехотинцев. Воздушный бой шел вблизи линии фронта,
и вот судьба-злодейка зашвырнула его на территорию гитле-
ровцев!..
А потом первый допрос в крестьянской избе, куда
его доставили автоматчики. По-видимому, где-то рядом
взорвалась бомба и дощатый пол в избе покосился, а
стекол в рамах не было. Слышна была канонада, гул
пролетающих над деревней самолетов. И наших, и не-
мецких. «Черт возьми! — размышлял Глеб. — Каких-ни-
будь метров двести, и я приземлился бы у своих!» Страха
не было, лишь горечь и досада. Его дважды сбивали,
один раз над немецкой пустынной территорией, ему уда-
лось уйти через полувысохшее болото к своим. На его
160
счету уже было тогда тринадцать сбитых немецких само-
летов, а после пятнадцатого он получил звание Героя
Советского Союза. Летчики его полка всегда носили на-
грады на груди. И сейчас его ордена и звездочка сверкали
на гимнастерке под распахнутой кожаной курткой. И
конвоировавшие его пехотинцы с уважением поглядывали
на его грудь, так же как и они, советские воины, не
скрывали своего почтения при виде заслуженного, с Же-
лезными Крестами разных степеней немца. Награды на
фронте, как правило, даются храбрецам, героям. В старину
великие полководцы после сражения склоняли в поклоне
свои головы перед плененными героями. Глеб Телятников
не ждал от немцев милостей, он знал, что если его
не расстреляют, то пошлют в лагерь для военнопленных,
а что это такое, он наслышался. Может, и лучше, если
сразу поставят к стенке. Любой летчик его полка знал,
что, поднимаясь со своего аэродрома в небо, он может
погибнуть в воздушном бою, быть подбитым зениткой,
попасть в плен, если немецкие летчики не срежут из
пулемета еще в воздухе. Такое тоже в последнее время
случалось. Проигрывая войну, фашисты зверели. В от-
местку и наши пилоты расстреливали немецких пара-
шютистов в небе. Глеб и его ребята никогда этого не
делали, наверное, поэтому Бог пощадил и его.
В нашей военной литературе писали, что советские
воины, попав в плен, чаще всего молчат на допросах, будто
в рот воды набрали. Это явное преувеличение: средств,
чтобы заставить пленного заговорить, было достаточно. Глеб
через переводчика ответил на все вопросы немецкого офи-
цера в зеленом кителе с завернутыми рукавами. Да и какие
знал он особенные секреты? Все, что знал он о своем
полку, знали и немцы. Худощавый офицер с короткой белой
челкой и крупным носом выглядел усталым, глаза покрас-
нели, как у кролика. Он представлял собой тип стопро-
центного арийца: блондин, голубоглаз, римский профиль,
волевой подбородок — истинная «белокурая бестия», вос-
петая еще Ницше.
Его не расстреляли, даже накормили из солдатского ко-
телка и на зеленом грузовике отправили в тыл. Потом он
ехал в товарняке с пленными солдатами, жил в дощатом
бараке, там кормили плохо да и обращались с пленными,
как со скотиной: кричали, тыкали в ребра автоматами, под-
давали сапогами под зад. Мучил голод, воду, и ту давали по
выдаче.
Шла вторая неделя его плена — в лагере Глеб ни с кем
еще не успел сблизиться, хотя уже и подумывал о побеге, —
когда его снова вызвали на допрос. В небольшой комнатушке,
примыкающей к столовой обслуживающего персонала лагеря,
6 В. Козлов
161
сидел за небольшим письменным столом немецкий офицер
в зеленой форме. В лагере больше было эсэсовцев в черных
кителях и галифе. Поначалу Глеб удивился, что нет перево-
дчика, но когда офицер заговорил, листая тонкую папку,
стало все понятно: офицер изъяснялся на чистейшем русском
языке без всякого акцента.
— Черт побери! Или как говорят немцы: доннер веттер!
Глеб Егорович Телятников... — ошарашенно проговорил офи-
цер, не веря своим глазам.— И ты веришь, что это твоя
фамилия?
— Я не привык врать,— ответил Глеб. Он стоял в
арестантской одежде и бахилах на ногах. Кожаную куртку и
форму с орденами у него отобрали, лишь он переступил с
другими пленными проходную лагеря с вышками, колючей
проволокой, свирепыми овчарками и охраной в черной форме.
И еще длинными приземистыми бараками, напоминающими
скотники.
— Ох, Глеб, и свалился же ты на мою голову! — что-то
в его лице и интонации Телятникову показалось знакомым.
Он уже понял, что перед ним не немец, а чистейший
русак.
— Прямо с неба, — усмехнулся Глеб. Странные слова
офицера, кажется, у него чин полковника, озадачили его.
— Не узнал еще? — пытливо посмотрел на него офицер. —
А я ведь держал тебя когда-то, сукина сына, в Великих Луках
на коленях! Из вашего окна кладбище видно.
И туг Глеба будто осенило: он вспомнил холодную
зиму 1924 года, когда Ленин умер, комнату в доме в
Великих Луках, за столом сидели этот человек — в
форме красного командира, фамилию его Глеб не за-
помнил, а может, ее и не называли — и отец, а перед
ними коньяк, вкусная закуска... Этот человек подарил
матери бекешу, подбитую овчиной. Она до самой войны
зимой носила ее...
— Вы же были командиром Красной Армии...
— Кем я только не был! — хмыкнул полковник.
— Вы друг моего отца. Вместе воевали в первую миро-
вую... против немцев. А теперь с ними против своих?
— Большевики никогда для меня своими не были,—
нахмурился полковник. — Думаю, для твоего отца — дво-
рянина Ланского — тоже. Ты даже не знаешь, что он жил
под чужой фамилией? По паспорту своего денщика Телят-
никова.
— Мне отец все рассказал, — сообщил Глеб Мстиславо-
вич.
— Что же ты не взял себе фамилию Ланской? — подко-
вырнул полковник Георгий Святославович Царев. Вот с кем
довелось в лагере встретиться сыну его лучшего друга.
162
— Поменяю, — ответил Глеб Мстиславович. — Обязатель-
но поменяю сразу после войны.
— Надеешься выжить в этой мясорубке, Глеб? — с грустью
посмотрел на него Царев. — А я вот не имею такой уверен-
ности...
— Отец бы сказал: все в руце Божьей,— улыбнулся
Глеб.
— Ну и дела, мой мальчик! — помрачнел офицер. Встал,
обошел Глеба и закрыл на железную задвижку дверь. — Садись
на табуретку и слушай, герой, меня внимательно...
Глеб узнал, что отец его был подполковником царской
армии, полным Георгиевским кавалером — об этом отец в
Куженкино умолчал — и ради него, Глеба, и Елены Пре-
красной...
Да, так отец называл его мать.
— ...не стал сотрудничать с нами, вступать в ряды заго-
ворщиков, — продолжал Георгий Святославович. — Больше
того, перед войной к нему обращались наши люди — отказался
им помогать в диверсиях на узле, но, конечно, не выдал
никого. Твой отец настоящий патриот России, мальчик!
— Вообще-то я — капитан ВВС, — вставил огорошенный
всем этим Глеб. Про заговорщиков и диверсантов отец тоже
умолчал.
— Мне кое-что про тебя известно, — кивнул на тощую
папку со свастикой Царев. — В отца пошел, раз Героя
заслужил.
— Нам прислали вырезку из фронтовой газеты, где опи-
сывался его последний бой под Ржевом. Там все погибли,
не было даже пленных. Но и этих... — он кивнул на окно. —
Кучу положили!.. Может, жив?
— Я бы знал об этом, — задумчиво поскреб бритый
подбородок Царев. Его так и подмывало сообщить летчику,
что его отец жив и находится в Канаде, но он, Царев, дал
слово никому не говорить об этом. Они оба знали, как
жестоко преследуются в СССР родственники «врагов наро-
да»... И он сдержался. — Раз, говоришь, все его люди погибли
в бою, вряд ли тогда остался живым.
— Могло контузить, ранить... Взяли бесчувственного в
плен? — не сдавался Глеб. Что-то ему подсказывало, что отец
жив и Царев это знает...
— Наведу справки, — произнес Царев. — Не слышал я
про него в немецком тылу, наверное, и потому, что против
своих, русских, он воевать бы не стал. А я как раз формирую
отряды добровольцев, потому я сюда приехал.
— А вы воюете? Против своих?
— Не, против русских, а против большевистской своло-
чи! — гневно вырвалось у Царева. — Против тех, кто лишил
нас Родины, запудрил мозги даже таким, как ты.
163
— Я тоже коммунист...
— Да нет, уже не коммунист, — улыбнулся Царев. — Если
даже тебе повезет и ты вернешься к своим, тебя исключат
из партии и упекут в Сибирь.
Только в одном ошибся полковник Царев — упекли не
в Сибирь, а в Магадан, это еще дальше и страшнее.
Георгий Святославович выглядел усталым, невыспавшим-
ся. Шрам на его скуле чуть заметно подергивался, волосы на
крупной лобастой голове были седыми, морщины избороздили
мужественное лицо, тусклые глаза то ли карие, то ли темно-
серые, отяжелела и фигура. Непривычно было видеть Лан-
скому немецкую форму на русском человеке. Непривычно и
неприятно. На зеленом кителе с серебряными петлицами и
нашивками — ряд разноцветных колодок, а на шее — сереб-
ряный Георгиевский солдатский крест. Точно такой же носил
и последний русский царь Николай Второй. Он ценил эту
награду выше всех остальных.
Они проговорили больше часа, наконец Царев отворил
дверь, вызвал подтянутого ординарца и приказал принести
обед на двоих. Тот ничуть не удивился и, козырнув,
ушел.
— Тоже русский? — поинтересовался Глеб.
— В моем Добровольческом полку все русские, — сказал
Царев. — Честно говоря, полк еще не сформирован... А
украинцев набрали уже несколько дивизий.
— Из нашего авиаполка лейтенант Нечипуренко в начале
войны перелетел к немцам,— вспомнил Глеб.
— Об этом писали в немецких газетах.
— Он у вас?
— Кто-то из пленных, работающих на аэродроме, под-
ложил в его истребитель адскую машинку.
— Об этом тоже немцы писали? — невинно спросил Глеб.
Царев внимательно посмотрел на него, усмехнулся:
— Ехидный ты парень! Неужели не страшно умирать?
— Если думать о смерти, то лучше не летать, — честно
ответил Глеб. — И потом я не верю, что вы меня убьете.
— Я — нет! — рассмеялся Царев. — А они... — он
бросил взгляд на окно. — Эсэсовцы запросто, им это
раз плюнуть!
— Что же делать, Георгий Святославович?
Надежда уже зашевелилась в душе Ланского.
— Запишу тебя в мой полк, а там посмотрим...
— Против своих воевать не стану,— твердо ответил
Глеб. — И эту форму... — он невольно взглянул на полков-
ничьи погоны Царева.— Никогда не надену.
— Даже ради собственного спасения?
— Если к спасению путь лежит через предательство, то
лучше смерть!
164
— Красиво говоришь, Глеб! — усмехнулся Георгий Свя-
тославович. — Прямо из передовицы «Правды».
— Может, прозвучало это высокопарно, но я действи-
тельно так думаю.
— В батьку пошел ты, Глебушка... Только попомни
мои слова: вернешься к своим, они тебя еще так от-
благодарят, что потом всю жизнь будешь помнить! Если
в живых оставят. У Сталина палачей не меньше, чем
у Гитлера.
И эти слова бывшего ротмистра Царской армии Царева
полностью сбылись. Но и знай все это, Глеб Ланской все
равно не стал бы воевать против своих. Тут у него, да и у
полковника, никаких сомнений не было.
Царев коротко рассказал о Добровольческой армии гене-
рала Власова. О Власове и его банде предателей Глеб тоже
был наслышан: о жестокости изменников рассказывали ле-
генды, мол, попасть к ним в лапы страшнее, чем к эсэсовцам.
И сражались власовцы отчаянно, потому что знали: от своих
пощады им тоже не будет.
После обеда с выпивкой — Царев угостил сына своего
друга настоящим французским шампанским — они продол-
жили беседу.
— Здесь ты погибнешь, тем более с твоим характером, —
заявил полковник. — Я приехал сюда вербовать в Доброволь-
ческую армию Власова попавших к нам в плен красноармей-
цев. Уже записал два десятка только за сегодняшний день.
Есть такие, как и ты — отказываются. Знаю, что не все
искренни, некоторые думают, что обманули меня, мол, только
бы добраться до фронта, а там — перебегут к своим! Это
смертники. Не пристрелят наши — прихлопнут смершевцы.
Эго уже на практике проверено. Так что тебе нет никакого
резону рисковать, вступая даже ложно в нашу армию... Мы
сделаем так, Глеб Ланской... Обещаешь мне, что если повезет
и будешь жив, возьмешь себе батькину благородную фамилию
и его отчество?
— Обещаю, — не задумываясь, ответил Глеб. Вот уж это
он сделает с радостью. Чужую фамилию всегда носить по-
зорно, да, признаться, фамилия Телятников ничуть не под-
ходила ни отцу, ни ему...
— Мы имеем какое-нибудь отношение к генералу Лан-
скому — второму мужу Натали Гончаровой? — спросил он.
— Я думаю, да, — ответил Царев. — В вашем роду было
много генералов, графов.
Порешили на том, что Царев устроит ему побег таким
образом: вместе с завербованными бойцами Советской
Армии привезет его в свой полк, это близ города Ровно,
а оттуда ночью Глебу нужно будет перебежать к своим.
Стрельбы по нему со стороны власовцев не будет, об этом
165
он, Царев, позаботится, а вот уж как его встретят по ту
линию фронта свои...
— Форму-то мою с орденами и Звездой вернете?
— Это не трудно, — пообещал Царев. — Одежда и доку-
менты пленных в лагере. Ну с Богом, Глеб Мстиславович!
Будь она проклята советская власть, что такого парня, как
ты, обратила в свою сатанинскую веру! Ладно, пока ты знал
ее с одной, парадной стороны, скоро узнаешь и с черного
хода...
— Георгий Святославович, узнайте про отца? — напос-
ледок попросил Царева Глеб.— Может, жив? В плену, как
и я?
— Это я тебе обещаю, — сказал полковник. И опять
летчику почудилось, что Царев что-то скрывает от него.—
Что-что, а документация у немцев на высоте. Все запи-
сывается в гроссбухи, все нумеруется... Какой у тебя-то
номер?
— Тринадцатый...
— Будем надеяться, что для тебя это число счастливое, —
вздохнул Царев.
В Магаданском лагере Глеб часто вспоминал полковника
Царева: умный был человек! Далеко смотрел вперед. И почему
был? Может, он и сейчас жив-здоров! Умных людей Бог
бережет.
Вспомнилась их беседа о Боге уже в Ровно, куда они
вскоре прибыли с воинским эшелоном. Царев утверждал, что
отец был глубоко верующим человеком и очень жаль, что он
не привил веру в Бога сыну... Тогда смешно было Глебу
слушать Царева, но позже, в лагере, он все чаще и чаще
задумывался о Боге. В лагере много было верующих. И как
правило, это были честные, хорошие люди, в отличие от
оголтелых подонков уголовников. У тех был свой бог —
сатана, которому они и поклонялись, сея в лагерях зло,
ненависть, жестокость.
От этих мыслей отвлекла его мать, принесшая в солдат-
ском алюминиевом котелке обед. Пользуясь погожим днем,
Глеб предпочитал поесть на стройке. Мать разложила на
досках хлеб, картошку с мясом в тарелке, выставила бутылку
молока. Дьякон Евлампий — он вел все хозяйство отца
Константина — держал в хлеву корову, в пристройке с десяток
кур, уток, гусей.
— Мама, хороший человек был Георгий Святославович
Царев? — спросил он.
— Почему был? Я Богу молюсь за его здоровье. Благо-
родный, дворянин, боевой офицер. И Мстислав уважал его.
Он жив, так же как и твой отец. Мое сердце чует это, Глеб.
Но судьба у них другая, чем у нас...
— А Георгиевские кресты отца ты сохранила?
166
— Хочешь посмотреть? — улыбнулась мать. — Я рада, что
он тебе в Куженкино рассказал, кто мы на самом деле. От
своих предков отказываться грех.
Улыбка молодила ее, но морщинки скопились возле синих
глаз. Все еще что-то оставалось у статной Лужиной от
троянской Елены Прекрасной.
— Война ведь была, от нашего дома ничего не осталось...
— С иконой Божьей Матери и боевыми отцовскими
наградами я никогда не расставалась, — сказала мать. — Это
самое дорогое, что у меня есть.
3. Старший оперуполномоченный НКГБ
Старший оперуполномоченный великолукского НКГБ
Петр Афанасьевич Сериков сидел в квадратном кабинете
нового четырехэтажного здания в центре города и листал
папку с делом Телятникова Глеба Егоровича. С фотографии
на него смотрел молодцеватый подполковник авиации. На
летном кителе четыре ряда колодок, над которыми Звезда
Героя. Взгляд спокойный, открытый, лицо правильное, круп-
ные умные глаза. Вот только на черно-белой фотографии
не определить, какого они цвета. Безукоризненное личное
дело до той поры, когда летом в 1944 году он не вернулся
на полевой аэродром с разведывательного полета. Дальше
начиналась какая-то галиматья: через две недели в районе
осажденного города Ровно подполковник Телятников живым
и невредимым перешел ночью линию фронта и оказался
снова у своих. Допрос в СМЕРШе выявил, что он был
подбит «мессершмиттом» в воздушном бою, приземлился с
парашютом на территории врага, был захвачен автоматчи-
ками в плен, попал в концлагерь и при активной помощи
старинного друга отца, Георгия Святославовича Царева,
бежал из концлагеря и даже прихватил с собой летную
одежду и правительственные награды, отобранные немцами.
Царев был полковником Добровольческой армии лютого
врага и изменника Власова, казненного уже после войны.
После тщательной проверки капитан Телятников — он тогда
был в этом звании — летал на истребителях до самого
конца войны, сбил множество немецких самолетов, был
повышен в звании до подполковника, но вторую Звезду
Героя не получил, хотя и был представлен командованием
авиационного корпуса. Не был назначен командиром полка.
Причина: неясности его поведения в плену у немцев, тесный
контакт с изменником Родины, бывшим белогвардейцем Ца-
ревым. По этой же причине не был принят слушателем
Авиационной академии, хотя экзамены сдал на отлично. В
деле было и заявление Телятникова с просьбой переменить
фамилию Телятникова на Ланского. Отец Глеба был царским
167
офицером в чине подполковника, не раз совершал герои-
ческие поступки на железнодорожном транспорте, где он
много лет проработал, и погиб в бою под Ржевом смертью
героя. Могила неизвестна. «Дурак он, или очень уж честный
и принципиальный человек? — размышлял, глядя на фо-
тографию молодого подполковника со Звездой Героя Се-
риков. — Какого дьявола ему нужно было рассказывать о
прошлом отца? И требовать вернуть ему его „девичью"
фамилию? Сам ведь себе все испортил...»
То, что Телятников-Ланской не враг и не завербо-
ванный немцами шпион, он не сомневался. Стал бы
шпион городить в своих письменных показаниях и за-
явлениях такой огород! А этот просто сам топил себя
с головой... Павел Афанасьевич прошел всю войну до
Берлина. Дважды был ранен, имеет много боевых наград.
После войны партия направила его в органы, и вот
он, капитан НКГБ, сидит в отдельном кабинете и листает
дела подозрительных фронтовиков. Сам фронтовик, он
уважал военных, тем более таких героев, как Телятников.
Разве он виноват, что его отец переменил фамилию?
Почему это произошло, теперь уже невозможно выяснить,
старшего Ланского нет в живых, да и дело у него
чистое. Разве мало бывших царских офицеров верой-
правдой служили советской власти? Вспомнить хотя бы
генерала Игнатьева. О нем Сериков читал еще в школе.
Дело Глеба Телятникова попало к нему потому, что
досрочно вернувшийся из мест заключения, бывший лет-
чик-истребитель подал заявление в Великолукский аэро-
порт, предлагая свои услуги в качестве летчика граж-
данской авиации. А в аэропорту и всего-то десяток старых
«ПО-2» и один «Дуглас». В дни праздников летчики катают
на них горожан. И еще опыляют по договору с колхозами
поля. В отделе кадров, увидев, что Телятников был осуж-
ден, переслали заявление в Великолукское НКГБ. Берия
уже был расстрелян как шпион и враг народа, Пред-
седателем Совета Министров назначен Маленков, а Пред-
седателем Верховного Совета — Ворошилов. В сентябре
1953 года избрали Первым секретарем ЦК КПСС Никиту
Сергеевича Хрущева.
Местное НКГБ уж который год подбирало в Великих
Луках и области бывших полицаев, дезертиров, завербованных
немцами шпионов. В газетах публиковались статьи из зала
суда. Приговоренных к смерти расстреливали в подвалах
громадного четырехэтажного здания НКГБ, чтобы горожане
не слышали выстрелов, во дворе урчали моторами тяжелые
грузовики. Гарь залетала в форточки кабинетов работников
органов. Работы было по горло, каждую ночь оперуполномо-
ченные НКГБ стучали в двери подозреваемых и увозили в
168
подвалы своего мрачного здания на «воронках». Приходилось
допрашивать и расстреливать и Петру Афанасьевичу Серикову.
Такая уж у него работа. По началу он несколько раз приходил
к своему начальнику отдела с докладом, что у него есть
некоторые сомнения в виновности задержанных ночью, но
тот однажды его резко осадил, заявив, что слюнтяйства и
либерализма по отношению к врагам он не потерпит. И
Сериков смирился, в НКГБ часто повторяли, что честные
люди к ним, чекистам, не попадают...
Решать судьбу Телятникова-Ланского придется ему еди-
нолично, на заявлении недвусмысленная резолюция полков-
ника: «Разобраться и доложить!»
Закрыв дело, Петр Афанасьевич встал из-за письменного
стола с белой чернильницей из уральского камня и двумя
телефонами — внутренним и городским — и вышел в длинный
извилистый коридор с десятками дощечек на дверях. Фамилий
не было, одни номера. Не было у оперуполномоченных и
секретарей-машинисток. Лишь начальник Управления и его
заместители имели их.
— Заходите, —- кивнул он сиротливо сидевшему в ко-
ридоре напротив его двери вызванному повесткой Телят-
никову.
Было шесть часов вечера. По укоренившейся сверху при-
вычке оперуполномоченные задерживались на работе до-
поздна, а когда была очередная операция по задержанию,
и до утра. Подкреплялись в столовой и буфете на первом
этаже. Сентябрь выдался в этом году теплый, солнечный.
Каждое воскресенье горожане выезжали за город за гри-
бами-ягодами. Петр Афанасьевич тоже несколько раз вы-
бирался в Опухлики, но до сбора грибов-ягод дело не до-
ходило: вместе с приятелями и приятельницами они быстро
напивались на берегу огромного красивого озера Малый
Иван и разбредались со своими подружками по укромным
местам. Сериков не женат и предпочитал веселые холостые
компании. Вместе с приятелями из Управления частенько
ходил в Облдрамтеатр, не на пьесы, конечно, а на танцы,
где можно было познакомиться с девушками. Начальство
довольно равнодушно смотрело на пьянки-гулянки своих
сотрудников в свободное время. Понимали, что после гряз-
ной, нервной работы в подвалах Управления им нужно
разрядиться. Не прощалась лишь болтовня, связанная с их
секретной работой.
Сериков посадил Телятникова напротив себя на стул, как
раз напротив портрета Дзержинского/ что был у него за
спиной. Портрет нового министра НКГБ еще не прислали
из Москвы, как и Первого секретаря ЦК.
Сразу видно, что лагерь наложил на лицо бывшего летчика
свой отпечаток. Перед ним сидел не тот улыбчивый летчик
169
со Звездой Героя, что на портрете в его личном деле, а
зрелый, угрюмый мужчина, выглядевший старше своих трид-
цати шести лет. Еще лагерная бледность не сошла с его
осунувшегося лица. Петр Афанасьевич полагал, что летчик
был осужден безвинно, обычно такие люди ожесточаются в
лагерях, становятся нетерпимыми к существующему строю.
Очевидно поэтому нередко отсидевшим свое политическим
заключенным перед освобождением накидывают новый срок.
Не хорошее поведение, сидеть бы еще и сидеть Телятникову
в Магадане. Впрочем, он там не сидел, а работал, и работал
хорошо, о чем свидетельствуют рапорты начальников лагерей.
Сериков не мог напустить на себя неприступность, жесто-
кость, ведь перед ним сидел фронтовик, Герой Советского
Союза! А на войне ордена получали в основном храбрые
люди, особенно в авиации. Около тридцати самолетов сбил
Телятников, был представлен ко второй Звезде Героя... Почти
Покрышкин или Кожедуб!
— Неужели вам хочется летать на этих фанерных лохан-
ках? — сказал Сериков, нарушая принятый протокол допроса.
Да и не допрашивать он будет летчика-фронтовика... Не
заметно было, чтобы тот мандражировал, что довольно часто
наблюдал старший оперуполномоченный в своем кабинете.
Воевал, рисковал жизнью, был в лагерях, чего ему еще
бояться?..
— Я ведь летчик, в небе себя чувствую лучше, чем на
земле, — ответил Телятников.
И хотя эта фраза прозвучала несколько высокопарно, он
не рисовался. Соскучился по штурвалу, небу...
— Вы были шофером, трелевщиком, трактористом и даже
этим... — Сериков перевернул несколько страниц дела. — Рас-
кряжировщиком. Это еще что за чертовщина? — искренне
удивился он.
— Раскряжевщиком бензопилой очищал поваленные
сосны и ели от ветвей, — легкая улыбка тронула твердые
губы летчика. — Я столько повалил деревьев в лесу, что
теперь, наверное, одной жизни не хватит, чтобы посадить
Другие.
— Переживали, когда узнали, что Сталин умер? — вдруг
спросил старший оперуполномоченный. Помнится, он напил-
ся в марте, как свинья и выл в своей комнате, закрыв голову
подушкой. За «вождя и учителя» он не раз со своей ротой
ходил в атаку...
— Нет, не переживал и не рыдал, — честно ответил
Ланской. — Да и никто из лагерников не жалел о нем,
наоборот — ликовали. В лагере я прошел полный курс
новейшей политграмоты. Там было немало и тех, кто шел в
атаку, вопя: «За Родину, за Сталина!» А кончилась война, и
он нас... отблагодарил, земля ему пухом!
170
— В Мавзолее покоится, рядом с Лениным, — поправил
оперуполномоченный.
— Да? — усмехнулся Глеб Мстиславович.— А я и не
знал.
Сериков машинально взглянул на дверь: не слышал ли
кто-нибудь в коридоре этих слов? Впрочем, дверь плотная,
даже если крикнешь, не слышно, а кабинеты оперуполномо-
ченных не прослушиваются. У них, в Управлении, вообще
заведен такой порядок, что никто не должен знать ничего
про своего соседа, коллегу. Лишь по большой пьянке в кругу
друзей кое-что можно было услышать любопытное... Он и
сам месяц назад «отличился»! Загуляли с субботы на воскре-
сенье на его холостяцкой квартире на улице Ботвина. Было
выпито на каждого брата минимум по «килограмму». Энка-
гэбэшники умели пить и не терять головы, но в тот вечер
бес попутал Петра Афанасьевича: взял и рассказал, как они
давеча брали ночью генерала в подштанниках... Через пару
дней его вызвал полковник — начальник следственного отдела
и сказал:
— Еще раз раскроешь свою пасть по пьянке насчет
нашей работы — считай, что сам поставил крест на своей
карьере, Сериков! А пока я попридержу твое представление
на майора.
В стенгазете «Дзержинец» вскоре появилась карикатура:
разбитое яйцо, из которого выглядывает он, улыбающийся
Сериков, а внизу подпись: «Сроду болтун!» Редактору стен-
газеты майору Рябинину пришлось выставить две бутылки
коньяка, чтобы он поскорее выпустил новую стенгазету, а
эту снял...
— Вы всегда так откровенны? — полюбопытствовал стар-
ший оперуполномоченный.
— Я думаю, вы и так все про меня знаете, — рав-
нодушно ответил Глеб Мстиславович. — А врать смолоду
не привык.
— Не все равно вам было, какая у вас фамилия?
— Я не хочу быть Иваном, не помнящим родства,—
проговорил Ланской. — Нашей фамилией можно гордиться:
известная в дореволюционной России фамилия.
— Тем, что ваш предок женился на вдове Пушкина? —
блеснул эрудицией старший оперуполномоченный.
— Ланские верой-правдой служили царю, Отечеству и
дослуживались до генералов, даже членов Государственного
Совета, — внушительно заметил Глеб Мстиславович.
— Ладно бы слышать это от вашего отца — старорежим-
ного человека, но от вас... — покачал головой с буйной
темно-русой шевелюрой Сериков.
— Вот так и пишется теперь «новая история»: все про-
шлое — плохо, а все нынешнее — прекрасно! Не выкинули
171
же на свалку истории имена Александра Невского, Кутузова,
Ушакова? Даже орденами их имени в войну награждали.
— Ордена-медали нам с тобой не дали... — рассеянно
пропел старший оперуполномоченный.
— У меня их просто отняли, — сказал Ланской.
— Это я так, — улыбнулся Сериков. — Песню вспом-
нил...
— Я от немцев вынес за пазухой свои награды, а... ваши
сотрудники все отобрали.
— Что же нам делать? — вырвалось вместе со вздохом у
Серикова. Бывший летчик ему все больше нравился, и хоте-
лось как-нибудь ему помочь. Но как?
Будто прочитав его мысли, Ланской сказал:
— Товарищ капитан, я хочу носить фамилию своего отца
дворянина Мстислава Юрьевича Ланского. Это достойная
фамилия, и уверяю вас — в нашем роду врагов России и
предателей не было никогда. Да это можно уточнить и в
старых архивах.
— Вы подали заявление в паспортный стол?
— Как только вернулся из лагеря в Великие Луки,—
сказал Глеб. — Лично начальнику паспортного стола.
— Вот бюрократы! — поморщился Петр Афанасьевич и
снял трубку: — Девушка, соедините меня с начальником
горотдела милиции... Алло, это Ильин?.. Привет тезка, говорит
капитан Сериков. Тут у меня сидит Телятников... A-а, слышал
про такого? — Он подмигнул Ланскому. — Так чего же твоя
канцелярская крыса из паспортного стола не поменяет ему
паспорт на новую фамилию? Его можно понять: какой-то
Телятников или предок генерала Ланского, а?
Трубка глухо рокотала, слов было не разобрать. Сериков
внимательно смотрел на Глеба Мстиславовича. Он был рослым
с густыми каштановыми волосами, зачесанными назад, но
они все равно гребнем топорщились на голове, лицо грубо
вырубленное, с крупным носом, глаза светлые, но во рту
поблескивают с пяток золотых зубов. Был он в армейской
форме, с орденскими колодками на зеленом кителе и гвар-
дейским значком. На фронте капитан Сериков командовал
батареей знаменитых «Катюш». Дал фрицам жару! Положив
трубку, он взглянул на Ланского.
— Идите прямо сейчас к начальнику паспортного стола,
заявление, две фотографии, метрику, чтобы все было по
форме... — он похлопал ладонью по закрытой папке. — Те-
лятников вы или Ланской? Какая разница? У нас-то вы тут
весь, как голенький!
— Какая разница? — усмехнулся Глеб Мстиславович. —
Для меня — огромная! Чужая фамилия давит тебя, как скала.
Наш род древний, и как я говорил, ничем не посрамил себя
и Отечество и, надеюсь, не посрамит!
172
— Но друг-то вашего отца — Царев — оказался преда-
телем? — напомнил Сериков.
— Да нет, он сразу после революции не принял советскую
власть, большевиков...
— Может, и ваш отец не принял, раз сменил фамилию, —
проницательно заметил Петр Афанасьевич. — Но он же не
перешел на сторону немцев? Воевал как герой и положил
фрицев видимо-невидимо, об этом писали во фронтовых
газетах. Да, десять танков подбила его рота. А это не фунт
изюму!
— Мне Царев помог бежать из плена, и я ему благода-
рен, — упрямо возразил Ланской. — Он скорее противник
советской власти, а не предатель.
— Хотел бы я его видеть сейчас на вашем месте, вот
здесь, — зло проговорил Сериков. Он ненавидел трусов, пре-
дателей и полицаев, пытавших и расстреливавших своих
русских еще безжалостнее, чем немцы. Узкие губы его сжа-
лись в полоску, глаза округлились. — Ладно, Телятников,
пардон, Ланской, черт с ним, с Царевым, может, его пар-
тизаны давно на березовом суку повесили или смершевцы
расстреляли без суда и следствия, давайте думать, что делать
с вами?
— У меня мать, — он чуть было не сказал и сын, но
решил умолчать: у сына тоже другая фамилия, другой отец.
Сам слышал, как он назвал этого хромого папкой. — В общем,
без работы я не привык жить, товарищ капитан.
— Звать меня Петром Афанасьевичем...— Лицо его
снова разгладилось, в светлых глазах что-то сверкнуло ве-
селое. — Я верю, Ланской, что вы не доставите нам никаких
хлопот, но вот с работой... Начальники отделов кадров въед-
ливые как жуки-короеды! Проклятые перестраховщики! Обя-
зательно вам нужно летать или еще походите по земле
ногами?
Сериков знал, что полковник не одобрит его просьбы о
принятии на работу в аэропорт Ланского; самолеты, радио-
станции, передатчики — все это противопоказано по правилам
органов только что вернувшемуся из мест заключения быв-
шему зеку. Ему даже не разрешено три года проживать в
Москве и Ленинграде, не говоря уже о закрытых городах.
Амнистия не снимает судимости и не восстанавливает осво-
божденного в гражданских правах... И тут он вспомнил про
бумагу, которую переслали им из горисполкома: Московская
Патриархия просила председателя горсовета выделить бригаду
строителей для капитального ремонта местной Казанской
церкви, все расходы брала на себя епархия, что для разру-
шенного войной города немаловажно, перетрусивший чинов-
ник не смог сам решить этот пустяковый вопрос и обратился
в НКГБ. Начальник Управления ничего против ремонта
173
обшарпанной церкви не имел. В войну круто изменилось
негативное отношение советской власти к церкви и церков-
нослужителям. Они посильно помогали своими средствами
Красной Армии, поддерживали боевой дух верующих, отправ-
лявшихся на фронт... ,
— Вы живете рядом с Казанской церковью,— сказал
Сериков. — Ее собираются ремонтировать, не хотите возгла-
вить бригаду строителей?
О ремонте церкви и отпущенных на это средствах Глеб
Мстиславович слышал от отца Константина. Что ж, это не
худший вариант...
— Как вы относитесь к Богу? — с любопытством по-
смотрел на него старший оперуполномоченный.
— Как можно относиться к Богу? — улыбнулся Лан-
ской. — Бог не раз меня спасал во время воздушных боев,
не дал ни за грош погибнуть в лагере, почему бы мне не
отремонтировать Его храм?
— Странный вы человек, Ланской! — покачал головой
Петр Афанасьевич. — Вы же были коммунистом?
— Был, — уронил Глеб Мстиславович. — Теперь я бес-
партийный.
— Судя по вашему тону, вы и не стали бы восстанавли-
ваться в партии?
— Не стал бы, — опять с обезоруживающей откровеннос-
тью ответил бывший летчик. — Когда меня арестовали, партия
и палец о палец не ударила, чтобы меня защитить.
«Другой на моем месте помотал бы кишки на барабан
этому чудику! — со смешанным чувством раздражения и
уважения подумал Петр Афанасьевич.— А, черт с ним! Не
партийца же посылать ремонтировать церковь? И мой на-
чальник только скажет спасибо, что засунул бывшего зека на
колокольню...»
Старший оперуполномоченный больше не стал диску-
тировать на эту скользкую тему, он был доволен, что с
честью вышел из трудного положения: не раздразнил своего
шефа — полковника и вроде бы помог с работой бывшему
летчику.
— Желаю успеха, — встав из-за стола, он протянул жи-
листую руку. — Глеб Мстиславович Ланской! Получите
новый паспорт и приступайте к работе. Священник вас
оформит, горисполком выдаст трудовую книжку... — не удер-
жался и сострил: — Да будет пребывать с вами Господь
Бог. Аминь!
Уже выйдя на улицу, где начали сгущаться ранние осенние
сумерки, Ланской вдруг вспомнил, что на стене кабинета
старшего уполномоченного не было портрета Сталина. Дзер-
жинский висел, а вождя всех народов не было! Сколько
кабинетов разных следователей и «граждан начальников»
174
прошел за восемь лет лагерей Ланской, и везде ему чуть
приметно с хитроватым прищуром улыбался с портретов
усатый Сталин. Эти, органы, раньше всех в стране реагируют
на малейшие перемены в правительстве. И по радио что-то
перестали упоминать Сталина. О Ленине — да! Об этом
болтали и писали везде, не переставая. Иногда у лесных
костров он, Глеб-раскряжевщик, вместе с другими зеками
меланхолически распевал: «Товарищ Сталин, вы большой
ученый, а я простой советский заключенный...» Это было
уже после смерти тирана.
Неужели и него, погубившего миллионы людей, наконец-
то началась всесоюзная облава?..
4. На острове Дятлинка
Расположившись под огромным кленом, свесившим ветви
с желтыми и красными листьями почти до самой воды, Глеб
Мстиславович наладил две удочки, нанизал на крючки крас-
ных навозных червей и забросил в темную у берега воду.
Гусиные поплавки с красными кончиками весело закачались.
Здесь не чувствуется течения, а вот на середине вода, завих-
ряясь, устремляется по руслу в Низы. В прибрежной осоке
скопились палые листья, стоит подуть посильнее ветру, и с
деревьев острова Дятлинки срываются в Ловать осенние
листья. Большинство уносит течение, а некоторые прибивает
к берегу, где они и покачиваются вместе с осокой и камы-
шами.
Это тихое местечко Глеб облюбовал давно, отсюда не
видно деревянных домов и особняков, построенных на Дят-
линке после войны для областного начальства. Дальше, на
высоком берегу Ловати, виднеется с задней стороны бело-
зеленое трехэтажное здание обкома КПСС, от острова к
тому берегу подвешен на тросах мостик для пешеходов.
Говорят, что первый секретарь обкома утром через него
пешком ходит на работу. У подвесного моста есть даже
перила — натянутые тросы. В ветреную погоду дятлинские
ребятишки любят раскачиваться на мосту, глядя в бурлящую
под ним воду.
Сентябрьский день был теплым, солнечным, переклика-
лись на деревьях птицы. Ласточки уже улетели, а скворцы
еще стаями собирались на лугах, готовились с выросшими
птенцами к путешествию в дальние теплые страны.
Глеб Мстиславович знал, что она скоро придет. Не было
еще ни разу, чтобы Галина Буркова не появилась на берегу,
когда он приходил сюда на рыбалку. В первый раз это
случилось так.
Приехав из Бологого в Великие Луки к матери, Глеб
Мстиславович — он тогда еще не работал — пошел на
175
Дятлинку поудить с берега рыбу. Было это в августе, день
как и нынче стоял теплый, рыба клевала. В жестяном ведерке
уже плескались с десяток плотвин и окуней, когда к нему
подошла статная женщина в короткой черной юбке в обтяжку
и в шерстяной кофте, большие груди вздымали ее. Лицо
миловидное, у светлых глаз собрались мелкие морщинки,
губы полные, чувственные, и в глазах пляшут, как пишут в
книгах, маленькие бесенята. На вид ей лет сорок.
— Уж не сын ли Егора Анисимовича Телятникова? —
поздоровавшись, полюбопытствовала женщина.
Глеб кивнул. У него уже был на руках паспорт с фамилией
Ланского. Он взмахнул удочкой, положил ее на травянистый
берег возле вылезших из земли корней клена.
— Вы знали отца?
— Хороший человек был, царствие ему небесное,— с
чувством произнесла женщина.
— Может, еще и жив, — вырвалось у Глеба. Он никак
не мог примириться с мыслью, что отец мертв. Это просто
не укладывалось в его сознании. Могучий, уверенный в себе,
всегда находящий выход из любого отчаянного положения,
не мог в понимании сына Мстислав Юрьевич Ланской
умереть. Он любил жизнь, жену, его, Глеба. Да и мать не
сомневалась, что жив, находится где-то на чужбине.
— Я в «Великолукской правде» прочитала, что он
погиб смертью героя, сражаясь с фашистами, — сказала
женщина.
Она стояла перед ним в резиновых тапочках, полные
белые ноги были без чулок. Из-под юбки соблазнительно
выглядывали круглые колени, бедра у нее мощные, крутой
зад, как говорится, баба в самом соку! И Глеб Мстиславович,
отвыкший даже от запаха женщины, вдруг почувствовал такую
неодолимую тягу к ней, зрелой налитой женщине, что с
трудом удержался, чтобы не обхватить ее ноги и не повалить
прямо здесь в траву на пустынном берегу Ловати. Деревья
еще не облетели, из-за них не видны дома. Взрослые на
работе, детишек не слышно. А она с улыбкой Джоконды
смотрела на него, и непонятно было, чего она хочет, о чем
сейчас думает.
— И мой муж был убит под городом Борисовым. Где
это?
— В Белоруссии, — облизав пересохшие губы, хрипло
произнес Глеб, а про себя подумал, что она, наверное,
колдунья. Никогда еще он не чувствовал такого всепоглоща-
ющего влечения к совсем незнакомой женщине, она будто
излучала какие-то странные токи, возбуждающие его.
— А ты красивый, — певуче проговорила она и улыбну-
лась. — Как и твой отец. Не женат еще?
— Был женат, да жена бросила меня...
176
— Не верю, — серебристым колокольчиком раскатился ее
смех над ним. — Таких, как ты, не бросают! Признайся, что
сам ушел...
— Как вас звать?
— Галина Буркова, Галя, — ответила она. — И еще меня
зовут Колдуньей. Хочешь, по руке погадаю?
Улыбка у нее красивая, зубы белые, а в глазах барха-
тистый блеск.
— Я не верю в колдовство, — пробормотал он, но в душе
был уверен, что она его околдовала. Сладкое предчувствие
накатывалось на него, кружило голову.
Поплавок задергался и ушел под воду, но он не поше-
велился. Смотрел снизу вверх на ее ноги, пока юбка, будто
сама по себе, не приподнялась еще выше, показав молочно-
белую ляжку, гладкую как атлас.
— Я и без карт и твоей ладони знаю, о чем ты сейчас
думаешь, — мягко прозвенел ее голос, он был грудным,
волнующим.
— Тогда пошли к тебе, — сказал он и поднялся с примятой
травы, наступив на удочку. Теперь они смотрели в глаза друг
другу. Он выше ее на полголовы. Улыбка Джоконды застыла
на ее полных губах, они немного раздвинулись, показался
острый красный кончик языка, затрепетал между губами и
снова спрятался.
Это было чем-то новеньким для него. Такого еще он не
видел.
— Ты высокий, как твой отец, — сказала она. — А глаза
у тебя матери.
— Ты так хорошо знаешь нашу семью?
— Я девушкой была влюблена в твоего отца, — просто-
душно призналась она. — А он и не знал об этом. Пряталась
на кладбище за могилами с мраморными памятниками и
наблюдала за ним и отцом Константином. Они часто вечером
гуляли возле церкви и беседовали. Сидели под березой у
крыльца. Твой отец очень любил Елену Прекрасную — твою
мать.
— Ты все знаешь! — усмехнулся Глеб Мстиславович. —
Не знаешь только, что у моего отца была фамилия не
Телятников, а Ланской. И звали его не Егором Анисимовичем,
а Мстиславом Юрьевичем. И был он полным Георгиевским
кавалером в первую мировую войну.
Почему он это ей сказал, и сам не знал. Она рассмеялась,
взяла его за руку и, чуть ли не коснувшись его щеки губами,
прошептала:
— А ты другой, Глеб Мстиславович, ты сейчас никого
не любишь, но скоро будешь с ума сходить от большой
любви...
— К тебе? — вырвалось у него.
177
— Меня ты тоже запомнишь на всю жизнь, — шептала
она, глядя будто сквозь него.— Но полюбишь другую, кра-
сивую, тонкую, печальную...
— Колдуй, колдуй, — сдавленно сказал он.
— Ты мне и без всякого колдовства приглянулся, милый.
Негоже такому видному мужчине быть одному. Пойдем,
касатик...
Она, смеясь, повлекла его за собой по едва приметной в
траве тропинке к небольшому дому с перекопанной клумбой
под окнами. Походка у нее легкая, плывущая, а рука мягкая,
горячая. И запах от нее исходил волнующий, приятный, запах
парного молока и хмельного болотного растения — багуль-
ника.
Все в нем радостно пело от волнующего ожидания счас-
тья. Ему тридцать шесть лет, он здоров и силен, а женщину
не обнимал вот уже несколько месяцев. А это ненормально
для мужчины в расцвете лет. Ему уже снились сексуальные
сны. Лариса Любшина — его бывшая жена (он получил
в лагере извещение о разводе) — сильно подорвала его
былое уважение к слабому полу, а когда он увидел ее
огрузлую, расплывшуюся на крыльце старого дома в Бо-
логом, то и не захотел подойти, заговорить. Лариса любила
подарки, а у него в рюкзаке, кроме хлеба, ничего и не
было. Ночью ему снились странные сны, где он обнимал
и целовал каких-то неземных женщин с золотыми волосами
и прозрачными как хрусталь глазами...
Лагерная жизнь отрывает мужчину от женщины на дол-
гие годы. И он слышал от тех, кто побывал на воле и
снова вернулся в лагерь, что очень трудно начинать сек-
суальную жизнь с женщиной. Все затвердевает внутри от
воздержания, будто покрывается коростой, наверняка что-то
кладут им в тюремную баланду, как солдатам в армии бром,
чтобы молодые мужчины не сходили с ума по женщине,
но не было дня, чтобы зеки, блестя глазами, не рассказывали
вечерами на нарах о своих былых любовных похождениях.
Послушаешь их, так можно подумать, что воровской мир
обслуживают только писаные красотки и кинозвезды... Ко-
нечно, в основном это были вдохновенные фантазии из-
голодавшихся мужчин...
В лагере у него было несколько любовных встреч с
арестантками и вольнонаемными из санчасти, иногда началь-
ство позволяло некоторым зэкам малость поразвлечься, тем,
к кому оно благоволило. В бараке ночью к нему на первом
году сунулся один из лагерных педерастов, Глеб давно ловил
на себе его масляные взгляды и замечал мерзкую похотливую
улыбочку. Это был вор-карманник, сидевший уже не раз.
Кроме презрения и отвращения педерасты ничего у него
больше не вызывали. Ему противно было смотреть, как они
178
ходят парочками, сюсюкают, почти не стесняясь соседей,
совокупляются на нарах, накрывшись с головой одеялами.
Работая с лесорубами в лесу — он был там бригадиром или
«бугром», как там его называли, — Глеб попросил офицера,
чтобы всех педерастов активных и пассивных убрали из его
бригады. А того «пидора» он так отделал, что на носилках
унесли в медсанчасть и больше Ланской его не видал, зато
«козлы» и «петухи» навсегда оставили его в покое. Слухи в
лагерях быстро распространяются...
Пришлось и ему в бараке помахать кулаками да и не
только кулаками — два раза пускал в ход и заточку, чтобы
отстоять себя и свою независимость от разной нечисти,
особенно от уголовников. Одного убийцу собственноручно
зарубил на делянке топором, когда тот разделывал у пова-
ленной сосны финкой словно кабанью тушу одного проиг-
ранного в карты зэка из политических. Ему ничего за это не
было, только на два месяца перевели в другую зону, чтобы
уголовники немного успокоились... Это был, пожалуй, самый
страшный период в его лагерной жизни: рецидивисты творили
свой беспощадный суд в зоне, и остановить их или помешать
расправе никто не мог. Надзиратели после отбоя редко
появлялись в бараках. Но пахан на «правилке» вынес решение
не трогать Героя-летчика, мол, зарубленный сам себя наказал,
не нужно было убивать проигранную жертву на глазах у зэков,
это было ведь не наказание за что-либо серьезное, а проигрыш
в карты...
Галя Буркова привела его в небольшой, с одной стороны
оштукатуренный дом с крашенной железной крышей. В
комнате чисто, у стены большая двуспальная кровать с пятком
подушек мал мала меньше, над ней имевший большое хож-
дение после войны бархатный коврик с двумя перевившими
длинные шеи целующимися лебедями. На полу — серые
домотканые половики, на окнах — тюлевые занавески. Он
обратил внимание, что нет ни одной иконы, о чем и сказал
хозяйке.
— Я ведь колдунья, сладкий мой, — гортанно проворко-
вала она, обволакивая его призывной улыбкой. — У меня
другой бог... Он тоже сильный и многое может.
— Это что же — сатана? Или дьявол?
— У моего бога много наименований, — балагурила Бур-
кова. — Вот прошу его научить меня на помеле летать на
бесовский шабаш, а он не хочет.
— Сходила бы ты, Галина, в церковь, исповедалась у
отца Константина, — то ли в шутку, то ли в всерьез заметил
Ланской. — Он говорил, что изгоняет бесов...
— То-то я почувствовала, что наш попик косо на меня
посматривает, когда я прихожу на кладбище! — засмеялась
она.
179
Деловито поставила на керосинку синюю эмалированную
кастрюлю с водой, достала из старинного вишневого буфета
бутылку красного вина, зеленые стопки, нарезала хлеба,
сыра, колбасы. Движения ее полных рук экономные, не-
торопливые. Она сбросила шерстяную кофту и осталась в
тонкой полотняной рубашке, крупные соски грозили про-
ткнуть белую материю. Наверное, они у нее сейчас стали
твердыми, а вот он, сгорая от желания, с ужасом подумал,
что. длительное воздержание как бы не сделало его нынче
бессильным...
— Выпей кагора, — улыбнулась Галина. — Церковное
вино, его пьет на Пасху даже отец Константин.
Вино несколько расслабило его, она тоже выпила
две-три рюмки. Услышав побрякивание крышки на ка-
стрюле, вышла на кухню и, не прикрыв дверь, стала
лить горячую воду в белый эмалированный таз, потом
он видел ее двигающиеся над посудиной обнаженные
ноги, нагнутую темноволосую голову, белые плечи с крас-
ными полосками от бретелек бюстгальтера. Он смотрел,
и все у него внутри обмирало от ожидания, хотя и
не покидала тревога насчет его дееспособности. Несколько
раз он дотрагивался рукой до... и с ужасом чувствовал,
что «он» предательски спит! От этой мысли его бросило
в жар. Ну почему так бывает? Ты хочешь до помутнения
в голове, а инструмент твоего вожделения вял и недвижим,
будто издевается над тобой! Еще сегодня утром он не
смог сразу встать к завтраку, потому что «он» был могуч
и несгибаем. Что за чертовщина!
Она пришла из кухни ослепительно белая, не пришла а
вплыла лебедушкой в комнату, она ничуть не стеснялась своей
наготы, да и грех было стесняться. Все было при ней, ничего
лишнего, разве что круглый, как мельхиоровое блюдо, живот
был чуть полноват. Большие груди — соски действительно
были твердыми и набухшими — сохранили и без лифчика
свою округлую соблазнительную форму. Галина вызвала в
памяти картину Рубенса «Союз Земли и Воды». Она походила
на богиню Земли, роскошную, белотелую Кибелу с рогом
изобилия в руке. Картину он видел в Эрмитаже, когда сделал
пересадку в Ленинграде и у него выдался целый день до
отхода поезда в Бологое.
— Иди помойся, — с улыбкой кивнула она на кухню и
стала разбирать кровать, но он пнем сидел на табуретке и
смотрел на округлые, безукоризненной формы ягодицы, ле-
ниво двигающиеся в такт ее плавным движениям.
Он послушно пошел на кухню, разделся, аккуратно по-
ложив одежду на табуретку у окна. Немного поплескался над
тазом, набрызгав на крашеный пол, и, обнаженный, вернулся
в комнату мрачнее тучи. Она уже лежала на разобранной
180
кровати, немного раздвинув белые ноги, черные волосы на
лобке были густые, в мелких завитушках, как и под мышка-
ми — руки она закинула за голову, глаза чуть сощурила,
глядя на него. На губах колдовская усмешка. Прямо в
открытую форточку влетела синица, посверкала блестящими
бусинками глаз, трепеща крыльями у стекла, и упорхнула. За
окном краснели листья на тополе, слышались глухие смачные
шлепки — кто-то поблизости на Ловати колотил вальком по
мокрому белью. Он лег рядом с ней, почувствовав своим
бедром ее теплое округлое бедро. Рука ее скользнула по его
1руди, животу и замерла.
— Вот почему ты такой грустный, мой летчик-налет-
чик, — улыбнулась она, нежно касаясь его пальцами. Пос-
ледние слова резанули его слух. — Не думай ни о чем,
милый, просто лежи и молчи. Я уже вижу, что ты молчун,
а я вот крикунья...
Немного погодя, она рыбой белугой мягко скользнула
вниз, густые темные волосы ее защекотали его впалый
живот, нежные прикосновения ее языка вызывали до сего
мгновения никогда не испытываемые ощущения тепла и
блаженства.
— Ты действительно колдунья, Галина, теперь я в это
верю... — шептал он, обмирая от неизведанного удовольствия.
То, что она делала с ним сейчас — это было внове. Первым
его желанием было оттолкнуть ее, схватить за черные волосы
и сдернуть с себя, но жаркая волна страсти охватила его
всего, даже закружилась голова. Он видел ее затылок, колы-
хающийся в такт движениям головы, груди, атласную спину
с неглубокой ложбинкой между лопаток.
Она лишь мотнула головой, ничего не ответив. Да она и
не могла ему сейчас ответить... А он, потянув ее на себя за
белые плечи, опрокинул, перевернулся на широкой кровати
и уверенно подмял под себя... В отличие от Галины, он знал
только испытанный дедовский метод.
— Ну вот, мой сладкий, а ты боялся, — сказала она,
прижмуривая от удовольствия глаза и помогая ему. Щеки ее
разгорелись, полные влажные губы раздвинулись. — Вот так,
милый, еще, еще, еще-е-е, а-а-а!..
Она действительно оказалась крикуньей. И в порыве
страсти до крови прикусила ему нижнюю губу.
5. На колокольне
В бригаде Глеба Мстиславовича было всего три плот-
ника. Двое пьющие, третий — верующий трезвенник.
Зарплату выплачивал отец Константин два раза в месяц.
И каждый раз день-два после получки работа по ремонту
Казанской церкви шла валяй-шаляй. Такое наблюдалось
181
и на всех госпредприятиях, а возможно, и во всей стране.
Руки у Никанора Мигунова и Антипа Борисова мелко
тряслись, в покрасневших набухших глазах тоска неиз-
бывная, в общем, работниками они в эти похмельные
дни были никудышными. Приходилось Ланскому вдвоем
с трезвенником Михаилом Лапиным вкалывать за четверых.
Хорошо хоть, что Мигунов и Борисов, как бы не пере-
пивали, на леса героически поднимались. В обед проворно
бегали в центр, похмелялись бочковым пивом. Плотниками
они были неплохими, и когда хмель выветривался из
них, работали хорошо. Они не только на верхотуре латали
пробитые осколками купола, но и кирпичом с раствором
заделывали рваные дыры в стенах, стелили полы, красили.
Частенько наведывался отец Константин. Высохший, в
очках с металлической оправой, с длинной белой бородой,
но держался прямо, в своей выгоревшей рясе с досто-
инством патриарха проходил меж могил к церкви. Разум
имел ясный и службы вел исправно, вдохновенно. Го-
ворили, что ему уже за восемьдесят. Жили они в старом
доме на окраине кладбища с дьяконом Евлампием. В
миру звали-то его Семеном Ивановичем Кондаковым. Еще
мальчишкой от отца слышал Глеб Мстиславович, что в
годы НЭПа Кондаков был мелким вором, его пригрел
при церкви отец Константин и, как говорится, сделал
из него полезного и глубоко верующего человека. Дьякон
Евлампий тоже был в годах, ему, наверное, около се-
мидесяти. В темных, длинных до плеч волосах — седина,
толстогубое лицо округлое, добродушное, в серых глазах
выражение спокойной умиротворенности. В отличие от
священника он толст и приземист. Прислуживала им ма-
ленькая проворная старушка в черном. Она каталась по
дому как колобок, у нее все блестело и сияло, готовила
старикам еду, ухаживала за курами, утками.
Если отец Константин напоминал собой схимника, умер-
щвляющего свою плоть, то Евлампий походил на раблези-
анского попа, наоборот, заботящегося о своем животе. Голос
у него был густой, басистый, настроение всегда хорошее,
в живых глазах таилось лукавство. Верующие его любили
так же, как и священника. Помощников у них было хоть
отбавляй, в основном старушки. Они блюли чистоту в храме,
привели в порядок порушенные в войну могилы, собрали
в кучу у ограды рухнувшие проржавевшие кресты, жестяные
венки, расчистили песчаные дорожки вдоль рядов могил.
Здесь больше не хоронили — открылось новое кладбище
за аэропортом. Теперь похоронные процессии двигались от
центра города по Торопецкому шоссе на самую окраину.
Покойников возили на грузовых машинах с откинутыми
бортами, на скамейках возле усопшего сидели родственники,
182
а провожающие тянулись унылой колонной по гулкой бу-
лыжной мостовой.
Хоронили за аэропортом, отпевали в Казанской церкви.
Она одна действовала в Великих Луках.
Стоя в брезентовом фартуке на лесах, Глеб Мстиславович
заделывал мастерком дыру в кирпичной стене. Мигунов и
Борисов крыли оцинкованной жестью купол. Сначала его
отремонтировали, а теперь вот обшивали железом. Михаил
Лапин носил снизу цементный раствор в ведрах. Один ко-
локол сохранился, верующие привезли из сожженной не-
мцами деревни еще несколько маленьких колоколов. Дьякон
Евлампий еще до войны научился звонить в колокола и
теперь подгонял строителей, чтобы поскорее оборудовали
колокольню, на которой еще не было полов. Ему не тер-
пелось первому ударить в колокола.
Неделю назад Ланской с матерью переехали из
дома священника в свой собственный. Отец Константин
распорядился, чтобы бригада в первую очередь закончила
строительство дома Ланских, а потом уже приступила к
ремонту церкви. В доме пахло сосной, стружками, еще
не был покрашен струганный пол. Глеб Мстиславович
настоял, чтобы стены не штукатурить, школьный приятель
Дима Рогозин пообещал выписать ему вагонки. Он работал
в Дистанции пути заместителем начальника. Этой вагонкой
Глеб обобьет стены, проолифит, и не надо никакой шту-
катурки и обоев, которые отстают и быстро загрязняются.
В магаданских лагерях он вагонкой обивал стены в квар-
тирах начальников. В доме всегда будет запах дерева,
вагонка со временем темнеет, красиво выделяются сучки.
Мать не стала возражать. После гибели отца, а теперь
они оба все чаще склонялись к тому, что его нет в
живых, иначе за эти годы нашел бы способ дать знать
о себе, мать изменилась: постарела, ее ясные синие глаза
будто выцвели и глубоко спрятались в глазницах. И она
теперь мало чем отличалась от черных богомолок, яв-
ляющихся в церковь каждый день как на работу. Вместе
с ними убирала в храме, истово молилась во время
служб, носила темные одежды и платки. Стать свою
она еще не утратила, но глаза потухли, губы обвяли,
взгляд стал строгим и отрешенным. В новом доме у
них теперь по отдельной комнате, просторная кухня, кла-
довка в сенях, большая пристройка для скотины и дров.
Все было сделано прочно, добротно. Глеб Мстиславович
любил делать на совесть, того же требовал и от своих
рабочих.
Почти каждый вечер после работы он уходил на Дят-
линку. Колдунья Галина Буркова приоткрывала для него
доселе неиспытанный мир чувственного удовольствия, он
183
будто торопился наверстать с ней за все долгие годы воз-
держания в лагерях и тюрьмах. Он поражался, откуда она,
провинциалка, познала все эти разнообразные способы
секса? Он даже не подозревал, что подобное возможно!
Искусству любви в СССР не обучали, про гомосексуалистов
и лесбиянок он впервые услышал в лагере. Его бывшая
жена Лариса Любшина не доставляла ему в постели и сотой
доли того удовольствия, которое давала роскошная, бело-
телая, страстная Галина Буркова! Иногда он заявлялся домой
под самое утро, тихонько пробирался по стенке к своей
койке и, едва коснувшись головой подушки, засыпал как
убитый, пока мать утром не будила его завтракать. Она
ничего не говорила, хотя, конечно, догадывалась, где сын
проводит длинные осенние ночи. Да и могла ли она осуждать
его? Елена Ланская была умной женщиной и все понимала.
Понимала, что ее любимый сын, так похожий на Мстислава,
отходит от всего того ужаса, который пришлось ему пережить
в лагерях. И если встретилась ему женщина, которая до-
ставляет ему радость, то дай Бог ей здоровья. Она часто
молилась о счастье сына, о возвращении мужа. Иногда она
думала: не стал ли Мстислав на войне калекой? Не лишился
ли рук-ног? И потому не дает знать о себе, не хочет их
с сыном обременять? Она слышала, что есть дома для
инвалидов войны, где живут безногие-безрукие. Среди них
есть и такие, кто не дал о себе знать родным и близким.
Но нет, Мстислав не там... Он жив, пусть на далекой
чужбине, но жив... Сердцем чувствовала, что еще Бог не
призвал его к себе.
В красном углу мать повесила несколько икон, в том
числе свою любимую Божью Матерь с младенцем, в се-
ребряном окладе, постоянно теплилась хрустальная лампадка
на цепочках. Каждый вечер перед сном мать становилась
на колени и долго молилась про себя. С сыном всегда
была приветлива и ровна. Немного попереживала, когда от
богомолки узнала, с кем сын проводит долгие ночи: Галину
Буркову считали в Великих Луках распутной бабой. На
миг сжалось от нехорошего предчувствия сердце Елены Анд-
реевны, обидно, что сын нашел именно такую... А может,
она его выбрала? В вере Глеб не утвердился, хотя и не
отрицает Бога, но она еще ни разу не видела его в церкви
молящимся, не осенял он себя крестным знаменем и дома.
На службы ходил, смирно стоял в сторонке и слушал про-
поведи, службы, отпевания. И красивое мужественное лицо
его было просветленным. И сын восстанавливал Божий храм,
это ему тоже зачтется. Елена Андреевна верила, что Бог
не оставит сына, вернет его к свету и счастью. Глеб заслужил
это, невинно пострадав от проклятой советской власти! И
за что? За то, что жизни не щадил, защищая Родину. Она
184
в душе и не осуждала мужа, не вернувшегося с войны.
Его бы тоже посадили. Мстислав ни перед кем не гнул
голову. Если бы не церковь и Бог, она не знала бы, как
ей жить? И почему они с Мстиславом не завели второго
ребенка? Девочку бы? Но муж все время опасался, что их
счастье может быть недолгим: сыщики-чекисты рано или
поздно пронюхают, что он дворянин и у него другая фа-
милия. И им наплевать, что он ничего плохого не сделал
большевистскому строю, они и совсем безвинных людей
отправляли на плаху, а тут дворянин, офицер белой армии,
скрывший свою настоящую фамилию...
Она очень рада была, что сын, вернувшись из лагерей,
взял себе фамилию отца, сама же она осталась Лужиной
по паспорту. Какое это имеет значение? Она с первой
мировой войны была Еленой Ланской, а бумажки? Тьфу
на них!..
* * *
Мигунов и Борисов, закончив работу, спустились с ко-
локольни, присели на необрезные доски, закурили. Глеб
Мстиславович соскребал мастерком раствор с умело зашто-
панной стены, прошелся короткой доской с рукоятью, сгла-
живая неровности. Когда раствор подсохнет, можно и побе-
лить. День был прохладный, без дождя. Над головой про-
плывали редкие облака, нет-нет появлявшееся в туманной
небесной дымке солнце заставляло каждый не слетевший с
дерева желтый или красный лист огненно вспыхивать. Листьев
нападало на могилы много, залетали они и на колокольню.
Пока не ударили первые заморозки, великолучане каждое
воскресенье ездили за грибами. Говорили, что в лесах белых
мало, зато волнушек и груздей завались. Глеб любил собирать
грибы, но работа не позволяла и на день вырваться в лес.
Отец Константин торопил с ремонтом. Мать несколько раз
с соседкой ездила в Кунью, уже насолила кадушку отборных
волнушек.
— ...прихожу к ней, а там уже мужик с поллитрой
присоседился, — дошел до его сознания чуть гнусавый
голос Никанора Мигунова. — Выше меня на голову, и
плечи — косая сажень, ну, думаю, надо когти рвать,
а то и по ряжке схлопочешь — мужик-то позыркивал
на меня, как на врага народа! У меня тоже с собой
поллитра. К ей без бутылки не хожу. На трезвака не
подпустит. Стою на пороге, хлопаю глазами, что делать?
Сматываться или присесть за стол? Там дымится картошка,
соленые грибки в деревянной чашке... Не выжирать же
мне свою поллитру на улице?
— Будто впервой! — хмыкнул Антип Борисов.
185
— Раствор надо? — крикнул снизу Михаил Лапин. Лицо
его сверху напоминало масляный блин.
— Отдохни, — отозвался Глеб Мстиславович. — Я туг
закончил конопатить.
Лапин не любил слушать сплетни про женщин, стоило
кому-либо заговорить о своих похождениях, он морщился,
будто от зубной боли, и уходил. Он был давно женат, имел
троих детишек мал мала меньше. Высокий, худощавый с
длинными мускулистыми руками-граблями он редко улыбался.
Лицо у него круглое, лоснящееся, широкий губастый рот,
мохнатые брови и небольшие блекло-голубые глаза. Когда
после работы Мигунов и Борисов начинали распивать бутылку
у порога церкви, неодобрительно качал головой, морщился,
спешил уйти.
— Грех ведь у храма нажираться этим зельем! — говорил
он, дергая длинным носом. Когда что-либо его возмущало,
нос сам по себе дергался вверх-вниз, как у жующего траву
кролика.
Мигунов и Борисов, как это и свойственно почти
всем алкоголикам, были похожи друг на друга: одинакового
роста, с загорелыми невыразительными лицами, почти
всегда мутными глазами, и цвет-то которых невозможно
определить, хриплыми севшими от водки голосами, не-
ряшливо одетые.
У Мигунова была оторвана пуговица на рубахе, а у
Борисова — на штанах, из прорехи то и дело вылезал белый
уголок кальсон. Таких, как они, всегда можно увидеть вечером
у пивных ларьков.
— Ну, и что дальше-то? — спросил Борисов. — Турнули
они в три шеи тебя?
— Вот еще! — горделиво произнес Мигунов. — Галинка
усадила меня за стол, наложила картошки с постным маслом,
грибков, налила зеленый лафетничек. Чокнулись мы чин по
чину и выпили. Мужик поперхнулся, а я — ничего. Первая-то,
бывает, и у меня идет колом.
— Пока свою бутылку не высосешь, хрен ты уйдешь! —
удовлетворенно хрюкнул Борисов.
— Я хоть свою, а ты и чужую не пропустишь!
— Чем кончилось-то?
— А что потом было, матушки-светушки мои! — фаль-
цетом пропищал Мигунов.— Галинка, после того, как мы
все выпили и со стола подобрали, расстелила свою огромадную
кровать, разоблачилась догола и нас туда с мужиком за ручки
как на святки повела... Мне-то что, я уже под хорошей
балдой, скинул портки, рубаху, а мужик было стал выкобе-
ниваться, мол, надо этого мозгляка, значит, меня, в окошко
вышвырнуть без порток прямо в Ловать, но Галинка ведьмой
шикнула на него и сказала, что втроем-то оно еще интереснее!
186
Либо оба марш в постелю, либо вон Бог, а вон порог... И
что тут началось, Антипушка! Вот ненасытная сука, эта
Гал инка! Ей-богу, ей еще хоть роту мужиков подавай — всех
по первому разряду обслужит...
При имени Галинки у Глеба Мстиславовича заныло в
груди, он только что думал о своей Галинке с острова
Дятлинка. А когда в дальнейшем изложении Мигунова всплы-
ло еще и прозвище ее — «Колдунья», и Дятлинка, он, не
отдавая себе отчета, развернулся на месте и с ходу врезал
мощным кулачищем по круглой ухмыляющейся роже плот-
ника. Тот ойкнул, откинулся назад, спиной проломил доску,
ограждающую разрушенную стену колокольни, ноги его в
драных солдатских башмаках задрались вверх, а сам он с
отчаянным воплем повалился вниз... В самый последний
момент бригадир поймал его за одну ногу и снова втащил
на леса. Никанор испуганно моргал, из носа текла кровь, рот
в безмолвном крике открывался и закрывался.
— Ты что, бригадир? — ошалело смотрел на него
вскочивший на ноги и ощетинившийся, как побитый
пес, Антип Борисов. — Затмение нашло, что ли? Ни с
того, ни с сего...
— Никогда не надо при мне плохо говорить о женщине,
с которой ты спал, скотина,— с трудом ворочая языком,
выдавил из себя Ланской.
— Верная смерть,— поглядев вниз и сглотнув слюну с
кровью, прогнусавил Никанор Мигунов.— И костей не со-
брали бы.
— Распустил свой поганый язык, — с трудом успокаива-
ясь, произнес Глеб Мстиславович. — Какая бы ни была
женщина...
— Какая она женщина, она известная на Дятлинке
блядь... — Но увидев глаза Ланского, Мигунов захлопнул рот
и забормотал: — Ну ладно, бригадир, молчу... Только видит
Бог, я истинную правду сказал...
— Подавись ты своей грязной правдой! — прорычал
Глеб Мстиславович и, провожаемый изумленными взглядами
плотников, чуть ли не бегом загрохотал по шатким доскам
вниз.
— Чего это он? — вытирая нос рукавом пиджака, про-
говорил Никанор. — Будто про такие дела сроду не слыхивал!
— Я думал, тебе — хана, каюк! — сказал Антип. — И как
он уже налету тебя за ногу ухватил? Ну и силища!
— А я подумал, что в преисподнюю провалился и лечу
прямо в ад! — приходя в себя, в своей манере проговорил
Мигунов.
— Я от кого-то слышал, — понизил голос Антип Бори-
сов,— наш бригадир-то тоже похаживает к этой бляди Га-
линке.
187
— Да ну? — вытаращил на него мутные глаза Ми-
гунов. — Выходит, мы все тут... родственнички! Молочные
братья?
— Меня не записывай в... родственнички! — ухмыльнулся
Антил. — У меня с ей никаких шашней не было.
— Я и забыл, что у тебя машинка с перепоев барахлит!
— Я боюсь колдунов и колдуний, — кашлянув в кулак,
заерзал на доске Антил Борисов.
— Мужики, раствор нести? — снова послышался снизу
унылый голос трезвенника Михаила Лапина.
— Залей его себе в задницу! — перегнувшись вниз с
лесов, крикнул Никанор Мигунов. И шмыгнул вспухшим
носом.
б. В Облдрамтеатре
Это было единственное приличное место, не считая
клуба железнодорожников, где вечерами собиралась моло-
дежь, да и не только молодежь, отдохнуть после трудовой
недели, потанцевать. Новое с белыми колоннами здание
Облдрамтеатра стояло напротив сквера с цветным фонтаном.
С круглого гранитного цоколя взирал на проносящиеся ма-
шины по Ленинскому проспекту бюст маршала К. К. Рокос-
совского. Дважды Герой Советского Союза, знаменитый вое-
начальник Отечественной войны, оказалось, родился в Ве-
ликих Луках в семье железнодорожника. В Облдрамтеатре
шли пьесы, а после спектакля в фойе на втором этаже
начинались под оркестр танцы. Большинство молодых людей
и приходили в театр лишь познакомиться с девушками,
потанцевать. Здесь же рядом находился буфет, где можно
было выпить и закусить. Продавали водку, вино, пиво, на
витрине краснели бутерброды с икрой. В те годы почему-то
в каждом уличном ларьке продавали бутерброды с икрой.
И еще с печенью трески.
Глеб Мстиславович и Петр Афанасьевич Сериков сидели
вдвоем за квадратным без скатерти столом и вели нетороп-
ливую беседу. Перед ними два стакана с водкой, темные
бутылки «жигулевского» производства местного завода и целая
тарелка бутербродов с икрой и колбасой. Старший оперупол-
номоченный МГБ был в сером гражданском костюме, голубой
рубашке с загнутыми уголками воротника и в синем в полоску
галстуке. Каштановая грива волос спадала на уши, большой
рот улыбался, показывая золотые зубы. Свои Петр потерял
на фронте. Здесь, в театре, он был прост и обходителен.
Выпить очень даже любил, когда кончалась выпивка, пока-
зывал буфетчице два пальца. Та присылала грузную мрачно-
ватую официантку с водкой в стаканах и пивом. Здесь знали
Серикова и обслуживали быстро.
188
— И ты переживаешь из-за этой шалашевки? — усмехался
Сериков. — Да ее, лярву, Глебушка, весь город знает! Кто
только не отмечался на ней... Тебе еще повезло, что трепак
не схватил. Мне вот пришлось весной три дня колоться у
знакомого венеролога...
— И ты, Брут? — тупо уставился. на него Ланской.
Вспомнилась историческая фраза Цезаря в Сенате, когда его
там убивали. Водка уже ударила в голову. С Сериковым они
перешли на «ты». Сегодня старший оперуполномоченный ему
нравился, не заметил, как и про Галину Буркову обмолвился.
Мол, такое про нее услышал... Петр тут же подхватил эту
тему и развил. Оказывается, дятлинская «Колдунья» — из-
вестная личность в городе! После получения похоронки замуж
больше не вышла, стала открыто гулять, выпивать. Мать от
нее ушла, поселившись в деревне за Купуем. Не смогла
вытерпеть постоянных гулянок и пьянок. Работала Галина
Буркова медицинской сестрой в поликлинике. Стоило перейти
по мосткам Ловать, и поликлиника сразу за Парком Победы
виднеется. Не отказывала Галинка с Дятлинки никому, в чем
Ланской и сам убедился, услышав на лесах речи Никанора
Мигунова. Про него можно сказать —- ни рожи ни кожи,
один большой красный нос. Алкоголик и алкоголик, так и
его приняла! И еще на пару с каким-то лбом. Может, это
сильнее всего и уязвило Глеба Мстиславовича? У каждого
мужчины существует странный комплекс: создавать вокруг
понравившейся ему женщины некий романтический ореол.
Может, поэтому муж последним и узнает про измену жены?
Но и узнав, внушает себе, что это все-таки неправда. Это
когда рогатый муж любит свою жену. Несколько недель после
первой встречи ходил он будто хмельной, не было дня, чтобы
не думал о Галинке. Не мог дождаться конца рабочего дня,
чтобы с удочками для маскировки бежать к ней на Дятлинку.
Ему уже казалось, что он наконец-то встретил ту самую
женщину, о которой столько мечтал после развода с женой.
Не замечал ничего: ни тяги ее к выпивке — без того, чтобы
не распить бутылку, она не ложилась с ним в постель, — ни
голубоватых кругов под глазами, синяков на руках и ляжках,
ни снисходительно-покровительственного тона, словно она
считала Глеба своей собственностью. Пару раз не открыла
дверь, хотя он подозревал, что она дома. И что же он подумал?
Дескать, мать из Купу я приехала навестить. Мать... твою так!
Ее навещали другие мужики и даже такие, как пьяница
Мигунов, от которого немытым псом разит и застарелым
перегаром.
Допив из мутного стакана тепловатую водку и запив
пивом, Глеб Мстиславович посмотрел на бутерброд с икрой,
но закусывать не стал. Вообще-то, он пил редко, как гово-
рится, лишь по праздникам. Но случай с Галиной Бурковой
189
выбил его из колеи. В театр он пошел посмотреть спектакль
«Мера за меру» Суркова, но после первого же скучного акта
столкнулся в буфете с Сериковым. Больше они в зал не
пошли, дожидались теперь в переполненном буфете начала
танцев. Поначалу Ланской хотел лишь пива взять, но Сериков
заказал два стакана водки, а потом пошло, поехало... Много
повидал на своем не столь уж длинном веку Глеб Мстисла-
вович оперуполномоченных, следователей, конвоиров, а Петр
Афанасьевич не походил на них. Все-таки фронтовик, причем,
не «смершевец», а артиллерист, не было в нем презрения к
окружающим, подозрительности, замкнутости, свойственной
людям его новой профессии. Нормальный веселый мужик,
ничуть не притворяющийся перед ним и ничего не желающий
выведать, вынюхать. Потому и всплыло имя Галины Бурковой,
что он сразу же громогласно заговорил о «бабах», мол, нужно
заклеить парочку, о музыкантах, которые будут играть в фойе
на танцах. Есть у проклятой водки одно железное правило:
первая рюмка, обязательно тащит за собой вторую, вторая —
третью и так дальше и дальше, когда уже голова перестает
соображать. Есть, конечно, счастливые люди, которые могут
перекинуть волевой шлагбаум и после двух-трех рюмок ос-
тановиться. Подавляющее же большинство не может. А потом
дикая головная боль, депрессия, желание опохмелиться... Все
это Ланской отлично знал, но где-то внутри его расположился
широкоротый «змей-горыныч», который разевал и разевал
свою ненасытную пасть, требуя еще и еще выпивки. И уже
не думалось о завтрашнем пробуждении, головной боли,
пересохшей глотке, работе... Хорош он будет на лесах рядом
с Мигуновым и Борисовым! Чем лучше их?
— Ты не печалься, Глеб, — проницательно заметил
Петр.— Иногда полезно разрядиться, иначе можно с ума
сойти, особенно на нашей работе...— туг он оглянулся и
прикусил язык. — Впрочем, на любой работе! Ну, а что на
Гал инку напоролся, так моли Бога, что обошлось, мог бы
чего и подцепить... — он нагнулся поближе: — Тогда, после
триппера, я пришел к ней на Дятлинку и морду начистил...
Притихла было, падла, а потом! — он махнул рукой. —
Горбатого могила исправит...
Буфетчица, заметив его жест, что-то сказала официантке
и та снова принесла два полных стакана водки — з;
наливали не меньше двухсот граммов — и четыре бутылки
пива. Петр озадаченно покосился на нее, машинально дотро-
нулся до кармана, но ничего не сказал.
— Забрал бы ее к черту! — сказал Глеб. — В кутузку.
— Дело прошлое, — рассмеялся Петр. — Но баба она,
конечно, редкостная! Ноги, грудь, жопа! И потом, с кем
греха не бывает? Наверное, вылечилась, раз у тебя не ка-
пает... х-ха!
190
Смеялся Петр громко и резко. Не «ха-ха-ха», а коротко:
«х-ха!»
— Природа — сфинкс, — продекламировал мрачно Глеб
Мстиславович четверостишье Тютчева. — И тем она верней
своим искусством губит человека, что может статься, никакой
от века загадки нет и не было у ней?
— Я человек простой и говорю стихами... — рассмеялся
Петр, снова выделив последнее «х-ха».— А я вот, пони-
маешь, помню только похабные стихи. Бывало в школе
зубрю, зубрю Пушкина или Лермонтова, никак не запо-
мнить, а как услышу от кого-нибудь похабщину, слово в
слово запоминаю. Помнишь: тары-тары-тарили, попа в бане
парили...
— Про попа не помню,— перебил Глеб.
Послышался звонок, значит, спектакль закончился. По-
жилые люди спустятся вниз в гардероб, а молодежь повалит
из буфета в фойе, где папиросный дым витает, на танцы.
Петр подозвал официантку и стал рассчитываться, Глеб тоже
полез в карман, но старший оперуполномоченный строго
сдвинул черные густые брови:
— Сегодня я, а завтра ты! Х-ха!
Ланской поднялся со стула, вроде бы ноги хорошо держат,
чего нельзя было сказать про голову. Она шумела, лица
встававших из-за столов людей сливались в одно большое
желтоватое лицо с выпученными жабьими глазами по чайному
блюдцу.
— У меня туг знакомых бабенок пруд пруди, — говорил
шагающий рядом Петр Афанасьевич. — Выбирай любую! Мне
этого добра не жалко! А на Галинку с Дятлинки плюнь! С
ней можно и всерьез погореть...
— Погореть? — покосился на него Глеб, но Петр туг же
перевел разговор на другое, мол, вон там у колонны блондинка
с родинкой на щеке. Он с ней станцует, а потом передаст
ему, Глебу...
Глеб не только родинку, но и блондинку-то не разглядел
в толпе.
♦ * ♦
Конец этого пьяного суматошного вечера плохо запо-
мнился Глебу Мстиславовичу. Еще несколько раз заглядывали
они в буфет, уже с какими-то молодыми женщинами, развязно
ведущими себя. Одна взгромоздилась на колени Серикову,
тот шлепал ее по бедру, хохотал, сверкая золотыми зубами,
подмигивал приятелю, мол, давай, не теряйся... Но у Ланского
уже язык заплетался, блондинка, сидящая рядом, прижималась
к нему, что-то трещала, но он плохо понимал. Запомнил, что
Петр называл ее Люля. Именно Люля, а не Ляля. У блондинки
191
мелкие кудряшки на голове, накрашенные губы и родимое с
пятак пятно на щеке. Невысокого роста, когда они танцевали,
она едва доставала головой до его плеча, но зато широко-
бедрая, с «откляченным», как выразился Сериков, задом, по
которому он ее несколько раз шлепнул.
Потом раздевалка, освежающий ветер на улице, по-
сверкивающие звезды, только-только Глеб стал приходить
в себя после душного танцевального зала, как скоро
снова оказался в квартире, где быстро накрыли стол,
выложили на него бутерброды с красной икрой, колбасу,
сыр, две бутылки «Московской» и много пива. Шипящий
«Змей-горыныч» внутри Ланского не желал затыкать свою
ненасытную пасть и «проглатывал» рюмку за рюмкой...
Запомнилась разгульная песня: «Шумел камыш, деревья
гнулись...» Громче всех густым баритоном выводил Петр.
Блондинка с родимым пятном подтягивала. С удивлением
слышал Глеб и свой голос — он никогда не пел за
столом. Да и не за столом тоже. Разве что в авиационном
училище приходилось в строю.
Пробуждение было тяжелым. Долго не мог вспомнить,
где он находится. Оказалось, на кухне, лежит на полосатом
матрасе без простыни, рядом разметала на несвежей подушке
свои белые кудряшки Люля Беликова. Большие груди ее
приподняли тонкое шерстяное одеяло — оно кололо обна-
женное тело, — рот был приоткрыт, к круглому подбородку
прилипла пушинка. От ее дыхания она трепетала, как кро-
шечный белый флажок. Из комнаты доносился раскатистый
храп Петра. Немного пошевелив неповоротливыми мозгами,
Глеб сообразил, что он находится у него в квартире. Осто-
рожно выбравшись из-под одеяла — в занавешенное неплот-
ной шторой окно пробивался рассвет, — Глеб тихонько оделся
и, стараясь ни за что не задеть, выбрался из душной,
пропитанной запахами духов, пота, разлитого пива и еще
чего-то неприятного комнаты на лестничную площадку. От-
туда быстро спустился по каменным ступенькам вниз и всей
грудью вдохнул в себя свежий, чуть морозный воздух зарож-
дающегося дня. Немного постоял у парадной, вспоминая,
хорошо ли он закрыл входную дверь, кажется, французский
замок щелкнул, да и кто в такую рань полезет в чужую
квартиру? Тем более старшего уполномоченного МГБ. У
Серикова особенно и красть-то было нечего: мебель местного
мебельного комбината, дешевенькая рожковая люстра на по-
толке, да маленький ковер в комнате над железной кроватью
хозяина. С кем же Петр сидел за столом? Полная брюнетка
Надя Милохина, у нее черные брови срослись в одну сплош-
ную линию. Брови и яркие полные губы — вот и все, что
запомнил Глеб. И еще резкий пронзительный смех, как
клаксон «Скорой помощи».
192
Улица была пустынной, под ногами шуршали опавшие
листья, кое-где в стандартных жилых домах вспыхивал
в окнах свет, наверное, шесть угра. Часов на руке не
было. Где же он их оставил? Наверное, на полу на
кухне. Впопыхах и не вспомнил про них. Да и часы-то
старенькие, «Победа». Противоударные, трофейные, с чер-
ным циферблатом, что ему достались на фронте, куда-то
подевались, когда его забрали. Стараясь не шуметь, Глеб
Мстиславович открыл ключом дверь своего дома, на цы-
почках прошел мимо комнаты матери, услышал скрип
кровати и ее сонный голос:
— Это ты, Глеб?
— Я, я, спи, — пробормотал он, проходя в свою комнату.
Быстро разделся и с чувством облегчения нырнул под одеяло.
Это было самое приятное за последние суматошные часы.
Как ни странно, голова не очень уж сильно, брлела, не тянуло
и опохмелиться. Уже засыпая, стал вспоминать, что у него
было с блондинкой Люлей... Всплыло ее круглое лицо, об-
рамленное тугими кудряшками, коричневое родимое пятно
на щеке, расширенные зрачки голубых глаз, колышащиеся
над ним большие белые груди... Она сидела на нем, упершись
ладонями в плечи и командовала... Хорош же он был, чертов
пьянчуга! Даже не может вспомнить: получил ли он удоволь-
ствие?
7. Мадонна
Когда к церкви через ворота Казанского кладбища потя-
нулись верующие, Глеб Мстиславович спустился с лесов,
окружающих колокольню. Он сверху заметил, что Мадонна
Ё темном одеянии и черном кружевном платке с концами,
спускающимися на высокую грудь, уже прошла в придел
церкви. Сердце его учащенно забилось, перехватило дыхание.
Что за чертовщина? Всякий раз, когда видел Мадонну, как
он прозвал эту женщину, его охватывало волнение, он спу-
скался с лесов и шел в церковь, где отец Константин служил
заутреню.
Мадонна всегда становилась перед царскими вратами и
стояла, не шелохнувшись, до конца службы. Тонкая камы-
шевая тростинка. Истово осеняла себя крестным знамением,
изящно сгибалась в глубоком поклоне. На нее можно было
смотреть как на икону: белое овальное лицо, обрамленное
черными густыми волосами, огромные серые с синевой пе-
чальные глаза, яркие припухлые губы — как она улыбается
он ни разу не видел, — мягкий нежный подбородок, высокая
лебединая шея. Даже под черным одеянием — она носила
длинные платья, куртку, отороченную по краям черным мехом
— было видно, что у нее великолепная фигура, длинные ноги.
7 В. Козлов
193
Кто она, почему раньше ее ни разу не видел? Впервые он
заметил ее неделю спустя после той пьянки в Облдрамтеатре.
Осадок от того вечера остался неприятный, не хотелось даже
навестить Люлю (что за дурацкое имя?) Беликову. Не видел
с той поры и Петра Серикова. Тот, естественно, в церковь
не ходил, а Ланской не стремился к общению с кем бы то
ни было.
Забыл дорогу и на остров Дятлинку к Галине Бурковой.
Слышал от кого-то, что плотва хорошо клюет, но про
рыбалку тоже забыл. Подумать только, как ему не везет
с женщинами! Жену отыскал в столовой, любовницу на
рыбалке, а вот Мадонну впервые увидел в церкви, но даже
подойти к ней не решался: очень уж отрешенный, непри-
ступный вид у нее...
Мадонна стояла на своем месте у Царских ворот,
певучий чуть надтреснутый голос отца Константина на-
полнял церковь. Он читал Псалтирь. Было тихо, пахло
ладаном и свечным воском. Тоненькие свечки теплились
в высоких латунных шандалах. Горели люстры. В руках
дьякона Евлампия покачивалось дымное паникадило. Лан-
ской поймал на себе внимательный взгляд священника.
Наверняка отец Константин заметил, как он смотрит на
Мадонну, но еще ни разу не заговорил с ним о ней.
Глеб видел ее тонкий профиль, отливающую вороненой
синью тугую прядь волос у нежной розовой щеки, под
черным платком обозначилась выпуклая укладка, точнее,
свернутый в крендель пук волос. Наверное, когда она
их освободит, они волной спадут до пояса... Мадонна
была самой молодой в церкви. На вид ей лет двадцать
пять—двадцать шесть. Вспомнились недавно заученные им
стихи Пушкина. Они поразили его своей глубиной. Вроде
бы о сексе и ни капли пошлости!
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змеей,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!
О как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склонялся на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему,
И разгораешься потом все боле, боле —
И делишь наконец мой пламень поневоле!
194
Поймав укоризненный взгляд отца Константина, Глеб
Мстиславович устыдился: в Божьем храме вспомнить такое...
Но само присутствие Мадонны кружило ему голову и благо-
честивые мысли не приходили, хотя обычно он в церкви
испытывал успокоение и душевное очищение. Его вера в Бога
еще не была такой сильной, как у родителей. Вон стоит у
клироса мать и осеняет себя крестным знамением. Она ни
разу не обернулась и вряд ли знает, что ее сын тоже в церкви.
Да простит ему Бог, что вместо слов молитвы на ум пришли
фривольные строки Пушкина!..
Несколько раз хотел Глеб Мстиславович подойти к Ма-
донне и не решался. Он удивлялся самому себе: до войны
да и в войну ему ничего не стоило, как говориться, под-
катиться гоголем к любой девушке на танцах в офицерском
клубе и заговорить. Летчики пользовались у них успехом,
они знали, что молодые пилоты каждый день рискуют жиз-
нью, поднимаясь с полевых аэродромов в воздух. В про-
фессии военного летчика было много романтики, героизма,
редкий летчик не носил на гимнастерке боевые ордена. В
авиации их можно было быстрее заработать, чем пехотинцу
в окопе или артиллеристу за пушкой. Но и сколько девичьих
сердец было разбито: вечером танцевали с милым другом
в клубе, а на следующий день известие — погиб смертью
храбрых в воздушном бою... И все равно сельские девушки
любили веселых бесшабашных молодых летчиков и не от-
казывали им в своем внимании, сердцем понимая, что мно-
гим в этой военной жизни не так уж много счастья от-
пущено.
Он, Глеб Ланской, вылетел на «МИГе» в свой последний
воздушный бой с орденами и Звездой Героя под мягкой
кожаной курткой. Из плена, благодаря Георгию Святославо-
вичу Цареву, вернулся к своим с орденами и партбилетом в
кармане. А свои энкагэбэшники сорвали их с груди и не
вернули после амнистии. Звезду Героя, орден Ленина, два
ордена Красного Знамени...
Непривычная робость приковывала Глеба Мстиславовича
к месту в церкви, иногда он шел на приличном расстоянии
позади Мадонны — она никогда не оглядывалась — и знал,
где ее дом. Напротив гостиницы «Москва». Работала Мадонна
в городской библиотеке. Налюбовавшись на нее в церкви
Ланской наконец сообразил, что лучше всего познакомиться
с девушкой в библиотеке, которая находилась на улице
Пушкина, всего в десяти минутах ходьбы от Казанской церкви.
Но первый поход его в библиотеку на той неделе оказался
неудачным, Мадонна взяла выходной в среду. Зато он узнал,
что ее зовут Марианной. Не то, чтобы он спросил о ней,
просто другая библиотекарша заговорила с заведующей о
Мадонне, как он понял из услышанных реплик. Ланской тут
195
же записался в библиотеку и выбрал на полках томик сти-
хотворений Пушкина и потрепанный в коричневой обложке
толстенный роман Дюма «Граф Монте-Кристо». Он с детства
зачитывался этой книгой, интересно как воспримет ее теперь?
А Пушкина, Лермонтова, Есенина он любил, когда учился в
школе и в авиационном училище, то переписывал стихи
опального поэта Сергея Есенина в общую тетрадь в клеенчатой
обложке. Позже он видел эту тетрадь на столе допрашивавшего
его следователя.
«Графа Монте-Кристо» он проглотил с таким же удоволь-
ствием, как и в детстве. Все-таки такие общечеловеческие
понятия, как Добро, зло, Любовь, ненависть, Жизнь, смерть —
вечны и всегда будут волновать умы людей всех эпох и
поколений. Читать Глеб Мстиславович любил со школьной
скамьи, до войны в доме было много разных книг. Мать
любила Диккенса, Джека Лондона, Вячеслава Шишкова, Шо-
лохова; отец читал сохранившиеся у букинистов книги Ме-
режковского, исторические романы Семевского, Лажечникова,
Валишевского, ему удалось где-то достать «Историю государ-
ства Российского» Карамзина дореволюционного издания. От
этого монументального труда, как он говорил, получал самое
большое удовольствие. Сейчас бы Глеб и сам прочел, но в
войну все сгорело вместе с домом.
Глеб в юности читал все, что попадется под руку: классику,
приключенческие книги, исторические романы, современных
прозаиков. Как и все в школе зачитывался Гайдаром, Ост-
ровским. Одно было общим для всех Ланских — никто не
увлекался современной поэзией. Родители не воспринимали
прославляемых в печати Маяковского, Демьяна Бедного,
Сулеймана Стальского, Безыменского и других горластых
«певцов» победившего в России пролетариата! Выключали
даже радио, когда их тягучие вирши читали Народные артисты
СССР.
Снег еще не выпал, но по утрам все чаще подмораживало,
небо над городом было сумрачно-серым, холодный ноябрь-
ский ветер с шорохом гонял по мостовым и тротуарам
опавшие листья, особенно их много было под ногами в Парке
Победы, напротив гостиницы «Москва». В Великих Луках
уже построили много красивых современных зданий: обком
КПСС, здание пединститута, Облдрамтеатра, облисполкома,
украсился новыми домами проспект Ленина, Октябрьская
улица, по Торопецкому шоссе тянулись деревянные стандарт-
ные четырехквартирные дома, но были даже в центре инди-
видуальные постройки с огородами и хлевами, в которых
похрюкивали свиньи, кудахтали куры. А на окраинных улицах
великолучане держали коров, овец, коз.
У входа в городскую библиотеку Глеб Мстиславович
замешкался, снял выгоревшую кепку, пригладил русые
196
волосы, глянул на себя в дверное стекло: высокий, пле-
чистый мужчина с суровым, чисто выбритым лицом, глаз
не разглядеть — это не зеркало» Он надел свой един-
ственный синий костюм, коричневые полуботинки, в ко-
торых был на танцах. Прорезиненный плащ — зимнего
пальто он еще себе не справил. Вроде бы все в порядке.
Смешно, взрослый мужчина, а волнуется как десяти-
классник перед первым свиданием...
Мадонна в библиотеке была в темном платье, оттенявшем
белизну ее шеи. Она стояла у высокой, почти до самого
потолка полки, очевидно, доставая читателю — молоденькому
парнишке в ватнике и хрязных кирзовых сапогах — какую-то
книжку. Он поразился, какая у нее тонкая талия. Из-под
платья выглядывали длинные, стройные ноги в серых шерс-
тяных чулках, на ногах были остроносые тапочки с меховой
оторочкой.
Ланской подождал, пока она записала в карточку выдан-
ную книгу, паренек сунул ее в карман ватника и, не сказав
даже «до свидания», ушел. Ишь, книги читает, а элементарной
вежливости не научился! Мадонна вскинула на него снизу
вверх большие серые с голубизной глаза и произнесла мело-
дичным голосом:
— Вы сдаете?
У красивой женщины и голос должен быть красивым.
Секунду они смотрели друг на друга, наверное, она что-то
прочла в глазах Ланского, потому что нервно вставила за-
полненную карточку в картонный ящик, рассеянно провела
рукой по столу, за которым сидела, опустила глаза.
— «Графа» сдаю, а что-нибудь взять еще хотел бы...—
сглотнув слюну, проговорил Глеб Мстиславович.
Она перевернула обложку, стала по номеру искать нужную
карточку. Лицо непроницаемое, движения неторопливые,
плавные.
— Ланской Глеб Мстиславович, — прочла она. — Пуш-
кин, Дюма...— вскинула на него глаза. Ресницы чёрные,
длинные и загнуты кверху. — Что бы вы еще хотели? Стихи?
Прозу?
Он чуть было не ляпнул: «Вас!» И чтобы она снова не
прочла в его глазах, обуреваемые его чувства, посмотрел на
свою карточку в ее руках. Руки у нее были тонкие, пальцы
пианистки, на ногтях розовый лак.
— А что бы вы мне предложили? — ответил он вопросом
на вопрос.
— Поэзия у нас широко представлена, — привычно заго-
ворила она.— Классики, современные поэты, а из истори-
ческой прозы... «Три мушкетера» на руках, есть «Айвенго»
Вальтера Скотта, «Петр Первый» Алексея Толстого. Да, еще
«Угрюм-река» Вячеслава Шишкова.
197
Перед самой войной Глеб прочел трилогию Мережков-
ского «Христос и Антихрист». Эти книги читал отец и мать.
Помнится, он очень удивился, что образ великого преобра-
зователя России Петра Первого очень уж разительно отлича-
ется от толстовского, да и в школьных учебниках царь-ре-
форматор изображался другим.
— Уж лучше «Хождение по мукам», — сказал Глеб Мсти-
славович. Честно говоря, это он произнес просто так, чтобы
завязать разговор.
Она бросила взгляд на ближайшую полку, где стояли
книги, пользующиеся спросом, встала со стула с черной
клеенчатой спинкой, взяла толстенный том и вернулась на
место.
— Вам повезло, — сказала она. — Эта книга редко стоит
на полке.
Он взвесил том в руке, полистал, но в голову ничего
путного не приходило. И тогда, вскинув на нее глаза, они у
него тоже серо-голубые, только темнее, спросил:
— Я вас в церкви часто вижу... Вы верите в Бога?
— Распишитесь вот здесь, — не поднимая глаз, пододви
нула она ему твердую карточку.
Он нагнулся над столом, едва не коснувшись завитка ее
волос, приятный запах духов ударил в нос. Немного резко-
ватый, наверное, только что сбрызнула себя. Оно и понятно:
всякие люди приходят в библиотеку, хотя бы этот грубоватый
парнишка в засаленном ватнике и грязных сапогах.
— Глеб Мстиславович, вам не кажется, что такие во-
просы не стоило бы задавать малознакомым людям? —
спокойно ответила она, ставя карточку в длинный дере-
вянный ящичек. В больших светлых глазах ни гнева, ни
возмущения.
— Почему-то люди стесняются признаться в своей рели-
гиозности, — продолжал он. — Наверное, зря.
— А что вы в церкви делаете?
— Когда у меня становится муторно на душе, я захожу
в храм, слушаю проповеди, и верите: выхожу оттуда, будто...
из бани, с чистыми помыслами, легкостью на сердце.
—• Церковь и баня...— улыбнулась она. Лицо ее сразу
осветилось, в глазах появился влажный блеск. Он вдруг
подумал, что у нее глаза молодой оленухи. Большие глаза на
лице красивой женщины всегда ассоциируются с печальными
глазами травоядных. — Странное сравнение. Вы никогда не
будете поэтом.
Глеб Мстиславович хотел сказать, что, наверное, поэты
в обыденной жизни тоже не говорят возвышенно, но вместо
этого вдруг продекламировал ей еще с детства запомнив-
шиеся стихи. Из дореволюционного томика, зачитанного
родителями.
198
Не видно птиц. Покорно чахнет
Лес, опустевший и больной.
Грибы сошли, но крепко пахнет
В оврагах сыростью грибной.
Глушь стала ниже и светлее,
В кустах свалялася трава,
И под дождем осенним тлея,
Чернеет темная листва.
— Господи, Бунин! — удивилась она. — Вот уж не поду-
мала бы, что в Великих Луках кто-нибудь читает Ивана
Бунина.
— Скажите, пожалуйста, как вас звать? — спросил Глеб.
Скованность, не отпускавшая его все это время, вроде бы
прошла. Ему не хотелось уходить, тем более, что в библиотеку
пока никто больше не заходил.
Ее звали Марианной Евгеньевной Соболевой. С такими
глазами и черными бровями фамилия была ей под стать.
Но глаза у нее оленухи: красивой, большеглазой оленухи!
Но сказать ей об этом не решился. На ее вопрос: что
он еще читал Бунина, ответил, что «Антоновские яблоки»,
«Деревню», стихи — все это было в отцовском пожел-
тевшем сборнике в мягкой обложке. У родителей много
было старых интересных книг. Купец Лужин покупал
их для дочери.
Они еще немного потолковали на литературные темы,
Ланской сказал, что любит Есенина, Карамзина, из совре-
менных авторов: Леонова, Толстого, Шолохова...
— И Дюма, — подсказала с легкой улыбкой Марианна
Евгеньевна.
— Зачитывался «Графом...» еще в школе на уроках, Майн
Ридом, Вальтером Скопом, Джеком Лондоном... Да кто не
любил их книги?
Она не возражала. Ему было легко, казалось, что знаком-
ство состоялось, и тут он чуть все не испортил: взял да и
спросил, почему она все время в черном?
Ясные серые глаза ее подернулись дымкой, полные губы
сжались, даже не верилось, что она только что улыбалась.
Даже лицо осунулось, заострилось книзу.
— Вам это интересно? — глядя мимо него, тусклым
голосом произнесла она. — Я потеряла летом мужа.
— Потеряли? — ошарашенно переспросил он. В душе
удивление и радость. Ему как-то в голову не приходило, что
у Мадонны может быть муж. На картинах великих художников
Возрождения всегда изображались прекрасные Мадонны с
младенцами и никогда с мужьями...
— Извините, у меня обед, — поднялась она из-за стола
и, не глядя на него, скрылась за книжными полками, где,
199
по-видимому, в закутке висело ее пальто. Он понял, что надо
уходить, а ему так хотелось проводить ее! Где она обедает:
дома или в столовой?
Возвращаясь домой, Глеб Мстиславович ничего не за-
мечал вокруг, чуть было не налетел на каменную скамью
в Парке Победы. На сером цоколе стояла примитив-
но отлитая из серого гипса фигура спортсменки с вес-
лом, а дальше — согнувшегося чуть ли не пополам об-
наженного дискобола. К круглому выпуклому диску в
его руке прилепился большой красный кленовый лист.
Небо было пасмурным, пепельные облака медленно плы-
ли над потемневшей Ловатью. Когда он вышел к Дят-
линке, открылась побеленной стороной Казанская церковь
в лесах. Тускло блеснули начищенные колокола в звон-
нице. Красноватая кирпичная ограда все еще была с
провалами — следами снарядных попаданий. У спуска
к Дятлинке на пригорке стояла до половины разрушенная
церквушка, скорее часовня. Высоко на еще держащихся
на арматуре кирпичах покачивались на ветру чудом при-
жившиеся там тонкие деревца. Скрученные чугунные пере-
крытия с зажатыми будто в гигантских ладонях кусками
цементных глыб нависли над бывшим храмом. До войны
здесь был какой-то склад, а в войну снарядами окон-
чательно снесли купола некогда красивого сооружения.
В городе ни одного целого храма не осталось, а в
старину их было много.
Ланской шагал по желтым и красным листьям, щедро
усыпавшим дорогу и улыбался. Мадонна «потеряла» мужа.
Грех, конечно, этому радоваться, но он не знал ее мужа.
Даже представить себе не мог, кто он? Учитель, инженер,
строитель? В конце концов так наша жизнь устроена,
что кто-то что-то теряет, а кто-то находит... Он тоже
«потерял» жену, сына! Если о жене не жалел, то мысли
о высоком тонком мальчике с чертами его лица не раз
посещали его. Вася, Василий Глебович... Что ты сейчас
делаешь в Бологом? До этого приозерного городка не
так уж и далеко. Может, как-нибудь съездить? До сильных
заморозков внешний ремонт Казанской церкви будет за-
кончен. Зимой бригада Ланского займется штукатуркой
внутри храма, перенастилкой полов. Отец Константин го-
ворил, что из Питера приедут два художника-реставратора
и займутся восстановлением настенных фресок, поэтому
все внутренние работы нужно поскорее закончить. К Пасхе
обновленная, белоснежная Казанская церковь примет ве-
рующих, как говорится, во всеоружии... Ланской помор-
щился: как врезаются в голову газетные штампы! Божий
храм и всеоружие?..
200
8. Встреча в «Венике*
Стоя у высокого столика в пивном ларьке при бане
«Венике» и потягивая свежее янтарное «Жигулевское», Глеб
Мстиславович думал о Мадонне: вот уже неделя, как он ее
не видел. Был в библиотеке, там сказали, что она на бюл-
летене. Простуда, что ли? В городе выпал снег, мела змеистая
поземка, завывал в подворотнях холодный ветер. Воробьи и
голуби прятались под застрехи и карнизы домов. Начало
декабря, пришла зима. Зимнее пальто он так и не купил,
хотя его размер был в универмаге. Синее, с черным караку-
левым воротником. В первую очередь он приобрел кроличью
шубу матери, а сам щеголял в зеленом стеганом ватнике с
медными пуговицами. Шапка на нем тоже была военная,
серая, с вмятиной от звездочки. Дом, где живет Мадонна он
знал, но зайти к ней не решался, кто он ей? Один из читателей
библиотеки, помнящий наизусть одно стихотворение Ивана
Бунина. Марианна Евгеньевна Соболева полностью завладела
всеми его помыслами. Не было дня, чтобы перед ним не
возникало ее белое овальное милое лицо с глазами печальной
оленухи. Как ему казалось, более красивой женщины он не
встречал. Да и так ли много вообще он встречал женщин на
своем веку? Жена, несколько девушек, одаривших его своей
недолгой любовью в годы войны. Потом лагерь, наконец
распутная «колдунья» Галина Буркова, блондинка с дурацким
именем Люля Беликова... Ни с Галиной, ни с Июлей ему
больше не хотелось встречаться. Да и не выпивал он с той
поры...
— Привет, пономарь! — услышал он жизнерадостный
знакомый голос.
К нему направлялся от стойки с двумя кружками пива
Петр Афанасьевич Сериков. Легок на помине! Вспомнив
Июлю, он вспомнил и квартиру старшего оперуполномочен-
ного МГБ, где рано утром проснулся с головной болью и,
крадучись как вор, удрал.
— Почему пономарь? — улыбнулся Ланской. Он рад был
видеть Серикова. — Твоими молитвами — я бригадир.
Петр Афанасьевич уже был немного выпивши, а может,
раскраснелся после парилки, но почему тогда Глеб Мстисла-
вович не видел его? В бане не так уж много и народу было
в этот будний декабрьский день. Сумки с бельем тоже не
видно.
— Шел мимо, дай, думаю, зайду пивка хлебну, — развеял
его сомнения Петр Афанасьевич. — С легким паром, бригадир!
Был он в шинели без погон, на ногах белые валенки, на
голове тоже военная серая шапка. Надо сказать, вид у бравого
капитана был помятый. Когда он водрузил кружки с опавшей
пеной на круглый стол, от него махануло перегаром.
201
Они выпили холодного пива, закусили бутербродами с
жирной селедкой. В «Венике» было много народу, но при-
глушенный гул голосов не мешал им. Толстая буфетчица,
завсегдатаи звали ее Феня, накачивала рукояткой пиво в
бочке, потом наливала из белого крана в кружки, которые
ей туг же подставляли. На дырявом не первой свежести халате
ржавые пятна, полные обнаженные руки плавно двигались
от бочки с краном к полке с закусками. Пахло не только
пивом, но и распаренными березовыми вениками. Кое-кто с
противным бульканьем наливал в пиво водку из бутылки,
принесенной с собой. Фене было до этого нарушения правил
торговли, как говорится, до фени.
— Ты знаешь, меня поперли из органов, — улыбаясь,
поведал Петр Афанасьевич. — Так что я теперь вольный казак!
Не похоже было, чтобы он сильно огорчался.
— Проштрафился? — полюбопытствовал Ланской. Его
тем более не огорчало увольнение приятеля. По его мнению,
в органах работали не самые лучшие люди, может, только
ему, Ланскому, такие встречались? Кстати, Сериков был как
раз приличным парнем, вон даже подружились.
— Слава Богу, погорел по бытовой линии: пьянка-
гулянка, тут еще с начальником отдела повздорил, вспом-
нили тот случай с арестованным генералом, когда я пьяный
проболтался... Думаю, подкинула на меня компромату и
Галочка Буркова, с ней я в стельку напивался и нес
все, что попало.
— Стукачкой была?
— А кто теперь не стукач, Глебушка? — понизив голос,
сказал Петр.— Куда не плюнь — попадешь в стукача! Вон
Феня наливает пиво, а ушки на макушке. Что услышит от
выпивох криминальное — обязана доложить. Это ты оказался
крепким орешком в лагерях, а другие стучали друг на друга
да и на тебя тоже. Больше того, жена на мужа стучит и
наоборот. Понятно, если у них должности подходящие. Не
стучат только кочегары котельных и ночные сторожа — ночью
люди не болтают, а спят.
— И вы всю эту грязь разхребаете?
— Ищем в навозной куче жемчужные зерна! — рассмеялся
Сериков.
— И находите?
— А как же? В Японии на плантациях выращивают в
раковинах жемчуг. И мы, когда надо, что угодно можем
«вырастить»!
— Английского, американского или японского шпио-
на? — подковырнул Глеб.
— Я дат подписку о неразглашении тайн, — опорожнив
кружку и отерев губы рукавом шинели, сказал Петр Афана-
сьевич. — В общем, гуляй теперь Петя-артиллерист!
202
И куда ты?
— Я ведь заочно учусь в педагогическом, год осталось
до диплома. Буду преподавать историю в средней школе.
— А может, ко мне в бригаду плотником? — полушутя
предложил Глеб Мстиславович. — Вдали от суеты мирской...
И грехи свои смертные искупишь, усердно восстанавливая
Божий дом?
— Я — коммунист, — посерьезнев, сказал Сериков. — И
мне с детства внушали, что Бога нет.
— Внушали... — усмехнулся Ланской. — А ты, Петя, сам
должен до всего доходить своим умом. Нам много чего
навнушали... Это Бог тебя уберег от сатанинской участи,
поставь свечку в Казанской церкви, что тебя уволили из этого
страшного учреждения.
— Послушай, Глеб! — заулыбался во весь золотозубый
широкий рот Сериков. — Твой отец Константин уже на ладан
дышит, не хочешь ли ты занять его место, а?
— Думаешь, просто быть священником?
— Я знаю одного полковника, которого партия по-
ставила в мужской монастырь настоятелем. Сдал в сейф
горкома партии партбилет, надел рясу, клобук и сейчас
монахов муштрует. Говорят, они у него строем ходят
на молитвы.
Петр Афанасьевич отошел от столика и вскоре вернулся
с двумя стаканами с водкой. Феня ему втихаря налила. Глеб
Мстиславович наотрез отказался пить, ему хватило и пива.
Приятель особенно и не уговаривал: незаметно оба стакана
сам и выпил, запивая пивом и закусывая селедкой. Вышли
они из «Веника», когда повалил снег. Белый, пушистый. Он
быстро припорошил их шапки, воротники. Неба стало не
видно — сплошная белая круговерть. Из-за снежной мглы
призраками появлялись желтые автобусы, грузовики, редкие
прохожие будто в белых саванах скользили мимо бесплотными
тенями. На площади Ленина чуть заметен был памятник
основателю советского государства. На плешивой голове его
образовалась белая казачья папаха, вытянутая в ораторском
запале рука ловила растопыренными пальцами крупные сне-
жинки. А их становилось все больше, падали они медленно,
отвесно. У гастронома — Сериков решил туда забежать за
бутылкой — они нос к носу столкнулись с Мадонной. Она
вышла из магазина с авоськой в руке. На ней черная котиковая
шубка, на голове вязаная шерстяная шапочка с синим пом-
поном, на ногах белые валенки. Щеки порозовели, на шапочку
и ресницы тут же налип пушистый снег. И оттого большие
глаза ее показались Глебу бездонными колодцами. У нее
сейчас было лицо рафаэлевской Мадонны. И большие глаза
излучали привычную печаль. Как ему хотелось изгнать эту
печаль из ее красивых глаз! Впрочем, глаза ее равнодушно
203
скользнули по Ланскому и Серикову, она отвернулась и
прошла мимо. Глеб Мстиславович не успел даже поздоро-
ваться.
— Хороша бабка? — поймал его взгляд приятель. Он
улыбался, глаза блестели, но на ногах стоял твердо. Петр
Афанасьевич был крепок на выпивку — это Ланской уже
давно заметил.
— Мадонна, — вырвалось у Глеба Мстиславовича.
— Мадонна? — ухмыльнулся тот. — Вот что значит слу-
жить при церкви! Мне бы такое сравнение и в голову не
пришло... Марианночка Соболева у нас считалась первой
красавицей...
— У вас? — резко повернулся к нему Ланской. — В МГБ?
Ты ее знаешь?
— Чего глаза вытаращил? Ее муж старший лейтенант
Соболев работал в нашем ведомстве. Хороший парень был,
царствие ему небесное... Правильно я выразился?
— Правильно, правильно, — взволнованно произнес Глеб
Мстиславович. — А что с ним случилось?
— Погиб при исполнении... Сейчас пузырь возьму,
а для тебя пару пива, и пойдем ко мне, посидим,
поболтаем. История это довольно интересная... — сказал
Сериков и, не дожидаясь согласия, нырнул в гастроном.
Вышел оттуда с бутылками, рассованными по карманам
шинели. Оттопыривалась и запазуха. Зимняя шапка сбилась
на затылок, густые каштановые волосы спустились на
лоб.
Глеб безропотно зашагал с ним. В комнате опального
старшего оперуполномоченного было неприбранно, кровать
не застелена, пахло мокрыми окурками и пролитым пивом.
Раздевшись, Ланской распахнул обе форточки в комнате и
на кухне. Петр смахнул в мусорное ведро все с неубранного
стола, застелил его газетой, разложил на нее колбасу, сыр,
нарезал свежий хлеб, расставил бутылки. Глеб успел помыть
в раковине под краном стаканы. Водку он решительно отка-
зался пить, налил себе пива. Оно было свежее, и пена долго
не опускалась. Петр заговорил о чем-то другом, но Глеб
напомнил ему про Мадонну.
— Влюбился, что ли?
— Видел в церкви, стоит в углу и глаза такие печаль-
ные... — уклончиво ответил Глеб. — И вся в черном.
— Любила она Витю, — стал рассказывать Сериков. — Да
и парень был видный: высокий, симпатяга, мастер спорта по
гимнастике, черт те что на турнике выделывал... Кстати,
внешне немного на тебя походил. Убили его. Самым подлым
образом пришили.
— Убили? Кто? Враги? Или бандиты? Да, с бандитами
вы не воюете...
204
— У нас ведь такая работа, что без выпивки можно с
ума сойти, — продолжал Сериков. — А Виктор в рот не
брал. Шел в спортзал и до седьмого пота тренировался... —
Сериков после очередного стакана все-таки стал косить се-
рыми глазами, часто помаргивать. — Ну, а как убили... Черт
с тобой, тут особенного секрета нет. Короче говоря, он
написал министру МГБ письмо о злоупотреблениях в нашей
областной конторе. Это была вопиющая глупость! Письмо
до министра и не дошло. Как у нас водится, его туг же
переслали нашему руководству. Никто ничего про это не
знал. В отличие от меня, Соболев умел держать язык за
зубами. Только через месяц выехала группа на задержание
дезертира, укрывавшегося в Андриапольских лесах. Этот де-
зертир служил полицаем при немцах, а когда тех в три
шеи погнали, ушел в глухие леса. В наших краях много
таких было. Немцы с собой мало кого брали при отступ-
лении. Потихоньку по одиночке мы многих выловили. Скры-
вались неподалеку от своих деревень, ночами наведывались
к женам, нет-нет залезали в хлева односельчан поживиться
чем-нибудь, тем это, конечно, не нравилось — сообщали
нам. Я в той группе не был, но слышал от ребят, что
бандюга сдаваться не пожелал, открыл стрельбу из шмайс-
сера, одного нашего ранил в грудь, а Соболева наповал... —
Петр посмотрел покрасневшими хмельными глазами на
Глеба. — Только вот, дружище, какая штука: пулю-то стар-
ший лейтенант Виктор Соболев получил в затылок...
— Ну и что? — не сразу сообразил Ланской.
— А то, что бандита прихватили возле его землянки, где
он залег за ней с автоматом. Не мог же он обежать наших
ребят и сзади выстрелить в Соболева?
— Неужели свои? — изумился Глеб Мстиславович.
— Я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал, —
чуть протрезвев, сказал Сериков.
Последняя поллитра все-таки свалила его. Он понес
какую-то чушь про свою любовницу, которая сперла у него
материнское золотое колечко с камнем, мол, надо будет
сходить к ней, сучке, и отобрать.
Прикрыв за собой дверь — Петр растянулся в сапогах на
неубранной кровати и захрапел, — Глеб Мстиславович вышел
на улицу. Снег все еще валил. Все кругом побелело, на
проводах налипли хлопья, он оставлял глубокие следы на
девственно белом тротуаре. Других прохожих не видно. Лишь
подойдя к кладбищенской стене, он увидел празднично-белый
купол Казанской церкви. Снег укрыл леса, и они теперь не
уродовали храм. Ни одна тропинка не вела к воротам клад-
бища. Дорога была ровной, без следов машин. Огромные
кладбищенские деревья превратились в снежных великанов с
растопыренными руками-ветвями. Вершины их прятались в
205
лохматом небе. С Дятлинки донесся глухой хлопок, будто
лопнул воздушный шар. Скорее всего, не выдержав тяжести,
там обломалась ветка на дереве.
«Придет она завтра в церковь? — поднимаясь на белое
крыльцо своего нового дома подумал Ланской. — Такая мо-
лодая и столько уже испытала! И знает ли она, что случилось
с мужем? Вряд ли, такие вещи не разглашаются, да и Петр
был здорово пьян, может, присочинил?..»
Он вновь представил себе красивое печальное лицо Ма-
донны в церкви, ее стройную фигуру, черное одеяние. Будто
бы она из другого века. В библиотеке Соболева была в
обыкновенном платье, лишь платок на голове был темным.
Когда с ним разговаривала, сдвинула его назад, приоткрыв
густые черные волосы, гладко зачесанные назад. Не узнала
она его у гастронома или не захотела поздороваться? Он
было открыл рот, чтобы поприветствовать, но она уже от-
вернулась. А какие у нее были смешные белые брови и
ресницы! Сколько снега сразу на них налипло... Интересно,
на каком кладбище похоронили ее мужа? Наверное, здесь,
раз ходит в церковь, иногда она бродила по кладбищу, но
ему, Глебу, неудобно было следить за ней, так что он не
знает, где могила ее мужа-чекиста, подло убитого в затылок
своими коллегами...
9. Пути Господни...
В толстом томе «Хождения по мукам» Глеб Мстиславович
обнаружил пожелтевшую закладку, где химическим каранда-
шом были нацарапаны стихи:
Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж.
Королева играла в башне замка Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж...
Сначала он улыбнулся наивности четверостишия, а потом
задумался, повторяя его про себя, что-то было в нем, нечто
такое, что вызвало какие-то странные воспоминания, то ли
из прочитанных когда-то книг, то ли из чего-то приснивше-
гося?.. И очень захотелось узнать, чьи это стихи? Есть повод
снова заговорить в библиотеке с Мадонной, она начитана и
знает многих ныне забытых поэтов.
Мысли о Мадонне не покидали его. Вспоминал * тот
зимний день, когда они с Петром Сериковым увидели ее,
выходящую из гастронома: красивое глазастое лицо и налип-
шие хлопья снега на бровях и ресницах... А какая у нее
походка! Походка королевы. Так же ходила его мать, когда
он был ребенком. Она не ушла, а облаком вплыла в круговерть
206
и исчезла в ней, как сказочная снежная королева. Почему
он тогда не окликнул, не побежал за ней?..
Плотницкая бригада с лесов перебралась в церковь —
перестилали подгнившие полы. Эту работу они отложили на
зиму. Днем, когда шла служба, работали снаружи, а после
пяти снова разбирали ими же настланные наспех полы и
подгоняли их капитально. Отец Константин не захотел за-
крывать церковь на ремонт, вот и приходилось волчком
крутиться. Доски строгали на деревообделочном станке в
холодном сарае, работали в одежде и рукавицах. Маленькая
черная старушка Меланья, прислуживающая священнику и
дьякону, рано утром топила обе печи в церкви, так что к
приходу рабочих было тепло. Снаружи до сильных заморозков
ремонт в основном был завершен, леса не все сняли: весной
Казанскую церковь будут белить, купола и кресты красить.
Совсем другой вид приобрел после ремонта Божий храм.
Даже зимой среди почерневших голых деревьев он красиво
смотрелся издали. Ланской никак не мог понять изуверов,
взрывающих этакую красоту! Ничего еще человечество не
придумало более совершенного и прекрасного, чем возведен-
ные на земле церкви, храмы, часовни, монастыри. Какую
черную дьявольскую душу надо было иметь, чтобы на все
это великолепие поднять руку.
Сегодня до шести вечера они должны были настелить
и подогнать полы в главном приделе. Вечером состоится
служба, о чем их предупредил дьякон Евлампий. Отец Кон-
стантин несколько дней пролежал дома с простудой, но
вроде бы ему полегчало и службу будет вести он. Меланья
уже суетилась в церкви, убирая стружки и щепки. Личико
у нее маленькое, сморщенное, а живые светлые глаза еще
по-молодому поблескивают. Только сейчас Глеб Мстисла-
вович разглядел у нее маленький горб на спине. Спереди
он был совсем не заметен. Меланья была неразговорчивой
женщиной, но очень спорой на работу. Без дела она не
была ни минуты. Из церкви семенила в дом священника,
там она тоже убиралась, готовила пищу, оттуда снова при-
бегала в церковь с прутяной корзиной и собирала туда
мусор. Готовые полы тут же мыла горячей водой с золой,
терла до желтого блеска скребком, который ей смастерил
Михаил Лапин. И все молчком, молчком. Рабочие ее и
не замечали, толковали о своем, но лишь срывалось не-
нароком у кого-либо из них крепкое словечко, как Меланья
выпрямлялась, истово крестилась на образ и, обдав матер-
щинника осуждающим взглядом, говорила:
— Грех-то какой! В Божьем храме такие непотребные
слова! Проси у Бога прощения, богохульник!
— Это я так, для связки слов,— смущенно замечал
Мигунов. Он чаще всех сквернословил.
207
Снимая рубанком стружку с половичины — она уже была
положена на место, и Глеб подгонял ее вровень с другими, —
он не без интереса слушал рассказ Антипа Борисова, топором
снимавшего щепу с боковины другой половичины, ему по-
могал Никанор Мигунов, третий плотник — Михаил Лапин
делал в приделе загородку.
— Надоело ей, что мужик пьет и решила напугать его... —
монотонно бубнил Антип.— Вот приходит муж пьянущий
вечерком домой, а жена на лавке топор бруском точит. «Ты
че?» — удивился он, чуть стоя на ногах. «Зарублю сейчас
тебя, пьянь проклятущую!» Он на колени, мол, прости, баба,
больше не буду, вот те крест! А она подошла к нему и орет:
«Ложись на лавку пьяной мордой вниз!» Баба-то крутая была,
не раз его колотила. Бедолага послушался, лег и глаза за-
жмурил, а она его галошей по жопе хлоп! И мужик преставился
со страху... Когда дело слушали в городском суде, весь зал
помирал со смеху...
— Чиво смеяться-то? — подала голос Меланья. — Значит,
так Богу было угодно — взял его грешную душу на небо.
— А что, Бог и алкоголиков привечает? — хихикнул Антип
Борисов.
Меланья только головой покачала и понесла корзинку с
желтыми стружками на растопку в дом священника.
— Чего только на свете не бывает, — посмеявшись, со-
гласился Никанор Мигунов. — В нашей деревне похожий
случай был... Муж додумался тоже попугать свою жену-стерву!
Бабенка была крикливая, подлая, ее никто в деревне не
любил. Дело было летом. Мужик забрался в сарай, привязал
на потолке к крюку веревку, надел на шею, а чтобы взаправду
не удушиться, продел еще одну под мышки, ну и ждет, когда
его зараза заявится. Та скоро и пришла за дровами, глядь —
мужик в петле висит и глаза закатил, да еще для антуражу
и язык вывалил из пасти. «Слава те, Господи! — перекрес-
тилась женка. — Наконец-то прибрал к себе энту паскуду!
Чтоб ему в аду, ползучему гаду, ярким пламенем гореть!..»
Выскочила из сарая — бегом к суседке и рассказала ей, что
мужик ее в сарае повесился. Сама побежала в поселковый
заявлять, где сидел участковый, а суседка смекнула: они же
недавно здоровенного борова зарезали! В сарае в бочке и
мясо посолили. Схватила ведро побольше — и туда. Ну, и
давай из бочки в ведро перекладывать лучшие куски. Мужик
терпел, терпел да и не выдержал: «Оставь, стерва, немного,
хоть на мои поминки-то!» Суседка бряк без памяти прямо
на ведро, так и лежит, обложенная солониной, на полу. А
тут и жена с милиционером поспели, тот стал сымать из
петли покойника-то да как-то неловко, чуть не уронил. Ну,
тот и ухватился за участкового обеими руками, чтобы не
загреметь на пол, где лежит с закатившимися глазами суседка...
208
Милиционер тоже бряк рядом с ней и глаза на лоб... Ну,
дали шутнику год условно. На суде тоже много смеялись...
Может, и еще бы чего смешного услышал Глеб Мсти-
славович, но тут пришел в церковь отец Константин. Плот-
ники туг же собрали инструмент и ушли, Меланья веником
подмела пол, мокрой тряпкой протерла запылившийся стол,
шандалы со свечами. Закончив приборку, тоже ушла, осто-
рожно притворив за собой высокую створку двери. Отец
Константин присел на табуретку под фреской, изображавшей
Тайную Вечерю. Реставраторы подновили фреску, позолотили
нимбы вокруг голов апостолов, лишь Искариот Иуда был без
нимба. Эта фреска отличалась от известной картины Леонардо
да Винчи. Лик Христа Спасителя был суров и пасмурен,
Он-то уже знал, кто предаст Его, и что быть Ему во
искупление грехов человечества распятым на Голгофе.
Чувствуя, что священник хочет с ним поговорить, Глеб
Мстиславович присел на сложенные короткие доски напротив
него. Отец Константин выглядел усталым, худощавое лицо с
выпирающими скулами осунулось. В руках — кожаный футляр
с очками, он их надевал, когда читал что-либо. На нем черная
ряса с нешироким поясом, серебряный крест на длинной
цепи, из-под рясы выглядывают тупые носы подшитых белых
валенок. Сложив жилистые с черными сегментными пятныш-
ками руки на коленях, священник пристально посмотрел в
глаза Ланскому.
— Стар я, Глебушка, все чаще думаю о смерти, не прошу
ее — Господь сам знает, когда мне пора... Но после того,
как немощное тело расслабили тяжкие удары времени, после
того как руки-ноги отяжелели, утратили былую силу, разум,
сдается мне, начинает убывать.
— Не наговаривайте на себя, отец Константин, — возра-
зил Глеб Мстиславович.— Вы еще довольно крепок, и ум
ваш ясный.
— Это я прочел в одной книге,— улыбнулся священ-
ник. — Как и вот еще что: римский папа Бонифаций Восьмой,
как говорят, вступая на папский престол, вел себя лисой,
став папой, выказал себя львом, а умер как собака.
— Мрачные мысли приходят вам в голову.
— Я написал в епархию, чтобы готовили на мое место
священника помоложе, Глебушка,— проговорил отец Кон-
стантин. — Конечно, я буду нести свой крест до конца, но...
конец-то не за горами. Я чувствую. Спасибо тебе, что храм
Божий привел в надлежащий вид, это тебе зачтется.
Ланской чуть было не брякнул: «На том свете?», но
сдержался. Отец Константин был настроен, очевидно, на
серьезный разговор.
— Природа назначила нам лишь один путь появления на
свет, но указала тысячи способов, как уйти из жизни, — снова
209
он вернулся к мрачной теме смерти. — Всюду смерть: с этим
Бог распорядился наилучшим образом; всякий может лишить
человека жизни, но никто не может отнять у него смерти:
тысячи путей ведут к ней...
— Это ваши мысли? — спросил Глеб Мстиславович.
— У меня память хорошая на прочитанное...
— В школе мы такое не проходили, — улыбнулся Ланской.
— Я молю Бога, чтобы ты свиделся со своим отцом,—
вдруг сказал отец Константин. — Он никогда ни на шаг не
отходил от веры, Бога.
— С отцом! — изумился Глеб. — Он же... погиб!
— Твоя мать верит, что он жив, а ты сомневаешься?
В словах священника прозвучал упрек.
— За десять-то лет он дал бы знать о себе, — растерянно
проговорил Глеб. Он не знал, что и думать. Давно уже
смирился, что отец мертв.
— Жизнь человеческая, сын мой, столь сложна и запу-
танна, что обычными мерками ее нельзя измерить... Он мог
попасть в плен, а вернуться побоялся, потому что здесь с
пленными был разговор короток... Да ты и сам все это
испытал.
— Отец бы не побоялся вернуться.
— Может, ты и прав, а если он был тяжело ранен?
Памяти лишился, как это... амнезия? Или не захотел возвра-
щаться калекой? Мало разве инвалидов без рук и ног не
вернулись к своим семьям, чтобы не быть обузой?
Вообразить, даже мысленно, своего отца инвалидом Глеб
не мог. слишком сильным, храбрым человеком был Мстислав
Юрьевич Ланской, просто невозможно было его представить
в инвалидной коляске или на костылях... А ведь прав свя-
щенник! Инвалидом бы отец не вернулся домой, чтобы не
обременять мать. Она ведь еще была не старой в середине
сороковых. Но к чему весь этот разговор, если есть лишь
одни догадки?..
— Отец твой происходит из старинного дворянского рода,
он берег его честь и в годы ненавистной советской власти —
она ведь всего его лишила, даже фамилии, — не стал посо-
бником врагов России. Геройски сражался против басурма-
нов-захватчиков. Твой отец, Глебушка, верил в Бога, и наш
Господь, я чувствую это, не покинул его. Он был Белым
человеком и ненавидел Черных, бесов. Я думаю, он жив,
очень далеко отсюда, но благородное сердце его с вами.
Неужели ты не чувствуешь этого?
— Не знаю, — помедлив, сказал Глеб. — Вспоминаю отца
часто, но... десять лет! И никаких известий! Ни строки. Я
даже не знаю, как это объяснить?
— Если бы все можно было объяснить, то человек
почел бы себя, прости меня Господи, богом! Только
210
Он все знает и направляет нашу жизнь, как верующих,
так и неверующих. В Екклезиасте сказано: «Во многой
мудрости много печали; и кто умножает познания —
умножает скорбь». К чему я речь-то веду? Отец твой
большой человек, отмеченный Божьей благодатью. Почему
я его и называю Белым человеком. Я знаю тебя с
малолетства: ты настоящий сын своего отца, верно несешь
славное имя рода Ланских. Но тебе уже за тридцать,
Глебушка? Подумал ты о своем потомстве?
— У меня есть сын...
— Ты еще молод, полон сил, красив, в тебе чувствуется,
как и в твоем отце, порода. И ты тоже — Белый человек. У
тебя еще много может быть сыновей и дочерей.
— Вот закончим ремонт церкви, а дальше что? Семью
нужно кормить, одевать, а для меня все дороги закрыты, —
с горечью произнес он.
Этот вопрос Глеб Мстиславович уже не раз задавал себе.
Священник толкует о женитьбе, детях, а кто пойдет за него,
если нет никакой профессии, и сможет ли он содержать в
достатке семью? Он даже не сделал попытки привлечь к себе
сына, потому что знал — мало чего в материальном отношении
он сможет ему дать. А в Бологом — мать, отчим, дом... Петр
Сериков предложил ему поступить на заочное отделение
пединститута на исторический факультет. Он уже переговорил
с руководством, и ему, Глебу, не будут чинить препятствий.
Весной можно будет подать документы в приемную комиссию,
у него все же — среднее техническое образование: после
десятилетки закончил авиационное училище. Хорошо, что
документы вместе с метрикой о рождении сохранились у
матери.
— Не вечно же будет черным облаком нависать над
Россией мгла? — помолчав, проговорил отец Константин. —
Но Бог милостив, со временем простит заблудшее стадо...
«Вот именно, стадо... баранов! — с гневом подумал Лан-
ской. — За что пострадал отец? А я? Героя получил на
фронте, а после войны меня объявили преступником!..» Не
хочется ему, Глебу, лезть из кожи, чтобы что-либо доброе
совершить для человечества... Какой-то мудрец сказал: «Если
сделал нечто доброе для человечества, оно уж сумеет по-
заботиться, чтобы ты не сделал это вторично...» Отец Кон-
стантин вот толкует о семье, будущем, но какое в этой
Богом проклятой стране может у человека быть будущее?
Лучших людей органы подбирают, преследуют, уничтожают,
а подонки, доносчики и подхалимы процветают... От одних
лишь лживых слов, ежедневно раздающихся по радио: все
у нас в СССР делается во имя человека, коллектива, об-
щества, партии — хочется завыть волком! Все для кого-то
и ничего для себя лично! Какие-то роботы в России живут
211
и работают по чужой указке, ходят строем на демонстрации
с красными кровавыми флагами, орут: «Ура-а-а!», «Да здрав-
ствует родная партия, социализм, коммунизм!» А ему, Глебу,
теперь наплевать на все это. Если поначалу и жалко было
партбилета — теперь он для него — тьфу! После того как
ему наплевали сразу после войны в душу... Сколько раз
он был на волосок от смерти! Лез в самую гущу боя, под
конец немецкие асы зауважали его, старались уступить до-
рогу в небе... И что он тогда чувствовал? Справедливый
гнев на захватчиков, люто ненавидел фашистов, без всякого
сожаления и колебаний сбивал «фрицев» в небе... Мечтал,
если будет жив, после войны поступить в Авиационную
академию, и вот финал: бригадир гоп-бригады на ремонте
церкви! И не видит он, Глеб, никакого для себя светлого
будущего... Действительно, только Божье вмешательство
может изменить жизнь русских людей в этой несчастной
порабощенной стране.
— Почему отец все мне тогда еще в детстве не рассказал?
И даже про нашу фамилию скрыл? — с горечью вырвалось
у Ланского.
— Твой отец умный человек и желал тебе только добра, —
ответил священник. — Знай ты про свою родословную, был
бы сейчас жив, Глебушка? Одно неосторожное слово — и
вся твоя семья погибла бы. Гэпэушники всю страну прочесали
мелким гребнем, отыскивая врагов... Это же бесовы дети!
Исчадия ада! И тебя бы, мальчонку, не пощадили. Твои
родители правильно поступили.
— И все же, батюшка, как дальше жить? На мне висит
проклятая судимость, работы по специальности не найти...
Эти, из органов, опасаются, что я на аэродроме угроблю
какой-нибудь «кукурузник»! Это я-то — летчик-истребитель!
— Умерь гордыню, сын мой, — улыбнулся в белые усы
священник. — Я знаю, ты природу любишь, когда все здесь
закончишь, поработаешь лесником в Великолукском районе?
Я уже поговорил с главным лесничим области — его жена
верующая и не пропускает ни одной службы, — он даст тебе
мотоцикл, лесную сторожку... Это не так уж и далеко от
города, каких-нибудь километров двадцать, за Сенчинским
Бором. Места красивые, рядом два озера: Янтарное и Жем-
чужное.
— Лесник? — опешил Ланской.
— Сам себе хозяин, — продолжал священник. — Изба
справная, дров кругом на сто лет... Будешь близко к природе,
да и о смысле жизни найдется время подумать. Что ты на
меня так смотришь?
— А что? — вдруг широко улыбнулся Глеб Мстиславо-
вич. — Лесник — это романтическая профессия. Стану тур-
геневским бирюком!
212
— Не станешь, — спокойно сказал отец Константин. —
Слава Богу, зла в тебе, молодой человек, нет. Ты рожден
делать Добро. И Бог тебя не оставит, попомни мои слова,
Глебушка.
— Завтра же пойду искать хорошую собаку, посмотрю
мотоцикл. Наверное, трофейный? — загорелся Глеб Мстисла-
вович. Идея быть лесничим все больше ему нравилась. — И
ружье будет?
— Какой же лесник без ружья? А в лесничество хоть
сегодня сходи, спросишь начальника... Ивана Ивановича
Барсукова.
— И фамилия подходящая,— рассмеялся Глеб. Тут он
был «на лесах», а там будет в лесу! Свой дом, кругом сосновый
бор, снег, рядом озера с красивыми названиями, медведи
где-нибудь сохранились, а уж зайцев, рябчиков и тетеревов
наверняка полно!
— Скажешь, что я тебя послал, — поднимаясь с табуретки,
сказал отец Константин. — Я его двух детей крестил. Хороший
человек, но в церковь не ходит... Я думаю, в душе он верит
в Бога, но должность не позволяет. Член партии и все такое.
А жена — истинно верующая.
— А мать? — вдруг вспомнил Глеб Мстиславович. — И
она со мной?
— Мать при церкви, — заметил священник. — У нее
теперь свой добротный дом, да и ты, если захочешь, можешь
хоть каждый день приезжать на этой... трещотке. У нее
открылся талант: научилась у реставраторов подновлять
иконы, рамки, — он кивнул на иконостас за Царскими вра-
тами. — Все она.
— А я и не знал, — растерянно произнес Глеб.
— Она работала, когда вас здесь не было.
— Спасибо, отец Константин! — искренне поблагодарил
его Ланской. — Честное слово, сразу на душе легче стало...
Но мать-то: ни слова мне не сказала про свои таланты!
— А ты говоришь, у тебя нет будущего? — сказал свя-
щенник. — Будущее в кармане не носят, оно само идет впереди
всего человечества. И только Господь знает, что нас в нем
ожидает и куда мы придем. Как сказано в Екклезиасте:
«Познал я, что все, что делает Бог, пребывает вовек; к тому
нечего прибавлять и от того нечего убавить...»
10. Лесная сказка
Впервые ему такая идея пришла в голову в 1944 году.
Летая над германской территорией на своем краснозвездном
«МИГе» — это было перед самым Новым годом, — он
представил, что будет встречать его в сосновом бору с
шампанским, друзьями, красивыми девушками... И не в
213
Германии, а обязательно на своей русской земле, потому что
нигде нет таких красивых густых сосновых лесов, как у нас.
Но Новый год перед окончанием войны, как и все другие,
обычно Глеб Мстиславович встречал в летной столовой, где
были и друзья, и симпатичные девушки, и шампанское, даже
французское в тот год, но не было белого волшебного
новогоднего леса, заснеженных елок и сосен... И самое
интересное, что он тогда даже не вспомнил о своих мечтах.
А и вспомнил бы, так это ничего не изменило: Новый год
— это семейный праздник. А когда семья далеко — те, кто
летает с тобой рядом, спит в одной комнате, дышит одним
воздухом — они твоя семья.
И вот в Новый, 1954 год такая редкая возможность
наконец ему предоставилась. Глеб отчетливо знал, что это
будет самый счастливый Новый год. Ничто в нашей жизни
не повторяется, не повторится и это: огромная с лепешками
коры сосна с седыми от мороза иголками, необыкновенной
белизны глубокий снег, чуть присыпанный коричневой тру-
хой возле толстых стволов, чистое звездное небо и даже
полная желтая луна с ликом усатого запорожца прямо с
картины Репина. На самом деле это были горы, кратеры,
смутный лунный ландшафт. Под сосной, на притоптанной
валенками площадке стоял низенький стол, две некрашенные
табуретки, на столе — бутылка коньяка и шампанского,
даже были оранжевые апельсины, аккуратно нарезанные на
блюде. Две рюмки, два настоящих хрустальных фужера. Их
Ланской специально приобрел в универмаге для такого слу-
чая.
Новогодняя ночь была тихой и не очень морозной,
ни одну ветвь не пошевелит ветер, если долго смотреть
на небо, то начинает казаться, что звезды, увеличиваясь
в размерах, приближаются к земле, лишь улыбающаяся
в запорожские усы голова-луна медленно скользила, вернее,
плыла в темно-синем звездном небе над остроконечными
вершинами вековых сосен и елей. Хоть мороз был не-
большой, однако снег под валенками звучно поскрипывал.
Из сеней дома лесника падала на протоптанную тропинку
неширокая желтая полоска света. В доме тоже был накрыт
стол, стояли разные закуски, на чугунной плите русской
печки томился под крышкой в гусятнице рождественский
гусь. Помесь лайки и овчарки, рослый Кирхан, сидя в
снегу, смотрел блестящими умными глазами на своего
нового хозяина, торжественно стоявшего у стола с темной
бутылкой шампанского в руках. Простоволосый Глеб Мсти-
славович был в коротком черном полушубке, синих от-
утюженных брюках и новеньких желтых полуботинках.
Его русые волосы прихватило инеем, а может, просто
с сосновой ветки просыпалась снежная крупа, полные
214
красиво очерченные губы то и дело расползались в счас-
тливую белозубую улыбку. Из приоткрытой двери доно-
сился гнусавый голос Первого секретаря ЦК КПСС Ни-
киты Хрущева, слов не разобрать, да и чем мог еще
удивить по радио в Новый год россиян хвастливый гор-
ластый толстяк с усеянным бородавками, круглым как
эта луна лицом? Удивляться русский народ да и весь
мир ему будут гораздо позже, когда Первый почувствует
вкус безграничной власти над людьми и страной, позже
и прозовут его «кукурузником» и «кузькиной мамой».
Первый заткнулся тостом, раздался бой кремлевских ку-
рантов, Глеб сковырнул стянутую мягкой проволокой пробку,
придержал ее большим пальцем, а когда замер последний
удар, выстрелил прямо в небо. Шипящее шампанское тугой
струей ударилось в фужеры, белым искрящимся облачком
осело вокруг ножек.
— С Новым годом, Мадонна! — воскликнул он, чокаясь
с высокой девушкой в длинной каракулевой шубке и распу-
щенными по плечам длинными черными волосами, на ногах
у нее замшевые туфельки на высоком каблуке, в огромных
глазах отражаются звезды и луна.
— Мадонна? — улыбнулась она. — Рафаэля или Леонардо?
— Будь счастлива, Марианна!
—- Это трудно, но я постараюсь, Глеб Ланской! Тебе тоже
счастья!
— Вот оно — предо мной! — счастливо засмеялся он,
глядя на нее. — Какая ты красивая! Мне все еще не верится,
что ты здесь, со мной, под звездным небом с Млечным
Путем.
— С Новым годом, — откликнулась она.
Они чокнулись, хрустальный звон заставил Кирхана по-
шевелить остроконечными ушами. Его густая красно-белая
шерсть посверкивала изморозью, черная пасть была приот-
крыта. Кирхан унаследовал от овчарки мощное телосложение,
а от лайки острую с подвижными треугольными ушами узкую
морду.
Выпив, они долго смотрели друг другу в глаза, первой
отвела свои Мадонна. Поставила фужер на стол, переступила
в туфельках на снегу.
— Что же я! — воскликнул Глеб, поставил и свой фужер,
неожиданно подхватил ее на руки и, скрипя по снегу новыми
полуботинками, понес в тепло протопленную избу. Молодая
женщина обхватила его рукой за шею, черные волосы ее
щекотали ему щеку, до смерти захотелось нагнуть голову и
поцеловать, но он сдержался.
Пока она накладывала в тарелки целиком зажаренную до
розовой корочки картошку и терзала ножом гуся, он принес
со двора шампанское, фужеры, тарелку с апельсинами. С
215
потолка на цепи свисала старинная чугунная лампа — она
досталась в наследство Ланскому вместе с домом и немудреной
мебелью от прежнего лесника, — вторая стояла на тумбочке
возле широкой деревянной кровати, застланной клетчатым
пледом. Крашеные полы был чистыми, у порога домотканый
половик, стены бревенчатые с паклей в пазах. В доме всего
одна большая комната с русской печью. На стенах — оленьи
рога, двустволка, патронташ, над кроватью — небольшой
бурый коврик ручной работы, купленный Глебом на бара-
холке. Вдоль двух стен — широкие лавки, крышки которых
можно было поднять, там лежала разная утварь. Лесник был
заботливым хозяином. В сенях была еще кладовка. В двадцати
метрах от дома — пристройка, где, по-видимому, держали
поросенка, кур. К самому крыльцу, случалось, приходил
молодой черный со светлыми подпалинами на брюхе лось.
Поначалу Глеб было схватился за ружье, но вовремя сообра-
зил, что лось ручной. Позже главный лесничий области
рассказал, что его приручил к дому бывший лесник. Брако-
ньеры убили его мать, и лосенка лесник подобрал у болота,
но совсем приручать не хотел. И выросший лосенок — его
звали Гриша — жил на свободе, но по привычке иногда
заходил проведать лесника и получить угощение. Каково же
было удивление Марианны, когда лесной красавец Гришка
пожаловал вскоре после того, как Глеб привез сюда на
мотоцикле Мадонну. Лось позволил погладить себя по густой
жесткой шерсти, даже потрогать горбатую бородатую морду.
Ланской, глядя на них, чуть было не сказал, что у Мадонны
и Гришки очень похожие глаза. Все же, «глаза оленухи» более
красиво звучит, чем «лосиные глаза». У буренок тоже красивые
глаза, но поди скажи девушке, что у нее «коровьи глаза» —
обидится...
Они сидели за квадратным столом друг напротив друга
и с аппетитом уплетали нежно запекшуюся с хрустящей
кожицей гусятину с поджаренными круглыми картофели-
нами. Это блюдо Ланской сам приготовил. Он налил в
рюмки коньяк, но Марианна сказала, что будет пить шам-
панское. Он не стал настаивать, хотя поначалу и закралась
нехорошая мысль подпоить ее... Их отношения складывались
трудно и сложно. Будто невидимый барьер пролег между
ними. Встречались лишь в библиотеке, когда же он пред-
ложил ей встретить Новый год в зимнем сосновом бору,
она, конечно, отказалась, но сегодня днем — Глеб специ-
ально ездил в Великие Луки, чтобы повидать ее и кое-что
закупить для празднества — она неожиданно согласилась,
сказав, что еще никогда не встречала Новый год в лесу,
как Снегурочка... «Иж-49» — почти новый зеленый мото-
цикл, который вручил ему лично главный лесничий Барсуков
вместе с ружьем — довольно неплохо ходил по снежным
216
дорогам, после того как Ланской наладил карбюратор и
зажигание, стал легко заводиться и в мороз. Близ дома
лесника не было никакого жилья, километрах в трех на-
ходилась на берегу озера Жемчужное туристская база Ме-
бельной фабрики, но зимой она бездействовала. Ближайшая
деревня Спасское — на другом берегу озера Янтарное. От
дома лесника до него рукой подать. Вот уже с месяц здесь
Глеб Мстиславович, но еще ни один деревенский житель
к нему не заглянул. Деревня небольшая, лесник сказал,
что там можно молоко и сметану покупать. От дома лесника
деревню не видать: неширокая прибрежная полоса соснового
бора отгораживает ее. Великолукские охотники и рыбаки
ездили на Жижицкое озеро или в сторону Новосокольников,
где на холмистых, заросших кустарником полях можно было
подстрелить зайца. И озер хватало. Следов заячьих и здесь
было много, но Ланской не был охотником, вот разве что
будущей осенью поохотится на уток, Барсуков сказал, что
их здесь в изобилии на лесных озерах. На уток ходить
хорошо со спаниелем, но где его взять?
Луна заглядывала в квадратное снизу с наледью окно с
отодвинутой ситцевой занавеской. Она как раз находилась
между вершинами двух пирамидальных елей, небо густо-синее
с яркими звездами, чуть в стороне отчетливо просматривался
туманно-искрящийся Млечный Путь. Кирхан улегся на по-
ловике у порога, желтые глаза его щурились на людей,
остромордая голова клонилась к вытянутым сильным лапам.
В его алюминиевой миске еще оставалась еда, Марианна —
ей очень понравился Кирхан — подкладывала и подкладывала
ему в миску поджаренную хусиную кожу с жиром и картошку
с хлебом. Батарейный приемник неожиданно разразился тан-
цевальной музыкой. На деревянном потолке дрожало круглое
желтое пятно от висячей лампы. Глеб выпил рюмку коньяка
и пригласил Марианну на танец. И вот они медленно кру-
жатся, стараясь не задеть за стол. Рука Ланского покоится
на ее тонкой талии, он вдыхает запах ее блестящих черных
волос, хотя девушка и высокая, он все равно выше почти на
голову. У Глеба рост сто восемьдесят семь сантиметров, от
физической работы он еще больше окреп, мышцы так и
играли под новой клетчатой рубашкой с открытым воротом.
Серые глаза его неотрывно смотрели на девушку. Даже
мысленно свою Мадонну он не мог называть уже бывшей
замужем женщиной. Слишком она была молода, стройна
по-девичьи, припухлые розовые губы придавали ее красивому
овальному лицу с нежным округлым подбородком нечто
детское. У нее тоже серые глаза, но гораздо темнее, чем у
Глеба, и отливают синевой, как и ее чудесные блестящие во-
лосы. Иногда ее огромные глаза оленухи кажутся ему сини-
ми, как нынешнее новогоднее небо, подсвеченное лунным
217
серебристым светом. Он и не мыслил, заходя в библиотеку,
что она согласится поехать к нему. Ему просто захотелось
еще раз увидеть ее в последний день старого, 1953 года. А
может, Бог подтолкнул его к ней?
Музыка умолкла, а они стояли посередине комнаты в
освещенном круге пола и смотрели друг на друга. Она мягко
высвободилась из его объятий, вернулась к столу, где в ее
фужере неслышно лопались крошечные пузырьки шампан-
ского. Он снова сел напротив, налил в рюмку коньяку. Это
был хороший ароматный армянский коньяк с пятью звездоч-
ками, и пить его было приятно. С того самого момента, когда
она с кожаной сумкой уселась на заднее сиденье его «Ижа»,
бурное счастье переполняло Ланского. Понимая, что земное
счастье — это штука ненадежная, он внутренне готовил себя
к любой неожиданности. Ничуть не удивился бы, если вдруг
она взяла и исчезла, растворилась в воздухе. Или нагрянул
Петр Сериков с девушками и все испортил... Сколько дней
и ночей он думал о ней! Но даже в самых смелых мечтаниях
не мог себе представить Мадонну в Новогоднюю ночь рядом
с собой. Он и она. И еще прекрасный зимний сосновый бор,
луна, мерцающее яркими звездами небо...
Вспомнив про понравившиеся ему стихи, он прочел их
и спросил, кто их написал? Она улыбнулась:
— Игорь Северянин, был такой поэт до революции... Он
самонадеянно сказал о себе:
Я год тому назад сказал: я буду.
Год отсверкал. И вот
я есть!
— Молодец! — восхитился Глеб.
— Он гремел на всю Россию, — продолжала она. — Лев
Толстой не любил его, в каком-то журнале процитировал
стихи Северянина:
Воткните штопор
в упругость пробки,
И взоры женщин не будут
робки...
Великий классик хотел подрезать крылья поэту-модернис-
ту или, точнее, символисту, а вместо этого только содейст-
вовал его всероссийской славе. Есть у Северянина еще такое:
Ананасы в шампанском,
ананасы в шампанском...
Весь я в чем-то норвежском,
весь я в чем-то испанском...
— И много ты помнишь стихов наизусть? — подивился
Глеб.
218
— О Северянине я написала свою курсовую работу, —
сказала она.
— А где ты училась?
— Я закончила филфак Ленинградского университета.
— И тебя направили в Великие Луки...
— Меня направили в Калугу, там я познакомилась с
Витей Соболевым, он тоже прибыл по направлению. Он
закончил Академию связи. Из Калуги в прошлом году его
перевели в Великие Луки, в областное управление МГБ, а
через полгода он погиб от пули скрывавшихся в лесах
бандитов, которых они ловили где-то в лесах Усвятского
района.
«Сказать ей, что Виктора Соболева убили не бандиты, а
свои сотрудники? — мелькнуло в голове Глеба. — Пожалуй,
не стоит... Зачем снова растравлять ее? Да и Петр Сериков
просил не трепаться об этом».
— Все думаешь о нем? — спросил он, опорожнив рюмку.
Она тоже пригубила фужер. Глаза стали печальными, подер-
нулись синей дымкой. Он вдруг заметил, что на ее пальце
нет обручального кольца. А днем, в библиотеке, оно было,
вон и след на тонком среднем пальце остался.
— Я любила его,— сказала она.— Моя первая девичья
любовь. Любила живого. А мертвого... Можно ли мертвого
любить? Все уже во мне перегорело, Глеб. Я часто спрашиваю
Бога: зачем нужно было его, молодого, сильного, веселого
так рано забирать к Себе?
— Иногда зло побеждает Добро...
— Витя не успел еще совершить ало, — возразила она. —
A-а, ты про его работу в органах?
— Вот именно — в органах!
— Он и там был честным, справедливым, — убежденно
проговорила она.
— Я немного знаю этих... чекистов, — вертя небольшую
зеленоватую рюмку в пальцах и не глядя на нее, сказал
Глеб. — Вряд ли Господь Бог будет за них заступаться, милая
Марианна. Слишком много эти... люди, многие недостойны
и называться-то людьми. Причинили зла другим людям.
Хорошим людям.
— И тебе? — прямо взглянула она ему в глаза.
— И мне, — качнул он головой. — И моему отцу —
потомственному дворянину Ланскому Мстиславу Юрьевичу,
и моей матери — купеческой дочери Елене Андреевне Лу-
жиной.
— Витя был честным человеком,— твердо повторила
она. — Справедливым и благородным, иначе бы не вышла я
за него замуж. Он тоже любил литературу и знал наизусть
куда больше стихов, чем я. Его любимыми поэтами были
Пушкин, Лермонтов, Есенин, Клюев..
219
«Потому что был честным и справедливым, его и
прихлопнули свои, — с горечью подумал Глеб. — Там такие
не нужны. Даже Петра Серикова вышвырнули из органов,
хотя он особенно и не терзался раскаянием о содеянном...»
— Из-за него, Соболева, ты и обратилась к Богу? —
спросил он.
— Меня бабушка еще девчонкой водила в церковь. Она
меня и воспитала, мои родители погибли... в тридцать восьмом
году. Я родом из Питера. Жила на Каменноостровском
проспекте.
— Как враги народа?
— Какие враги! — вырвалось у нее, а глаза еще больше
потемнели. — Мой отец был известным специалистом по
строительству железнодорожных мостов. Участвовал в про-
кладке Николаевской железной дороги. Он закончил Политех-
нический еще до революции, а мать — Смольнинский инсти-
тут. Была представлена императрице Александре Федоровне.
— Все понятно, — улыбнулся Глеб. — Из благородных,
значит? Дворяне?
— Я горжусь этим.
— Я тоже, — сказал он. — Давай выпьем за твоих роди-
телей, царствие им небесное.
Не чокаясь, они поднесли рюмки к губам. Марианна,
отставив фужер, взяла рюмку с коньяком и выпила до дна.
Закусила долькой апельсина.
— Я удивляюсь одному, — помолчав, сказал Глеб Мсти-
славович. — Как мог Виктор Соболев жениться на тебе?
Она вскинула на него вновь заблестевшие глаза.
— На дочери «врагов народа»? Когда его оформляли в
органы, Витя в своей биографии цаписал об этом... Больше
того, его вызывал начальник и предложил развестись со
мной — он отказался. Да и не очень-то он обрадовался
назначению в МГБ, но там ведь не спрашивают... Им нужен
был специалист по связи.
— Сколько тебе лет было, когда... когда родителей ли-
шилась?
— Лет? — улыбнулась она. — Еще и года не было. Меня
хотели отдать в детдом, но бабушка увезла меня в Лугу, у
нас там сохранилась дача... Там я и выросла. От бабушки
узнала про родителей. Мать забрали почти сразу, наверное,
через месяц. Она чувствовала это и срочно вызвала бабушку.
А квартиру нашу на Петроградской стороне взяли себе эн-
кавэдэшники.
— А нашу на Миллионной превратили в коммуналку...
И имение под Лугой конфисковали.
— Но ты рядом с церковью сам себе построил дом, — с
улыбкой взглянула она на него.
— Построил...
220
Глеб вспомнил, что Барсуков обмолвился, что лес на
строительство его дома и ремонт Казанской церкви выхло-
потал отец Константин. Верующая жена главного лесничего
так насела на него с этим лесом, что он чуть ли не сам
выезжал на заготовку бревен...
— Глеб, правда, что ты... — она еще больше распахнула
свои огромные глазищи. — Был летчиком-истребителем?
— Вот что значит жена эмгэбэшника... — вырвалось у
него. Он тут же прикусил язык и с испугом посмотрел на
нее: не рассердилась ли?
— И правда, что ты — Герой Советского Союза? — будто
не слыша его неосторожно вырвавшиеся слова, спрашивала она.
— Правда, Мадонна, — улыбнулся он. — Но все это в
прошлом, сейчас я — лесник. И знаешь, очень доволен этой
удивительной профессией. На мне висит судимость, ордена
и Звезда Героя — у них... Доволен лишь тем, что вернул себе
после заключения родную фамилию — Ланской.
— А какая же у тебя еще была?
— Не очень-то благозвучная, — улыбнулся он. — Телят-
ников.
— Самая что ни на есть плебейская.
— Егор Телятников был денщиком моего отца. Мать
говорила, что был он очень хорошим человеком.
— А я думала, он треплется, как всегда, — задумчиво
произнесла она.
- Кто?
— Петя Сериков. Он дружил с Витей. Его недавно уво-
лили из органов. Теперь учится в педагогическом и преподает
историю в кулинарном училище. Каждый раз набирает у меня
кучу книг. Веселый, все время шутит.
— Правильно, что и-уволили, — ворчливо заметил Глеб. —
Не умеет держать язык * за зубами. А на их работе — это не
прощается.
— Петя много хорошего о тебе говорил,— продолжала
она. — Очень уважает тебя. С таким, говорит, как ты, пошел
бы в атаку... Сначала ты мне показался обычным ловеласом...
Так что благодари Петра Афанасьевича, что я сегодня с тобой.
Иначе разве поехала бы в какую-то глушь с почти незнакомым
мужчиной!
— Боже мой! А я был уверен, что мы знакомы уже тысячу
лет! — дурашливо воскликнул он и снова налил в рюмки
коньяку.
— Глеб, да ты никак пьяница? — притворно удивилась
она. У нее это очень мило получилось: глаза моргнули, черные
загнутые ресницы несколько раз взлетели вверх-вниз, а ма-
ленький рот приоткрылся.
— Это тоже Сериков сказал?
— Он сам пьяница, — отмахнулась она.
221
— Кто же это пристает к тебе в библиотеке? — грозно
нахмурил он темные брови.
— Из той конторы, где работал Витя, больше всех мне
надоедает Лева Псурцев, -- вздохнула она. — Убежден, что он
неотразим. Неделю назад сделал мне предложение.
— И ты?
— И я — отказала, дорогой Глеб! Мне совсем не хочется
замуж.
— Лева Псурцев...— задумчиво произнес Ланской.—
Тоже опер?
— По-моему, старший лейтенант. В библиотеку он при-
ходит в гражданском.
— Я его как-нибудь подкараулю и...
— С ними опасно, Глеб, связываться! — без улыбки
взглянула она на него.
— Он ведь в гражданском, — усмехнулся Ланской.
— Да ну их к черту! — вырвалось у нее.— Послушай
лучше стихи...
И негромко прочла:
Говорят, гречанки на Босфоре
Хороши... А я черна, худа.
Утопает белый парус в море —
Может, не вернется никогда!
Буду ждать в погоду, в непогоду...
Не дождусь — с баштана .......,
Выйду к морю, брошу перстень в воду
И косою черной удавлюсь.
— Узнаю слог Бунина, — улыбнулся Глеб.
— А ты знаешь, что он умер во Франции два года назад?
— Откуда? — покачал головой Ланской. — У нас о ли-
тераторах-эмигрантах молчат. Их большевики еще при жизни
похоронили, придавили могильной плитой молчания.
— Последнее его стихотворение «Ночь», написанное
перед смертью:
Ледяная ночь, мистраль
(Он еще не стих).
Вижу в окна блеск и даль
Гор, холмов нагих.
Золотой недвижный свет
До постели лег.
Никого в подлунной нет,
Только я да Бог.
Знает только Он мою
Мертвую печаль,
Ту, что я от всех таю...
Холод, блеск, мистраль.
222
— Мне хорошо с тобой, Марианна! — сказал он. — И не
помню, когда мне в жизни еще было так хорошо! Давай
помянем великого русского писателя Ивана Алексеевича Бу-
нина.
— Мне тоже хорошо,— опустила она глаза, от ресниц
упали на порозовевшие щеки легкие тени.— За Бунина я
выпью с удовольствием. И коньяка!
* * ♦
Он лежал на тюфяке на полу у лавки и таращился в
потолок, по которому пробегали тени от колышащихся ветвей
сосен. Где-то в отдалении гавкнул Кирхан. Наверное, учуял
какого-нибудь ночного зверя. Пес на ночь уходил из дома,
у него была будка рядом с крыльцом. Глеб его не привязывал:
Кирхан умный пес и на человека просто так не нападет, но
о приходе жданного и нежданного гостя всегда предупредит.
Ночью он рыскал по сугробам, гоняя зайцев, полевок. Раз
задавил большую крысу, причем принес ее в дом и положил
перед хозяином на порог.
С кровати доносилось ровное дыхание Марианны. Где-то
в третьем часу ночи он постелил ей чистую постель, сердцем
чувствуя, что навязываться было бы глупо. Взбив подушку,
взглянул ей в глаза, затем взял вторую и бросил на тюфяк.
Она сама погасила свет, долго шуршала одеждой, забралась
под толстое ватное одеяло с пододеяльником и затихла.
Он был уверен, что она тоже смотрит на тени, бегущие
по потолку, слышит скрип снега за окном под лапами
Кирхана, легкое потрескивание ветвей на морозе. Луна уже
укатилась по вершинам деревьев дальше, теперь прямо в
окно сияла большая звезда с прямыми белыми лучами.
Глеб пока плохо разбирался в положении звезд и планет
на небе. Мог найти Большую и Малую Медведицы, Марс
и утреннюю Венеру.
Сердце бухало в груди, спать не хотелось, может, стоит
встать и подойти к ней? Он гнал эти мысли прочь, зажмуривал
глаза, потом принялся считать, но досчитав до ста, так и не
заснул. Он понимал, что поехав с ним в лесную сторожку,
Мадонна полностью доверилась ему, если бы она хотя бы
подала какой-нибудь знак, просто один красноречивый взгляд.
Она ведь знает, что он сейчас чувствует, но девушка повела
себя так, будто бы никаких других отношений между муж-
чиной и женщиной и не бывает... А что случится, если он
встанет, подойдет к кровати и ляжет рядом? Оттолкнет?
Скажет что-либо такое, что к чертовой матери разрушит
созданный им ее чистый, светлый образ Мадонны?..
Проснулся он от нежного прикосновения ее губ к своим,
сначала ему показалось, что это ему снится, он даже глаза
223
не открыл, но запах ее душистых волос, щекотавших его
шею, заставил поверить, что это не сон. Марианна лежала
на краешке застланного простыней тюфяка, все сильнее
прижимаясь к нему своим горячим гибким телом в шелковой
ночной рубашке с кружевами. Он повернулся к ней, обнял
и почувствовал, что тело у нее отзывчивое, упругое, а груди
небольшие, но острые и твердые. Она через голову стащила
рубашку, волосы ее рассыпались по белым узким плечам,
огромные глаза звездами мерцали в ночи, маленький красный
рот приоткрылся, показав ровную полоску жемчужных зубов.
Что-то случилось с луной: должна была уйти за дом, а она,
поднявшись гораздо выше вершин деревьев, снова светила
им, и в этом серебристом лунном свете обнаженная Марианна
показалась ему неземным существом, сильфидой или нимфой.
Тонкие руки ее гладили его плечи, грудь, губы не отрывались
от его губ.
— Какой же ты Герой? — шептала она.— Испугался
меня, да, Глеб? Неужели ты подумал, что я тебя оттолкну?
Какое тело у тебя мускулистое, а кожа гладкая, как у девушки.
— А я даже не знаю, с кем или с чем тебя сравнить, —
приглушенно отвечал он, удивляясь самому себе, что может
еще говорить.
— Только не с Мадонной...
— Ты самая красивая женщина, которую я встречал в
своей жизни.
— И бесстыдная...— шептала она, целуя его в грудь,
живот. — Ты — первый у меня мужчина после мужа,
Глеб!
— Первый и, надеюсь, последний,— отвечал он, испы-
тывая ни с чем не сравнимое удовольствие от ее нежных
прикосновений. — Я тебя никому не отдам. Я не люблю
говорить красивые слова, но ты — мое счастье, Марианна!
Я до сих пор не верю, что это не сон!
— Молчи, Глеб! — срывающимся голосом произнесла
она. — Сейчас не надо слов! Ну, что же ты?..
Он осторожно перевернул ее, скатив с себя и, просунув
руки ей под мышки, лег на нее. Ее колени касались его плеч,
черной волной рассыпались волосы вокруг смутно белевшего
лица с приоткрытым ртом и зажмуренными глазами.
Позже Глеб долго раздумывал: какая великая тайна зало-
жена в женщине? Кажется, природа предусмотрела все, чтобы
близость была приятной и доставляла мужчине и женщине
наслаждение. Это ведь самый главный инстинкт. Но одна
женщина оставляет о себе лишь смутное воспоминание и нет
никакого желания снова ею обладать, а другая — сводит тебя
с ума? Ради любимой женщины мужчина готов на все, даже
на преступление. История знает много примеров, когда силь-
ные личности (короли, полководцы, политики) ради женщины
224
ввергали народы в войны и бедствия. А сколько мужчин ушли
из жизни из-за несчастной, неразделенной любви? Да, Глеб
с первого взгляда полюбил свою Мадонну. Близость с лю-
бимой женщиной всегда острее, значительнее, чем простая
случайная связь. Глебу было очень хорошо с искусной кол-
дуньей Галиной Бурковой, но разве можно сравнить ее с
Марианной?
В ту незабываемую новогоднюю ночь он испытал
самое полное в своей жизни наслаждение, знал, что то
же самое почувствовала и она. Все было вроде бы и
привычным, но вместе с тем и откровением для обоих.
Помнится, они долго лежали, глядя в дощатый потолок,
по которому все еще скользили тени, и молчали. Трудно
было найти слова, чтобы сказать, как им было хорошо.
И второй раз, и третий...
А утром он сказал Марианне Соболевой, что хочет на
ней жениться и она не должна отказать ему, потому что он
точно знает, что сам Бог свел их вместе и так будет навсегда.
Глеб знал, что его отец был однолюбом, наверное, и он такой
же. Тут не нужно было копаться в себе, сомневаться, какие-то
сверхъестественные силы соединили их. Он уже не мыслил
жизни без нее. Она — та самая половинка, которую мужчина
и женщина, случается, ищут всю свою жизнь. Й не находят.
А их любовь — это чудо!
И она тоже знала, что отныне быть им всегда вместе.
Сразу куда-то отодвинулся уже потускневший образ Виктора
Соболева — его заслонил большеглазый, улыбчивый и очень
симпатичный Глеб Ланской. Он прав, это судьба. Не случайно
же они впервые встретились в Казанской церкви? И Виктор
на том свете поймет, что Глеб — это ее судьба. Пусть он не
обижается, но с ним, мужем, Марианне не было так хорошо,
как сейчас с Ланским. До этой новогодней ночи он ей
нравился, а после ночи она его полюбила. И тоже без долгих
сомнений, копаний в себе — это было просто очевидно. До
встречи с Глебом ни один мужчина не вызывал в ней желания,
после неудачных попыток добиться ее расположения многие
вздыхатели оставили ее в покое. Лишь один, упорный, само-
уверенный Псурцев не отстал. Конечно, молодое тело иногда
по ночам изнывало от тоски по любви, но мысли ее дальше
привычных картин близости с мужем не распространялись.
И, согласившись встретить Новый год с Ланским, она еще
не знала, будет ли близка с ним. Ее тронула его деликатность,
ненавязчивость, могло случиться и так, что они поссорились
бы, попытайся он овладеть ею силой. В каждом человеке
есть что-то, подсказывающее ему, кто хороший, кто плохой.
Отец Константин таких людей разделял на Белых и Черных.
И умел распознать их. С кем можно быть доверчивой, а с
кем нельзя. Она знала, что Глеб не сделает ничего такого,
8 В. Козлов
225
чего бы она сама не захотела. А вот Лев Псурцев — этот
способен на все. С ним бы Марианна не захотела остаться
наедине. Надо сказать, что старший лейтенант был видным
мужчиной, девушки его не обходили своим вниманием, но
он всем предпочитал ее — Марианну. И она это знала. На
совместных вечеринках, еще при жизни мужа, он старался
поговорить с ней, потанцевать. А после гибели Вити зачастил
в библиотеку, хотя она знала, что Лева не большой любитель
литературы. Брал прозу, стихи, а вот читал ли все это — она
не была уверена. Не встреться Глеб, возможно, Марианна и
сошлась бы с Псурцевым. Какая женщина не ценит в мужчине
постоянство, любовь? И все же что-то настораживало ее, Лев
был какой-то одержимый, и глаза у него были нехорошие.
Недобрые глаза. Когда отец Константин разъяснил ей про
Белых и Черных людей, она без колебаний отнесла Псурцева
к Черным. И это сразу определило ее отношение к нему. А
вскоре Глеб окончательно заставил ее забыть о существовании
старшего лейтенанта. Но тот не забыл...
— Мы будем в церкви венчаться? — спросил Глеб и
потерся жесткой щекой о ее круглое белое плечо. — И венчать
нас будет отец Константин.
— В мае, — сказала она.
— Что в мае?
— В мае будет ровно год, как я похоронила Виктора.
— Почти полгода ждать! Это так долго! — вздохнул он.
— Долго, милый? — с улыбкой скосила она глаза на
него. — У нас вся жизнь впереди. И потом разве мы не муж
и жена?
— Я всегда любил новогодний праздник, — сказал он. —
С детских лет ждал чуда в этот день. И чудо свершилось! Ты
моя!
— А ты мой! — засмеялась она и еще теснее прижалась
к нему.
Утром к их дому пришел лось Гриша с заиндевелой
длинной мордой. Марианна снова стала гладить густую
холку, угостила его пирогом с капустой, хлебом. Лось бла-
годарно покивал бородатой головой, потыкался мягкими за-
мшевыми губами в ее ладонь. Кирхан поначалу свирепо
облаивал Гришу, но увидев, что хозяин привечает лесного
гостя, перестал наскакивать и рычать. Отходил в сторону
и, сузив по-кошачьи желтые глаза, издали наблюдал за
лосем. Впрочем, тот не обращал никакого внимания на
собаку. И снова Глеб поразился — он мылся, раздевшись
до пояса, ледяной водой из ведра — как похожи у них
глаза. У Мадонны и лося Гриши. Огромные, опушенные
длинными черными ресницами.
— Не говори, что мои глаза...— с улыбкой посмотрела
на него Марианна. — Как у лося.
226
— Молчу, — счастливо рассмеялся он. — Но я только что
об этом подумал. Господи, Марианна, как ты догадалась об
этом?!
— Теперь скажи ты, Глеб, о чем я сейчас думаю?
— Что завтрак на столе, шампанское тоже — и нам пора
за стол!
— Не совсем так, — рассмеялась она. — Но уже близко.
Ничего, дорогой, если любишь меня, то научишься и мои
мысли угадывать, как я твои.
— Ты не угадала еще кое-что... — поставив кружку на
чурбак, он прижал ее к своей голой мокрой груди и поцеловал.
И. Предательский выстрел
Ланской стоял на просеке с двустволкой на плече и
наблюдал за рыжей белкой, лущившей еловую шишку на
дереве. Пушистый зверек с изогнутым лирой хвостом, изредка
взглядывая на него бусинками черных глаз, совсем по-чело-
вечьи держал продолговатую коричневую шишку в двух пе-
редних лапках-руках и ловко расправлялся с ней. Вниз летела
чешуйчатая шелуха, она просыпалась на осевший подтаявший
мартовский снег. В сосновом бору было тихо, освободившиеся
от снежных комков сосны и ели не шевелились, небо над
ними было пронзительно синим, большие белые облака чуть
заметно двигались, загораживая неяркое солнце. Негромко
курлыкнув, пролетел чуть в стороне большой черный ворон.
Лениво взмахивая крыльями, он летел над самыми кронами
деревьев. Ворон знал лесника, и его курлыканье можно было
посчитать утренним приветствием. Блестящее оперение хо-
зяина леса отливало вороненой сталью. Ланскому нравились
эти осторожные гордые птицы. Они сторонились людей, жили
где-то в глухих чащобах, как и филины. Ушастого филина
он видел всего один раз в январе, зато слышал часто. Крик
ночного хищника то напоминает громкий смех, то плач
ребенка. Что-то сатанинское было в этом вопле. Иногда ему
попадались под деревьями перья и обглоданные косточки
куропаток, пойманных филином. Ворон же в основном под-
бирал падаль, не гнушался даже залежалой — не зря его и
прозвали санитаром леса.
Глебу Мстиславовичу все чаще приходила в голову мысль
купить фотоаппарат с цветной пленкой и снимать пейзажи,
лесные сценки. Например, непугливую белку с шишкой в
лапках или этого же ворона на фоне пышного белого облака
и остроконечных зеленых крон сосен и елей. А какие этюды
можно снять в округе! Стрелять птиц и животных ему не
хотелось, слишком хорошо поработала мать-природа, создав
такие удивительные и прекрасные создания, чтобы их безжа-
лостно убивать. Наверное, жизнь для птиц и зверей ничуть
227
не менее ценна, чем для людей. Ланской не раз ловил себя
на мысли, что размеренная жизнь в лесу делает его доморо-
щенным философом. Оно и понятно, здесь никто тебя ничем
не отвлекает, нет мелкой повседневной суеты. Пусть огромные
деревья молчат, но в них тоже есть жизнь и кто знает, может
быть, они и мыслят, размышляют? Приходя в лес, он всякий
раз ощущал присутствие невидимой субстанции. Молчаливые
деревья излучали энергию, а может, мысль, пока еще недо-
ступную пониманию человека? Иногда он разговаривал с
деревьями. Уж если кому в природе и быть истинными
философами, так это деревьям! Они и живут сотни-тысячи
лет, видят днем и ночью небо, слышат ветер, чувствуют холод
и тепло. Может, темными звездными ночами и ведут тихие
разговоры с космосом? Они ближе всех к нему...
Один, второй и третий выстрелы гулко прозвучали вдали.
Раскатистое эхо пошло гулять по бору. Впервые стреляли
здесь за все то недолгое время, что поселился в доме лесника
Ланской. Забыв про белку, кстати, она тоже, выронив шишку,
растворилась в яркой зелени колючих еловых лап, он пря-
миком направился в ту сторону, откуда прозвучали выстрелы.
Не приходилось сомневаться, что к нему в гости пожаловали
браконьеры-охотники. Никто не сообщал ему, что кому-то
из горожан выданы лицензии на отстрел дичи на его участке.
Наоборот, охота в этом году была запрещена, после окончания
войны поголовье зверей и птиц еще не восстановилось в
окрестных лесах, как не поднялся еще по настоящему и лес,
вырубленный немцами в некоторых местах подчистую, осо-
бенно у проходимых дорог и близ деревень. Хозяйственные
немцы, захватив эти места, чуть ли не на следующий день
начали повальную вырубку леса и отправку его по железной
дороге в Германию.
Ланской полагал, что у него сравнительно спокойный
участок, все-таки недалеко от города, да и не сезон сейчас.
Правда, в феврале он завернул из бора трехтонку с прицепом
и с двумя мужиками, вознамеривавшимися спилить десяток
кубометров строевого леса; они совали ему деньги, бутылку,
но он быстро их спровадил, пригрозив сообщить властям —
номер-то машины он запомнил. Недовольные мужики уехали,
наверняка в другой район, где лесник покладистее, а может,
и вообще его не встретят. Лесников здесь не так уж и много.
Такие порожняком не вернутся в Великие Луки. Рубили лес
и местные жители из окрестных деревень. Эти приезжали на
лошадках, запряженных в сани. Им Глеб Мстиславович не
чинил препятствий, лишь советовал рубить стоявший на
корню сушняк, что они и делали. Местным лес был нужен
на дрова.
Кирхан, услышав выстрелы, было метнулся в ту сторону,
но Глеб Мстиславович приказал ему идти рядом, может лаем
228
и спугнуть браконьеров. Пес был умным, как говорится,
понимал хозяина с полуслова, даже с полувзгляда. Трусил
сбоку, зорко поглядывая по сторонам и втягивая черным
носом воздух. Снег после нескольких оттепелей и заморозков
осел, стал плотным и не проваливался. Молодые елки уже
выкарабкались из-под пышных сугробов, где перезимовали,
теперь тянулись жидкими лиловыми вершинками к небу,
свету. Кое-где тренькали синицы, однако их было не видно,
как и лениво стучавших то тут, то там пестрых дятлов.
Внезапно Кирхан остановился и заворчал, глянув на хозяина.
Но Ланской и сам уже услышал отдаленные голоса. Бор
отступил от неглубокого оврага, там в низине, сквозь голые
ветви орешника он увидел трех мужчин в ватниках, перепо-
ясанных патронташами, и в валенках, до них было всего
метров пятьдесят. Увидел лесник и раскинувшуюся на окро-
вавленном снегу тушу убитого лося... Сердце тоскливо екнуло:
это был Гришка! Два мужика в зимних шапках, краснолицые,
оживленные, держали убитого лося за задние и передние
поднятые ноги, а третий, в фуражке, присев на корточки,
свежевал его. Из распоротого брюха поднимался пар. Чувст-
вуя, как гнев толчками гонит кровь к голове, как сжимаются
кулаки, а зубы издают противный скрип, он прислонился к
стволу орешника, передвинул ружье на грудь, потом дотро-
нулся рукой до головы собаки, прошептав: «Тихо, Кирхан,
тихо!»
Ружья охотников были прислонены к зеленому рюкзаку
под огромной сосной, рядом стояли две бутылки водки, на
газете белело сало, в буханку хлеба был воткнут нож с
наборной ручкой. У склонившегося над лосем мужчины был
нож подлиннее с костяной рукоятью. Глаза Ланского были
прикованы к ружьям, если осторожно подойти со стороны
бора, прячась за кустами боярышника, то можно незаметно
приблизиться почти вплотную к рюкзаку. Мужчины стояли
к ружьям спинами, да и не до осторожности им было:
чувствовали себя свободно, хозяевами, улыбались, негромко
переговаривались. Ручного лося завалили, сволочи! Эх, Гриш-
ка, Гришка! И надо было тебе к людям привыкать, дурашка
ты этакий! Люди разные бывают...
И тут он услышал хрипловатый голос самого высокого
из них, что держал лося за задние ноги:
— Дурной он, что ли? Сам повернул к нам рогатую голову
и остановился у куста. И даже после первого выстрела не
побежал!
— Я ему пулю в плечо влепил, — заметил тот, что спускал
с ляжки шкуру.
— Не пугливые, видно, они туг,— проговорил третий,
попыхивая папиросой. — Я следов охотников не видал.
— Молодой еще, рога-то маленькие...
229
— Значит, мясо будет нежное... Эх, братцы, и нажарит
мне женка лосиных котлет! Под бутылку холодненькой «Мос-
ковской»!
— Я и не знал, что туг лоси гуляют в двух десятках
километров от города! Может, и кабаны прячутся?
— Леша, подай поллитровку, от таких разговоров про
котлеты захотелось еще хлебнуть!
Тот, кто свежевал лося, поднялся, подошел к рюкзаку,
забрал початую бутылку и закуску. Стакан у него был в
кармане ватника. Они выпили поочередно из одного стакана,
закусили хлебом с салом и туг услышали громкий гневный
голос:
— Оставайтесь на месте, не подходите к ружьям —
стреляю без предупреждения!
Мужчины так и замерли с открытыми ртами и выпу-
ченными глазами, устремленными на кустарник, из-за ко-
торого появился с ружьем наизготовку широкоплечий вы-
сокий мужчина. Свирепая на вид красно-белая остроухая
собака скалила клыки на них и негромко рычала. Глеб
Мстиславович был в серых валенках с галошами, черном
полушубке, тоже перепоясанном патронташем, на голове —
синяя, связанная из толстой шерсти лыжная шапочка —
подарок Марианны.
— Ты что, мужик? — проглотив в горле ком, проговорил
высокий в рыжей пушистой шапке с оттопыренным спереди
клапаном. — Знаешь хоть, кто мы такие?
— К чему это, Кузьмич? — покосился на него широко-
плечий в зеленой военной фуражке со звездочкой. — Товарищ,
наверное, не в курсе...
— Опусти ружье-то, чудак!
Третий в серой ушанке, черноусый, розоволицый — это
он свежевал лося — помалкивал, переводя взгляд небольших
острых глаз с говоривших на лесника.
— Это, вероятно, новенький лесник, — сказал высокий. —
Выходит, Барсуков его не проинструктировал...
У всех у них гладкие, сытые рожи, можно сказать,
начальственные. Эти люди привыкли, по-видимому, коман-
довать. Да и кто из простых смертных вот так вольно среди
бела дня приедет в пригородный лес и будет палить в ручного
лося? И ведь не опасаются ничего, чувствуют себя здесь
хозяевами, гады!
— Мяса завались, — кивнул на окровавленную тушу вы-
сокий в лисьей шапке. — Поделимся с тобой.
— И выпить осталось, — соблазнял широкоплечий в фу-
ражке. — Мы же охотники, а тут такой красавец сам под
выстрел выскочил!
— Какие вы охотники! — с презрением произнес
Глеб Мстиславович, подходя к рюкзаку и ружьям. — Самые
230
настоящие браконьеры! Охота запрещена, в газетах писали,
потом... потом вы убили ручного лося!
— У него же на лбу не написано...
— Прикрепил бы к рогам табличку, мол, лось ручной, —
хмыкнул в лисьей шапке.
— Ладно, мужик, дело сделано, о чем еще толковать?
Разойдемся тихо-мирно...
Он уже понял, что эти краснорожие мужики из городского
начальства и в любом случае вывернутся, хотя бы он двадцать
протоколов на них составил. Конечно, опешили, увидев его,
но не испугались, вон переглядываются между собой и
ухмыляются, думают, сейчас купим его, лесника... И тут его
осенило: есть только один способ чувствительно наказать эту
зажравшуюся братию. Он схватил за ремни прислоненные к
рюкзаку ружья и отошел с ними к другой огромной сосне,
стоявшей в овраге. Кирхан остался на месте, он злобно
уставился на охотников, то и дело показывая белые клыки,
стоило хозяину сказать: «Возьми», и он набросился бы на
них, как смерч. Кирхан был серьезным и сильным псом.
Судя по тому, как он морщил черный нос и поводил им в
сторону лежащего теперь на боку лося со спущенной сзади
шкурой, узнал Гришку. Они не дружили, но Гришка ничуть
не боялся Кирхана, а тот не задирался с лосем. Крепкий
звериный запах возбуждал его, но видя, что хозяин дружески
похлопывает лесного гостя по ершистой холке, сдерживал
свои порывы облаять лося...
Переламывая ружья, Ланской выбросил в снег патроны —
все ружья были заряжены, — затем, беря каждое за сдвоенный
ствол, со всего размаха ударял по дереву. В разные стороны
отлетали накладки, остатки прикладов и лож.
— Что он делает! — завопил усатый. — Мой «Голанд-Го-
ланд»! Эй, ты, придурок, знаешь, сколько стоит это ружье?!
Твоей зарплаты за год не хватит со мной рассчитаться!
— Я уже рассчитался с вами, негодяи, за Гришку! —
отбрасывая в сторону последнее ружье без приклада, сказал
Глеб Мстиславович.
— Какого еще Гришку?
— От тронулся, ей-богу! — вырвалось у высокого в лисьей
шапке. — Да от тебя, мудак, мокрого места не останется! Все
ружья, сволочь, покалечил! Ладно бы, коли ты лесник, со-
ставил протокол и все такое, а он вон чего учинил!
— Вы бы моим протоколом задницу подтерли, по вашим
красным рожам вижу, что начальнички! Простые-то охотники
сюда бы не сунулись безобразничать.
— Значит, знаешь, лопух, кто мы? — угрожающе още-
рился усатый. Он сильно расстроился и даже вспотел от
возмущения. Зимней шапкой отер пот с красной рожи. От
его трофейного «Голанд-Голанда» остался лишь весь в медалях
231
двойной ствол крупповской стали, такой не согнешь. В
горячах Ланской особенно не вглядывался в ружья, кажется,
две «ижевки» и какой-то «Голанд-Голанд». Он не был охот-
ником и не очень-то разбирался в ружьях, но то, что доставил
большую неприятность усатому, хоть немного утешало.
— И знать не хочу, — уронил Глеб Мстиславович. — Для
меня вы злостные браконьеры. Бросьте мне ключи, я сам
пригоню в город ваш «газик». Погрузите лося — и в лесни-
чество, к Барсукову!
— К Бане Барсуку? — ухмыльнулся высокий.— Иван
Иванович тебя тут же рассчитает и даст пинка под зад, глупец
ты этакий!
— Значит, для вас неписаны законы? — смерил их
ненавидящим взглядом Ланской.
— Не надо было тебе, парень, ружья калечить, — покачал
головой в зеленой фуражке. Он был самым молчаливым из
них троих. — Ружья-то причем? Это варварство!
— А убить лося — это не варварство? Лось Гришка был
ручным! — будто прорвало Ланского. — Он верил людям, сам
к ним шел за угощением! А вы его в лоб! Да за километр
было видно, что он ручной, безобидный! Какие же вы
охотники? Убийцы — вот кто вы!
— У самого ружье за спиной, а нам проповеди читаешь! —
зло осклабился усатый.
— Мое ружье не для зверья, а для защиты от таких, как
вы!
— Я сам пригоню машину, — сказал тот, что в серой
ушанке.
— Давайте ключи! — протянул руку Ланской. — Бросьте
сюда! — он притопнул валенком. — Я видел ваш «газик», он
у дороги.
Тот переглянулся с усатым и нехотя швырнул ключи на
цепочке к ногам лесника.
— Ружья-то можно забрать? — спросил молчаливый.
— Ружья! — покачал головой в военной фуражке.—
Металлолом!
— Забирайте, — буркнул Ланской, отворачиваясь от них.
Через пятнадцать минут лося погрузили в «газик» — для
этого пришлось сзади расстегнуть брезент, — охотники уселись
прямо на него, за руль сел широкоплечий в серой ушанке,
Ланской с ружьем рядом с ним. Кирхан примостился у него
в ногах. Проселок был заледенелый, с выбоинами, иногда
лед с треском лопался, и на обочины брызгало серебряное
крошево. Из-за облаков неожиданно выплыло солнце, и все
вокруг засверкало, заискрилось, от деревьев упали на неши-
рокую ледяную дорогу косые тени. Солнце било в узкое
слюдяное окошко, черная лосиная шерсть заблестела, а огром-
ный выпуклый глаз засверкал как живой. «Какие же вы
232
подонки! — сжав зубы так, что на щеках заиграли желваки,
размышлял Глеб Мстиславович. — Ручного лося! И зачем? С
голоду подыхали, что ли? Вон какие квадратные ряшки наели!
Да закуски у них полно в рюкзаке.было, и еще одна непочатая
бутылка „Столичной". Кто же они такие?..»
* * *
Кто они такие, ему скоро разъяснил главный областной
лесничий Иван Иванович Барсуков. Высокий в лисьей
шапке — заместитель редактора областной газеты Василий
Павлович Шумов, усатый в военной фуражке — горвоенком
полковник Петр Михайлович Андреев и широкоплечий в
серой шапке с козырьком — заведующий строительным от-
делом обкома партии — Григорий Семенович Карпов. Вот
такой букет! И хотя браконьеры грозили Ланскому всеми
немыслимыми карами, но после разговора в кабинете главного
лесничего — Ланского попросили выйти в приемную —
городские начальнички вдруг сразу присмирели и уже не так
злобно поглядывали на Ланского. Опытный в подобных делах
Барсуков быстренько вразумил начальничков областного мас-
штаба, что гласность и шум вокруг этого дела им совсем ни
к чему. Лицензии у них не было на отстрел лося? Не было.
И задним числом ее не оформишь — запрет на охоту.
Охотились без разрешения в рабочее время? Охотились. Да
еще убили ручного лося, которого окрестные жители хорошо
знали и подкармливали. Гришка ходил по деревням и при-
нимал у ребятишек и добросердечных хозяек угощение. Своего
рода достопримечательность. О нем даже писали в областной
газете, об этом уж должен бы знать Василий Павлович
Шумов... Кстати, он сейчас позвонит в общепит: убитого лося
нужно будет сдать в столовую. Пусть лесорубы отведают
свежей лосятины... И потом Глеб Ланской не простой лесник,
а Герой Советского Союза и вообще отчаянный мужик! Сидел,
правда, время было такое... Документы посланы на реабили-
тацию... Может и написать на них на всех в ЦК КПСС. Этот
последний аргумент главного лесничего отрезвил сильно рас-
серженных начальников. ЦК боялись все. Кто знает, как дело
повернется... Посовещавшись, они решили проглотить нане-
сенную им лесником обиду. Смирились и с потерей ружей,
хотя владелец «Голанда-Голанда» полковник Андреев и затаил
злость на как с неба свалившегося на них лесника с красной
злой собакой неизвестной породы. Ружью действительно цены
не было. Полковник вывез его как трофей из Германии. Из
таких ружей сам маршал Геринг в своих охотничьих угодьях
палил в оленей... Впрочем, как потом выяснилось, «Голанд-
Голанд» меньше двух других отечественных «ижевок» постра-
дал от удара по дереву: стволы крупповской стали остались
233
целы, даже не помяты, а расколовшееся ложе и приклад
можно было восстановить. Так что горвоенком еще не одного
лося в будущем отстрелит по блатной лицензии в окрестных
лесах.
Все начальники с мнением многоопытного Барсукова
посчитались и смирили свою гордыню. Дело в том, что Иван
Иванович сам был начальником, причем сменил уже не одно
руководящее кресло, как это было принято в те времена.
Партия берегла свои кадры, так называемых номенклатурщи-
ков, за развал работы не изгоняла, а вновь направляла на
другой ответственный пост. Барсуков до лесничества побывал
в должностях директора промкомбината, управляющего стро-
ительным трестом, заведующего горкомхозом.
А с главным виновником этого происшествия у Барсукова
состоялся отдельный разговор. Все в том же просторном
кабинете на втором этаже. При этом присутствовала помесь
лайки с овчаркой по кличке Кирхан. Пес развалился на
темно-красной дорожке у порога, будто понимая, что в
кабинет никого не надо пропускать, пока тут хозяин.
— И надо же тебе, Глеб Мстиславович, было напороться
на эту чертову компанию! — мерил шагами свой просторный
кабинет невысокий коренастый с большой круглой головой,
поросшей колючим ежиком пегих от седины волос Иван
Иванович Барсуков. — И их-то дьявол дернул поехать на твой
участок! Обычно охотились подальше, в Куньинском, Усвят-
ском районах...
— Протокол-то будем составлять? — угрюмо поинтере-
совался Ланской. Он еще раньше сообразил, что эти мордатые
мужички выйдут сухими из воды. Да и Барсуков никогда на
них не покатит бочку! Вон как обходительно встретил, каж-
дому ручку пожал, спросил про здоровье жены, детишек.
— Ты как дитя неразумное, — остановившись напротив,
покачал головой Иван Иванович. — На кого протокол со-
ставлять? Они же все — но-мен-кла-тура! — последнее слово
он произнес по слогам.— Хозяева области! Захотят — нас
с тобой обоих в порошок сотрут! Я туг стоял за тебя
горой. Лицензии, говоришь, нет? Да у них через пять минут
этих лицензий будет десяток! Сам главный охотовед области
на полусогнутых принесет вместе с приказом о твоем уволь-
нении.
— Выходит, у нас нет никаких законов?
Барсуков опасливо покосился на дверь, но встретив вни-
мательный взгляд Кирхана, успокоился: этот не допустит
подслушивания за дверью.
— А тебя посадили ни за что по закону? — понизив
голос, спросил он. — Героя лишили, ордена-медали отобрали...
Это все по закону? Забыл поговорку: закон, что дышло, куда
повернул — туда и вышло!
234
— Надо было поздравить их с удачной охотой и стаканчик
с ними выпить?
— А что, предлагали? — на лице главного лесничего
отразилась неподдельная заинтересованность.
— Я готов был в них выпалить из обоих стволов... Вы
же сами видели Гришку? Ручной, добрый зверюга, сам к
людям шел... Как же можно было в такого, а, Иван Иваныч?
Барсуков внимательно посмотрел ему в глаза, чуть при-
метно улыбнулся:
— Мягкое у тебя сердце к бессловесным тварям, Глеб!
Ты же был летчиком-истребителем, немецких асов сбивал, а
тут лесного зверя пожалел. Нельзя их приручать: они с лаской
к людям, а те к ним — с ружьем. Охотник в лесу хуже волка.
— А вам не жалко Гришку?
— А вот ружья не надо было разбивать о сосну,—
посерьезнел Барсуков. — Горвоенком Петр Михайлович Анд-
реев говорит, что большие тыщи стоит его трофейная дву-
стволка. Что же ты про закон не вспомнил, когда молотил
ихними ружьями по стволу дерева? Это тоже, друг ситный,
противозаконно. Никто не дал тебе таких прав.
— Я понял, что с них взятки гладки, и за Гришку... нанес
им материальный ущерб, — впервые улыбка тронула обвет-
ренные полные губы Ланского.
— Я тут их малость вразумил...— сказал Иван Ивано-
вич. — Иди, работай, они больше на твой кордон и носа не
сунут. Урок ты им, конечно, хороший преподал! Чего-чего,
а такого конфуза они не ожидали.
На полном щекастом лице Барсукова заиграла улыбка,
отчего небольшие светлые глаза весело заблестели. Было в
этом человеке что-то располагающее. Прост в обхождении,
не повышает голос да и дипломат неплохой. Ланской чувст-
вовал, что главный лесничий хорошо к нему относится и,
безусловно, защитил его от гнева крупных начальников об-
ластного масштаба. Остыв, он и сам понимал, что ружья
разбивать о сосну не следовало бы, правильно заметил один
из них, у него, Глеба, «портков» не хватило бы рассчитаться
за этот трофейный «Голанд-Голанд»!
Выйдя на улицу, Глеб Мстиславович зажмурился: после
сумрачного кабинета Барсукова здесь все сверкало, с крыш
звонко капало, окна домов жарко пылали, невысокое солнце
совсем по-весеннему играло. Кирхан обнюхивал каждое улич-
ное дерево и усердно поднимал заднюю лапу, желтые глаза
его при этом весело щурились. Какая-то лохматая дворняга,
издали увидев его, трусливо метнулась в ближайшую подво-
ротню. Прошел желтый автобус, из мокрых окон выглядывали
пассажиры. Худенький мальчишка на коньках с металличес-
ким кркжом в руке догнал снизивший перед поворотом
скорость автобус и ловко прицепился к нему. У задних дверей
235
трофейного автобуса была металлическая лесенка. Ланской
невольно улыбнулся, вспомнив свое детство: точно так же с
таким же металлическим крюком и он цеплялся к автобусам
и грузовикам еще в довоенные годы.
Ланской слишком многое испытал в жизни, чтобы надолго
печалиться или радоваться: жалко Гришку — расстроится и
Марианна Соболева, когда узнает, — но он, Глеб, ощутимо
отомстил высокопоставленным браконьерам! Долго будут его
помнить, краснорожие дьяволы! Выбросив грустные мысли
из головы, он свернул к Парку Победы, направляясь в
городскую библиотеку, где выдавала книжки великолучанам
его Мадонна.
12, Прощай, вино в начале,,.
Он совершал свой обычный обход, слушая весенний бор
и одновременно размышляя о своей жизни. Оторвавшись от
города, людей, повседневной суеты Глеб Мстиславович теперь
больше думал о вечном: смысле жизни, о смерти, ежегодном
обновлении природы. Здесь, в тиши лесов и озер, природа
жила своей полнокровной вековечной жизнью: что-то уми-
рало, что-то нарождалось, из теплых стран летели и летели
над шумящими на ветру деревьями косяки больших и ма-
леньких птиц. Ожил бор, лишь лесные озера все еще были
скованы льдом, но уже у берегов, где шумел прошлогодний
камыш, посверкивали холодной сталью полыньи. В солнечные
дни они становились шире, а в заморозки снова смыкались
с обнажившимся от снега берегом. Снег сошел, лишь в
лощинах и оврагах еще белели усыпанные желтыми иголками
небольшие островки. Седой мох впитал влагу, и резиновые
сапоги лесника извлекали из пружинящей земли шуршащие
хлюпающие звуки. Все больше появлялось птиц, зимой он
видел лишь дятлов, синиц и снегирей, ну еще воронов, а
теперь мелькало много прилетных среди ветвей. Грачи и
скворцы давно прилетели, скворцы селятся близ людей, домов,
где им уже приготовлены скворечники. Соорудил две штуки
и Ланской, но пока их заняли нахальные воробьи. Эти и
зимой и летом порхают возле домов.
Кирхан трусил впереди, то и дело ныряя в кусты и исчезая
ненадолго в чащобе, возвращался, смотрел на хозяина узкими
при свете солнечного дня глазами и снова убегал вперед.
Случалось, поднимал зайца или другого зверя, тогда по лесу
раскатистым эхом раздавался его азартный призывной лай.
Вернувшись, он уже с укоризной поглядывал на хозяина,
мол, чего не подоспел вовремя? Глядишь, с дичью были бы...
Но Глебу Мстиславовичу не хотелось никого убивать. Он все
больше убеждался, что природа сотворила живые создания
столь же сложно и прекрасно, как и деревья, растения,
236
насекомых. В каждом, даже самом крошечном ползующем и
летающем создании бьется сердце, по невидимым простым
глазом жилам циркулирует кровь, есть мозг. Зачем же лишать
жизни созданное природой? Вот человек никак не вписывается
в ее создания. Человек — гость на земле. Он сюда попал по
Божьему велению из других миров. Ланской с детства не
верил, что гомо сапиенс произошел от обезьяны, как не верил
в это и его отец...
Что-то крупное мелькнуло вдали, и Кирхан с глухим
рыком бросился в ту сторону, а Глеб Мстиславович вспомнил
лося Гришу... И он и Марианна Соболева очень переживали
смерть полюбившегося им красавца и добряка лося. В то
новогоднее утро он пришел к лесной сторожке, будто хотел
поздравить их с Новым годом. Гришки нет, но есть в лесу
другие лоси: Глеб Мстиславович нашел неподалеку от озера
Жемчужное сброшенные зимой лосиные рога. Принес домой,
подобрал доску, прикрепил их к ней, и теперь у него рядом
с дверью красуется ветвистая вешалка. Никаких последствий
самоуправство лесника с браконьерами не имело. Областные
начальники, может, втихомолку и злобствовали, но на жизни
Ланского пока это никак не сказывалось. Не столь и пре-
стижная в их глазах у него работа, чтобы можно было его
чувствительно прищучить. Видно, все же слух о его встрече
с городскими деятелями стал известен среди любителей дар-
мового кабаньего и лосиного мяса, потому что никто больше
с ружьем не наведывался сюда. Порубщики из города были,
три протокола составил на них лесник. Одни на лесовозе аж
с самой Белоруссии сюда нагрянули без всяких документов
и разрешений. Им удалось спилить «Дружбой» лишь пару
сосен, как появился с Кирханом лесник.
При возвращении домой Кирхан вдруг заволновался, стал
носом втягивать воздух, потом сорвался с места и с громким
лаем помчался к еще не видному из-за деревьев дому. Глеб
Мстиславович уже сообразил, что к нему кто-то пожаловал.
И точно, у крыльца стоял улыбающийся Петр Афанасьевич
Сериков с двумя девушками в голубых капроновых куртках,
входивших в моду, и пушистых, из козлиной шерсти шапоч-
ках. На ногах у обеих резиновые сапожки. К стене дома
прислонены три велосипеда. Вон на чем прикатили из города!
Петр был у него уже дважды, обещал еще приехать и вот
пожаловал с молодками... Знает ведь, распутник, что в мае
у Ланского венчание в Казанской церкви с Соболевой. Даже
приглашен на свадьбу шафером...
Кирхан узнал его и теперь обнюхивал ноги девушек,
таращивших на него глаза. Обе невысокие, фигуристые, обе
блондинки. У одной прямые волосы до плеч, у второй —
мелкие кудряшки. Не красавицы, но и не уродки. Впрочем,
у Петра Серикова все девушки красавицы, он не разборчив^
237
Ни разу женат не был, хотя уже перевалил на четвертый
десяток. Сериков в военной форме без знаков отличия — это
его рабочая одежда. На ногах хромовые сапоги, в которые
заправлены галифе с синим кантом, пышная каштановая
шевелюра как всегда топорщится на большой голове, а от
уха до уха золотозубая улыбка.
— А вот и наш отшельник! — громко приветствовал он
Ланского. — При ружье и собаке! Ну и кого ты, неподкупный
Дон Кихот, на этот раз прищучил?
Сериков знал про историю с браконьерами.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался с девушками
Ланской.
— Познакомься: кудрявая — Света Конева, лучшая пля-
сунья в институте с филфака, а черноглазая — Марина
Хитрина с математического факультета. Моя — Света, твоя —
Марина...
— Твоя, моя... — нахмурился Глеб Мстиславович. — Чего
ты мелешь?
Только сейчас он заметил, что приятель уже навеселе, да
и девицы не намного от него отстали, вон и бутылка
шампанского валяется у сколоченного им стола, что под
толстой сосной. На этом самом столе в новогоднюю ночь у
них с Мадонной тоже стояло шампанское, розово светились
в деревянном блюде апельсины... Что это за ночь была!..
— Мы тут, пока тебя дожидались, малость тяпнули,—
говорил Петр. — Не ждал, друг ситный? А мы вот сели на
«лисапеды» и — к тебе! Или не рад?
— Заходите в дом, чего уж... — выдавил из себя улыбку
Глеб Мстиславович. — А собаку не бойтесь — не тронет.
— Кирхан только браконьеров и порубщиков казенного
леса на землю укладывает, — гоготал Петр Афанасьевич. —
Глеб, ты что не улыбнешься? — он повернул лицо к деви-
цам. — Читали Тургенева «Бирюк»? Один в лесу, кругом
птицы, звери, вот и одичал...
— Мы вас постараемся развеселить, — улыбнулась Света
Конева. — У вас музыка есть?
— Здесь даже электричества нет, — вмешался Сериков. —
Как в дремучую старину Бирюк живет при свете лучины...
Шучу-шучу, у него красивые старинные лампы.
— Есть приемник, — сказал Глеб. — Батарейки только что
поставил.
Улыбка у Светы располагающая, на курносом носу —
маленькая вмятинка. Как она позже рассказала, — это отец
ее по пьянке за что-то в детстве кулаком ударил. Ноги полные
с круглыми коленками, а вот грудь, по-видимому, совсем
маленькая. Марина немного выше, меньше улыбается, взгляд
у нее внимательный, изучающий. Блондинка, а глаза —
черные, неглупые. Сложена хорошо, трудь в порядке, но
238
немного сутулится, наверное, отличница — много времени
проводит за партой или у них там письменные столы?..
— Купи патефон, — сказал Сериков. — У меня куча плас-
тинок. Наша Светочка пляшет, как Галина Уланова! Ахнешь,
когда увидишь!
— Галина Уланова — балерина, — заметила Света. —. У
нее классический репертуар...
— А у тебя? — хохотнул Петр.
— Я танцую по настроению, — невозмутимо ответила
Света.— Послушай, Петя, не напрягай меня, ладно? Там
видно будет... — она бросила чуть кокетливый взгляд на
Ланского: — И потом твой друг, по-моему, не в на-
строении?
— Настроение мы ему сейчас поднимем... Хорошо
здесь! — Сериков задрал голову и, прищурившись, посмотрел
сквозь колючие лапы на голубое небо. — А летом вообще —
курорт. Вон белеет сквозь деревья — это озеро Янтарное, а
подальше — отсюда не видать — Жемчужное.
— Драгоценные озера, — улыбнулась Марина. — Там рас-
тут янтарь и жемчуг?
— Там растут Ведьмины волосы, — сказал Ланской.
— Ведьмины? — удивилась Света. — Уж лучше русалочьи.
— А грибы есть? — снова взглянула черными глазами на
Глеба Марина. Голос у нее низкий, спокойный. — Я люблю
грибы собирать.
— Грибов хватает,— усмехнулся Глеб, он слышал от
Барсукова, что тут есть делянки в дальнем бору, где белые
можно, как говорится, косой косить.
— Скорее бы лето, — глядя на скованное льдом озеро,
произнесла Света. — Хорошо бы искупаться сначала в Ян-
тарном, а потом в Жемчужном!
— А почему не наоборот? — спросил Глеб.
— Я не знаю, — рассмеялась девушка.
Петр выложил из рюкзака на стол еще две бутылки
шампанского, бутылку коньяка, колбасу, сыр и два лимона.
Света Конева ходила по просторной комнате, разглядывала
деревянные поделки, приподнявшись на цыпочки, пробовала
дотянуться до рогов, прибитых Глебом вместо вешалки у
двери. Марина же ловко распоряжалась за столом: протерла
его тряпкой, которую нашла на кухонной тумбочке, нарезала
хлеб, лимоны на тарелку, тонкими пластинками разложила
на другой нарезанные сыр и колбасу, поставила перед каждой
тарелкой стопки и стаканы. Движения у нее плавные, рас-
четливые, видно, привычная к хозяйству.
— А фужеры у вас есть? — спросила она Ланского. Тот
кивнул на буфет, мол, там найдете. Марина долго рассмат-
ривала посуду, рюмки. Стаканы заменила фужерами, стопки —
хрустальными высокими рюмками.
239
— Любит порядок, — ухмыльнулся Петр Афанасьевич. —
Ты бы посмотрел, как у меня дома теперь все блестит. А как
готовит! Пельмени, отбивные, салаты!
— Вот и женись, — брякнул Глеб.
— А что? — хохотнул, выделив «х-ха!», приятель. — Я не
прочь...
— Я против, — сказала Марина. — Пьет много наш Пе-
тюньчик и ни одну юбку в городе не пропускает.
Света включила приемник и стала крутить рукоятку на-
стройки, но музыки пока не было, зато характерный с
украинским выговором голос Первого секретаря ЦК Хрущева
поведал миру, что СССР в этом году столько соберет ржи и
пшеницы на Целине, что чертям станет тошно! Перегоним
Америку и все другие развитые страны. И по мясу, и по
хлебу, и по молоку... Закончив про славные дела казахстанских
целинников, перешел на кукурузу, дескать, эта культура, мало
известная у нас, должна в ближайшие годы занять на наших
полях ведущее место...
— Выключи, — попросил Сериков, поморщившись. — На-
доело...
Светлана присела на табуретку и без всякого смущения
принялась разглядывать Ланского. Глаза у нее небольшие,
голубые, губы сочные, их то и дело трогает легкая соблаз-
нительная улыбка. Вмятинка на носу ничуть не портила ее.
Она сняла куртку, Глеб затопил печку, хотя в избе и так
было тепло. На плите стояли чугун с начищенной картошкой,
алюминиевая кастрюля с мясным супом. Он давно уже
научился сам себе готовить, и это дело даже ему нравилось.
Варил серые щи с мозговыми костями, различные супы,
жарил мясо, картошку с луком на постном масле, вот чего
не научился, так печь блины, хотя их очень любил. Марианна
всякий раз, приезжая к нему, пекла сама на двух сковородах.
Причем такое количество, что Глебу на несколько дней
хватало. Подогрей на плите и макай хорошо поджаренный,
с зазубренными кромками круглый блин в расплавленное
сливочное масло.
— Не скучно вам тут? — спросила Света, наблюдая,
как Сериков открывает бутылку с шампанским. Прозвучал
хлопок, пробка выстрелила в потолок и укатилась под
кровать.
— Я не умею скучать, — улыбнулся Глеб Мстиславович. —
Делаю обход кордона, готовлю еду, читаю, мастерю что-ни-
будь...
— Вы сами сделали эту вешалку? И книжную полку? —
кивнула на лосиные рога Марина.
Глазастая, все замечает! Полку он позавчера повесил.
Сделал давно, но надо было подождать, пока лак выветрится.
Его острый запах раздражал Кирхана.
240
— У нас тут был ручной лось Гришка, — стал рассказывать
Петр. — Его городские начальнички в овраге завалили, а Глеб
все их ружья о дерево расколотил... Одно было очень дорогое,
«Голанд-Голанд». Слышали про такое?
Девушки не слышали, но история с браконьерами их
заинтересовала, стали Глеба просить поподробнее рассказать.
— Ну их к дьяволу! — зло вырвалось у него.— Герои,
ручного лося убили! Это тоже самое, что собаку или корову!
— Рога его? — спросила Марина.
— Нет, — сказал Глеб. — У Гришки еще и рога-то толком
не выросли. Молодой был, доверчивый, верил людям, вот и
поплатился за это.
— Иногда говорят: не человек, а зверь, — сказала Света. —
Но звери просто так никого не убивают. И тем более гадости
не делают друг другу.
— Это неправильное сравнение, — сказал Глеб. — Люди
в тысячу раз более жестокие и коварные, чем самые свирепые
хищники.
— Все? — спросила Марина.
— Кто все? — недоумевающе взглянул на нее Глеб.
— Люди, конечно.
— Мне больше встречались плохие люди, — после неко-
торой паузы мрачно проговорил Ланской.
— А мне больше хороших, — сказала Света. — Из всех
моих знакомых самым плохим человеком был мой отец.
— Был? — бросил быстрый взгляд на нее Глеб.
— В пьяной драке его ножом зарезали, — спокойно со-
общила Света.
Не очень-то хотелось пить Ланскому, после Нового года
он и не прикасался к спиртному. Когда приезжала Марианна,
доставал бутылку, но та тоже была непьющей, так и убирали
в буфет непочатую. Им и без выпивки было хорошо и весело...
Но есть такие люди, которые каким-то образом, даже
скорее всего бессознательно, подбивают человека на выпивку.
Даже непьющего. Как-то все, что связано с бутылкой и
закуской, умеют заманчиво преподать, сами вкусно со смаком
пьют и тебя как в воронку втягивают... Петр Афанасьевич
как раз и принадлежал к таким людям. Только с ним
несколько раз Ланской напивался до одурения. Вот и сейчас
что-то обволакивало его, уже с удовольствием смотрел, как
пузырится искристое шампанское, как булькает наливаемый
в красивые рюмки — подарок Марианны — янтарный коньяк.
А Петр, гогоча, х-хакая и блестя серыми глазами рассказывал,
как они сдавали зимнюю сессию, как летали по аудитории
самолетики-шпаргалки, одна упала профессору прямо под
нос... Плавно, отставив локоть, подносил ко рту рюмку,
пригубливал, закатывая глаза, чмокал губами, вдыхал в себя
аромат и не выпивал, а проглатывал все до дна. Вытирал
241
тыльной стороной ладони красный рот, закусывал долькой
лимона, потом бутербродом. Прямо комик-артист! И Глеб,
глядя на него, наливал, выпивал, закусывал. Коньяк с шам-
панским ударили в голову, стало весело, девушки уже казались
красивыми, желанными. Света, сидящая напротив за крепким
квадратным столом, вдруг очутилась рядом, ее полная теплая
нога в телесного цвета капроновом чулке прижималась к его
ноге, когда она смеялась, мелкие белые зубы ее влажно
блестели в маленьком сочном рту. Куда-то отодвинулся, стерся
любимый образ Мадонны... Кстати, она должна была приехать
на автобусе в субботу — он ходил на большак к остановке
встречать ее, — но не приехала...
Света рассказывала, как они, студенты, ездили в ка-
никулы на экскурсию в Ленинград, ходили в Русский музей,
Эрмитаж...
Сериков встал из-за стола, подошел к приемнику, стояв-
шему на тумбочке у кровати, быстро поймал танцевальную
музыку и, ухватив Свету за руку, вытащил на середину
комнаты.
— Оторвем фокстрот, Светик? —- широко улыбнулся он
и подмигнул Глебу. — Светит, но не греет?
— Петюнчик, сядь,— сказала Марина Хитрила.— Ты
только все испортишь, пусть Света одна танцует.
— Сольное выступление танцовщицы Светланы Коне-
вой! — дурашливо провозгласил Сериков.
Света какое-то мгновение пристально смотрела с легкой
зовущей улыбкой на Ланского, затем плавным почти воздуш-
ным шагом прошлась по деревянному полу в такт музыки,
наклоняя кудрявую головку то в одну сторону, то в другую,
и закружилась, понеслась... Такого танца Глеб еще никогда
не видел: девушка не просто танцевала, она жила в танце,
чувствуя музыку и импровизируя. Ее танец не был похож ни
на вальс, фокстрот или танго — это было нечто новое,
незнакомое, но возбуждающе-прекрасное. Она уже не казалась
маленькой, наоборот — занимала всю комнату, гибкое ее тело
с полными ногами выделывало немыслимые па, кудрявая
голова наклонялась в разные стороны, падала на грудь,
откидывалась назад, откровенно призывная улыбка, сверкаю-
щие голубые глаза завораживали. Глебу казалось, что она
смотрит только на него одного, своим танцем она как бы
рассказывала о прелести любовных объятий, соединении,
сплетении тел... Юбка высоко взлетала вверх, открывая пол-
ные бедра, округлый зад, черные трусики и белые резинки
чулок. Эго был эротический танец, никого не оставляющий
равнодушным. Петр несколько раз вскакивал с места, когда
Света зовуще протягивала в их сторону машущие, как крылья
птицы, руки, но Марина всякий раз удерживала его на месте,
шепча: «Ты все испортишь, Петюк! Сиди и смотри!»
242
— Колдунья, артистка! — восхищенно орал Сериков.—
Х-ха, Света!
Глеб и сам не заметил, как выпил еще две рюмки коньяку,
глаза Светы, казалось, заглядывают ему в самую душу, а
руки-крылья тянутся к нему, как и все ее крепко сбитое тело
с маленькими подпрыгивающими грудями. Иногда движения
ее таза казались бесстыжими, откровенно приглашающими,
но Света тонко чувствовала' грань между допустимым, при-
личным и неприличным, пошлым. Конечно, она была талан-
тливой исполнительницей, так, по-видимому, зажигательно
танцевали в ресторанах в старину красивые цыганки, а вос-
пламененные ими купцы и офицеры бросали им под ноги
купюры...
И когда музыка вдруг смолкла, а Света замерла с широко
расставленными ногами на полу и раскинутыми, будто об-
нимающими руками, все молча восхищенно смотрели на нее.
Она с улыбкой наклонила, будто в поклоне, белокурую
головку, стрельнула на Глеба голубым пламенем своих чуть
раскосых глаз и вздохнула:
— Марина, хотя бы ты меня поддержала...
— Тебе партнер не нужен, Светик, — улыбнулась подру-
га. — У тебя, как сказал Петюнчик, сольный номер. Да я так
и не умею.
— Ну как, Глеб, а? — заглядывал в глаза ему Петр.—
Шик и красота, а? Ей бы на сцене выступать, такой талант
пропадает!
— Нет слов,— сказал Ланской.— Это от Бога,— и,
помолчав, прибавил: — Или от сатаны...
Света, улыбаясь, села рядом с Глебом, взяла фужер с
шампанским и мелкими глотками выпила до дна. Хотя грудь
у нее и была маленькая, она все же заметна была сквозь
шерстяную материю кофточки, а в танце даже подпрыгивала.
Щеки ее раскраснелись, голубые глаза светились, над верхней
губой выступили крошечные капельки пота. И Глеб поймал
себя на мысли, что ему захотелось поцеловать эту удивитель-
ную девушку, умеющую так здорово танцевать.
— Почему от сатаны? — не то чтобы обиженно, но с
долей неудовольствия спросила Света Конева.
— Талант бывает или от Бога или от сатаны, — ответил
Глеб, удивляясь себе: раньше подобная мысль не приходила
ему в голову! — Если от Бога, то талант добрый, светлый,
несет людям радость, счастье, а если от дьявола, то злой,
черный, травящий души, вызывает сомнения, разочарование
в жизни.
— Выходит, у Достоевского талант от дьявола? — всту-
пила в разговор Марина.— У него Раскольников убивает
старуху, да и в других романах много злого, черного, как
вы говорите.
243
— Я мало читал Достоевского, — сказал Глеб. — А вот
советская литература почти вся от лукавого...
— Говори уж прямо: от сатаны, — хохотнул Петр. — К
черту литературу! Давайте выпьем за Светика, который светит,
но не греет...
— Говорил уже, — фыркнула девушка. — Пусть тебя Ма-
рина греет...
— Я сам — вулкан! — похлопал себя по груди Петр
Афанасьевич. — Ты разбудила меня: берегитесь, взорвусь ог-
ненной лавой и засыплю всех пеплом, как Кракатау!
— На, залей огонь,— придвинула ему свой фужер с
шампанским Марина. — Чего-чего, а пепла в тебе много...
— Глеб, что она говорит? — выпив шампанское, пожа-
ловался приятель. — Не язык, а осиное жало!
— Хорошо, что хоть не змеиное, — вставила Света.
— Вы где-то учились? — спросил Глеб, снова наливая
себе коньяк, спохватившись, налил и ей шампанского.
— Я с детства любила танцевать, — ответила она. — У
нас было в комнате в Харькове большое зеркало, я заводила
патефон и танцевала перед ним.
— Одна?
— А мне никто был не нужен, — улыбнулась она.
— Это верно, партнер только помешал бы вам.
— Давайте на «ты»? — предложила Света.
— Давайте, давай, — сказал он. Они чокнулись и выпили.
— Танцевала-то перед зеркалом, небось, голая? — ух-
мыльнулся Петр.
— Все тебе и расскажи! — улыбнулась и Света.
— Станцуй, Светик, голая, а? — умоляюще посмотрел на
нее Сериков.
— Только за деньги! — рассмеялась девушка.
Появилась еще бутылка коньяка — выставила Марина, —
потом танцевали все. Света болтала в воздухе ногами, поднятая
чуть ли не под потолок раскрасневшимся хмельным Глебом.
Они целовались, он ощущал ее тело, Света не прижималась —
она будто растворялась в нем, наверное, только настоящая
танцовщица может так прикасаться к мужчине, когда чувст-
вуешь ее всю от головы, точнее, от губ до бедер...
И в постели она была изобретательной и раскрепощенной,
у Глеба кружилась голова от возбуждения, где-то в затума-
нившемся сознании мелькнуло скорбное лицо Мадонны... и
исчезло. Света завладела им полностью. Или везет ему, или
просто случайность, но вот уже третья женщина в его жизни,
которая в постели так же свободна и естественна, как птица
в небе, или рыба в воде. И чтобы она не делала, не
вытворяла — все было удивительно приятно... Она и в любви
была так же ни на кого не похожа и неповторима, как в
импровизированном зажигательном танце. Только здесь му-
244
зыку, темп, вариации она задавала сама... И не любивший
никому подчиняться Глеб Ланской покорно склонился перед
ее искусством в любви. Это было время, когда муж и жена,
ложась спать, выключали свет, время, когда муж стеснялся
раздеться догола, а жена просила отвернуться, оголяясь.
Открытка с изображением обнаженной скульптуры или реп-
родукция с полотен Рубенса, Тициана считались чуть ли не
порнографией. Плотская любовь была загнана в подполье, а
платоническая пропагандировалась в литературе, искусстве,
кино. И вдруг все это было запросто отброшено двадцати-
летней девчонкой, которая захотела быть самой собой и
требовала этого от своего партнера. И наверху и внизу, и
вдоль и поперек побывал на Свете в эту пьяную ночь Глеб
Ланской! И с него, как со стены штукатурка, осыпались
запреты, предрассудки, ложное чувство скромности. Сплетаясь
и расплетаясь в яростной любовной схватке, он и она,
казалось, достигли вершин любовной игры. Нет, грубости не
было, как не было пошлости и цинизма, — были свобода,
нежность, наслаждение...
* * *
А потом, когда они на утро следующего дня уехали
на своих велосипедах, Глеб Мстиславович безжалостно учи-
нил себе жестокий допрос: как он мог накануне церковного
венчания с Марианной Соболевой лечь в постель с другой
женщиной? Пусть даже такой соблазнительной. Что же он
за человек такой? Искренне верил, что всегда будет верен
своей Мадонне. Любил и любит ее и вместе с тем, одурманив
дурную голову алкоголем, все забыл и, разинув рот, залю-
бовался сексуальными телодвижениями в стремительном
танце Светы Коневой. Сам же считал, что Бог послал ему
Мадонну, вот сейчас на трезвую голову вспоминая ее, понял,
что Марианна в тысячу раз ближе ему, чем Света... Или
в каждом мужчине живет обыкновенный кобель, самец?
Можно изменить любимой женщине, не любя? Так сказать,
влечение тела и все? Но поймет ли это любимая женщина,
если ей покаяться? Вряд ли. Любимая женщина может и
разлюбить за такой финт. Чертов Сериков! Зачем привез
сюда девушек? Ну ладно, приехал бы со своей Мариной,
так нет, прихватили и Свету. А он, Глеб, живущий в лесной
тиши, не устоял... Мадонна далеко, да и не приехала, когда
он ждал ее, а тут все близко, доступно. И все так есте-
ственно, без особых сомнений и колебаний. Ничуть не
смущало его и Свету и то, что за тонкой перегородкой
скрипят на крашенном полу и бьют в нее ногами или
чем там еще Петр и Марина. Их страстные возгласы, стоны,
приглушенное «х-ха! х-ха» Серикова, сюсюкающий голосок
245
Марины, кое-что было и слышно: «Петечка, милый, ну
скажи, как ты это делаешь? Чем?.. И что чувствуешь?.. А
как мои грудки?.. Поцелуй вот эту, с родинкой, а теперь
эту... Петенька, какой у тебя славный петушок! Стоит и
кукарекает, давай я его поцелую...» Теперь это даже по-
вторять про себя противно, а тогда он только улыбался в
темноте, обнимая Свету. Эта хоть не сюсюкала в постели.
Света к любви относилась так же азартно и серьезно, как
к танцам. Почему-то пришло сравнение Светы с искусной
пианисткой, которая прекрасно чувствует инструмент — это
Глеба — и играет на нем, извлекая мелодию. Вспомнились
мудрые слова отца Константина: «Белое и Черное в человеке
от рождения перемешано. Дьявол повсюду кладет свою
ложку дегтя в бочку меда. В человеке идет борьба Белого
с Черным. Кто победил в себе Черного, тот праведно живет,
блюдя Божьи заповеди, а кто дал в себе Черному одолеть
Белого, тот будет служить нечистой силе. Но сатана и
Белых людей на протяжении всей их жизни не оставляет
в покое: соблазняет пороками, искушает сладострастием,
будит в душе зависть к ближнему, алчность, ненависть...
Всегда, Глебушка, следует об этом помнить! Дьявол искушал
не только святых угодников, но и самого Иисуса Христа...»
Как же позволил Глеб дьяволу завладеть им, Ланским, в
эту страстную, пьяную ночь?..
Как бы Глеб не казнил себя, а упрекать Свету Коневу
было бы несправедливо. Он и сейчас восхищается ею, пусть
она будет такой, какая есть, а Марианна Соболева — это...
это совсем другое. Их даже сравнивать нельзя. Света — это
налетевший на него будто смерч вихрь чувств, наслаждения.
Воистину бесовское наваждение! Налетело и... улетело. А
Мадонна — это судьба, его жизнь. И ничего ей рассказывать
не надо. Его чувство к ней чистое и глубокое, как бездонный
колодец. Зачем же мутить хрустальную воду?..
Немного гудела голова, Петр утром предлагал съездить
на велосипеде в Спасский сельмаг и привезти бутылку на
опохмелку, но Глеб решительно отказался. Опохмелка хитрая
штука — она может вылиться в продолжение пьянства, а ему
этого не хотелось. Приходилось делать усилия, чтобы не
выказать и Свете своей хандры и раскаяния. Он даже не
попросил у нее адреса общежития, впрочем, Света Конева
была умненькой девочкой и, в отличии от Марины, не
приставала к нему с нежностями. Хитрина томно смотрела
на своего «Петушка-Петюнчика», гладила его колено за за-
втраком, что-то ласковое шептала на ухо. Видно, приятель
постарался ночью. Раскрасневшийся Сериков — он допил
остатки шампанского и коньяка — довольно похахатывал,
перемигивался с Мариной, тискал ее ляжку. Петр сомнениями
никогда не мучается, не намекни Глеб, что у него дела, так
246
и еще бы на весь день и ночь остался. А когда сели на
велосипеды, приятель сипло пропел: «Что-о за штука-а ли-
сапет — жопа едет, ноги — нет! Х-ха!»
Вместе с не столь уж и мучительным похмельем к обеду
отошли на задний план и тягостные мысли. Мадонна не будет
ничего знать, а он сделает для себя вывод: любыми путями
впредь уклоняться от подобных соблазнов, да их и не будет,
когда они станут с Марианной жить вместе. И нахальный
Петя Сериков не посмеет приезжать к ним с девушками. Ну,
а что было, то было... Надо будет в церковь сходить и
покаяться... Пусть это будет последним его прощанием с
холостяцкой жизнью. Весна будоражит сок в деревьях, скоро
набухнут почки, возбуждающе действует она и на людей,
животных, птиц... Вон как черноголовые синицы тренькают
и гоняются средь ветвей друг за дружкой! А воробьи прямо
в пыли у сарая совокупляются.
Ланской с Кирханом без всякой цели шли по лесу вдоль
Янтарного озера. Когда же лед сойдет? Ведь тонкий уже и
давно без снега. Весенний лес, действительно, излучал неви-
димую жизненную силу: казалось, слышно, как бурлит сок в
березах, как под слоем прелых листьев прокладывают свои
ходы земляные твари, суетятся на кучах красные муравьи,
уже запорхали разноцветные бабочки, нет-нет с гулом про-
летит ошалелый после зимней спячки шмель... Внезапно
Ланской остановился, наморщив лоб, секунду подумал и
решительно зашагал обратно к дому. Ему вдруг захотелось
поскорее затопить бревенчатую баню и смыть с себя сладкий
грех... Березовый веник и жаркий пар выколотят из него
остатки хмеля и дури. Прости, Мадонна, бес попутал, но
больше этого не повторится!..
— Кирхан, домой! — окликнул он убежавшую вперед
собаку. Та не отозвалась, зато негромко откликнулся ворон,
облетавший свои лесные владения.
13. Черные люди
Ланской был в Великих Луках, когда это произошло. Он
и Марианна Соболева венчались в Казанской церкви. Из
приглашенных там были Петр Афанасьевич Сериков, заве-
дующая библиотекой Пономарева, полная круглолицая жен-
щина с живыми карими глазами и ласковой улыбкой. Была
и красивая дородная жена главного лесничего Барсукова. Ее
звали Ангелина Андреевна. Присутствовали и еще несколько
пожилых в черных одеяниях женщин, но это были, скорее
всего, добровольные помощницы отца Константина.
Венчание в Божьем храме на всю жизнь запомнится Глебу
Мстиславовичу и Мадонне. Как жаль, что нынешние моло-
дые люди проходят этот священный обряд только в ЗАГСе.
247
И слово-то какое-то лязгающее, казенное — ЗАГС! Будто
часть ружейного затвора. Потому, наверное, советские браки
столь и недолговечны, что не скреплены Божьим благосло-
вением. В старину развод был большой редкостью. И совер-
шался он в высшем свете, простые верующие прихожане
почти не разводились до революции. Не было это принято.
Справедливо считали, что церковный брак — это святое
таинство, Божья воля.
Отец Константин, седой как лунь, но с живыми умными
глазами, был облачен в белый подризник, поверх которого
надета фелонь, поверх ризы сверкал большой серебряный
крест с камнями. Дьякон Евлампий был в стихаре, на плече
— орарь с вышитыми серебром крестами, на руках поручи.
Толстогубое лицо его было просветленным, седые поредевшие
волосы будто лампадным маслом смазаны.
Молодые стояли перед ярко освещенным аналоем. На
нем Крест и Евангелие. Священник трижды благословил их
зажженными свечами и вручил их обрученным как знаки
супружеской любви, благословенной Господом. Надел обру-
чальные кольца, прочел венчальную молитву, возложил венцы,
поданые дьяконом, и певуче провозгласил:
— Господи, Боже наш, славою и честию венчай-я-я!
Евлампий преподнес им чашу с рубиновым церковным
вином, из которой они по очереди выпили...
В белом подвенечном платье, фате Марианна Соболева —
она оставила свою фамилию — была удивительно красива,
на нее с удовольствием смотрели присутствующие, некоторые
старушки умиленно вытирали слезы концами платков. Петр
Афанасьевич Сериков явно скучал, переминался с ноги на
ногу. Он был в новом сером костюме, красных штиблетах.
Повидимому, они жали, по лицу его пробегала тень, когда
он переступал.
В храме пахло ладаном, в семисвечнике горели свечи, с
потолка на позолоченных цепях свисало паникадило. Вместо
свечей — продолговатые электрические лампочки. Торжест-
венно и благостно в церкви. И сухонький белый отец Кон-
стантин кажется бестелесным неземным существом. А может,
так оно и есть? Он совсем близко к Богу. Но, наверное, еще
очень нужен людям, потому Господь и даровал ему долгую
жизнь. В храме появились новые иконы, подсвечники, много
позолоты на аналое и престоле. Благосклонно лик Иисуса
Христа взирал на молодых с настенных фресок.
На улице у кирпичной церковной ограды их ждала серая
«Победа» и черная «эмка», это Сериков организовал. Свадьбу
решили отпраздновать в ресторане «Ловать», где уже все
было заказано. И тут всем распоряжался Петр Афанасьевич.
Видно было, что роль распорядителя ему нравится. Если
в храме он скучал, то у машин и в ресторане суетился,
248
переговаривался с официантами, поварами, администрато-
ром. К своему удивлению, Глеб заметил, что новые тесные
штиблеты он сменил на черные, просторные. У кого-то в
гостинице одолжил. Связи-то у бывшего эмгэбэшника ос-
тались... И Глеб и Марианна пили мало, они все еще
находились под впечатлением торжественного церковного об-
ряда. Вернулись в дом лесника — именно там решили
провести положенные по закону три выходных брачных
дня — все на той же «Победе». Была середина мая, в
Великих Луках распустились тополя и липы. Их много по-
садили на улицах и в скверах на субботниках и воскресниках
великолучане сразу после войны. И теперь высокие стройные
деревья украшали дворы новых зданий, улицы, набережные,
парки. Было еще светло, и шофер не включал фары. Петр
Афанасьевич с огромной сумкой на коленях — он забрал
из ресторана выпивку и лучшую закуску — сидел на заднем
сиденьи радом с Глебом.
— Надо и мне жениться, — пьяно похахатывая, говорил
он.— Не будь я партийцем, тоже обвенчался бы в церкви.
Красиво, пахнет ладаном, поп в золоченой парче...
— Если в Бога не веришь, то зачем же венчаться в
храме? — подала голос с переднего сиденья Марианна. Она
поверх свадебного наряда накинула на плечи длинное пальто
с бархатным воротником. Длинные черные волосы спускались
на плечи. Она смотрела на лесную дорогу, на припухлых, без
помады губах — легкая улыбка.
— А ты веришь? — спросил Сериков.
— Я верю, — негромко произнесла она. Шофер, молодой
парень с короткой стрижкой, покосился на нее, но ничего
не сказал, он вообще был неразговорчив. В ресторане пил
только пиво, сидя за столиком у окна. Петр Афанасьевич
сказал, что с шофером он сам разберется, они приятели с
ним. Начальник, которого возит на «Победе» шофер, в Сочи
отдыхает, так что машина свободна.
— И рад бы поверить в Бога, — балагурил Сериков, —
но как это сделать? С самого детства нам внушали, что Бога
нет, а религия — это опиум для народа. Была у нас в классе
девчонка, которая с бабушкой в церковь ходила, так над ней
все смеялись... Бедная даже плакала на переменках. Раньше
изучали «Закон Божий», а у нас теперь и книжки такой во
всем городе не найдешь. Над священнослужителями издева-
лись в кино, художественной литературе, по радио... А как
художники их изображали? Пузатые, губастые, с загребущими
руками... Да взять хотя бы Пушкина и его работника Балду,
что обманывал попа... Х-ха!
— Пушкин был глубоко верующим человеком в душе, —
заметила Марианна.— Это ощущается в его лучших стихах
и поэмах.
249
— А эта... Ангелина Барсукова красивая баба, хотя и в
годах...— начал было Сериков, но взглянув на Марианну,
осекся.
— У тебя, Петенька, и мысли-то грешные, — улыбнулась
она.— Ангелина Андреевна верующая женщина и любит
своего мужа. И она тоже венчалась в церкви.
— А разве верующие женщины не наставляют рога своим
мужьям? — скалил свои золотые зубы Сериков. — Твой
любимый Пушкин, ох, какой был попрыгунчик!
— Циник ты, Петр Афанасьевич, — уронила Марианна.
Глеб Мстиславович поймал себя на том, что приятель
сегодня что-то часто раздражает его. У подвыпившего Петра
язык как помело, городит всякую чушь. Ну, чего великого
поэта приплел? Если отец Константин прав, то в Серикове
от Черного человека куда больше, чем от Белого.
— Вы обратили внимание, какое просветленное лицо у
отца Константина? — заговорила Марианна. — Святой чело-
век! Живет для людей — не для себя. Ангелина говорила,
что он все свои деньги отдает на украшение церкви. Такой
старенький, а в глазах — ум, доброта и любовь к людям.
Истинно духовный пастырь для прихожан. Его все любят и
уважают.
— И дьякона? — подмигнув Глебу, спросил Петр Афа-
насьевич. Он знал, что Кондаков сразу после революции
воровал и бродяжничал.
— Рядом с отцом Константином не могут быть плохие
люди, — ответила Марианна.
— А меня вот Божья благодать не коснулась в цер-
кви, — сказал Петр. — Когда вас венчали, я думал: сколько
с нас сдерут в ресторане? Слава Богу, не слишком-то
нагрели!
Лесная дорога стала сумрачной, и шофер включил фары.
Сочной зеленью засветились молодые листья на березах,
осинах, кустах, багрово вспыхивали в желтом свете фар стволы
вековых сосен. Почти у самого дома на дорогу выскочил
заяц-русак и, прикрыв лапами глаза, на мгновение застыл
серым сиротливым столбиком. Шофер резко тормознул, и
задремавший Сериков ткнулся головой в спинку переднего
сиденья.
Заяц, как только мигнули фары, ожил, одним махом исчез
в кустарнике.
— Что же ты так, тезка! Надо было его задавить! —
расстроился Сериков, заметивший метнувшегося русака.—
Было бы на завтра жаркое.
— Спасибо, Петя, что затормозили, — с улыбкой взгля-
нула на шофера Марианна.
— Я не понимаю тех шоферов, которые убивают на
дорогах кошек, собак, зверюшек, — уронил неразговорчивый
250
парень. — Всегда ведь можно дать им возможность перебежать
дорогу. Даже полевой мыши.
— Подумаешь, заяц! — усмехнулся Петр Афанасьевич. —
Сразу видно, что ты, тезка, не воевал. Там людей за день
укладывали в землю тысячами. Да что тысячами — десятками,
сотнями тысяч!
— А зачем? — после повисшей паузы спросила Марианна,
глядя на дорогу.
— Что зачем? — захлопал глазами Сериков. — Это ведь
война!
— А зачем война? Зачем убийства?
— Ну, знаешь!
В этот момент фары осветили бревенчатый дом в окру-
жении высоченных сосен, дорожку к крыльцу, сделанные
Глебом для пилки дров козлы и... скорчившегося с откину-
тыми задними лапами возле них Кирхана с окровавленной
мордой. Дверь в дом была исклевана крупными дробинами, —
кое-где древесина даже вспучилась.
— Выходит, для меня война еще не кончилась, — сквозь
стиснутые зубы вырвалось у Ланского.
— Ничего себе свадебный подарок! — покачал взъе-
рошенной головой Сериков.— Вот сволочи! Кто бы это
мог, а?
Марианна смотрела расширившимися огромными серыми
глазами на мертвую собаку, щеки ее побледнели. Пальцы
вцепились в сумку на коленях.
— Сначала лось Гришка, теперь бедный Кирхан... Что
же это за люди, Глеб?
— Черные люди — дети ада, — мрачно ответил он, первым
вылезая из машины.
* * *
— Черные люди? — посмотрел на него выцветшими
подслеповатыми глазами без очков священник.— Черные
люди — слуги сатаны. Они творят на земле злую волю его.
— Как их различать, отец Константин? Чем они отлича-
ются от Белых людей? — спросил Глеб Мстиславович.—
Научите, Бога ради!
Они сидели на кладбищенской старой скамье напротив
растрескавшегося гранитного склепа. В пазах пророс мох,
кустики травы. Вместо двери вход в него был прикрыт
куском чугунной ограды с завитушками. На деревьях галдели
птицы, над могилами порхали крапивницы. Вокруг ухожен-
ных холмиков с крестами и столбиками со звездами зазе-
ленела сочная трава. Над Казанским кладбищем проплывали
рельефные кучные облака. Когда они загораживали солнце,
тени от кладбищенских деревьев опрокидывались на могилы,
251
расчищенные дорожки. Поверх рясы на плечи священника
была накинута черная ватная тужурка. Он опирался на толс-
тую суковатую палку, с которой последнее время и совершал
непродолжительные прогулки по кладбищу. В город свя-
щенник уже давно не ходил.
— А как же Бог? — спросил Глеб Мстиславович.—
Почему Он подобное зло терпит?
— В каждом человеке от рождения находятся две проти-
воборствующие силы, — продолжал отец Константин. — Я
тебе уже не раз об этом говорил. Можно их условно назвать
Белым и Черным человеком. Они борются за душу будущего
человека. Сын мой, разве ты не замечал за собой в детстве
желание оторвать крылья бабочке или разорить муравейник,
бросить камень в кошку или воробья? Не хотелось тебе
соврать, украсть, ударить слабого?
— Пусть так, — согласился Ланской. — Но я старался
подавить в себе эти противные моему сердцу желания.
— Не ты старался, Глебушка, а находящийся в тебе Белый
человек, добрый, Боголюбивый, желающий творить Добро.
Дьявол развращает душу, а Бог оберегает ее, спасает... Я тебе
уже говорил, что у слуг дьявола тоже есть свои черные ангелы,
оберегающие их. Без бесовской защиты они быстро бы
исчезли с земли. Наверное, и само творение Бога — человек —
не смог бы существовать, если бы не боролся всю жизнь с
черными силами...
— Черными людьми, — вставил Глеб.
— Только в этой внутренней борьбе Добра со злом
находит свой путь к Богу человек. Белого человека защищают
ангелы-хранители. Но никто сразу не рождается Белым че-
ловеком, разве что мессии и апостолы. Вспомни из Библии,
Глебушко, и святые апостолы не сразу поверили Христу, хотя
бы тот самый Фома Неверующий... Сила дьявола велика, но
Божья гораздо могущественнее... Божьи ангелы борются за
души людей, но, случается, побеждают и черные ангелы.
Слабых, порочных, с худой наследственностью. И тогда че-
ловек начинает служить сатане и становится Черным чело-
веком. От такого уже не жди Добра, он будет творить только
зло и получать от этого бесовское удовольствие. Бывает,
конечно, и Черные люди раскаиваются, порывают с дьяволом
и возвращаются к Богу. Й лютые разбойники раскаивались,
отдавали все свои награбленные богатства на строительство
храмов, в лишениях и молитвах искупали свою вину перед
людьми и Богом. Накладывали на себя вериги и становились
странниками, отшельниками, умерщвляли свою плоть, под-
вергали себя тяжким испытаниям, вымаливая у Бога проще-
ние... Но есть и такие, которые до последнего вздоха служат
дьяволу, и он забирает их душу в ад. От таких и все зло на
нашей земле, сын мой!..
252
— А как их все-таки различать, батюшка?
— Это далеко не каждому дано: дьявол коварен и хитер.
Слишком просто стало бы жить, если бы каждый негодяй,
убийца, вор носили на челе печать дьявола. Зло часто рядится
в одежды Добра. И черные ангелы неискушённым кажутся
белыми.
— А вы различаете?
Священник потыкал посохом в осколок красного кирпича
на тропинке, отодвинул его на бровку. Глаза из-под белых
кустистых бровей смотрели прямб перед собой. Сколько у
него морщин! Они избороздили все лицо, шею, руки, но
лицо было просветленным, даже, можно сказать, красивым.
Той благостной старческой красотой, когда плоть уже почти
стала прозрачной, невесомой, а сила духа неизмеримо воз-
росла.
— Я живу на этой земле, чтобы доносить Божье слово
до всех: до добрых и злых. До Белых и Черных людей. Ведь
борьба за душу любого человека продолжается всю его жизнь.
Различаю ли я Белых и Черных? Да, различаю, но стараюсь
словом и молитвами помочь тем и другим.
— Я бы убивал Черных людей, — помолчав, сказал Лан-
ской.
— Это гордыня в тебе и гнев,— а все это от дьявола,
Глебушка! Не говори так и не думай, если не хочешь дать
перевес в своей душе дьяволу. Пусть даже на время.
— Но я ведь убивал? Война...
— Защита Отечества, Глебушка, не является грехом.
Война — это бедствие, как землетрясение, потоп, эпидемия...
Значит, на то была Божья воля. Бог терпелив, долго ждет,
но осатаневших, погрязших во зле и грехе и больно бьет.
— Но ведь страдают и умирают и Белые люди?
— Такова воля Божья, — устало вздохнул отец Константин
и даже прикрыл прищуренные глаза редкими белыми ресни-
цами. — Вот что китайский философ Конфуций завещал: «Три
пути есть у человека, чтобы разумно поступать: первый, самый
благородный — размышление; второй, самый легкий — под-
ражание; третий, самый горький — опыт». Тебе, Глеб, выпал
последний путь — опыт, испытание на прочность. И тебе
придется нести этот тяжкий крест. От своей судхюы не
уйдешь — стоит ли роптать?
— Я на Бога не ропщу, — помолчав, сказал Глеб.— Но
с Черными людьми... Да и можно ли их людьми называть?..
Я буду до конца бороться.
— Тебя ожидают, Глебушка, еще большие перемены... —
пророчески произнес старик. — И к Богу ты будешь гораздо
ближе, чем сейчас... — он улыбнулся в белую бороду, постучал
посохом по земле. — Тебе еще жить и жить, а мне вот пора
отправляться на свидание... в Самарру.
253
По его лицу скользнула тень, глаза заволоклись легкой
дымкой.
— В Самарру? — удивился Ланской.— О чем вы, отец
Константин?
— В Духовной академии, когда я еще был послушником,
нас поразила древняя легенда... Вот послушай... Слуга одного
богатого восточного господина встретил на базаре Смерть, и
она очень странно на него посмотрела. Он прибежал к хозяину
и рассказал об этом. Потом попросил быстрого скакуна и
сказал, что убежит от нее в Самарру, где у него родственники.
До вечера он туда доберется. Хозяин попрощался с любимым
слугой, пошел на базар, разыскал Смерть и спросил, зачем
она напугала его слугу? И Смерть сказала: «Да нет, я просто
с недоумением посмотрела на него: почему он здесь? Ведь-у
нас с ним сегодня вечером свидание в Самарре».
— Занятная легенда, — пробормотал озадаченный Глеб. —
Но...
— Никаких «но», — опустил голову на грудь старик. —
Извини, я что-то устал. В старости все чаще меня тянет в
сон...
Расстроенный Глеб Мстиславович так и оставил его на
скамье задремавшим на солнышке, но если бы он оглянулся
от ворот, то поймал бы добрый, чуть замутненный старческой
слезой взгляд отца Константина.
— Храни тебя Бог, — прошептал старик и снова прикрыл
глаза, опершись на посох.
14. На озере Янтарном
После подлого убийства Кирхана в день свадьбы что-то
произошло с Глебом Мстиславовичем: мрачнее стал, что ли?
Или подозрительнее относиться к людям? Даже молодая жена
это заметила. Да честно говоря, не очень-то ему и хотелось
их видеть-то, людей. Кому могла помешать привязанная у
крыльца собака? Тут явно месть. Но кто тогда враги? Главный
лесничий Барсуков категорически отверг предположение Лан-
ского, что Кирхана пристрелил кто-нибудь из задержанных
в феврале им, Глебом, охотников.
— Пойми, Глеб Мстиславович, не такие они люди, чтобы
вот так мелко пакостить, — заявил он. — Если уж надумают
тебе отомстить, то по-крупному. Да и слишком они автори-
тетные в городе люди, чтобы запятнать себя. Я их всех знаю:
в общем-то порядочные ответственные товарищи. Ну, а
охота — это отдых, увлечение... На своей работе они делают
важное дело. Это, скорее всего, мелкое хулиганье, что с
ружьями шляется по лесу. Охотников и рыбаков много
развелось. А та компания теперь ездит на «газике» на Жи-
жицкое озеро, там и рыбалка и охота... На твой участок они
254
случайно забрели. Шофер подсказал, что там непугливого
лося видел у самого озера, вот и нагрянули. Я думаю, они
уже и не помнят о тебе.
— Непугливого! — хмыкнул Ланской. — Ручного. Его все
тут знали и подкармливали. И деревенские недовольны слу-
чившимся.
— Ты назвал их фамилии? — встревоженно взглянул на
него Иван Иванович. Он просил этого не делать.
— Я их фамилии и не запомнил,— проворчал Глеб.—
Век бы мне этих «товарищей» не видать.
В слово «товарищи» он вложил все свое презрение.
— Я наводил справки, — понизив голос, продолжал Бар-
суков. — Зуб на тебя имеют те, кого ты неожиданно обскакал
и умыкнул у них красавицу-библиотекаршу... Потолкуй лучше
с Петром Сериковым, он тебе расскажет, как по Марианне
с ума сходил один чекист из органов. Не давал ей проходу,
пока не появился ты. Но мой совет: с этими ребятами лучше
не связываться!
— С ребятами? — взглянул на него Глеб. — Их что, целая
рота?
— Хватит и одного, чтобы тебе жизнь надолго испор-
тить, — сказал Барсуков.
— Я верю жене, — ответил Ланской. — И ее бывшие
ухажеры меня не интересуют.
— Зато ты их интересуешь и даже очень,— не совсем
понятно выразился главный лесничий.
Это новость для Ланского! Марианна и словом не об-
молвилась о том, что у нее были ухажеры. Впрочем, он и не
допытывался... А про какого-то старшего лейтенанта из МГБ
он мельком слышал от Петра Афанасьевича, но не придал
значения... И потом вроде бы Сериков толковал, что этот
старлей из органов и убил в затылок мужа Соболевой. И еще
совести хватило ухаживать за неутешной вдовой?..
— Черные люди... — вырвалось у Глеба Мстиславовича.
— Какие? — удивился главный лесничий.
— Разных негодяев и подонков слишком много у нас
развелось, Иван Иванович, — мрачно заметил Ланской.
— Не принимай так близко к сердцу, — посоветовал
добряк Барсуков. — А то и свихнуться недолго. Моя
жена тоже что-то толковала про Черных людей... Это
бесы, что ли?
— Слуги дьявола... Нормальный человек никогда ни за
что ни про что не убьет собаку или какую другую без-
обидную животину. А бес в человеческом облике на все
способен.
— Ты и вправду веришь?
— А как же без веры-то, Иван Иванович? — усмехнулся
Глеб Мстиславович. — Православные верят в Бога, а Черные
255
люди — в сатану. Неужели жена ваша Ангелина Андреевна
не просветила?
— Я ведь член партии, Глеб Мстиславович! — запротес-
товал Барсуков.— Одного руководителя области исключили
из рядов только за то, то его теща тайком крестила его детей.
Всю жизнь человеку поломала.
— Крестила тайком, а партия все равно узнала? Что же
это за страна у нас такая, Иван Иванович, когда все друг на
дружку доносят?
— У тебя все, Глеб Мстиславович? — нахмурившись,
сказал Барсуков. — А собаку я тебе подберу. Хочешь овчарку
из питомника?
— А как фамилия этого гада из органов, что Марианне
прохода не давал?
— Спроси у нее или у Серикова, — покачал головой
Барсуков. — Мне-то откуда, голубчик, знать?
— Узнаю, — проворчал Ланской.
Уже на пороге его остановил главный лесничий:
— Из Ленинграда большой начальник приезжает, сооб-
щили, что заядлый рыбак. Может, на Янтарное приедем.
Думаю, что с ночевкой. Ты там пару лодок приготовь, якоря
и все такое. Сейчас ведь плотва и окунь нерестуют?
— Рыба плещет, — дипломатично ответил Ланской.
— Червей накопай...
— А это уж сами, Иван Иванович! — вспыхнул Ланской. —
Может, на коленях у крыльца встречать «товарищей», без
шапки?
— Я совсем забыл, что ты из этих... господ!
— Я думаю, любому человеку копать червей для началь-
ства — это унизительно.
* * *
Приехали они утром через три дня на «виллисе» с бре-
зентовым верхом. Лед недавно сошел, уже зазеленели молодой
осокой и камышом берега, но серая прошлогодняя треста
еще господствовала на озере. Она шумела на ветру, роняла
труху в воду, из этой самой тресты и камыша утки и чайки
сооружали в укромных заводях гнезда. Ранним утром Глеб
увидел на синем зеркале Янтарного озера пару ослепительно
белых лебедей. Но недолго они побыли здесь, к вечеру
улетели, а жаль! Марианне бы их показать. С юга все еще
летели птицы: гуси, цапли, косяки мелких птиц. Скворцы и
грачи уже птенцов выводили, а другие вот задержались что-то.
Понемногу проходила боль утраты Кирхана. Он привык к
умной собаке, ведь большую часть времени приходилось
коротать с ней. Совершали обход кордона, наблюдали за
выборочной рубкой леса. Леспромхозы области производили
256
плановые порубки, кое-где высаживали саженцы. Но не
приглядишь — вместо выписанных в лесничестве кубометров
могут и сверх того отхватить. Где шла большая заготовка,
там ревели трелевочные трактора, лебедки, надрывались на
заболоченных дорогах лесовозы. У Ланского всегда щемило
сердце, слыша шум падающего дерева. Огромные сосны и
ели падали со стонами, будто в агонии, уже поверженные,
шевелили какое-то время ветвями-руками, на срезах выступала
розовая смола-кровь. И когда одно не в ту сторону упавшее
дерево раздавило кабину трелевочного трактора, до смерти
напугав шофера, Глеб Мстиславович ничуть не огорчился. К
концу мая уже закончилась плановая рубка леса, так что
теперь можно было вздохнуть спокойно.
Марианна жила в городе, к нему приезжала лишь на
выходные, а он последнее время редко выбирался в Великие
Луки. Поймал себя на мысли, что прохожие на зеленых
весенних улицах почему-то раздражают его. Вошло в при-
вычку вглядываться в лица, чтобы для себя определить,
кто Белый человек, а кто Черный... Встречались чисто бе-
совские лица, но больше все же обыкновенных, ничем не
примечательных. И уже совсем редко мелькали в толпе
просветленные, добрые лица. Вот их видеть леснику было
приятно, с трудом сдерживался, чтобы не заговорить с таким
Белым человеком...
Люди в эти послевоенные годы жили бедно, одинаково
одевались, много было мужчин в военной форме без погон
и петлиц. Лишь молодые люди щеголяли в широченных
расклешенных брюках, свитерах и хлопчатобумажных куртках
на косых молниях. Девушки в длинных юбках и светлых
кофточках. Брюки они тогда еще не носили, а о джинсах и
слыхом не слышали. Встречались иногда пестро одетые
люди — эти донашивали американские послевоенные подар-
ки — гуманитарную помощь. Одежду раздавали в городе
бесплатно. Непривычно было видеть мужчину в широком
мешковатом пальто и клетчатых узких брюках да еще в
ярко-желтых ботинках с оригинальной шнуровкой.
Вместе с двумя начальниками приехал и Иван Иванович
Барсуков. Охотой он не увлекался, а рыбалку любил и знал
на Янтарном озере уловистые места, где брал на выползка
«лаптей», так он называл крупных лещей. Начальники при-
везли с собой спиннинги в зеленых чехлах с катушками, тогда
эта снасть только-только входила в моду у рыболовов. И надо
сказать, непривычная к такой штуке щука и крупный окунь
жадно хватали играющие в воде блесны. Барсуков рассказывал,
что некоторые спиннингисты на глухих озерах за одну поездку
налавливали до полусотни крупных щук. Глеб Мстиславович
поражался человеческой жадности: зачем столько? Куда девать
рыбу, если уже в мае наступили жаркие дни, а холодильников
9 В. Козлов
257
тогда еще ни у кого в городе не было, да и на базаре не
торговали рыбой. Ее в магазинах свободно продавали, как
красную и черную икру. Банками с крабами были заставлены
полки. Продовольственные карточки давно отменили, и в
магазинах можно было все купить, вот промышленных товаров
не хватало — страна еще деятельно восстанавливала разру-
шенные в войну заводы-фабрики.
— Принимай гостей, Глеб Мстиславович! — широко
улыбнулся Барсуков, первым соскочивший с «виллиса». Вслед
за ним вышли еще двое, в машине остался лишь шофер в
огромной кепке. Он отрешенно смотрел на дом лесника,
будто не веря, что по раскисшей после недавнего дождя
дороге все-таки добрался до места.
Один из приезжих, пожав Ланскому руку, назвался Ни-
колаем Васильевичем Громовым, второй — Лапшиным Алек-
сандром Ивановичем. Первый был высоким, худощавым, с
серебряными висками и густыми темнорусыми волосами.
Лицо правильное, интеллигентное, умные с желтизной глаза.
Желтизна не от болезненности, а цвет такой у них, ястреби-
ный, пронзительный. Сразу видно — начальник. В зеленом
ватнике, высоких болотных сапогах, без кепки. Лапшин был
невысоким, коренастым, с круглым губастым лицом и хитрой
улыбкой. Глаза у него голубые, а светлые волосы отступили
ото лба. Когда он улыбался, то невозможно было не ответить
на улыбку улыбалось все его полное лицо, глаза, красно-
ватые щеки, даже короткий толстый нос. Он чем-то напо-
минал комика на цирковой арене.
— Дорожки у вас —- черт ногу сломит! — весело заметил
он, разминаясь перед крыльцом.— Мы два раза толкали
«виллис». По самые крылья увязал в колдобинах.
— Это после дождя, — сказал Глеб Мстиславович. — А
так ничего, можно проехать.
— На мотоцикле, конечно, — бросил взгляд на стоявший
под сосной «Иж» Александр Иванович. — Рыба-то клюет?
— Думаю, пустыми не уедете.
— Ну и что? Сразу и на озеро? — посмотрел на него
Громов. — Денек отличный, чего туг прохлаждаться?
— А может, перекусим и... — с улыбкой взглянул на него
Барсуков.
— После рыбалки,— отказался Николай Васильевич,—
Кто умеет настоящую рыбацкую уху заваривать?
— Заваривать? — удивился Иван Иванович. — Это же не
чай.
— Настоящую уху заваривают,— улыбнулся Громов.—
Есть двойная уха, тройная, архиерейская — это которая на
курином бульоне и со стерлядкой. — Он обвел всех своими
ястребиными глазами.— Ну, видно, мне самому придется
заваривать.
258
— Сначала бы наловить надо,— заулыбался Лапшин.—
Ни стерляди, ни осетров мы туг не поймаем, а вот судачка
бы на спиннинг хорошо! Да и ушица из него получилась
бы... не хуже, чем архиерейская! — он даже облизнул свои
толстые губы.
— Веди, Сусанин! — распорядился Барсуков.
Приезжие прихватили из «виллиса» свои вещмешки,
складные подсачники и зашагали вслед за Ланским к Янтар-
ному озеру. Лодку он подготовил одну: не течет, легка на
ходу, в двух капроновых сетках — увесистые булыжники-
якоря. При ловле леща лодка должна стоять неподвижно в
камышах. Лещ ходит у берега в камышах и лопушинах, лучше
всего ловить, когда ветерок рябит воду, а солнце прячется за
облаками.
Глеб Мстиславович несколько раз ловил на себе задум-
чивый, ястребиный взгляд Николая Васильевича Громова.
Такое впечатление, что приезжий начальник хочет что-то
такое вспомнить и не может... Но Ланской был уверен, что
никогда в жизни не видел этого человека, да и фамилия его
ничего ему не говорила.
Солнце стояло над бором, голубоватая вода в Янтарном
сейчас как раз оправдывала название озера — яркие лучи
позолотили воду, на мелководье у берега пронизали ее до
желтого песчаного дна. Низко пролетели три крякуши, рыбаки
проводили их взглядами. Собранные новенькие спиннинги
поблескивали никелированными, с фарфоровой изнанкой
кольцами. В лодку забрались трое, Ланской оттолкнул ее от
пологого берега и, подсказав, где лучше всего ловить, пожелал
удачливой рыбалки. Он и сам любил посидеть с удочкой, но
в лодке было тесно, да и у него еще есть дела: нужно сушняка
набрать, березовой коры, вырезать рогульки для котла. Гости
выразили желание уху «заварить» прямо на берегу озера.
Место красивое, и вид на Янтарное впечатляющий. В одном
из вещмешков была вся необходимая приправа к ухе, банки
с консервами, две бутылки «Московской», хлеб, лук, даже
пучок укропа. Наверняка с огорода Барсукова. На веслах
сидел Александр Иванович Лапшин. Мимоходом главный
лесничий сообщил Глебу, что Громов возглавляет крупный
Северо-Западный строительно-монтажный трест в Ленингра-
де, а Лапшин — управляющий великолукским отделением
этого треста. Большая часть древесины отсюда идет в При-
балтику, Ленинград, Псков, Новгород и другие города. Ве-
ликолукское отделение треста ведет строительство жилых и
хозяйственных зданий в Великих Луках. Так что Николай
Васильевич Громов — величина. Его на вокзале встречал
первый секретарь обкома партии...
У Ланского не было трепета перед высоким началь-
ством. Еще в летном полку ему довелось встречаться с
259
прославленными во время войны генералами, а потому
после войны, он некоторых из них увидел в магаданских
лагерях. Обыкновенные человеки, не лишенные слабостей
и недостатков. Но если честно признаться, в Громове
было что-то, внушающее уважение, и он понравился Глебу.
Есть такой тип людей, предназначенных быть лидерами,
таким рядовые люди более охотно повинуются, чем слу-
чайным партийным выскочкам. Во внушительной фигуре,
правильных чертах лица, твердом подбородке, пронзи-
тельном взгляде желтоватых глаз чувствовались воля, ум,
решительность. Такое же впечатление произвел на Глеба
Мстиславовича под Берлином весной 1945 года леген-
дарный уже тогда маршал Жуков. Он рожден был по-
велевать миллионами людей. Распоряжаться их жизнями
на войне. Это тоже дар Божий. Привыкнув в последнее
время разделять людей на Черных и Белых, Глеб при-
числил бы Громова к Белым людям. В нем ничего бе-
совского не было. Барсуков и Лапшин тоже не заражены
сатанизмом, чего нельзя было сказать о трех охотниках,
убивших лося Гришку. Вроде бы и лица обыкновенные,
русские, а все же в облике, особенно в глазах, про-
глядывало нечто сатанинское. Разве бы у Белого человека
поднялась рука на ручного лося? Но для того, чтобы
распознать Черного человека, необходимо было поближе
узнать его — часто бес прятался за вполне благообразным
внешним обликом. Но рано или поздно его «козлиные
рожки» проглядывали...
Барсуков не умел со спиннингом управляться — пару раз
попробовал блесну забросить, но на алюминиевой катушке
тут же образовалась «борода», тогда он уселся на носу лодки,
стал ловить на дорожку. Лапшин греб, а Громов, стоя, далеко
забрасывал спиннингом сверкающую белую блесну. Вскоре
взяла щука. Глеб Мстиславович видел, как, чуть сгорбившись,
Николай Васильевич крутил катушку, подводя добычу к борту
лодки. Щука оказалась небольшой, но верткой. Не сразу
удалось ее забросить в лодку.
«Надо бы и мне разжиться спиннингом, — подумал Лан-
ской. — Хорошая штука! Пять бросков — и щука!»
Когда лодка причалила к берегу, Громов выбросил на
берег три щуки и крупного окуня.
— Помочь или сами справитесь? — с улыбкой взглянул
он на Ланского.
— Уха будет готова через час, — сказал Глеб Мстиславо-
вич.
— Соль, приправы — в мешке, — вставил Лапшин. — Да,
водку опусти в воду, пусть охлаждается.
Они снова отплыли, а Ланской стал разжигать под сосной
костер. Рогульки устанавливать не понадобилось — у приезжих
260
была штанга из нержавейки с навесными крючьями. Втыкай
у огня и подвешивай котелки с ухой, чаем. Привезли даже
коптильню. Одну щуку можно и закоптить на костре. По-
чистив и выпотрошив рыбу, он повесил котелок на металли-
ческий крючок, приготовленные куски щуки для копчения
присолил. С гнилого березового пня наковырял ножом мелких
щепок, сорвал несколько веток колючего и пахучего можже-
вельника. Это все для копчения.
Костер весело потрескивал, синеватый дым тянулся вверх
и исчезал в сосновых ветвях. Прилетела пестрая сорока и,
вертя головой с черными блестящими глазами, с интересом
следила за Ланским. Слышался стук дятла. Приготовив де-
ревянную ложку для снятия накипи, он прислонился спиной
к шершавому сосновому стволу и задумался.
Марианна... О ком он еще мог думать? Сидит в библиотеке
и книжки выдает читателям. Радуется, когда он приезжает,
а сама редко наведывается. Автобус, что останавливается в
Спасском — это в полутора километрах от дома лесника, —
две недели не ходил: дороги развезло после шумного с громом
и молниями майского ливня, да и часто ломается. Автобус-то
трофейный, сиденья жесткие, когда едет, весь трясется и
стучит, такое ощущение, что вот-вот развалится на ходу. Даже
на мотоцикле не всегда проедешь до дома. Ливень с ураганом,
пронесшийся в середине мая, повалил много деревьев, осо-
бенно берез, Глебу пришлось расчищать проезд к дому.
Большая сосновая ветка ночью рухнула на крышу, заставив
его проснуться... И в городе немало деревьев вдоль Ловати
в парке повалило, у некоторых домов крыши сорвало.
Слова Барсукова об эмгэбэшнике, влюбленном в Мари-
анну, запали в душу Глебу. Жене ни о чем не говорил, не
расспрашивал, но заноза сидела... Нет, он не ревновал ее,
Мадонна не такая женщина, чтобы дать для этого повод. Но
дорога в библиотеку для всех открыта, мог туда частенько
наведываться и эмгэбэшник. Несколько раз Глеб поздно
приезжал к жене. Жила она на Октябрьском проспекте в
буром четырехэтажном доме в двухкомнатной квартире. Была
ванна со стояком, которую нужно было топить дровами. Глеб
пилил во дворе коротенькие чурбаки, колол их и таскал в
мешке на третий этаж. За домом был длинный, на много
семей сарай, так он заготовил чурбаков на всю зиму. Там
можно и картошку, соления держать. Квартира небольшая,
две смежные комнаты, и в обеих — застекленные книжные
полки. Мебель местного производства, на потолке люстры с
рожками из белой пластмассы. В комнате барыней стоит
широкая двуспальная кровать с никелированными металли-
ческими шишечками, на полу — ворсистый старинный ковер
с затейливым орнаментом. Наверное, это самая дорогая вещь
в квартире. На небольшой кухне белый стол, четыре табуретки,
261
газовая плита, раковина, несколько полок для посуды и узкий
шкаф. За столом больше четырех человек и не поместятся.
Матери Марианна Евгеньевна очень понравилась, они и
раньше в церкви встречались. Согласилась с сыном, что
прозвище Мадонна подходит молодой женщине.
— Самую красивую женщину в городе выбрал, Глебуш-
ка! — с улыбкой сказала она сыну.
— Как и мой отец,— польстил он ей.
— Раз прозвал Мадонной, буду ждать внуков. Великие
художники эпохи Возрождения изображали Мадонн с мла-
денцами...
О детях тогда молодожены не думали.
Елена Андреевна Ланская была еще видной, статной, но
морщинки уже свили свои тонкие паутинки вокруг ее синих,
чуть выцветших глаз, на руках обозначились жилы, да и
походка стала тяжелой. Ей давно уже за шестьдесят. Все
свободное время она теперь проводит в церкви, и в одежде
ее в основном преобладают черные тона. В церковном хоре
она главная. Глеб и раньше слышал, как поет дома мать, но
в церкви... Голос у нее был сочный, потом церковное пение
не сравнишь ни с каким другим: оно будто спускается с
куполообразного потолка к амвону, Царским вратам, застав-
ляет сладко замирать сердце. Так, наверное, ангелы поют на
небесах. Среди певчих есть и дети, их звонкие чистые голоса
особенно берут за душу. Марианна тоже поет, но на уговоры
матери петь в церковном хоре не поддалась, мол, работа, да
и стесняется на людях.
Глеб Мстиславович понимал, что им нужно быть вместе,
но разве они виноваты, что жизнь сложилась так, что она в
городе, а он в лесу? Ездить на мотоцикле в Великие Луки и
на другой день рано возвращаться — это утомительно. Да и
дороги... Будь бы асфальт, а то иногда не ты едешь на «Иже»,
а он — на тебе! По сути дела лишь воскресенье они всегда
проводили вместе. Мог бы и побольше оставаться у жены
Ланской, но после гибели Кирхана он все время тревожился
за дом. Убили собаку, почему бы не совершить поджог?.. Ни
он, ни Барсуков так и не смогли выяснить, кто же это учинил
такое злодейство? Петр Сериков немного рассказал ему о
Льве Александровиче Псурцеве — эмгэбэшнике, приударяю-
щем за Марианной, но сильно засомневался, чтобы тот
нарочно приехал в лес убить Кирхана. Больно уж пакость
мелкая. Правда, Сериков подозревал старшего лейтенанта в
убийстве бывшего мужа Мадонны — Виктора Петровича
Соболева. Надо полагать, получил приказ. Петр как-то в
городе показал его: среднего роста крепыш с замкнутым
лицом, надменным взглядом карих глаз. Был он в гражданской
одежде: сером с искрой костюме, желтых полуботинках, дело
было в начале мая, в теплый весенний день. Они с Петром
262
встретили его у городского цветного фонтана, что у Облдрам-
театра. Приятель взял билеты на танцы.
— Лева чапает куда-то... — негромко сказал Сериков. —
Тот самый, что сохнет по твоей невесте (они тогда еще не
повенчались). Только не оглядывайся, будто мы его не видим.
Но Лева Псурцев не прошел мимо, остановился, заговорил
с бывшим коллегой, окинул Глеба внимательным оцениваю-
щим взглядом.
Петр познакомил их. Они вяло пожали друг другу руки.
Глеб сразу ощутил неприязнь к этому человеку с надменными
глазами и чуть затаенной в уголках сухих губ иронической
улыбкой. Темные волосы у него коротко острижены, подбо-
родок чуть длиннее, чем положено, отчего казался тяжелым.
— A-а, наш бдительный лесник! — усмехнулся он. — Как
же, слышал! Начальничков наших областных пугнул из леса...
Обидел военкома, он так гордился своим трофейным ружьем!
Петр Афанасьевич выразительно повел серыми глазами в
сторону Глеба, мол, я тут не причем, у них своя информация...
— Вы тоже охотник? — просто так спросил Ланской,
чтобы что-нибудь сказать.
— Ручных лосей в упор не бью, — все так же неприятно
улыбнулся Псурцев. — Охоту люблю, но времени не хватает...
Редко приходится вырываться с ружьем в лес.
— На кого охотитесь? — спросил без всякой задней мысли
Глеб Мстиславович, однако чекист вздернул головой, будто
норовистый конь и уже откровенно недружелюбно посмотрел
на него.
— Что вы имеете в виду? — голос у него мальчишески
звонкий, да и сам выглядит молодо, особенно с задорным
вихром на затылке, который он нет-нет и приглаживал розовой
ладонью.
— На уток, зайцев,— улыбнулся Ланской.— Или на
волков?
— Я люблю крупную дичь, — помолчав, многозначительно
уронил Псурцев.
Петр Афанасьевич перевел разговор на что-то другое,
вскоре чекист, не подав им руки, откланялся и ушел. Походка
у него легкая, спортивная. Если бы не тяжелый подбородок
и тусклый невыразительный взгляд карих глаз, его можно
было назвать интересным мужчиной. Впрочем, у мужчин и
женщин эти понятия не всегда совпадают...
— Товнюк, — поморщился Сериков, когда Псурцев ото-
шел на приличное расстояние. — И не очень умный, а юмора
вообще не понимает. Такие в нашей конторе как раз и
ценятся...
По привычке он называл МГБ все еще «своей» конторой.
— У него подбородок прямо-таки просится под хороший
удар кулаком снизу, — заметил Ланской.
26Э
— Драться он тоже умеет... И стреляет метко, — двусмыс-
ленно сказал Сериков.
И тут только Глеб вспомнил, что этот самый Лева Псурцев
якобы во время «охоты» на дезертира в затылок выстрелил
мужу Мадонны... Но это только догадка. У Серикова тоже
всякое слово нельзя брать на веру. Может и соврать...
В костре стрельнул сучок, и прямо на резиновый сапог
Глебу выкатился розовый уголек. Он стряхнул его, снял
деревянной ложкой желтоватую пену с закипевшей ухи. Пора
солить и бросать лавровый лист, перец, укроп. Аппетитный
запах поплыл от вместительного закопченного котелка. На
щучьей остроносой голове уже побелели глаза. Можно и
начищенной картошки бросить в котел, но тогда это уже
будет не уха, а рыбный суп.
Все было готово, поблескивали в воде пробки бутылок,
а рыбаков не видно, Глеб по себе знал, что если идет клев,
то люди забывают про все на свете. Озеро Янтарное было
длинное, с зелеными островами и излучинами. Один берег
лесистый, сухой, другой — болотистый, топкий. И кричать
им нет никакого смысла: не услышат. Да и не он здесь
командует парадом. Прождав с час, он прикрыл котел с ухой
брезентовой курткой, мешок с продуктами повесил на толстый
сук и пошел по чуть примятой в траве и осоке тропинке
вдоль озера. Вскоре увидел на берегу «виллис», шофер вымыл
машину, разложил на траве резиновые коврики, а сам дремал
раздетый до трусов на куске брезента. Загорал под жаркими
лучами полуденного солнца. Над озером проплывали разре-
женные облака, крякали в заводях утки. На плесе разбегались
круги от всплескивающей рыбы.
Гости причалили к берегу, когда солнце уже клонилось
к закату. Увидев приближающуюся лодку, Ланской — он
читал «Угрюм-реку» Шишкова неподалеку от чуть тлеющего
костра — подбросил в него сушняка, поправил на крюке
котелок с ухой, достал из мешка хлеб, другие припасы. Там
была говяжья тушенка, шпроты. Вспомнил про бутылки и
забрал их из воды.
— Двадцать одна щука и четыре окуня! — похвастался
улыбающийся от уха до уха Александр Иванович Лапшин.
Высокий статный Громов разминался на берегу: приседал,
разводил руки в стороны. Столько часов на лодке!
Зеленоватую, наваристую уху хлебали деревянными лож-
ками прямо из котелка, поставленного на землю. Перед этим
поочередно выпили из двух металлических стаканчиков. Глебу
Мстиславовичу не хотелось, но за компанию пришлось вы-
пить. Уху все хвалили и ели с аппетитом. Огромные сосны
над головой мерно шумели, хотя, казалось бы, и ветра не
было. От подернутых пеплом углей тянуло горьковатым дым-
ком. За излучиной, в камышах, крякали утки, смелая озерная
264
чайка совсем низко пролетела над ними, резко крикнула,
будто поздоровалась, и исчезла за кустами.
Разговор шел о рыбалке, у Барсукова сорвалась подве-
денная почти к самой лодке здоровенная щука, а Николай
Васильевич Громов сграбастал пойманного окуня прямо в
воде — никак не хотел подходить к лодке. И меньше щуки,
а сопротивляется куда активнее! Лапшин посетовал, что Ни-
колай Васильевич отпустил на волю с десяток мелких щук и
окуней, конечно, если они не сильно были поранены трой-
ником блесны.
— Я считаю, и двадцати штук нам много, — улыбнулся
Громов.— Надо, братцы, обуздывать свою жадность! Этак
всех щук можно на вашем прекрасном озере извести. Хватает
на блесну, как сумасшедшая.
— У нас редко кто на спиннинг ловит,— вставил Бар-
суков. — Чаще на жерлицы, дорожку, кружки. Слышал, изо-
брели какие-то капканы, так одному парнишке такой капкан
ладонь насквозь пробил. И не вытащить было, так с капканом
в больницу и отвезли родимого.
— Редко приходится вот так как сегодня отвести душу
на рыбалке,— сказал Громов.— На Карельском перешейке
тоже рыбалка хорошая, но дай Бог раз в месяц выберешься
на турбазу. А на Ладоге можно и лосося заарканить!
— Ловили? — спросил Лапшин.
— Мне не доводилось, — улыбнулся Николай Васи-
льевич.
Глеб Мстиславович отметил про себя, что в отличие
от большинства рыбаков питерский начальник не хвастун.
Он снова поймал испытующий взгляд Громова. Добрый
взгляд, располагающий, но было в нем и нечто интригующее,
непонятное для Ланского. Когда прикончили под уху ц
хорошую закуску вторую бутылку, он наконец узнал, чем
был вызван к нему интерес начальника Северо-Западного
треста.
— Я хорошо знал вашего отца, Глеб Мстиславович,—
разговорился Николай Васильевич, закуривая от уголька бе-
ломорину. — Больше того, я ему своей жизнью по гроб обязан.
Но знал я его как Телятникова Егора Анисимовича...
— Я тоже не сразу узнал, что у нас другая фамилия, —
заметил Глеб.
— На редкость храбрый был человек, благородный...
— Был? — нахмурившись, взглянул на начальника Лан-
ской.
— Я слышал, что он погиб в Отечественную.
— Пропал без вести, — поправил Глеб. — Это ведь совсем
другое дело.
— Все может быть,— согласился Громов.— Но он бы
дал вам знать о себе.
265
— Если попал в плен, то не захотел семью подводить
под обух, — проговорил Лапшин. Он тоже курил и смотрел
на расстилающееся перед ними озеро. К вечеру оно превра-
щалось в огромное сверкающее зеркало, отражающее лесистые
берега, синеющее небо с редкими облаками.
- Я и трех недель не пробыл в плену, а потом несколько
лет за это в Магадане расплачивался, — угрюмо уронил
Ланской. — И не я один.
— Да, пленных и бывших на оккупированной немцами
территории у нас не жалуют,— проговорил Николай Васи-
льевич.
— Не по своей же воле? — угрюмо ответил Глеб Мсти-
славович. — Почему же партия и правительство так не верят
своему народу? У нас же самый передовой строй в мире! А
получается, что если ты по воле случая чуть соприкоснулся
с врагом, значит, нет тебе больше веры? Тут же, как при
чуме или сыпном тифе, заразился чуждой советскому человеку
идеологией?
Барсуков и Лапшин промолчали, Громов докурил папи-
росу, бросил окурок в костер и сказал:
— Были ведь и предатели, изменники, полицаи. Возьмите
хоть власовцев! До сих пор по стране идут громкие процессы
над шпионами, полицаями, дезертирами, ставшими жестоки-
ми бандитами... Разве не так?
— И у нас на великолукщине дезертиры и бандиты из
бывших полицаев до сих пор пошаливают в глухих лесах, —
сказал Иван Иванович Барсуков.— В прошлом году одного
судили открытым судом и к повешению приговорили.
— И поделом ему,— сказал Глеб Мстиславович,— но
почему честные-то люди страдают? За что я просидел в
лагере столько лет? Я всю жизнь ненавидел изменников,
предателей, а вот и сам в них попал... И всего-то лишь
за то, что в плен угодил! Я ведь летчик; подбитый, ли-
шенный управления самолет сам выбирает себе место, где
ему упасть, мать твою!..
Обычно Ланской старался не думать и не вспоминать о
лагерном прошлом, но вот тут, у рыбацкого костра и всего-то
после трех рюмок его прорвало. Оказывается, нанесенная ему
жестокая обида, загнанная глубоко вовнутрь, тлеет себе, как
уголек в костре, и при случае может, как сейчас, вспыхн; г
ярким пламенем!
Наверное, это почувствовали и остальные, заговорили о
чем-то другом, избегая смотреть на Глеба, но он и сам уже
сообразил, что не стоит эту больную тему развивать. В стране
все еще жил страх перед всесильными органами, люди ста-
рались поменьше говорить на политические темы, критиковать
партийных вождей, вспоминать о своих обидах. Если у людей,
которые попроще, иногда за рюмкой и прорывались горечь
266
и разочарование советской действительностью, то у высоко-
поставленных чиновников подобные высказывания были чре-
ваты большими неприятностями. Свои обиды и горечи они
высказывали жене дома под одеялом. Да и то не с каждой
женой можно было поделиться своими затаенными мыслями:
жены тоже доносили на мужей, как и дети на родителей...
Советская власть, еще начиная с Ленина, предпочитала народ
держать в страхе и чинопочитании, советской власти больше
подходили доносчики, дети доносчиков, внуки доносчиков...
А честных, независимых, свободолюбивых людей — все эти
качества были свойственны в большей степени дворянам,
аристократам, бывшим офицерам царской армии — вездесу-
щие органы быстро подобрали в СССР, пустили в расход.
Советская власть и партия трудолюбиво выводили новую
популяцию советского человека, позднее прозванного «сов-
ком» — эту безликую, слепо повинующуюся, с детского садика
насквозь пропитанную большевистской идеологией человеко-
подобную сущность, толпу, массу. А кто выделяется из нее,
например, голова торчит над толпой, то голову быстренько
умельцы отрубали. Их десятилетиями обучали палаческому
делу. Великая советская уравниловка должна соблюдаться в
огромной стране. Не надо думать, мечтать, изобретать — все
это за человека сделают Партия, Правительство, которое тоже
есть Партия. Если в войну наши юмористы выпускали в свет
карикатуры на тему «Фюрер за нас думает!» — строем идут
фашисты мимо телеги, на которой с ложкой стоит у огромного
котла Гитлер и наливает в головы своим подданным приго-
товленную смесь,— то ничем не отличался и советский
человек, тоже строем марширующий мимо Мавзолея, на
трибунах которого стояли «вожди» с полными ложками дерьма
для каждой пустой головы...
— Перед самой войной я назначил вашего отца Телят-
никова Егора Анисимовича... — начал Николай Васильевич
Громов, но Глеб, поправил:
— Ланского Мстислава Юрьевича.
— Ланского Мстислава Юрьевича ревизором по безопас-
ности пути Великолукского отделения Октябрьской железной
дороги. Я тогда был заместителем начальника. Кстати, вы
очень внешне похожи на отца...— он перевел взгляд на
Барсукова.— Я и поинтересовался у Ивана Ивановича, не
сын ли вы бывшего ревизора. Он и рассказал мне о ваших
мытарствах и восстановлении родной фамилии... В выборе
своем я не ошибся: ваш отец был прекрасным работником,
очень много сделал в отделении, особенно когда началась
война. В самых горячих точках был, сколько эшелонов с
бойцами и беженцами вывел из-под бомбежек, об этом писали
в «Гудке». А встретиться мне в последний раз довелось с ним
где-то в августе сорок первого... Вот как это было...
267
15. Русский богатырь
Заместитель начальника Октябрьской железной дороги
Николай Васильевич Громов принадлежал к тем руководите-
лям, которые не просиживают штаны в кабинетах: с первых
дней войны он стал мотаться по станциям сначала на спе-
циальном поезде со своим вагоном, потом, когда начались
частые бомбежки, на мотодрезине — самоходном небольшом
вагончике с некоторыми даже удобствами: там можно было
поспать, перекусить. «Юнкерсы» выводили из строя километ-
ры стальных путей, бомбили станции, на которых скаплива-
лись эшелоны, железнодорожные мосты, метили в высокие
кирпичные водонапорные башни. Пути требовалось быстро
восстанавливать, чтобы потрепанные эшелоны продолжали
свой путь — с эвакуированными в тыл, а с техникой и
бойцами — на фронт. В то страшное лето сорок первого
путейцы ничем не отличались от фронтовиков. Их и бомбили,
и обстреливали из орудий, и осаждали десанты. Дважды
Громова ранило осколками близко разорвавшихся на путях
фугасок, но он посчитал раны незначительными и продолжал
свои вояжи на мотодрезине в прифронтовой зоне. Брало зло,
когда небо чернело от немецких бомбардировщиков, а наших
самолетов не было видно. Это удивляло тогда многих. А если
какой наш «ястребок» и появлялся в небе, его быстро сбивали
«мессершмитты». Причем нападали на одного стаей. Сколько
их, горящих падало вдоль путей в те страшные месяцы!
На пятидесятом километре от Ржева, если ехать в сторону
Великих Лук, мотодрезине пришлось остановиться — впереди
путь был разрушен. Бомба или снаряд угодили как раз в него,
и скрученные рельсы растопырились с насыпи гигантскими
усами в разные стороны. Ярко светило солнце над головой,
на зеленом откосе краснела поспевшая земляника. Если бы
не острый запах взрывчатки, можно было бы подумать, что
вокруг мир и спокойствие. Правда вдали виднелся висевший
на проводах срезанный осколком телеграфный столб, точнее,
его верхушка с белыми чашечками изоляторов, да вдоль путей
чернели воронки. В некоторых уже выступила мутная вода.
В мотодрезине, кроме Громова и моториста, были на-
чальник станции и два ремонтника с инструментами. Пока
ремонтники осматривали поврежденный путь, а моторист
заливал горючее из канистры в бак, Николай Васильевич
вышел наружу. Вообще-то, было ясно, что нужно срочно
вызывать со станции Шаховской путевую бригаду для ремонта
пути, со стороны Великих Лук уже слышался шум прибли-
жающегося эшелона. В эту сторону мог спешить лишь состав
с беженцами или санитарный поезд. Там грохотал фронт. В
стороне над желтым полем высоко прошли самолеты. Навер-
няка, «юнкерсы». Прут и прут на Москву. Писали, что до
268
столицы их не допускают зенитные батареи и аэростатные
заграждения, вот они и сбрасывают на небольшие станции
свой смертоносный бомбовый груз. В синем солнечном небе
маленькие сверкающие серебром самолеты казались игрушеч-
ными и безобидными, но вот один из них отделился от
ровного строя и, противно завывая, устремился в пике прямо
на мотодрезину. Ремонтники, Громов бросились вниз с от-
косов к ближайшему кустарнику. «Юнкере» мог открыть по
ним пулеметный огонь, но не открыл, а сбросил всего одну
фугаску. Омерзительно визжа и увеличиваясь в размерах —
из золотой капли превращаясь в футбольный мяч,— она,
казалось, падала прямо на голову. Громыхнуло, вздрогнула
земля под приникшими к ней людьми, разноголосо засвистели
осколки. Самолет вышел из пике и снова встал в строй. А
впереди на путях зияла дымящаяся огромная воронка. Фугаска
была не менее пятисот килограммов!
Всю трагичность своего положения они поняли, когда
поднялись с земли и осмотрелись: дрезина не пострадала,
лишь моторист куда-то исчез. Но за мотодрезиной путь так
же был разворочен, один изогнутый рельс с вырванной
шпалой щупальцем сполз с откоса вниз. Уши были будто
ватой заткнуты, но скоро это прошло и остался тонкий звон,
то ли рельс звенел, то ли моторы удаляющихся бомбарди-
ровщиков.
— Как вы, Николай Васильевич? — подошел к нему
начальник станции. Фуражку он держал в руке, видно, взрыв-
ной волной сорвало с головы, редкие волосы топорщились
на лобастой голове.
— А где моторист? — обеспокоенно огляделся Громов.
— Сволочи, швыряют бомбы направо-налево, — прогово-
рил начальник станции, очевидно, не расслышав вопрос
Громова. — Слышал, истребители иногда гоняются над доро-
гой за одним человеком. А где же наши орлы? Куда поде-
вались?! Ни одного в небе не видно.
Васю-моториста обнаружили в двадцати метрах от путей
в гуще окропленного его кровью кустарника. У него оказалась
сломанной шея и оторвана рука. Николай Васильевич и не
заметил, как это все случилось. Моториста подняло в воздух
и зашвырнуло сюда. Впрочем, когда на тебя летят с неба
бомбы, ищешь место, щель, выемку, где можно укрыться от
визжащих осколков.
С мотодрезиной можно было распрощаться, будь Вася и
жив, им все равно бы отсюда никуда не деться: путь с обеих
сторон разворочен. Но знает ли об этом машинист прибли-
жающегося поезда? Уже маслянисто лоснился впереди локо-
мотив, виднелись товарные и пассажирские вагоны. Не раз-
думывая, Николай Васильевич сорвал с головы фуражку и
бросился навстречу локомотиву. Начальник станции тяжело
269
дышал за его спиной, стараясь не отстать. Он махал фуражкой,
раскрывал и закрывал рот, но слов не было слышно. Маши-
нист заметил их, наверное, увидел и воронку на путях. Резко
затормозил от них метрах в пятидесяти, послышался истош-
ный визг тормозов, и стал пятиться назад, постепенно набирая
скорость. Путь там шел под уклон.
Громов и начальник станции остановились и недоуменно
посмотрели друг на друга.
— Куда это он попер? — сказал начальник.
— Здесь открытое место, наверное, в лесу остановится, —
заметил Николай Васильевич, вытирая пот со лба.
— От них, — кивнул на небо начальник станции, — нигде
не спрячешься.
Докатился гул канонады, эшелон вскоре исчез из глаз —
за уклоном начинался по обеим сторонам путей лес. Глядя
в ту сторону, Громов подумал, что сегодняшняя поездка
по участку была полной бессмысленностью, военный ко-
мендант на Шаховской предупреждал, что немцы стреми-
тельно наступают в этом направлении и непонятно, что
там творится. Великие Луки захвачены, скоро будут и в
Ржеве. И какой смысл ездить под бомбежками по путям
и торопить ремонтников, если кругом такой вселенский
бардак! Не знаешь, где наши, а где немцы. Связь не дей-
ствует, телеграфные провода порваны, от военных, что от-
ступают, ничего путного не добьешься. Да и не очень-то
они разговорчивы. И Николай Васильевич уже склонялся
к мысли, что пора возвращаться в Управление в Ленинград
и докладывать все о положении дел на этом участке на-
чальнику Октябрьской дороги. Но с московской ветки на
питерскую теперь и не знаешь, как добраться. Гул канонады
все ближе, снова прошли над головой «юнкерсы», но на
этот раз не сбросили на них бомбы. Зато вторая волна
бомбардировщиков развернулась над лесом и стала бомбить
отошедший назад эшелон, так что лес не спас его.
— Надо теперь добираться до станции ближайшим про-
селком, — сказал начальник. — Вдоль путей опасно.
К ним присоединились оба ремонтника-путейца, и они
на своих двоих, миновав кустарник и неубранное пшеничное
поле с мерцающими васильками, вышли на песчаную дорогу
со следами тележных и автомобильных колес. Жалко было
Васю-моториста — Николай Васильевич много поколесил
с ним по этому участку, — даже похоронить не смогли.
Если немцы не объявятся здесь в ближайшее время, то
начальник станции пообещал послать за телом путейцев с
ручной дрезиной...
Послышался шум приближающегося грузовика. Из-за
придорожных кустов его еще не было видно, но мотор
отчаянно ревел, что-то грохотало в кузове. Они отступили с
270
проселка, мимо пронеслась зеленая, с пробитым осколком
лобовым стеклом полуторка с прицепленной сзади легкой
пушкой. Это она грохотала колесами на ухабах. В кузове
тесно друг к другу стояли красноармейцы, у некоторых свежие
повязки на головах с выступавшими красными пятнами. Один
из них с малиновыми треугольниками на петлицах что-то
хрипло прокричал, показывая рукой на железную дорогу,
проходившую за перелеском.
— Чего это он? — озадаченно спросил Громова начальник
станции.
Тот только плечами пожал, лишь одно слово разобрал:
«Мать твою...» Можно было только гадать, что это означает.
Впереди, где за поворотом скрылся грохочущий грузовик с
бойцами, раздался гулкий взрыв. На бомбу не похоже, да и
самолеты больше не пролетали над головой.
— Бегут, бегут... — горестно покачал головой шагавший
рядом начальник станции. — Когда же, бедолаги, остановятся?
—-Ав кино показывали и в газетах писали, что Красная
Армия непобедимая, — угрюмо заметил один из путейцев с
залепленной бумажкой щекой.
— И война-то недавно началась, а они уже на подступах
к Москве, — прибавил второй с загорелым кирпичным лицом
и облупленным на солнце крючковатым носом. — Может,
товарищ Сталин как в тысяча восемьсот двенадцатом Кутузов
нарочно фрицев в глубь России заманивает?
Эта реплика осталась без ответа и повисла в воздухе,
потому что прямо перед ними из-за пышного куста орешника
показался громадный, покрытый камуфляжной краской танк.
Он был совсем не похож на привычные наши. И длинный
ствол пушки медленно поворачивался прямо в их сторону.
На бронированных бортах этого чудовища с крестами впритык
стояли несколько ящиков с бутылками. В урчание мотора
вкрапливалось тонкое стеклянное дребезжание.
— Ни хрена себе, а? — растерянно произнес один из
путейцев.— С неба он свалился, что ли?
Они даже не успели толком испугаться, бежать тоже было
уже поздно: из брони на них смертным черным оком смотрели
тонкие по сравнению с пушечным стволы пулеметов. При-
плюснутая квадратная башня вместе с пушкой остановилась,
ствол опустился ниже, и теперь утолщенное на конце черное
жерло, казалось, смотрело прямо в душу. А с неба светило
солнце, на орешнике прыгали с ветки на ветку синицы.
Замерший посреди поля танк ничуть не напутал их.
— Николай Васильевич, выходит, это смерть наша, а? —
негромко произнес начальник станции, не отрывая заворо-
женного взгляда от пушки. Танк стоял, грозный, мощный,
но приглушенный гул мотора казался добродушным вор-
чанием. Четыре человека и стальная желто-черно-зеленая
271*
махина стояли друг против друга. Люди, будто заколдован-
ные, смотрели на танк, вернее, на жерло пушки, а танк
узкими прорезями-глазами в броне смотрел на них. Так,
наверное, удав в джунглях смотрит перед решающим броском
на свою загипнотизированную жертву. И тут будто кто-то
толкнул Громова в бок, ничком бросаясь на землю, он
крикнул:
— Ложись!
Ослепительно сверкнуло и громыхнуло так, что он поду-
мал, что навсегда оглох. Однако краем глаза увидел, что его
спутников на дороге нет, горьковатый с примесью пороха
дымок поднялся чуть повыше орехового куста. Он не помнил,
как откатился или отполз на обочину, а потом локти его
зашуршали по жесткому седому мху, подступившему к про-
селку бора. И все это делалось бессознательно, инстинктивно:
тело, отключившись от мозга, само себя спасало... На нем
был серый коверкотовый форменный костюм со знаками
отличия на шевронах и черных петлицах высокого железно-
дорожного начальства, немцы не могли на это не обратить
внимания, поэтому наверняка будут преследовать. Но этот
пушечный выстрел по людям? Он упал на дорогу на какую-то
долю секунды раньше. А другие? Неужели фашисты выпалили
по ним? Из пушки крупного калибра? Из пушки по воробьям?!
Все это промелькнуло в его голове, когда он уперся лбом
в толстый ствол сосны, рыжие муравьи деловито сновали
перед самым носом, некоторые уже ползли по его рукам.
Вскочить на ноги и бежать что-то ему мешало — опять
инстинкт самосохранения: стоит выпрямиться, и немцы уви-
дят его и расстреляют из шмайссеров. Он уже слышал
неподалеку их голоса, незнакомую лающую речь. Поудобнее
устроившись за сосной, Николай Васильевич сквозь кусты
увидел двух танкистов в черных комбинезонах с закатанными
рукавами, без шлемов. У одного ореолом светились на голове
белые волосы, другой был долговязым шатеном с длинным
лошадиным лицом, во рту сигарета. У обоих автоматы наи-
зготовку. Но что-то в их фигурах было необычным. А что,
он понял, когда долговязый извлек из кармана комбинезона
белую бутылку и, сковырнув пробку, приложился к ней,
запрокинув голову. Потом передал товарищу. Тот тоже глот-
нул, пошевелил кадыком. Немцы были пьяны. Жестикулируя
и похохатывая, они что-то говорили. Блондин потряс бутыл-
кой в сторону танка, очевидно, приглашая выйти и других.
И действительно, из откинутого люка показалась голова в
черном кожаном шлеме с двумя пластмассовыми блямбами
наушников.
Пьяные не пьяные, а они его быстро нашли, подталкивая
дулом автомата в спину подвели к дереву и знаками показали,
что он должен там смирно стоять. Как сейчас жалел Громов,
272
что не сунул в карман револьвер, выданный ему в Управлении
дороги! Немцы не удосужились даже его обыскать, а уж жизнь
свою он постарался бы сейчас подороже продать. От чувства
досады и бессилия Николай Васильевич окончательно изба-
вился от подавленности и сейчас мучительно соображал, что
еще можно сделать в этой, казалось бы, безвыходной ситуа-
ции? Бывает, человек перед смертью полностью расслабляется,
утрачивает волю, жажду жизни и покорно ждет неминуемого
конца, а бывает, наоборот: весь внутренне напрягается, мозг
начинает работать на полную мощность, глаз становится
зорче, наливаются силой мышцы, реакция обостряется. Гро-
мов принадлежал именно к таким людям, которым смертель-
ная опасность придает силу и сообразительность. Он полагал,
что пьяные немцы так просто его не расстреляют, это они
могли сделать, когда обнаружили его под сосной в момент
бегства. Ведь сразу после выстрела пушки все происходило
очень быстро, гораздо быстрее, чем он это сейчас рассказывает
Глебу Ланскому и своим товарищам у костра на берегу
красивого озера Янтарное...
Глядя на него и скаля зубы, три немца, передавая друг
другу бутылку «Московской», прикладывались к ней и весело
переговаривались на своем непонятном Громову языке. Во-
обще-то он изучал в школе и институте немецкий язык, но
быструю разговорную речь не улавливал, да и как они,
студенты, изучали тогда иностранные языки? Лишь бы сдать
зачет и экзамен.
Он думал, что они все вылезли из танка, но когда
ствол пушки стал поворачиваться в его сторону, он понял,
что там еще кто-то. Из скольких же человек состоит экипаж?
Понятной стала и ситуация, в которой он очутился: пьяные
гитлеровцы решили снова позабавиться и расстрелять его
из пушки! Ну что ж, по крайней мере, смерть будет мгно-
венной. Это то же самое, что прихлопнуть муху паровым
молотом... Но они ведь его не привязали, можно снова
нырнуть в придорожные кусты! Тогда в спину ударят оче-
редями из шмайссеров. Вон они у них у всех на шеях
висят. Был ли страх? Положение его было столь необычным,
чудовищным, что места страху не оставалось. Многое он
уже наслышался с начала войны о зверствах фашистов, но
чтобы расстреливали в упор людей из пушек, такое и в
страшном сне не могло присниться! Вспомнилась картинка
из детской книжки: барон Мюнхгаузен летит куда-то, оседлав
пушечное ядро... Он думал, что это его последняя мысль,
потому что ствол пушки, подвигавшись вверх-вниз, точно
остановился напротив его груди в железнодорожном френче.
Танкисты отошли за танк, но так, чтобы им было видно,
что сейчас должно произойти. Они смотрели на рослого
Громова, посмеивались, обмениваясь короткими репликами...
273
Вот один из них бросился к танку, вскочил на гусеницу
и, заглянув в башню, что-то сказал механику. Затем вытащил
из деревянного ящика с гнездами бутылку водки, спустился
вниз и, подойдя к пленному, протянул, знаками показывая,
мол, пей! Наверное, и присовокупил что-либо по-немецки,
дескать, вот тебе, «Иван», традиционная чарка горилки перед
казнью... Стоявшие за танком два немца рассмеялись. Ни-
колай Васильевич машинально взял бутылку, мелькнула
мысль огреть ею по голове ухмыляющегося белобрысого
немца, но ствол автомата чуть не упирался ему в грудь,
да и момент уже был упущен: немец, играя автоматом,
задом отступал от него к своим. Очевидно, со стороны он
выглядит глупо с бутылкой в руке под жерлом крупного
орудия. Из танкового люка выглянул танкист в черном,
навел на него фотоаппарат и щелкнул затвором. Рассме-
явшись, снова исчез в утробе танка. Может, выпить? Еще
на какое-то мгновение продлить жизнь под ласковым летним
солнцем и позабавить своих мучителей? Вместо этого он
размахнулся и зашвырнул так и распечатанную бутылку
в кусты. А в следующее мгновение произошло такое, чего
не увидишь и в приключенческом кино: из-за деревьев,
подступающих к проселку, вдруг высыпали красноармейцы
с карабинами и винтовками наперевес. От их выстрелов
все три немца за танком как подкошенные упали в траву.
Высоченный мужчина в командирской форме — на петлицах
у него по две красных шпалы — взобрался на танк, швырнул
в раскрытый люк зеленую гранату в рубашке и еще успел
захлопнуть крышку. Раздался глухой взрыв, крышка люка
отскочила, а изнутри повалил желтоватый дым. Стоя у танка,
рослый со слипшимися на крутом лбу русыми прядями
майор с удивлением смотрел на Громова.
— Черт возьми, никак Николай Васильевич? Вы-то что
тут делаете?
— Да вот, со смертью своей стою... беседую, — хриплым
голосом произнес Громов. — Извините, имя-отчество забыл,
а фамилия ваша Телятников?
— Навроде этого, — как-то странно ответил майор. — Егор
Анисимович, вроде.
— Вас сам Господь Бог послал сюда, — заговорил Нико-
лай Васильевич. — Еще бы чуть-чуть, и от меня не осталось
и мокрого места...— он невольно взглянул на танк. Пушка
все так же смотрела на него. Он запоздало сиганул на дорогу,
где уже толпились красноармейцы, некоторые с интересом
посматривали на ящики с водкой. Три убитых и обысканных
немца лежали рядком на траве у обочины. Того, что в танке,
еще не вытащили. Автоматы с них сняли, один из бойцов
примерял на себя танкистский шлем. Поблескивали осколки
бутылки, в одну из них угодила пуля.
274
— Где тыл, где фронт? Я теперь ничего не понимаю! —
торопливо говорил майору Николай Васильевич, когда они
расположились на опушке леса на траве. — Мы что, в окру-
жении?
Егор Анисимович полулежал на боку, покусывая еще
крепкими белыми зубами стебелек травы тимофеевки. Серые
глаза его смотрели на лесную дорогу. Бойцов с ним было
десятка два, они ползали по танку, как муравьи по дохлой
собаке. Из люка извлекли еще два трупа в черных комбине-
зонах. Их положили рядом с теми тремя, что посмеивались
над Громовым, ожидая потехи.
— Товарищ майор, а что делать с трофеями? — спросил
подошедший к ним младший командир в пилотке с обожжен-
ным краем.
— С водкой? — усмехнулся Телятников.— Неужели
на такой жаре вам пить хочется, ребята? Вон немцы...—
кивнул он на трупы. — Напились зелья и поперли на
своем уроде куда глаза глядят. Водка, она кого хочешь
дураком сделает.
— Не пропадать же добру? — мялся сержант.
— А танк? — поинтересовался майор. — Можно завести?
— Вы там гранатой все внутри разворотили... Может,
механики и запустили бы, а куда нам!
— На борту намалевана лисица, — сказал Егор Анисимо-
вич. — Ишь, куда запрыгнула спьяну!
— Есть Бог на свете, — убежденно сказал Николай Ва-
сильевич.— Могли бы и мимо пройти, а Он вас сюда
завернул...
— Николай Васильевич! Коммунист, наверное, атеист, а
о Боге толкуете! — насмешливо покосился на него майор. —
Мы отступаем к Ржеву, таков приказ... И вдруг слышим —
поблизости грохнуло, а самолетов, вроде, не видно. Взял я
взвод из своего пехотного батальона и сюда.
— И что же, он один прорвался? — кивнул на танк
Громов.
— Обнаглели, сволочи! Видят, что мы драпаем от самой
границы, и прут на рожон. Час назад захватили станцию,
видно, хорошо пограбили в поселке, выпили, и эти рванули,
куда пьяные глаза глядят. Чего им бояться? Тут даже окопов
нет, не то что противотанковых рвов или минных полей. Все
смешалось, Николай Васильевич, в доме Облонских... Вас-то
чего сюда занесло?
— Надо было в Питере в кабинете сидеть или прятаться
в бомбоубежище? Наводил на наших подвергшихся бомбежкам
участках инспекцию... Моя дрезина как раз посередине за-
стряла. Спереди путь разрушен и сзади.
— A-а, это «юнкерсы» бомбят, они на мой батальон угром
налетали. Фугаска в аккурат в походную кухню угодила... Грех
275
даже такое говорить, но оторванная голова повара сварилась
в кипящем солдатском борще.
— И вы...
— Помилуй Бог! — поморщился Телятников. — Все на
землю вылили.
Переведя взгляд на все еще переминавшегося с ноги на
ногу сержанта, майор сказал:
— Оружие, боеприпасы, документы в карманах и... водку
заберите, только без моего разрешения в рот ни капли!
— Есть! — козырнул сержант и весело побежал к группе
красноармейцев.
Солнце зашло за большое пышное облако, от сосен упали
на лесную дорогу длинные тени, на обочине закивали раз-
ноцветными головками скромные полевые цветы. Где-то да-
леко прогремел осенним громом тяжелый взрыв, немного
погодя над лесом медленно поднялось черное облако.
— Похоже, на станции цистерна с бензином рванула, —
заметил Егор Анисимович, выплевывая изжеванную бы-
линку.
Николай Васильевич смотрел на то место, где он стоял
рядом с путейцами и начальником станции.
— Как будто все трое в воздухе испарились, — вырвалось
у него. — Никакого следа! Он грохнул из пушки по нам!
— А как же вы? — взглянул на него майор.
— Говорю, Бог спас.
—• Может, и так, — согласился тот. — Вы вот часто Бога
поминаете, а в церкви когда-нибудь бывали?
— Мой отец был в первую мировую фронтовым священ-
ником.
— А вы?
— Я воевал,— коротко ответил Громов.— На стороне
большевиков.
Громов заметил, что в волосах Телятникова полно седины,
морщины у губ углубились, а на шее собрались в складки.
Несвежий подворотничок на гимнастерке врезался в высту-
пающий кадык. Белесая щетина покрывала его впалые щеки.
И в серых глазах — усталость и тоска.
— Что вы хотите, калибр-то какой! — кивнул на огромный
ствол танковой пушки майор. — Из танка снарядом... «Юн-
керсы» на моих глазах за десятилетним мальчишкой в красном
свитере на бреющем гонялись по полю и строчили из пуле-
метов.
— Убежал?
— Кто?.. Ах, мальчишка? Утек, постреленок! Маленький,
а сообразил, что нужно бежать зигзагом и к лесу. Да и мы
из ружей открыли по самолетам огонь.
— Для них война — это игра, что ли? — с горечью
произнес Николай Васильевич.
276
— Доиграются, гады! — зло обронил майор, т— Русская
земля под их ногами будет гореть, а наше небо покажется с
овчинку!
И хотя слова Телятникова показались Громову несколько
высокопарными, прямо из газетной передовицы, но в них
прозвучала непоколебимая убежденность. Глядя на этого рос-
лого сильного человека с покрасневшими от бессонницы
усталыми глазами, чуть поникшими широкими плечами и
мощной грудью, Николай Васильевич вдруг подумал, что это
и есть настоящий русский богатырь, которых воспевали в
старину в былинах. Чем он не Илья Муромец или Добрыня
Никитич? Разве что окладистой бороды нет, да шлема с
кольчугой. И вместо меча-кладенца трофейный автомат на
шее да пистолет ТТ на поясе. Этот человек и тогда, в
Ленинграде, когда он переступил порог его просторного
кабинета в Управлении Октябрьской железной дороги, по-
нравился ему. Какая-то спокойная сила исходила от него,
неторопливая манера вести беседу, врожденное чувство соб-
ственного достоинства, благородная осанка, ощущалась в нем
порода... Только в советское время это считалось недостатком,
вызывало подозрительность у чиновников. Но документы из
личного дела свидетельствовали о пролетарском происхожде-
нии, в великолукской газете писали о его подвиге, когда он
предотвратил взрыв целого состава... И Громов тогда, неза-
долго до войны принял решение назначить Телятникова
ревизором по безопасности пути Великолукского отделения
Октябрьской железной дороги. После захвата Великих Лук
немцами Егор Анисимович, очевидно, добровольцем пошел
на фронт, хотя и мог оставаться на своей должности. Сам
собой распорядился, когда перестало существовать велико-
лукское отделение.
— А я не подписывал приказ о вашем уходе из транс-
порта, — сказал он. — У нас на железной дороге тоже горячо.
— Наше великолукское отделение сгорело, мои ревизоры
кто погиб, кто без вести пропал, — рассказал Ланской. — Я
и посчитал, что теперь мне место на фронте.
— А фронт кругом, — вздохнул Громов. — Я не знаю, где
мои люди, цело ли наше Управление. Ленинград бомбят
каждый день... Может, возьмете меня в свой батальон?
— Я бы рад, да власти у меня такой нет,— впервые
улыбнулся Ланской. И суровые глаза его сразу подобрели. —
Я — майор, а вы, Николай Васильевич, на генерала тянете...
Снова высоко прошли над головой «юнкерсы». Солнце
высветило на их серых, хищных силуэтах черные кресты.
Робко свистнула в густом кустарнике птица, ей откликнулась
короткой трелью овсянка. А вот жаворонков не слышно, их
стихия — высокое небо, а в нем сейчас господствуют страшные
железные птицы.
27.7
— С нами? — поднялся с примятой травы майор.—
Может, с КП дозвонитесь до Москвы или Ленинграда.
— Нас было пятеро, — встал и Громов. — И вот я один.
И даже похоронить некого...
— Столько непохороненных лежат на земле,— махнул
рукой майор. — Никто теперь не знает, где его будет моги-
ла...— он вдруг невесело улыбнулся, взглянув на Громова: —
Вот будет после войны хлопот родственникам: отыскать на
полях сражений кости погибших.
Майор Телятников доставил Николая Васильевича на КП,
оттуда его на полуторке довезли до Ржева, еще не занятого
немцами. В беседе с командиром полка — тот пожелал
познакомиться с Громовым — Николай Васильевич услышал
и от него, что Егор Анисимович Телятников —- настоящий
русский богатырь. Сколько он уже сам положил гитлеровцев!
По нескольку раз на дню водил свой поредевший батальон
в атаку, а в рукопашной никого не было равным ему.
Представлен к награде. И не одной.
Больше о русском богатыре майоре Телятникове Николай
Васильевич не слышал, хотя и во время войны — он много
кого повидал на передовой — и после ее окончания наводил
о нем справки. И вот нежданная встреча в лесу у озера
Янтарное с его сыном —- Глебом Мстиславовичем Ланским.
16. Схватка на Янтарном озере
Обычно Глеб встречал в субботу вечером Марианну на
автобусной остановке, что напротив небольшого сельского
магазинчика ближайшей деревни с названием Спасское. От-
сюда до дома лесника полтора километра. Колхозные поля
перемежаются сосновыми перелесками, лишь в полукилометре
от озера Янтарное начинается глухой бор. Если пересечь его,
то выйдешь к Жемчужному озеру. Можно через неширокий
ручей, соединяющий в болотистой местности оба озера, тоже
попасть туда. Берега у Жемчужного заболоченные, и там
рыбаки не прижились, хотя по рассказам старожилов крупная
рыба водилась. Глеб редко бывал на Жемчужном.
Время было летнее, и дни стояли ясные, теплые. Темнело
где-то после десяти вечера, а россыпи звезд высыпали на
бледно-синем небе к одиннадцати. В этот раз или автобус
пришел раньше времени, или часы отставали, но выйдя своей
лесной тропкой к песчаному проселку у сельмага в Спасском,
Глеб не увидел на обочине жену. По-видимому, не дождав-
шись его, она пошла по наезженной телегами неширокой
дороге к дому лесника. Нужно было и ему идти по этой же
дороге навстречу, но он решил сэкономить время и пошел
встречать напрямик через лес. В деревне было тихо, слышалось
лишь негромкое мычание коров в хлевах, наверное, хозяйки
278
доили их. На крыше дома на пригорке было установлено
тележное колесо, и на фоне синего неба отчетливо отпеча-
тывался аист. Он стоял, подогнув одну тонкую ногу, в позе
мыслителя. Солнце багрянцем подкрасило с одной стороны
его белоснежные крылья с черной окаемкой. С ближайшего
озера — как его название, Глеб не знал, кругом много было
небольших озер — прошли двое рыбаков с удочками, у одного
на ивовом пруте поблескивали серебром с десяток крупных
плотвин. Рыболовы пересекли большак и скрылись в огоро-
женном жердями подворье. На кольях розовыми абажурами
светились вывешенные на просушку трехлитровые банки.
На всякий случай Глеб спросил вышедшую из хлева
пожилую женщину с белым подойником, проходил ли автобус
из Великих Лук.
— А как же, прошел, батюшка, — словоохотливо загово-
рила женщина, остановившись у крыльца.— Наш кузнец
пьяненький Кузьма сошел и двое молодых: красивая такая,
тоненькая, черноволосая и мужчина в пиджаке, на вид лет
тридцать...— она показала обнаженной до локтя рукой в
сторону дороги. — Туды и пошли, он еще сумку ейную понес.
Женщина была бы и еще не прочь поговорить, но немного
встревоженный Ланской поспешно зашагал по проселку. Кто
же этот мужчина? Может, Петр Сериков? Но тот предпочитал
приезжать не с Марианной, а с какой-нибудь своей подружкой
и когда жены здесь не было. После свадьбы Глеб заявил
приятелю, что никаких «подруг» для него, Глеба, чтобы
больше не было, иначе он никого не пустит и на порог. Что
было, то было, но теперь он — женатый человек, любит
Марианну и другая женщина не нужна, будь она хоть трижды
красавицей. Петр это усек и если изредка наведывался, то
один или с Мариной Хитриной, с которой у него вроде бы
завязался серьезный роман. Марина убиралась в доме, гото-
вила еду, очень любила купаться и загорать. На ночь они
отправлялись на сеновал. Там наверху сохранилось потрав-
ленное мышами сено от предшественника Ланского. Бывший
лесник держал в хлеву корову и кур.
Хитрина рассказала, что Света Конева часто вспоминала
его, Глеба, хотела тоже приехать, но Петюнчик сообщил, что
он теперь женатый человек... И Светик нашла другого: со-
трудника областного радиокомитета. У него тоже мотоцикл,
и он катает с ветерком Светочку по городу. Марина думала,
что Ланской будет расспрашивать, но он промолчал. Плясунья
Света Конева была в его жизни случайным эпизодом. Да, с
ней было хорошо, она потрясающе танцует, но у него есть
Мадонна...
Незаметно для себя Глеб все прибавлял и прибавлял шаг,
пристально вглядываясь в изгибы лесной дороги. У самого
озера Янтарного он услышал голоса: жены и тоже звонкий,
279
мужской, кажется, знакомый, но чей — сразу было и не
вспомнить. Марианна и ее спутник свернули не к дому, а к
озеру. Раздвинув ветви орешника, он увидел стоявших на
берегу Марианну и эмгэбэшника Псурцева. Имя-отчества его
он не смог и вспомнить, раз всего и видел в Великих Луках
как раз перед самой свадьбой. Ему не очень-то понравился
этот пижон с надменным взглядом и тяжелым подбородком,
да и Петр Сериков отзывался о нем не очень-то лестно. На
него — Псурцева — намекал и Барсуков, когда они разгова-
ривали в кабинете про убийство Кирхана. Старший лейтенант
ухаживал за Марианной, но она отвергла его. Но не мог же
он из-за этого приехать сюда из города и убить собаку?..
Глеб и сам не знал, что заставило его остановиться за
кустом и сразу не подойти к ним. Скорее всего, остановил
его звонкий мальчишеский голос Псурцева:
— ...похоронить себя с ним в этом лесу? Марианна, он
«меченый», у него нет никаких перспектив на будущее, его
в любой момент могут снова арестовать...
— С твоей помощью? — с вызовом спросила Марианна.
— Я рецидивистами не занимаюсь,— презрительно от-
махнулся он.
— Глеб — рецидивист?! — с гневом воскликнула Мари-
анна. — Как у тебя язык повернулся такое сказать? Он —
герой, и понапрасну был репрессирован, уж ты-то должен
это знать.
— У нас «понапрасну» никого не сажают,— скривил
тонкие губы он. — Герои в плен не попадают... Они стре-
ляются. И героев так просто из плена не отпускают, Ма-
рианночка. Я же говорю, что он «меченый» и это клеймо
ему носить до скончания века. А ты — красавица! Стоит
ли себя во имя черт знает чего приносить в жертву? А у
меня есть надежда переехать в Москву, в кремлевскую ох-
рану... В общем, есть связи, если захочу — переведусь
туда. Да и тут обещали через полгода присвоить капитана,
я ведь на хорошем счету, не чета дуролому Петьке Серикову!
Воевал хорошо, награды имеет, а в нашей конторе опозо-
рился, кретин! Пил, болтал...
— Я никогда не оставлю Глеба,— сказала Марианна.—
Странно, что он не встретил меня... Это ты все подстроил?
— Плевать я на него хотел! — презрительно заметил
Псурцев и носком коричневой туфли поддал сосновую шишку..
Он был в широких светлых брюках, синей рубашке ив.
клетчатом пиджаке. Чисто выбрит, темные волосы блестят.
Бриллиантином он их смазывает, что ли?..
— Твой «герой» только прикидывается тихоней! — про-
должал Псурцев. — Бедненький, несчастненький, в лесу
живет... Петя возил ему сюда девиц, да и на Дятлинке у него
была известная, прости Господи!..
2&0
— Лева, тебе не стыдно? — с презрением посмотрела на
него Марианна. — Ты же мужчина! Трясешь передо мною
грязным бельем!
— Такая у меня работа, что приходится и грязь разгре-
бать, — с усмешкой проговорил он. — Мне жалко тебя. И я
желаю тебе счастья...
- С тобой?
— Я люблю тебя, Марианна!
Противно было Глебу стоять за кустом и слушать все это,
гнев охватывал его, и вместе с тем что-то все-таки удерживало
на месте. Эмгэбэшник, хотя и обозвал Серикова болтуном,
но и сам многое сейчас выбалтывал... «Меченый»... Это он,
Глеб Ланской, «меченый» до скончания века! Как-то не
задумывался над этим, но если Псурцев прав, то действительно
судьба Марианны-красавицы незавидна с таким «меченым»
мужем! Порозовевшая от негодования, в синей юбке и белой
кофточке Марианна смотрела своими огромными серыми
глазами на эмгэбэшника, густые черные ресницы трепетали,
припухлые губы сжались, казалось, она готова ему глаза
выцарапать, и Глеб Мстиславович восхищался своей Мадон-
ной... После женитьбы он ее так редко называл, тем более,
что это ей почему-то не очень нравилось.
Псурцев, отшвырнув ногой стоявшую между ними синюю
сумку Марианны, стремительно шагнул к ней, обхватил ру-
ками за плечи, пытаясь поцеловать. Молодая женщина молча
отбивалась обеими руками, но где ей было совладать с
сильным и, по-видимому, натренированным мужчиной. Ее
возмущенный крик он заглушил своим поцелуем.
Будто подброшенный стальной пружиной, Глебвломился
в кусты к ним, сходу ударил эмгэбэшника в лицо так, что
тот отлетел к берегу от Марианны, ошалело тараща на него
выпученные глаза. Еще более сильным ударом в челюсть
Ланской свалил его на траву, но Псурцев, словно Антей,
почерпнув от земли силу, пружинисто вскочил и бросился
на лесника. Краем глаза Глеб заметил, что Марианна стоит
у сосны и, прижав ладонь к губам, смотрит на них широко
раскрытыми глазами. Из горлышка бутылки, что была в сумке,
вытекала на траву тонкая белая струйка молока.
Они наносили удары друг другу, не произнося ни слова.
Силы примерно были равными, хотя Глеб и выше своего
противника. Тот умело уклонялся от его выпадов, и часто
кулак Глеба бил впустую. Ярость мешала ему сосредоточиться,
вспомнить полученные в авиационном училище приемы —
он там занимался в секции вольной борьбы — и применить
их. Один раз он допустил оплошность: бросил взгляд на жену,
ему показалось, что она что-то произнесла, этого было
достаточно, чтобы шея его оказалась в железном захвате
эмгэбэшника. Мало того, что он душил его, так еще и
281
пальцами больно прищемил нос. Совсем близко он увидел
зло прищуренные глаза, сжавшиеся в розовую полоску сухие
губы. Пиджак трещал под мышкой, а захват становился все
сильнее. Напрягая все силы, Глеб сделал мощный рывок
вверх, затем вниз и, чувствуя как с носа сползает кожа,
вырвался и изо всех сил ударил противника в подбородок,
затем коленом в низ живота, и когда тот согнулся, нанес еще
один сокрушительный удар в тяжелый подбородок. Псурцев
охнул и навзничь опрокинулся на землю головой к воде. Глеб
обернулся к Марианне, хотел что-то сказать, успокоить, но
она сдавленно крикнула:
— Глеб, он сейчас выстрелит!
Нога Ланского снизу вверх ударила по правой руке
эмгэбэшника, когда тот, сидя на траве, уже поднимал ее с
небольшим вороненым револьвером. Тускло блестящая штучка
отлетела в сторону, Глеб сгоряча чуть было этой же ногой
не ударил Псурцева в уже начавшую опухать рожу, но что-то
его удержало. Не привык он еще с детства бить лежачего,да
еще ногой... Подняв пистолет, он мельком взглянул на него:
трофейный «вальтер», изготовленный в Бельгии. Размахнув-
шись, он забросил его в озеро Янтарное. Негромкое «бульк»,
прыснувшие во все стороны мальки, и смертоносная красивая
«игрушка» ушла на глубокое дно.
— Твоя взяла, «герой»! — с трудом шевеля разбитыми
губами, хрипло произнес Псурцев. Вся мальчишеская звон-
кость исчезла из его голоса.— А пистолет зря ты утопил...
Хорошая штучка! И бьет без промаха.
— Из него ты, сволочь, застрелил в затылок Виктора
Соболева? — не удержался и ляпнул Ланской.
— Что ты говоришь, Глеб?! — обдала его сгустившейся
синевой своих огромных глаз Марианна.
— Ну, Петька Сериков! Надо было его не только вытурить
из органов, но и посадить по статье, трепача проклятого!
— Это правда, Лева? — перевела взгляд Марианна с
мужа на сидящего на берегу Псурцева. Правый глаз у него
прямо на глазах наливался синевой. Пиджак под мышкой
был разорван, и оттуда торчала вата. Глеб тоже чувствовал
жжение в скуле и привкус крови во рту, саднил и обо-
дранный нос.
— На глупые вопросы я не намерен отвечать, — пробурчал
эмгэбэшник. — Надо же такую чушь выдумать! Бандит его
ухлопал. А я — бандита, если хочешь знать.
— Пошли, Глеб, — прижалась к мужу вдруг задрожавшая
как от озноба Марианна, хотя было тепло.
— Ладно, «герой», все, что тут произошло,— это наше
личное дело! Не вздумай рассказывать этому трепачу Петь-
ке! — в его голосе прозвучала угроза.
— Ты убил моего Кирхана?
282
— Вот еще нашли завзятого убийцу! — хрипло рассмеялся
Псурцев. — Нечего мне делать, как возиться с твоими соба-
ками.
— Большая сволочь ты, парень! — вырвалось у Ланского.
— Сегодня ты, а завтра я... — то ли фальшиво пропел,
то ли певуче произнес Псурцев. — Какой я, — ты, Телятни-
ков-Ланской, не знаешь, а вот вся твоя антисоветская под-
ноготная мне известна... Так что закрой свою коробку и
наслаждайся пока... жизнью с красивой женщиной, «герой»! —
снова засмеялся эмгэбэшник.
— Как он произнес слово «пока», — передернула узкими
плечами Марианна, когда они отошли на порядочное рас-
стояние от озера. — Я сразу подумала, что-нибудь случится,
когда увидела его в автобусе.
— Ну его к черту! — сплюнув кровавый комок, сказал
Глеб Мстиславович. — За версту видно — Черный человек.
— Подожди, Глеб! — сказала Мадонна.
А когда он остановился, приподнялась на цыпочки и,
обхватив его за ноющую шею, крепко поцеловала в губы.
— Соленые!.. — сказала она, глядя ему в глаза. — Как ты
его... Он же, Глеб, атлет-разрядник!
— Бес он, Марианна, — ответил Глеб. — И вреда нам
может еще много причинить.
— Я люблю тебя, мой дорогой, — сказала она. — А любовь
только смерть может победить.
— Из какой это книги? — улыбнулся он.
— Из еще не написанной...
17. Белые ночи
Пассажирский Полоцк—Ленинград основательно потря-
хивало, старые вагоны скрипели, кряхтели, иногда внизу
раздавался продолжительный металлический грохот, в чуть
приоткрытое окно проникал горьковатый запах паровозного
дыма. Было раннее утро, большое красное светило выплеснуло
свои широкие багровые лучи из-за узкой полоски облаков.
Телеграфные столбы с белыми чашечками изоляторов на
перекладинах то взбирались на лесистые пригорки, то спу-
скались в туманные низины, над речками колыхался еще не
разогнанный солнцем легкий туман. Когда лес обрывался,
перед глазами открывался вид на только что убранные поля.
Золотистые скирды, копны, телеги и пасущиеся на травянис-
тых разделительных полосах лошади. Внизу за откосами уже
высились стога заготовленного на зиму сена. Невыспавшийся
в тряском плацкартном вагоне Глеб Мстиславович представил
себе, как бы хорошо сейчас закопаться в сухое душистое сено
в одонке под навесом и, закрыв глаза, слушать как под пенье
283
птиц пробуждается в пустынном крае лесов, рек и полей
новый погожий день.
Невесело у него на душе: едет в Ленинград не от хорошей
жизни. Едет не отдыхать и любоваться красивым городом.
Получилось так, что в стране, где на каждом шагу требуются
рабочие руки, он оказался безработным. Никому, не нужным
стал бывший летчик-истребитель Герой Советского Союза
Глеб Ланской. Правда, в удостоверении Героя он записан
Телятниковым. Марианна уговаривала его написать в Верхов-
ный Совет СССР заявление о незаконном его лишении звания
Героя и аресте после войны. Помнится, в лагере он, как и
многие зеки, писал в Президиум Верховного Совета подобные
заявления, но на них никогда ответа не приходило. Да и
лагерное начальство не жаловало «жалобщиков», им тоже
лишние хлопоты. Марианна свято верила, что справедливость
должна восторжествовать, но пока он считался по документам
бывшим зеком, с которого не снята и судимость. И поэтому,
когда к нему прибыл на «виллисе» Иван Иванович Барсуков
с худощавым юношей в помятом бумажном костюме и с
рюкзаком за плечами и явно опечаленный сказал, что Главное
лесничество направило на это место выпускника лесного
техникума Константина Спиридонова, что мог.сказать ему
Ланской?..
Сдав Косте Спиридонову мотоцикл, горючку и дробовик,
Ланской приехал в лесничество за расчетом.
— Надавили... сверху? — спросил он расстроенного
Ивана Ивановича, сидящего в своем кабинете за массивным
письменным столом. Над головой портрет Никиты Хрущева.
Что-то все они — вожди — после Ленина с хитрым при-
щуром выглядели такими же хитрыми, прищуренными. И
Сталин, и Булганин, и теперь Хрущев. Ланской вдруг по-
думал, что Первый секретарь ЦК очень уж напоминает
африканского бородавочника. Есть такая зверюшка из по-
роды свиней-кабанов.
— Он же, Спиридонов, специалист. Четыре года учил-
ся, — ответил главный лесничий области.— У меня вот
тоже нет высшего образования, в любой момент могут из
Москвы прислать на мое место окончившего Лесную ака-
демию. Сам понимаешь, теперь надо уступать дорогу об-
разованным... Это в войну и после войны назначали с
церковно-приходским образованием на ответственные долж^
ности, а теперь без диплома никуда. Разве что на делянку
лесорубом.
— На делянке я в Магадане во как наработался! —
усмехнулся Глеб.— Не могу теперь и слышать как стонут
падающие деревья.
— И я говорю, что делать? Как дальше жить? А до пенсии
еще далеко...
284
Он и впрямь выглядел расстроенным, будто выпускник
Лесной академии с дипломом вот-вот постучится в дверь
его кабинета. Еще больше огрузнел Барсуков, когда нагибает
голову, брылястые щеки наползают на зеленый френч с
отложным воротником. Над карманом с клапаном — ор-
денская колодка. Поймав его взгляд, Иван Иванович усмех-
нулся:
— Что теперь это стоит! Голубой ромбик института це-
нится выше боевого ордена, Глебушка.
— И все-таки, кто распорядился о моем увольнении? —
настаивал Ланской, скрывая закипающий в груди гнев.—
Начальнички, кокнувшие лося Гришку, или...
— Ведь засунул тебя, парень, в глухой лес! — отвел
небольшие светлые глаза в сторону Барсуков.— Так и там
нажил себе врагов. Да и каких!
— Значит «или»,— усмехнулся Глеб и представил себе
нагло ухмыляющегося с тяжелым подбородком Леву Псурце-
ва. — Ну, эти... все могут.
— Куда теперь? — грустно спросил лесничий. Хороший
мужик, но он ничего не может. С органами не поспоришь!
Глеб еще не знал, куда податься. В лесу жить ему
нравилось, правда, для семейной жизни это было не совсем
хорошо, но Марианна стоически мирилась с тем, что она
сидит в библиотеке в Великих Луках, а он — в лесу. Почти
всю неделю он занимался своими не слишком-то и обреме-
нительными обязанностями лесника, а в субботу к шести шел
встречать жену с автобуса. И воскресенье было для них с
Марианной самым счастливым днем. Близилась осень, дни
стояли теплые, солнечные. Впрочем, живя на природе, Глеб
уже понял, что здесь в любую погоду хорошо. Пройдет дождь,
лес будто умоется, весь заблестит, зажурчит капелью. А какое
небо глубокое и синее после дождя! После ненастья и рыба
на озерах клюет азартнее. Уже попадались грибы: маслята,
сыроежки, иногда и белые. Поспела малина, черника, нали-
валась соком брусника. А как интересно наблюдать за пти-
цами, муравьями, разными букашками! Удивительный, мало-
знакомый большинству людей мир. Черный ворон, пролетая
над Янтарным, по утрам приветствовал его миролюбивым
курлыканьем. Вороны не каркают, а курлыкают, как журавли.
Лес, озера, да и всю природу он полюбил и не чувствовал
себя в лесу одиноким.
1 Ланской понимал, что Иван Иванович сочувствовал ему,
но что он мог сделать, когда сам, по его же словам, сидит
на горячих угольях? На вопрос: «Куда теперь?», он пожал
широкими плечами и ответил, что не знает.
— Мой тебе совет — поезжай в Питер к Николаю
Васильевичу Громову, — заговорил Барсуков. — Он — большой
человек. Помнишь, приглашал тебя к себе в трест на работу?
285
Было такое у костра с ухой и водкой, но Глеб не принял
эти слова всерьез, да тогда у него и мыслей не было покидать
лес, Великие Луки. Он в этом городе родился, и он ему
нравился. Здесь мать, отец Константин и главное — жена
его, Марианна. Ну, ей-то легче порвать с Великими Луками,
она родом из Калуги. Здесь и трех лет не прожила.
— Я и адреса не знаю... — нерешительно сказал Глеб.
— Это не проблема,— оживился Иван Иванович и за-
двигал ящиками письменного стола. — Вот тебе его рабочий
телефон, домашний... Он живет неподалеку от Московского
вокзала, на Лиговке.
«Отец рассказывал, что и у нас была большая квартира,
кажется, на Миллионной, — вспомнил последний разговор с
отцом на станции Куженкино Глеб. — Только там поселились
какие-то люди. Коммунальная квартира». Листок рабочего
календаря с адресом треста и телефонами управляющего он
взял, аккуратно сложил и сунул в нагрудный карман рубашки.
— Мы и виделись-то всего один раз, на рыбалке,—
заметил Ланской. — Он и не вспомнит меня.
— Ты понравился ему, Глеб! — уверял Барсуков. — Он
много расспрашивал о тебе... Не вспомнит! Скажешь такое!
А отца твоего Мстислава Юрьевича просто боготворит. Шу-
тишь, жизнь ему спас. Я как вспомню, что Громов под дулом
наведенной на него пушки стоял, так жуть берет, хотя на
войне и многого навидался!
— И вам спасибо за все, Иван Иванович! — пожал ему
руку Ланской.
— Мне-то за что, Глеб? — удивился Барсуков. — Не смог
тебя отстоять... Я думаю, этого паренька, Спиридонова, спе-
циально вызвали сюда, чтобы тебя выкурить!
— И все-таки, кто? — сделал последнюю попытку услы-
шать знакомую фамилию Ланской.
— Ты и сам знаешь, Глеб, — вздохнул Иван Иванович. —
Они себя никогда не подставляют, мало ли чего! Хрущ явно
недолюбливает эту контору. Они все делают чужими руками,
когда открыто взять за горло не могут... Да что я говорю,
ты лучше меня все знаешь! Прошел огонь, воду и медные
трубы!
— Знаю, — усмехнулся Глеб Мстиславович. — Лучше бы
мне их никогда не знать!
* * *
Марианна перемену в их судьбе восприняла спокойно,
посетовала лишь, что двухкомнатной квартиры лишатся, но
вездесущий Барсуков и здесь помог: созвонился с Громовым,
договорился, что квартиру Соболевой передадут работнику
великолукского треста, а в Ленинграде вместо нее выделят
286
хотя бы однокомнатную Ланскому и его жене. Громов по-
обещал это дело уладить. Так что Глеб Мстиславович ехал в
Ленинград, как говорится, не на пустое место. Марианна уже
упаковывала книги в коробки, продавала громоздкую мебель,
подала заявление об увольнении из библиотеки. Рассказала
мужу, что Лева Псурцев как-то наведался к ней на работу и
снова стал приставать со своими идиотскими чувствами, но
она пригрозила, что сейчас же позвонит его начальству.
Заскрипел от злости зубами и ушел, треснув дверью...
За пыльным столом замелькали пригородные дачи, по-
селки, платформы с надписями «Фарфбровская», «Сорти-
ровочная». Пассажирский приближался к своей конечной
остановке. Глеб мало знал Ленинград, приходилось до войны
несколько раз делать здесь пересадки на вокзалах, побывал,
конечно, на Невском, в Эрмитаже, Русском музее, полю-
бовался на памятник Петру Первому на площади Декаб-
ристов, видел Казанский, Исаакиевский соборы —- вот, по-
жалуй, и все его яркие впечатления о городе трех рево-
люций...
Поезд прибыл на Московский вокзал, в квадратные окна
были видны встречающие с цветами в руках и улыбками на
лицах. Покатили свои тележки по перрону грузчики в белых
фартуках с медными бляхами на груди. Вещей у Ланского и
был о-то фибровый чемоданчик с металлическими накладками
по краям, да легкий плащ через руку. На нем надет лучший
синий в полоску костюм он его и надевал-то только по
праздникам. На ногах черные с глянцевыми носами полубо-
тинки. Марианна заставила его натянуть на ноги цветные
фильдеперсовые носки, и теперь Глебу все время казалось,
что они предательски выглядывают из-под штанин. Вместе с
толпой пассажиров он выплеснулся на квадратную площадь
Восстания. Еще светило солнце, но уже в голубом небе над
многоэтажными зданиями собирались дождевые облака. От
отца Глеб слышал, что в Питере часто моросят дожди, нередко
весной и осенью случаются наводнения. Он и сам в какой-то
книге видел гравюру: по Дворцовой набережной плывут на
лодке спасатели, а в бурных потоках на улицах тонут люди.
Спросив, как пройти на Фонтанку, где драматический театр,
Глеб Мстиславович отправился в трест пешком. По Лиговке,
высекая дугами искры на проводах, громыхали красные и
синие трамваи, катили машины, в основном почему-то чер-
ные. Впрочем, и красного цвета тоже хватало: на фасадах
зданий развевались и щелкали на ветру красные с серпами
и молотами в углу флаги. Но какой ожидается революционный
праздник, Ланской так и не смог вспомнить.
Здание на Фонтанке было красивое, многоэтажное, с
лепниной по фасаду, на высоких черных дверях медно сияли
старинные ручки. Неподалеку от парадного торговал со своей
287
тележки мороженщик. Возле него крутились несколько чума-
зых мальчишек и глазастая худенькая девчонка с длинной
русой косой. У каменного моста через Фонтанку кружились
у выхода канализационной трубы белоснежные чайки. Кое-где
у пирсов виднелись обшарпанные катера и моторные лодки.
Чайки отдыхали на них.
Пожилая секретарша из приемной сразу провела Глеба
Мстиславовича к управляющему межобластным трестом. Ка-
бинет у Громова был большим, с высокими потолками и
окнами, выходящими на Фонтанку. Старинный письменный
стол с двумя телефонами и электрической лампой с зеленым
абажуром, к нему примыкал другой длинный стол, накрытый
зеленым сукном с пепельницами посередине. На левой как
входишь стене — портреты членов Политбюро. На широких
подоконниках — образцы каких-то строительных материалов.
Улыбающийся Николай Васильевич в сером костюме при
галстуке поднялся из-за стола и протянул свою крепкую руку
с аккуратно подстриженными ногтями. На пальце — обру-
чальное кольцо.
— Я в курсе, мне все рассказал Иван Иванович, — сказал
он, усаживаясь у окна рядом с Ланским на стулья с высокими
спинками. — Выжили, значит, из леса... Героя!
— Что там старое ворошить, — ответил Глеб Мстиславо-
вич. Ему не нравилось, когда его называли Героем. Докумен-
ты, Золотую Звезду и ордена с медалями у него при аресте
отобрали, чего об этом толковать?
Громов понял, перевел разговор на другое. Сунул было
руку в карман пиджака, но тут же отдернул. Поймав взгляд
Ланского, пояснил:
— Курить бросил, все сосал монпансье, а теперь и это
прекратил. А вот рука чуть что сама лезет в карман за пачкой
и спичками! Ух, и живучи наши привычки!
Ланской хотел было сказать, что он тоже бросил курить
сразу после освобождения. А там, в Магадане, курил всякую
гадость, вплоть до сухих листьев со мхом. И теперь запах
крепкого табака раздражал его, но приходилось терпеть,
потому что курили почти все его знакомые мужчины. Почему
он и на Янтарном озере не любил находиться в одной лодке
с приезжими: на природе такой чудесный воздух, а рыбачки
знай мусолят цигарку в зубах.
Николай Васильевич поинтересовался, как доехал Глеб,
все ли захватил с собой документы, справки, не нужен ли
ему контейнер для перевозки мебели, вещей.
— Марианна, моя жена, все распродала и раздарила
соседям в Великих Луках, — ответил Ланской. — Тащить сюда
всю рухлядь?
— Подъемные в бухгалтерии получишь, думаю, на первое
время хватит для приобретения самого необходимого. Жить
288
будете на улице Жуковского, там освободилась однокомнатная
квартира нашего прораба — он направлен на строительство
хлебокомбината в Ригу.
— Уже есть, где и переночевать? — удивился оператив-
ности Громова Глеб Мстиславович, настроившийся на долгое
ожидание жилья. Ленинград — это не Великие Луки, здесь
желающих получить жилье тьма. Постепенно возвращаются
все те, кто покинул город во время войны, да и вообще
желающих попасть в Ленинград легион. На каждом заборе
висят объявления «Требуются на работу...» Едут из провин-
циальных городов, сел, деревень. Хоть дворником, только бы
жить в городе!
— Пока не обустроишься, поживешь у меня на Лиговке, —
заявил Николай Васильевич. — Приехал-то один, без жены?
— Она сдала великолукскому тресту квартиру и сейчас
живет у моей матери, — сказал Ланской, подумав, что вот
обрадуется Марианна, когда он сообщит, что уже есть жилье.
Да еще отдельная, пусть и однокомнатная квартира. Ей тоже
не верилось, что скоро разрешится в Ленинграде квартирный
вопрос. В «Великолукской правде» сообщалось, что совсем
недавно последний житель города на Ловати перебрался из
землянки в нормальный жилой дом. А сколько этих землянок
было там, когда Глеб вернулся из заключения!
— Ну, теперь поговорим о твоей работе, — сказал Нико-
лай Васильевич, приглаживая русые волосы с поблескивающей
в них сединой, ястребиные глаза у него сейчас были добрыми,
мягкими, и Глеб вдруг почувствовал к этому человеку почти
сыновью нежность: несмотря на «черное пятно» в биографии
бывшего летчика-истребителя, Громов принял такое горячее
участие в его судьбе. И какое счастье встретить в своей жизни
такого человека! Белого человека. А то ведь за последние
годы Глеб Мстиславович сильно стал разочаровываться в
людях... Да и многих ли он уважал по-настоящему? Пожалуй,
мать, Мадонну, отца Константина, Барсукова и вот Николая
Васильевича Громова.
— ...летал на современных самолетах, знаешь технику,
пока я надумал тебя, Глеб, определить механиком в наш
трестовский гараж,— с трудом доходил до него спокойный
голос управляющего. — Машин, разной строительной техники
к нам поступает много, вот будешь проверять ее, отлаживать,
как говорится, доводить до ума. Бывает, присылают и не-
укомплектованную. Эту технику мы распределяем по Севе-
ро-Западному отделению нашего треста. Большой гараж, мас-
терские, склады — все это будет тебя касаться. Над тобой
будет инженер-механик, хороший мужик, тоже бывший фрон-
товик, знает, почем фунт лиха. Он сейчас в Пскове, вернет-
ся — познакомишься...— Николай Васильевич внимательно
посмотрел на него. — Вижу, не спал в поезде ночь... Вот что,
10 В. Козлов
289
сейчас поедем ко мне, пообедаем, и отдохни. Жена приго-
товила для тебя комнату, чувствуй себя как дома.
— Николай Васильевич, я вас не подведу, —- от всего
сердца пообещал Ланской. — Я уже и не верил, что еще есть
такие люди, как вы...
— Ладно, ладно, — отмахнулся Громов. — Тоже мне ра-
зочарованный Печорин (Чего это он вспомнил «Героя нашего
времени» Лермонтова?)... Ты же молодой еще, Глеб Мсти-
славович! А впереди будут перемены, ох, какие большие
перемены! И на твою улицу придет праздник. Барсуков
говорил, что ты в Великих Луках Казанскую церковь восста-
навливал. Видел, красавицей смотрится!
— Было дело, — кивнул Глеб. — Даже колокола повесили.
— Я вот до встречи под Ржевом с твоим отцом и не
думал о Боге, а когда заглянул в жерло танковой пушки, стал
задумываться... И верю, что руками твоего отца сам Господь
Бог отвел мою смерть в сторону... Так что помни: у Бога для
праведных места много.
— Я крещенный, венчался в церкви, — улыбнулся Лан-
ской.
— Слышал и про твою красавицу жену... Когда приедет?
— Теперь скоро...
Выйдя из кабинета, Громов сказал секретарше, чтобы
вызвала машину, они с Глебом спустились со второго этажа
Северо-Западного треста вниз, где у подъезда уже стояла
черная «эмка» с блестящим никелированным радиатором,
пускающим зайчики в глаза спешащим по тротуару прохожим.
Кучные облака прошли, и снова сияло солнце. Они уселись
рядом на заднее сиденье, и «эмка» покатила вдоль каменного
парапета Фонтанки в сторону Аничкова моста, уже виднев-
шегося отсюда.
— Как тебе тут, Глеб, после лесной-то тишины, а?
— Привыкну, — улыбнулся тот. — В таком большом го-
роде я еще не жил.
— А я часто вспоминаю озеро Янтарное и щуку, которую
вытащил на спиннинг, — с улыбкой произнес Николай Ва-
сильевич.
18. Здравствуй, папа!
Только к осени Глеб и Марианна по-настоящему благо-
устроились на своей новой квартире в угловом доме на улице
Жуковского. Квартира с просторной кухней, прихожей и
маленькой ванной находилась на четвертом этаже. Комната
метров двадцать пять, квадратная, с двумя высокими окнами,
выходящими на улицу Жуковского. Марианна оказалась рас-
торопной хозяйкой: с утра шастала по комиссионным ме-
бельным магазинам. Денег у них было в обрез, и они
290
приобретали старинную мебель, в те годы стоящую гораздо
дешевле новой, современной. Уже начали строить хрущевские
шлакоблочные курятники, и петербуржцы, въезжающие в
крохотные квартиры, задешево избавлялись от старомодной
мебели. Одну стену заставили книжными секциями — с
книгами жена не пожелала расставаться, — у второй поставили
широкую деревянную кровать с пружинным матрасом. Днем
кровать могла служить диваном. Почти от самого потолка на
кровать с короткими спинками спускался старый кое-где
потравленный молью ковер, который удалось Марианне ку-
пить по дешевке. Посередине стоял дубовый круглый стол
со стульями. Эго для гостей, сами ели на кухне, где у окна
поставили небольшой стол с четырьмя табуретками. Несколь-
ко вечеров подряд Глеб навешивал полки, удалось в кухню
впихнуть и плоский старинный буфет для посуды. Придя с
работы и наскоро поужинав, он забирался на стремянку и
принимался почти до одиннадцати вечера стучать, долбя
толстые стены шлямбуром, чтобы забить туда деревянные
пробки, а потом ввернуть шурупы. Марианна подшивала снизу
тюлевые занавеси на окна, иголками исколола все пальцы,
пока Глеб не купил швейную машинку. В комнате и кухне
повесили старинные люстры из латуни с подвесками. Их тоже
приобрела жена задешево.
Устройством в новой квартире занимались с удовольст-
вием, Громов еще до их въезда в нее дал команду своим
строителям побелить потолки, наклеить хорошие обои, даже
заменить раковины, ванну и унитаз. На дверях Глеб сам
врезал надежный замок и повесил новый почтовый ящик.
— Мне все еще не верится, что мы в Ленинграде,—
как-то сказала Марианна.— Утром просыпаюсь и кажется
мне, что я в Великих Луках. Нужно поскорее завтракать и
бежать в библиотеку.
Глеб же вспоминал родной город и лес у Янтарного озера
с долей хрусти. Конечно, жить в большом городе, когда в
квартире паровое отопление, газ, ванна с колонкой для
горячей воды и даже телефон, было удобно и комфортно.
Выйдешь на улицу — для тебя любой транспорт: трамваи,
троллейбусы, даже такси, а сколько магазинов с заманчивыми
витринами! Но такого чудесного леса, голубых озер, тихих
багрово-золотистых восходов и закатов солнца здесь не уви-
дишь. Не сразу они привыкли и к шуму трамваев, грохочущих
по улицам, гудкам автомобилей, хлопанью дверей в парадном.
Хотя Глеб Мстиславович и числился в тресте механиком,
первое время он наравне с автослесарями целые дни проводил
в яме под новыми грузовыми машинами, орудуя гаечными
ключами, молотком, иногда зубилом, налаживая прибывшую
в трест технику для строительных подразделений. Повозиться
с машинами он и раньше любил, на военных аэродромах,
291
случалось, и сам готовил свой истребитель к боевым вылетам.
На шоферских курсах при тресте получил права шофера
третьего класса, иногда вместе с Громовым ездил за рулем
его «эмки» по строительным объектам и даже в командировки
в другие области.
Домой часто приходил, испачканный машинным маслом
и пропахший бензином. Марианна сразу отправляла его в
ванну и заставляла мыться. Купила ему рабочий комбинезон,
обувь. При гараже была душевая, и Глеб теперь приезжал
домой чистый и в костюме. Жена тоже устроилась на работу
в детскую библиотеку на улице Маяковского, это всего в
десяти минутах ходьбы от дома. Она уходила позже мужа и
возвращалась раньше. Обедали они в столовых, а завтракали
и ужинали всегда вместе на кухне, которая уже приобрела
уютный вид. Над газовой плитой Глеб укрепил воздухоочис-
титель — Марианна любила всякие усовершенствования, об-
легчающие хозяйственный труд. У них появилась электричес-
кая мясорубка, чайник со свистком, кофеварка и приспособ-
ление для выделки пельменей. Глеб любил пельмени и с
удовольствием «лепил» их с женой по воскресеньям. В празд-
ничные дни Марианна выставляла на стол, застланный льня-
ной скатертью, бутылку сухого вина. Крепкие напитки они
дома не держали, да и гости были у них редко. На новоселье
пожаловали Николай Васильевич Громов со своей симпатич-
ной женой Верой Леонидовной. Невысокого роста, очень
миниатюрная, с добрым русским лицом и крупными голубыми
глазами, она очень понравилась Ланским. Не кичилась своим
положением супруги большого начальника, была проста и
естественна. У Громовых двое уже взрослых детей: сын и
дочь. У них были свои семьи с малолетними детьми, так что
Громовы уже имели внуков. Сын с семьей жил вместе с
родителями, а дочь с мужем — он у нее военный, закончивший
Академию связи в Ленинграде — уехали в город Остров
Псковской области, туда зять получил направление. Уезжая
в командировку на Псковщину, Николай Васильевич всегда
заезжал проведать дочь и двух внуков.
Перед самым Новым годом Глеб Мстиславович вернулся
домой с работы пораньше, принес пару бутылок полусухого
шампанского, половину осетра горячего копчения, шоколад-
ный торт. Задуманы были на Новый год и сибирские пель-
мени. Он купил в гастрономе свинины, говядины и баранины.
Не забыл про чеснок и лук. Марианна предпочитала делать
фарш из разных сортов мяса. Она возилась в комнате возле
установленной на днях Глебом небольшой елки, которую он
купил у кинотеатра «Спартак». Повесив в прихожей пальто
с меховым воротником, сняв теплые ботинки, Глеб Мстисла-
вович, ощущая носом аппетитные запахи из кухни, где к его
приходу был готов ужин, в прекрасном настроении подошел
292
к жене, украшавшей елку, поцеловал ее в розовую щеку и
выложил на стол покупки. Холодильника у них в ту пору не
было, и мясо, шампанское, колбаса — все это было уложено
в специальный закуток между окнами. Окно кухни выходило
во двор, на окне занавеска, так что «оконный холодильник»
и не виден изнутри.
— Письмо от твоей матери, — сообщила жена.
— Что пишет?
— Тебе же письмо, — улыбнулась она.
Глеб Мстиславович вскрыл конверт и стал читать вслух,
внезапно запнулся и замолчал. Лицо его опечалилось, темные
брови сдвинулись вместе, серые глаза потемнели.
— Что случилось, Глеб? Неприятности? — обеспокоенно
взглянула на него Марианна, машинально вытирая руки о
фартук. Длинные черные волосы ее были стянуты на затылке
крупным узлом, тонкие руки обнажены до локтей. Нащупав
ногой табуретку, она села на нее, не спуская встревоженных
глаз с мужа.
— Отец Константин умер, — глухо уронил он. — Уже
похоронили рядом с церковью. Прихожане собирают деньги
на мраморный памятник-плиту. Царствие ему небесное. Свя-
той был человек.
— Он нас венчал, — негромко проговорила Марианна,
глаза ее заблестели от слез. — Почему же не дали телеграмму:
мы бы с тобой приехали на отпевание и похороны?
— Мама пишет, что народу было столько, что в церкви
не поместились. Угас ночью как свечка, мама была рядом,
пишет, что видела сияющий ореол вокруг головы покойного
и все прихожане поражались, какое у него спокойное и
прекрасное лицо было в гробу. Из Ленинграда приезжал
митрополит, привез с собой нового батюшку. Молодого,
красивого, теперь молодежь еще больше повалила в церковь,
девушки, чтобы поглядеть на нового священника, — глядя
в лист в клетку в своей руке, не читал, а рассказывал
Глеб Мстиславович. — Он недавно закончил Духовную ака-
демию, службы ведет по всем правилам, но ему, конечно,
еще далеко до отца Константина... Поспешил отец Кон-
стантин на свидание в Самарру, — рассеянно проговорил
Ланской. Лицо у него грустное, задумчивое. Русая прядь
свесилась на белый лоб.
— В Самарру? — удивилась Марианна.
Он рассказал ей древнюю притчу, услышанную от отца
Константина и запомнившуюся ему.
— Он знал, когда Смерть придет за ним, — тихо произ-
несла Марианна. — Предвидел будущее.
— И различал Белых и Черных людей, — сказал Глеб
Мстиславович. — А я все еще не научился, бывает, и оши-
баюсь!
293
— Глеб, нужно поскорее на памятник послать деньги
твоей матери.
— У нас на складе есть черный мрамор, — вспомнил
Ланской.— Попрошу у Громова один блок и сам отвезу в
Великие Луки.
— И я с тобой, дорогой, — сказала Марианна. — Покло-
нимся вместе праху святого человека.
За ужином они помянули отца Константина: не чокаясь,
выпили по рюмке водки, которую тоже принес в этот раз
Ланской.
— Мне жить не хотелось после того, что случилось с...
Витей, — сказала Марианна. — Отец Константин снял с меня
эту страшную тяжесть, повернул лицом и сердцем к Богу. До
встречи с тобой я жила лишь работой и церковью. От
священника исходила тихая благодать, я из церкви уходила
просветленная, успокоенная.
— Я тоже самое испытываю в храме, что и ты,— при-
знался Глеб Мстиславович.
— Завтра сходим в церковь, — сказала Марианна. — По-
ставим свечи за упокой его души.
— Ты умница, — поцеловал в щеку жену Глеб.
— Бог взял, Бог дал,— эхом откликнулась Марианна,
прижимаясь к нему. Ее густые черные волосы защекотали
его щеку, лоб.
* * *
Новый 1955 год они встретили опять вдвоем. Только на
этот раз не в лесу. В городе выпал снег, подморозило, из
окна кухни можно было увидеть звезды на холодном темном
небе. Мерцая зеленым глазом, звучал приемник «Мир», ко-
торый они привезли из Великих Лук. Кое у кого уже появились
телевизоры с маленькими экранами «Ленинград». Чтобы изо-
бражение было крупнее, продавались увеличительные линзы.
У них пока этой новинки не было. Хотя дом и старинный,
слышен был топот в верхней квартире, там отплясывали почти
до утра.
А утром их ожидал новогодний сюрприз. Они только что
встали, позавтракали, Марианна предлагала прогуляться по
набережной до Дворцовой площади. Глеб не возражал, лишь
сказал, что нужно взять в «Спартаке» билеты на вечерний
сеанс, там шел фильм «Большая семья», который все хвалили.
Пропустивший много кинематографических новинок в Вели-
ких Луках, Глеб теперь здесь наверстывал. Марианна больше
любила театр. Они уже побывали в Мариинке на балетах
«Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Жизель». Пьесы совре-
менных авторов Глеб отказывался смотреть, утверждал, что
это сплошная лакировка действительности, ложь, если же
294
ставили классику в драматических театрах, он ходил с удо-
вольствием. Что и говорить, артисты в Ленинграде были
замечательные: Черкасов, Симонов, Меркурьев, Полицеймако,
Толубеев! Обидно было только, что им приходится играть и
в слабых пьесах.
Одеваясь в прихожей, Марианна сказала:
— Надо тебе купить хорошее зимнее пальто с меховым
воротником. Наверное, мерзнешь в своем демисезонном?
— Здесь зима не чета сибирской, — улыбнулся Глеб
Мстиславович. — Неделя морозов, потом оттепель. А там, на
Колыме, вечная мерзлота. В сильные морозы ничего не стоит
замерзнуть птице, зверю, выбравшемуся из норы, или чело-
веку... И замерзали на лесозаготовках. Их и не хоронили, как
бревна складывали в поленницы... К лету звери оставляли
одни скелеты.
— Чего ты вспомнил про Колыму? — взглянула на мужа
Марианна.
— Лучше тебе шубу купим, ладно? — предложил Глеб. —
Котиковую. Или каракулевую?
— Тебе что, зарплату прибавили?
— Нам теперь премии выдают, — улыбнулся Ланской. —
Трест-то наш перевыполняет планы, вон даже в «Ленинград-
ской правде» написали. А нашего шефа наградили к Новому
году орденом.
Он придерживал пальто жены, когда раздался звонок в
дверь.
— Кто бы это? — удивился Глеб, открывая французский
замок.
На лестничной площадке стоял с котомкой за плечами
невысокий большеглазый парнишка в коротком потертом
пальтишке, серых валенках с галошами и заячьей шапке с
оттопыренным козырьком. Шея обмотана шерстяным крас-
ным шарфом.
— Тебе чего, мальчик?.. — спросил Глеб Мстиславович и
замолчал: Господи, так ведь это его подросший сын Василий!
Вася...
Парнишка стащил с головы вытершуюся шапку, из-под
нее рассыпались, закрыв уши, густые русые, давно нестри-
женные волосы. Шмыгнув покрасневшим носом, он тихо
спросил:
— Вы будете Телятников Глеб Егорович?
— Кто там, Глеб? — послышался за спиной голос жены. —
Чего держишь гостя на пороге? Приглашай!
— Значит, это вы... — сказал мальчик. — Ну, тогда здрав-
ствуй, папа!
Спокойно смотрел своими светло-серыми глазами на
Ланского, ничего в его лице не дрогнуло, не изменилось. Но
ведь он никогда не видел своего отца! Была короткая встреча
295
в Бологом, когда Глеб Мстиславович сошел с поезда с
желанием навестить бывшую жену и посмотреть на сына...
И посмотрел, издали. Вася с хромым отчимом шел по
тропинке к Болотовскому озеру на рыбалку. С удочками и
ведром. Или это была корзинка? И что-то остановило Глеба,
не дало ему окликнуть сына, которого он видел еще в пеленках
в 1942 году. Бологое сильно бомбили, и жена отправила Васю
к матери в деревню. Кажется, в Торжокский район. Или в
Кашино? В короткие отпуска с аэродрома Глеб так и не смог
навестить сына, да и жену-то редко видел в Бологом...
— Вот так встреча... — растерянно пробормотал Глеб
Мстиславович. — Хоть бы написал — я бы тебя встретил.
Небось, плутал по городу?
— С Новым годом, мальчик! — с улыбкой появилась в
прихожей одетая для прогулки Марианна. — Как звать тебя?
— Василий, — солидно ответил парнишка, разглядывая
молодую красивую женщину. — Василий Глебович Телят-
ников.
— Ты забудь про Телятникова, Вася, — сказал Глеб Мсти-
славович. — Ты Ланской. Василий Ланской.
— Как артист? — не очень удивился мальчик. — Я видел
его в кино. Он летчика играл.
— Ты, наверное, больше похож на маму, — после неко-
торой паузы, произнесла Марианна, наконец сообразившая,
кто пожаловал к ним в первый день Нового 1955 года. — А
вот глаза и волосы у тебя папины. Кстати, у артиста фамилия
не Ланской, а Лановой.
— Раздевайся, чувствуй себя как дома, — сказал Глеб
Мстиславович, еще не разобравшись в своих чувствах к этому
совсем незнакомому мальчику — его сыну. Последние годы
он почти и не вспоминал о нем. Бывшая жена Лариса
Любшина попросила его не беспокоить мальчишку, который
обрел другого отца, хорошего человека Самсона Тарасова.
Того самого коренастого мужчину с покалеченной на войне
ногой, которого Ланской и увидел в Бологом рядом с сыном.
Мальчик тоже был невозмутим, не делал и попытки броситься
родному отцу на шею, даже руки не протянул. Наверное,
стесняется.
— Мамка говорила, что ты меня примешь, — сказал Вася,
аккуратно повесив на вешалку пальтишко и шапку. Размотал
с шеи шарф с прорехой, с валенок снял галоши. Теперь он
был в сером длинном свитере, из которого трогательно
выглядывала худая детская шея, зеленых солдатского сукна
штанах, подпоясанных широким ремнем со звездой-пряжкой.
— Я сейчас накормлю тебя завтраком, — раздевшись,
сказала Марианна и скрылась в кухне, оставив отца с сыном
наедине. Глеб провел его в комнату, усадил на стул, а сам
расположился на кровати, застланной ковром. Марианна
296
права: в Василии больше от мамы, чем от него. Лицо округлое,
большие уши немного оттопырены, вялый, чуть скошенный
подбородок, нижняя губа толще верхней, на узеньком лбу
рдели несколько прыщей. Серые глаза и непослушные русые
кудри — это явно от Ланских.
— Мой неродной батя, Тарасов, осенью утонул на Боло-
товском озере, — спокойно рассказал Василий, почесывая
рукой горло под широким воротником колючего и не свежего
на вид свитера.
— Утонул?
— Был сильно выпивши, да еще с собой в лодку полбу-
тылки прихватил, раз приложился, два... А на озере неспо-
койно, ветер.
— И ты был с ним?
— Ну да, — шмыгнул носом Вася. — Я на веслах сидел,
а он щук на дорожку ловил... Одна взяла, да видно хорошая,
как раз на середине озера. Батя стал ее в лодку затаскивать
и кувырнулся с кормы вниз головой. Я думал, выплывет, а
его нет и нет, я тогда стал кричать, да разве кто услышит?
Рыбачили двое у берега, так это далеко. И потом дело было
в октябре, вода холоднущая! Кто полезет?
- И ты не полез? — не глядя на сына, спросил Глеб
Мстиславович.
— В воду? — удивился Вася, глядя на него чистыми
серыми глазами. — Зачем? Его же не видно было, потом
лодку уже далеко от того места отнесло. Говорю же, ветер
был.
— Нашли?
— Батю-то? На другой день нашли. Он, оказывается,
головой прямо в браконьерскую капроновую сеть угодил: не
вынырнуть, не выплыть... Весь в ней запутался. И щука со
снастью и блесной ушла. Блесны-то батя сам в ложке отливал.
Уловистые. Я привез три штуки.
Вася замолчал и стал осматриваться в комнате. Нет-нет
шмыгнет носом. Простудился, что ли?
— Сколько у вас книг разных, — покачал он головой. —
И все прочитали?
— Ну, и дальше?
— A-а, ты про мамку? Она с горя запила. И раньше с
батей пили, но не так, чтобы до одури, а туг чуть ли не
кажинный день. Раз прихожу из школы, а у нас и дома нет.
— Куда же он подевался?
— А сгорел, — невозмутимо продолжал Вася. — Мамка-то
много курила. Заснула за столом с цигаркой во рту... Когда
милиционеры расследовали пожар-то, сказали, что от нее,
цигарки, все и пошло. Скатерть загорелась, потом остальное.
Ничего не осталось, русская печь да подвал с солеными
грибами и огурцами. Да, еще картошка была в подвале.
297
— А мать?
— Мамка-то? Она тоже сгорела, — огорошил Вася. — И
хоронить-то было нечего. Мне ее и не показали. Ну, не ее,
а то, что осталось. Соседка говорила — страхота одна.
— Господи, Вася! — негромко произнесла стоявшая уже
давно у двери Марианна. — Бедный мальчик! Сколько же бед
на твою голову обрушилось!
— Сначала я поехал в деревню к бабушке, а она недавно
померла и ее родственница дом продала дачникам. Хотели
меня определить в детдом наш, бологовский, но мамкина
подружка — они вместе работали в войну в столовой полевого
аэродрома —- рассказала, что у меня есть еще один батька,
настоящий... Мол, езжай, Вася, в Великие Луки, родной
батька не оттолкнет сироту... Твоя матушка, моя, значит,
бабушка Лена, и дала ваш питерский адрес. И билет плац-
картный купила. Кое-что из еды положила в мешок... да там
еще письмо или записка, — мальчик обвел их внимательным
взглядом. — Мамкина подружка сказала, ежели вам со мной
накладно, своя семья, то можно в детдом. ТУда уж точно
возьмут, она узнавала.
— Ты будешь жить с нами, Вася, — твердо произнесла
Марианна. — Это теперь и твой дом. Меня можешь и не
называть мамой. Я — Марианна Евгеньевна.
— Бабушка Лена сказала, что ты хорошая, веришь в
Бога, — простодушно заметил мальчик, с интересом разгля-
дывая ее. — А тебя можно папкой называть? — повернул он
голову с русым хохлом на затылке к отцу.
— Вася-Вася-Василек... — произнес ошарашенный Глеб
Мстиславович. — Подарочек ты наш новогодний.
часть третья
ВНУК
— Они били его, дедушка! И он падал, закрывал лицо руками
и никому не дал сдачи! Он трус, дедушка!
— Не все рождаются воинами, Костя. И твой отец —
Василий Глебович — не воин.
— Он начальник. Работает в Смольном. После того как
избили его на пляже, папа поднял всю милицию на ноги в
Сестрорецком районе!
— Ну, а ты, что ты делал, когда они на вас напали?
— Я? Я бросился на одного в черной майке и ударил его
удочками.
— ТЫ — настоящий Ланской, Костя. И быть тебе храбрым
воином. Ланские все были воинами...
— А отец?
— За таких, как твой отец, сражаются другие...
— Я хочу быть таким как ты, дедушка!
— Будь всегда самим собой, Константин Васильевич Лан-
ской! В наше время это не так уж и мало.
— Мне стыдно, что у меня такой папа...
— Твой отец — дитя своего века. Потерянного века! А
тебе жить в другом веке, Костя. В веке Возрождения. Помни
об этом, мой мальчик!
Из бесед Глеба Мстиславовича Ланского
с внуком Костей Ланским
1. Куда подует ветер?
Смерть Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева за-
стала Василия Глебовича Ланского в Ялте, где он с женой
Ириной Анатольевной проводил свой отпуск в цековском
санатории «Лада». Ноябрь выдался прохладный, однако Ва-
силий Глебович каждое утро брал махровое полотенце, плавки
и шел купаться на закрытый пляж. Таких как он энтузиастов
было не так уж много. Солидные, почти все в теле отдыхаю-
щие руководящие работники на пляже появлялись лишь в
очень теплые солнечные дни. Укладывали свои бело-розовые
холеные телеса на деревянные лежаки и загорали. Кто читал
газеты, кто играл в карты или шахматы, а кто — тянул из
301
бутылки пиво. Вместо купания многие у кромки набегающей
ласковой волны обрызгивались соленой морской водой и
снова загорали. Каждому хотелось вернуться домой с фир-
менным крымским загаром. Бархатным сезоном здесь счита-
ются сентябрь и октябрь, но на эти месяцы путевки получили
более высокие начальники, чем Василий Глебович Ланской
и его коллеги по санаторию.
Когда сюда пришла весть о внезапной кончине Гене-
рального, в Ялте быстро вывесили портреты Ильича с тра-
урными лентами. Отдыхающие сбивались в небольшие трупп-
ки и оживленно обсуждали это печальное событие. Нельзя
сказать, чтобы все искренне переживали смерть косноязыч-
ного и явно пребывающего последние годы в глубоком
маразме вождя, но озадаченность была всеобщей. Как бы
там нс было, но при дряхлом Брежневе, коллекциониро-
вавшем автомобили и ордена, партийцы и крупные советские
руководители чувствовали себя на службе Отечеству довольно
вольготно. А служба «слуг народа», как они иронически
любили себя называть, была подарком судьбы. Кто попадал
в номенклатурную орбиту, тот жил, можно сказать, до самой
смерти припеваючи. Тут тебе и солидная зарплата с пре-
миями и бесплатными путевками в лучшие санатории и
здравницы страны, богатые распределители, где можно ку-
пить для семьи и дома все самое лучшее и по доступным
ценам. Квартиры в домах с улучшенной отделкой, казенные
дачи, машины. Надо сказать, что Генеральный сам широко
и сладко жил и давал жить другим, кто вместе с ним
возводил вавилонскую глиняную башню давно прогнившего
«сицилизма», как он с трудом выговаривал это слово на
праздничных съездах партии, где его славили, как самого
Господа Бога!
И вот бровастого Ильича не стало. В народе это не
вызвало никакого душевного трепета. Очевидно, народ уже
давно «похоронил» в своих сердцах изредка что-то невнятно
квакающего по телевидению на кремлевских торжествах, уве-
шанного, как новогодняя елка игрушками и блестками, ор-
денами и медалями маршала Брежнева. Кстати, последнее
время он и появлялся на экранах, чтобы получить себе
очередную звезду Героя или вручить оную кому-нибудь из
своих и тоже жадных до наград ближайших соратников. А
они были все без исключения под стать ему: дряхлые, серые,
ограниченные.
Партийцев и совслужащих, отдыхающих в цековском
санатории «Лада», волновала не смерть «Бровача» — он
уже и им поднадоел до чертиков — а то, что теперь будет
с ними? Кто вместо Брежнева займет трон? Новая метла
и метет по-новому, а ну как и они попадут под ее мощ-
ный взмах? Впрочем, в это нс верилось: партийно-советская
302
гигантская машина была многими десятилетиями надежно
отлажена и без «смазчиков», «механиков», «винтиков» дви-
гаться вперед или назад никак не сможет. Куда она будет
двигаться — это неважно. За рюмкой водки или виски в
узком кругу партийцы уже давно поняли, что маховик по-
строенной еще Лениным-Сталиным советской машины кру-
тится в обратную сторону или вхолостую, но это отнюдь
не влияло на их обеспеченную жизнь да и народ особенно
не жаловался: водки хоть залейся, хлеба-молока-мяса-кол-
басы всем хватает, фруктами и сахаром Фидель Кастро снаб-
жает, а Бразилия — кофе. Для руководящих работников
поступают из высокоразвитых капиталистических стран
самые современные промышленные товары. У некоторых
вельмож, что живут на Кутузовском проспекте, кухни такие,
что и в американском кино не увидишь.
Василий Глебович и его жена Ирина Анатольевна
сидели в плетеных креслах возле круглого стола на от-
крытой террасе третьего этажа. В стеклянной вазе —
груши, яблоки, разрезанная дыня. Назойливая оса норовила
усесться на грушу. Ланской газетой отгонял ее. Отсюда
открывался вид на море, от санатория сбегала вниз окайм-
ленная кипарисами неширокая асфальтовая дорожка. Она
вилась серпантином. Сквозь густую зелень белели дома
местных жителей. В парке с теннисным кортом и фон-
таном перекликались птицы, два толстяка в шортах играли
в настольный теннис, белый шарик цокал о зеленый
крашеный стол с сеткой.
—• Ну и кто, Вася, будет Генеральным? — спросила жена,
откусывая от сочной груши с капельками воды небольшие
кусочки. — Наверное, Черненко? Или наш Гоша Романов?
Черненко старик да и кто он такой? А Романов из них самый
молодой, энергичный.
— Зачем же старикам молодой? — усмехнулся Василий
Глебович. — Они, мамочка, власть никому не отдадут. Кроме
Черненки, там Андропов, Гришин, Громыко. Старая гвардия
верховодит в Политбюро, а молодые так, на подхвате. И
потом у нашего Гоши подмочена репутация с этой свадьбой
в Таврическом дворце.
— Я не верю, чтобы там били екатерининские сервизы, —
покачала головой Ирина Анатольевна.— Не такой Романов
дурак, чтобы допустить подобное.
— Как бы там ни было, врагов у него хватает, — выпустив
клубок папиросного дыма, вяло ответил Василий Глебович. —
Не быть ему Генеральным, вот увидишь.
— Хорошо, что четырехкомнатную квартиру в обкомов-
ском доме на Воинова успели получить, — сказала Ирина
Анатольевна. — Если Романова заберут в Москву, то не
начались бы и у нас в Смольном перемены? Второй-то
303
секретарь благоволит твоему заму, как бы, став Первым, не
назначил его на твое место.
— А меня куда? — взглянул на жену светлыми серыми
глазами Василии Глебович.— На повышение?
— Не знаю,— снова покачала темноволосой головой
жена. — По-моему, дорогой, должность заведующего отделом
пропаганды и агитации — это твой потолок. Не назначили
же тебя секретарем обкома, когда бывшего перевели в Цека?
Назначили молодого, со стороны. Да и не очень-то он тебя
любит, сам ведь говорил.
— Да нет, сейчас мы с ним ладим.
— Я давно тебе говорю, Вася, пока ты большой начальник
и с тобой все считаются, нужно было сначала кандидатскую
защитить, потом докторскую. Все эти ученые у тебя в руках...
Выбрали бы, не моргнув глазом.
— Но диссертацию нужно написать, Ира, а времени и
желания у меня для этого нет. Потом это тоже палка о двух
концах: в «Правде» уже писали о секретарях райкомов и
обкомов, которые, пользуясь служебным положением, нахаль-
но вырывают себе ученые степени.
— Секретарь по пропаганде доктор наук...
— Его взяли в Смольный из университета.
— Вот и будет теперь тащить к себе своих университет-
ских, а они все со степенями, — убежденно заговорила Ирина
Анатольевна. — Тебе нужно, Вася, загодя подбирать себе место
на стороне. Ваши из Смольного все так делают, даже рядовых
инструкторов из отделов переводят на советскую работу на
высокие должности: директорами, управляющими. Подбери
себе какой-нибудь престижный институт и с Богом! Там
будешь до скончания века сидеть и клепать себе ученые
степени. Можно до академика дорасти. Это старичье в Полит-
бюро давно все академики...
— Ну, положим не все, — возразил муж. — Брежнев был
не академик.
— Зато лауреат Ленинской премии.
— Ты же знаешь, что эти брошюрки не он писал.
— В Смольном ты уже шесть лет просидел. От инструк-
тора дошел до заведующего отделом. Да и каким отделом!
Самым важным. Тебе подчиняются все кафедры марксизма-
ленинизма, гуманитарные вузы, минимум как директором
института назначат.
Василий Глебович курил и смотрел на морс, где лас-
ковый ветер гнал на берег небольшую синюю волну. Вдалеке
виднелась белая громада медленно двигающегося боком к
пирсу теплохода, на пляже санатория «Лада» загорали на
лежаках с десяток энтузиастов. С моря дул ветер, и же-
лающих прохлаждаться на пляже было немного. А выку-
паться можно и в теплом бассейне, куда партийцев каждое
304
утро возили на автобусе. Ланской принадлежал к числу тех
мужчин, которых называли «подкаблучниками». Когда его
так называл отец, Глеб Мстиславович, он и не обижался:
иногда быть «подкаблучником» очень даже удобно. Жена
принимала за него самые ответственные решения в их
жизни, будь то переезд на новую квартиру, поездка на юг,
покупка импортной мебели или хорошего холодильника с
морозилкой. У него же меньше забот. И потом надо при-
знать, что жена энергичнее его, как это не неприятно, но
нужно признать, что и умнее... По крайней мерс, в жи-
тейских вопросах. Не подталкивай Ирина его, может быть,
до сих пор прозябал бы в каком-нибудь райкоме партии.
Он тогда считал должность третьего секретаря райкома пар-
тии для себя наивысшим достижением. А вот Ирина так
не считала! Сколько знатных пирушек она устроила дома,
заставляя его приглашать в гости вышестоящих начальников.
И он приглашал их вместе с женами. Ирина быстро за-
вязывала с гостями тесные знакомства, переходящие в друж-
бу, и всегда была в курсе всех смольнинских новостей,
перемещений, назначений. Первый секретарь райкома пар-
тии, став заведующим отделом обкома КПСС, быстро пере-
тащил его, Василия Глебовича, в Смольный. И нс из-за
способностей Ланского, а потому что их жены дружили,
делали маникюр и прически у одного модного мастера на
Литейном.
Ирина Анатольевна ростом почти с мужа, темново-
лосая, статная, с холеным, не лишенным былой красоты
лицом. Глаза у нее крупные, карие, на белом лбу, как
у индианки, черная родинка. В свои почти сорок лет
она еще сохранила фигуру, хотя и имела склонность к
полноте. Василий Глебович не пошел в породу Ланских:
он был среднего роста, уже в тридцать пять лет у/него
появился животик, заметно поредели волосы на макушке,
а ведь у старика отца нс было лысины, какхи живота.
Явно кто-то в роду матери был плсшивыг/i. Лицо у
него округлое, мягкий подбородок, короткая/шея, немного
курносый толстоватый нос. Небольшие светлые глаза, в
которых ничего нс прочтешь. От курения на правой
руке пожелтели большой и указательный пальцы. Как
Ирина нс наседала на него, но курить он так и нс
смог бросить. Это было свыше его сил. Одно время
жена даже нс подпускала его ночью к себе, мол, несет
табачищем, ей противно с ним целоваться. Василий Гле-
бович перешел на американские душистые сигареты, а
перед сном стал тщательно полоскать рот специальным
эликейром. И жене пришлось смириться. Зато к спиртному
он был равнодушен: в компании мог довольно много
выпить, а вот тяги опохмелиться или продолжить пьянку
305
не было. И дома с женой он пил лишь хорошее вино
и по праздникам. А многие его коллеги грешили выпивкой
и частенько заявлялись на работу с похмельными головами.
Быстро придумывали себе какое-нибудь дело в городе,
предупреждали секретарш, и исчезали из Смольного. Ва-
силий Глебович никогда подобного себе не позволял. И
начальство знало, что заведующий отделом пропаганды
всегда бодр и на месте. А секретари обкома очень часто
обращались к нему по телефону да и так заходили в
его просторный кабинет на третьем этаже за справкам^
Бывали у него писатели, журналисты, директора изд
телъств, ученые из разных вузов, а их в Ленинград^
пруд пруди, таков уж был отдел пропаганды и агитации,
который касался всех и всея. Последнее время стало
модно среди обкомовцев заводить дружбу с творческим^
деятелями. Секретари обкома дружили с руководителями
творческих союзов, заведующие отделами с парторгами,
известными писателями, художниками, композиторами, ар-
тистами, а инструкторы — с литературно-художественной
мелочью. Но туг нужно было ухо держать востро, потому
что творческая интеллигенция тоже была не лыком шита,
старалась у своих высокопоставленных друзей выбивать
себе премии, бесплатные поездки за рубеж, квартиры,
разные синекурные должности в творческих союзах. От
таких прытких нужно было держаться подальше. И опять
же жена Ланского прекрасно разбиралась в людях и
избавляла мужа от назойливых попрошаек. Не приглашала
к себе и не соединяла по телефону с мужем.
В брежневскую эпоху вино лилось в стране рекой, на-
чальство, наверное, больше времени, чем работе, отдавало
В|йкам на закрытых турбазах, в саунах и охоте в за-
пасах, в общем всяким приятным удовольствиям. И ор-
зовывали все это как раз те люди, с кем начальство
Дружило, вернее, снисходило до дружбы с ними. Взятки
тогда брали< уже совсем отпетые деятели, а хорошую выпивку
!с сауной и красивыми женщинами разве можно считать
Езяткой? А ведь за пиршественными столами, уставленными
едкостными винами и яствами, как раз и решались самъ«^
ерьезные вопросы и назначения нужных людей на выгодные
Должности.
— Нам-то чего волноваться, — нарушил затянувшееся
молчание Василий Глебович. — Наша контора при любых
переменах стоит незыблемо, как памятник Петру на площади
Декабристов. Начальство приходит и уходит, а мы остаемся,
дорогая.
— И все-таки, Василек ты мой светлоглазый, тебе стоит
подыскивать подходящую работу в каком-нибудь гуманитар-
ном институте, —• ласково проговорила жена. — Сам себе
306
будешь хозяином, а диссертации напишут за тебя другие.
Думаешь, секретари обкомов сами писали кандидатские и
докторские? Негров нанимали из своего окружения!
— А может, лучше в издательство? — взглянул на жену
Ланской. — Не «Лениздат», нет, там все из Смольного пасутся,
будут дергать, а какое-нибудь поменьше возглавить, например,
«Науку» или «Просвещение»?
— Думай, Вася, думай, — откусывая белыми зубами от
сочной дольки дыни, сказала Ирина Анатольевна. — Ты уже
^немолодой, сорокалетие недавно отпраздновали, нужна работа
Поспокойнее, без нервотрепки. Вон Колю Кондратьева пере-
бросили из твоего отдела в толстый журнал. Доволен, даже
сам статьи пишет. Зарплата выше инструкторской, сам себе
хозяин.
— Пьяница он и нахал,— поморщился Василий Глебо-
вич. — Я рад без памяти, что от него избавился.
В дверь постучали, и через комнату на террасу вошел
Игорь Семенович Селиванов — заведующий отделом культуры
Краснопресненского райкома партии в Москве. С ним Ва-
силий Глебович иногда после прогулки по набережной Ялты
заходил в пивной бар, где под жирную копченую скумбрию
они опрокидывали по паре кружек свежего чешского пива.
Москвич моложе его, худощавый, с глянцевыми зачесанными
назад черными волосами.
— Андропов,— сказал он, присаживаясь на плетеный
стул. — Из Москвы друзья позвонили.
— Он же старый и больной,— невольно вырвалось у
Ирины Анатольевны. — Господи, о чем они там думают?
— Как видите, нас не спросили,— улыбнулся Селива-
нов. — Да и не такой уж и старый сравнению с другими...
Значит, будут большие перемет ' Юрий Владимирович не
оставит в покое обнаглевшую 6pv. .невскую семейку, да и
Щелокова он не любит...
— Вообще-то Юрий Владимирович крепкий мужик,—
сказал Василий Глебович. — Столько лет в КГБ! Он все знает
про всех больших начальников.
— Головы полетят, — согласился Селиванов. — Чего уж
глаза закрывать: и у Щелокова рыльце в пушку, и у Юры
Брежнева, не говоря уже о загульной бриллианпцице Гале
Брежневой! Эта связалась даже с уголовниками. Слышали
про ее последнего хахаля — цыгана из цирка?
— Я слушал его выступление по телевидению, ну, когда
членов Политбюро выбирали во все Советы, даже поселко-
вые, — вспомнил Ланской. — Выдержанная речь, меньше всех,
кстати, славид Ильича. Суслов, Громыко, Черненко, Устинов
аж захлебывались от восторгов, а Юрий Владимирович по-
хвалил, конечно, пятирежды Героя, но...
— В меру? — улыбнулся Игорь Семенович.
307
— А это о чем-то говорит, — гнул свое Василий Гле-
бович. — Покойный дядя Леня очень внимательно следил
за тем, кто сколько раз в своих выступлениях произнесет
его имя.
Селиванов нервно расхаживал по террасе, рассеянно взял
с блюда грушу, но, повертев ее в пальцах, положил обратно,
отмахнувшись от жужжащей осы. Глянцевая прядь волос
свесилась ему на ухо, темные глаза часто обращались к
синеющему сквозь ветви южных деревьев морю.
— Вы — провинция, в первую очередь Андропов Москвой
займется,— сказал он.— Когда еще был в КГБ, не раз
прищучивал за взяточничество секретарей райкомов.
— Ленинград — провинция! — поморщилась Ирина Ана-
тольевна. — Наш город и сейчас называют второй столицей.
— А как умно шел он к трону! — не обратив внимания
на ее слова, продолжал Селиванов. — Заранее ушел из КГБ,
стал секретарем по идеологии вместо умершего Суслова и
вот прыг — на белого коня!
— Пусть большие люди тревожатся, — резонно заметил
Василий Глебович. — А нам-то что? Обкомы-райкомы ведь
не закроют?
— Не скажи, Василий Глебович, — возразил Селиванов. —
Есть такая поговорка: когда паны дерутся, у хлопцев чубы
трещат!
Ирина Анатольевна принесла из холодильника бутылку
розового массандровского «Муската», разлила по хрустальным
фужерам.
— Присядьте, Игорь Семенович, — предложила она. —
Надо отметить такое событие.
— Два события, — усаживаясь на заскрипевший плетеный
стул, поправил москвич. — Помянем Ильича и...
— И пожелаем здоровья Юрию Владимировичу! — под-
хватил Ланской. — Король умер! Да здравствует король! Так,
кажется, кричали французы?
— И в воздух чепчики бросали, — с улыбкой вставила
Ирина Анатольевна.
Они еще долго беседовали на террасе, потягивая розовое
вино. Солнце сверкало на вечнозеленых листьях парковых
деревьев, притихшее море ласково синело, доносились паро-
ходные гудки с причала. Плыли пышные облака, не загора-
живая солнце. Две яхты, будто играя в пятнашки, резвились
в прибрежных водах. Белые треугольные паруса, казалось,
опрокидывались в море. Толстяки в шортах положили ракетки
на зеленый стол и, присев на край фонтана с растрепанными
золотыми рыбками, пускали синие струйки дыма в поголу-
бевшее небо с редкими облаками. Какая-то басистая птица
через ровные промежутки издавала громкие трели, напоми-
нающие барабанную дробь.
308
Василий Глебович почувствовал, что Селиванов уж как-то
чрезмерно возбужден, даже отказался после обеда сходить на
прогулку к причалу, ну и заглянуть в пивной бар...
— Мне до конца срока три дня, — вдруг резко поднялся
он со стула. — Черт с ними! Сегодня вечером вылетаю в
Москву. Чувствует мое сердце, что-то там серьезное затева-
ется... Приятель, который сообщил про Андропова, надо
сказать, мелко вибрировал, намекал, что наш Первый может
вот-вот полететь со своего кресла, значит, начнутся пере-
движки.
— Я слышал прогноз, — лениво заметил Ланской. — Обе-
щают тепло и солнце. Плюнь ты на все, Игорь Семенович,
отдыхай и не думай о работе.
— Я бы рад, да не получается... — Озабоченный Селиванов
уже на пороге поблагодарил Ирину Анатольевну за угощение
и ушел.
— Чудак-человек! — добродушно заметил Василий Гле-
бович. — Как будто от него что-то зависит. Начальство, как
он говорит, «вибрирует» и он вдруг завибрировал.
— Это ты у меня, лапа, всегда спокойный, рассудитель-
ный, — погладила его по чисто выбритой щеке жена. —
Жизнью и смертью человек не волен распоряжаться... Меня
волнует, Васенька, наш сын Костя... Ну почему он так тянется
к своему деду? Я же чувствую, он отца твоего и мачеху любит
больше нас с тобой.
— Ревнуешь? — усмехнулся Василий Глебович. — Маль-
чишке десять лет. Дед у него герой, о нем даже книжку
написали...
— А ты не герой?
— Я — партработник, — сказал Ланской. — И в моей
работе нет ничего героического. Даже по призыву в армии я
был рядовым, до ефрейтора и то не дослужился. Два года
проторчал в лесу на ракетной шахте.
— Не представляю тебя военным!
— То, что Костя тянется к деду — это хорошо, — про-
должал Ланской. — И дед его любит, сколько раз говорил,
что внук напоминает ему Мстислава Юрьевича — моего деда,
которого я никогда и в глаза не видел. А он полный
Георгиевский кавалер. Сам царь ему Георгия вручал под
Псковом.
— Слышала я про подвиги твоего деда, — сказала жена. —
Не всем же быть, лапа, героями.
— Они воевали, а я мирный человек, — улыбнулся Лан-
ской.
— А Оленька у нас вырастет красавицей, тьфу-тьфу! Не
сглазить бы!
— В тебя, — улыбнулся Василий Глебович, расправившись
с большой сочной грушей.
309
— Глаза большие, синие, волосы каштановые, брю-
нетка с синими глазами — это редкость! — глядя на
море, говорила Ирина Анатольевна. Она уже соскучилась
по своим детям.
— Пять годков, какая вырастет — один Бог знает, —
несколько охладил пыл супруги Василий Глебович.
— Твоя мачеха слыла в свое время красавицей, — с ноткой
если не зависти, то неприязни, заметила жена. — А дочь наша
Оленька будет еще красивее. Только надо научить ее с умом
своей красотой распорядиться.
— Причем тут моя мачеха? — покосился на жену Лан-
ской. — Она была для меня настоящей матерью. Любит наших
детей, прекрасно и к нам с тобой относится. И если Оля
вырастет красавицей, то будет вместе с нами радоваться этому.
Ты иногда меня удивляешь, Ирочка!
— Добрый ты человек, Вася! —- покачала головой Ирина
Анатольевна. — Да, Марианна Евгеньевна приветлива с нами,
любит Костика и Олю, нянчится с ними почти с пеленок —
своих-то детей Бог им не дал! Но поверь мне, в глубине
души нет у нее и у твоего героического отца глубокого
уважения к тебе. Чувствую, что нет. Ну кто ты в их пред-
ставлении? Партаппаратчик. Твой герой-папаша ведь не всту-
пил снова в партию, когда его полностью реабилитировали.
А ему сколько раз предлагали? Ну, когда он работал в
Северо-Западном тресте? А ведь мог сделать там большую
карьеру.
— Он и так был большим начальником: заместитель
управляющего! Это, Ирочка, фигура!
— А был бы в партии, утвердили управляющим.
— К чему ты клонишь? — на этот раз повнимательнее
посмотрел на жену немного расслабившийся Василий Гле-
бович.
— Отдаляется от нас сын, вот что! Прадед — царский
герой, дед — герой Великой Отечественной, а отец... функ-
ционер-партаппаратчик. Ты знаешь, какие он книжки при-
носит из библиотеки? Все про войну. А книжку про деда
Глеба зачитал до дыр! Посмотри, что у него на полке: «Юрка
Гусь», «Витька с Чапаевской улицы», «Президент Каменного
острова». Там все про войну.
— Какой бы мне подвиг совершить? — кисло улыбнулся
Василий Глебович. Ценя в своей жене ум, он все-таки сейчас
не принимал ее слова всерьез: сыну — девять лет, дочери —
пять, еще когда они вырастут, а она уже строит нелепые
предположения! Ему, Василию, в Бологом казалось, что он
любит свою мать и отца, а когда их не стало и приехал в
1955 году в Ленинград и поселился в квартире своего насто-
ящего отца, то полюбил своих новых родителей, а ему тогда
было побольше лет, чем Костику сейчас.
310
— Вернемся в Ленинград, Вася, начинай подыскивать
себе новую работу, — решительно заявила жена.— Сдается
мне, что партийные кресла зашатались не только под боль-
шими начальниками... Ветер дует с Запада.
— Точнее, из Америки, — поправил более осведомленный
и информированный Ланской.— Но Партия — это сила в
мировом масштабе, и поколебать ее очень трудно, вряд ли
кому это будет под силу на нашем с тобой веку.
— Дом Романовых стоял триста лет, а поколебали, да что
поколебали! Разрушили, уничтожили всего за каких-то не-
сколько недель, мой милый! Не забывай, я в институте училась
и историю тоже знаю.
— Ирочка, давай больше не будем об этом? — умоляюще
взглянул на нее Ланской.— Посмотри, какая погода, море
манит... Пойдем... отдохнем немного и на прогулку.
— Отдохнем? — игриво ответила ему ласковым взглядом
жена. — Ишь глазки-то замаслились, как у мартовского кота!
— Ты же не против?
— Иди зубы почисти и не вздумай закурить, — предуп-
редила она, вставая со стула. Запирать двери в номер пошла
медленно, дала возможность мужу полюбоваться на ее крутой
зад, полные загорелые ноги.
2. Черная «вертушка»
Каждое утро ровно в девять к новому каменному дому
на улице Воинова подавалась черная «Волга» с антеннами.
Василий Глебович степенно выходил из парадной с черной
кожаной папкой под мышкой, усаживался рядом с шофером,
пожелав тому доброго утра. Поначалу шофер — пожилой
плечистый мужчина в финской синей куртке — порывался
выходить из-за руля и самому открывать дверцу, но Ланской
запретил ему это делать, не велик труд и самому открыть
дверцу. До Смольного было рукой подать, так что дорога
не занимала и пяти минут. Можно было бы и пешком
прогуляться, что заведующий отделом пропаганды и агитации
изредка делал, когда погода была хорошая, но вообще-то
не рекомендовалось так поступать: на улице мог подойти
любой прохожий, вызвать на ненужный разговор, а то и
на конфликт. С народом лучше общаться в кабинете по
записи у секретарши, с трибуны и видеть его из окна
черной «Волги».
Стоящие перед дверьми прапорщики в зеленой форме
отдали честь, они знали в лицо всех ответственных работ-
ников, так что нужды показывать красный пропуск с зо-
лотым гербом не было. Седая худощавая секретарша уже
была на месте, как всегда сидела за маленьким столом у
пишущей машинки. Летом нагнетал для нее свежий воздух
311
голубой японский вентилятор, точно такой же стоял и в
просторном кабинете Василия Глебовича. За его спиной
уже висел несколько блеклый портрет нового генсека Анд-
ропова. Огромный письменный стол, рядом с ним маленький
квадратный, на котором коммутатор, с пяток разноцветных
телефонов. Самой скромной была черная вертушка. На вид
обычный аппаратик, а сила в нем заложена необыкновенная.
Стоит снять черную трубку и набрать несколько цифр и
любой руководитель города сам туг же снимет трубку и
ответит. Ну, а для связи с секретарями обкома есть другой
внутренний телефон. У них, кстати, есть телефонные ап-
параты с красным гербом СССР, по которым можно по-
звонить на Старую площадь или в Кремль чуть ли не
самому Генеральному...
Уже вторая неделя, как Ланской вернулся из отпуска,
постепенно южный загар сползал с его округлого розоватого
лица. После солнечного юга Ленинград встретил его хо-
лодным ветром с Финского залива, моросящими дождями
и даже небольшим наводнением, затопившем на набережных
подвалы домов. Кончается ноябрь, а на улицах лужи и
снежная грязь. В этом смысле Ленинград, конечно, гнилой
город. Отец, Глеб Мстиславович, как только вышел на пен-
сию, с середины апреля по конец сентября живет в деревне
Спасское, где он купил небольшой дом с хорошим участком.
Как-то будучи в командировке в Пскове Василий Глебович
заехал к отцу на своей черной «Волге». Деревушка неболь-
шая, километрах в двадцати от Великих Лук, близко озеро
Янтарное, тут отец, когда жил в этом городе, работал лес-
ником. С тех пор и полюбил эти края с такими красивыми
озерами как Янтарное и Жемчужное. Озеро от его дома
всего в каких-то ста метрах. Вместе с женой возделывает
огородик, растут у него яблони, сморода, крыжовник. Но
больше всего отец любит рыбачить на деревянной лодке
с удочкой в руках. Иногда бросает спиннинг, пускает по
озерной глади кружки. Василий Глебович как-то не заразился
ни рыбалкой, ни охотой, хотя многие его коллеги любят
это дело и почти каждую субботу выезжают на закрытые
турбазы. Только, как заметил Ланской, возвращаются оттуда
не отдохнувшими, а опухшими, с отеками под глазами от
обильных возлияний. Хвастаются трофеями, убитым лосем
или кабаном, но он-то знает, что егеря заранее все для
них организовывали. Стой себе с ружьем и жди, когда на
тебя выскочит загнанный зверь. Да и стоят-то не на пути
его, а в укрытии. Каждого такого охотника подстраховывает
опытный егерь.
Была одна страсть у Василия Глебовича, в которой он
стыдился признаться своим высокопоставленным знакомым —
он увлекался детективами. В выходные до похода суженой в
312
театр — должность обязывала его посещать премьеры всех
городских постановок — он с упоением читал современные
детективы. Несколько полок в его комнате было занято этими
книгами. Продавцы, обеспечивающие смольнинских работни-
ков дефицитной литературой, специально для него подбирали
в бибколлекторе детективы. Больше всего он любил, конечно,
зарубежные, особенно западные, американские, в соцстранах
детективы выходили послабее, а наши, за исключением не-
скольких авторов, просто невозможно было читать. Сплошной
голубой примитив, где следователь — отец родной, а пре-
ступник — тупяга, зверюга.
Детективы любили многие его знакомые, но на его
должности признаваться в страсти к ним было неумно.
Предполагалось, что заведующий пропагандой и агита-
цией читает философов, классиков марксизма-ленинизма и
другую серьезную литературу, а туг «дедюктив», как выразился
герой какого-то современного фильма. Все полки в кабине-
те Ланского в Смольном, были заставлены собраниями со-
чинений Ленина, Маркса-Энгельса, в ряд выстроились без-
дарные толстые тома генсеков, не преданных анафеме, вот
только Андроповская была всего одна тонкая книжка —
сборник его речей. Зато брежневских — тьма! На старости
лет Ильич ударился даже в беллетристику: «Малая земля»,
«Возрождение», «Целина», за которые подхалимы из Союза
писателей преподнесли ему на блюдечке лауреата Ленин-
ской премии, хотя вся страна знала, что за него писали
«негры», которых он тоже отблагодарил премиями и орденами.
Что-что, а на награды Леонид Ильич не скупился ни для
себя, ни для других. Самым неприятным для Василия Гле-
бовича было штудировать книги генсеков и членов Полит-
бюро, которые тоже, будто сорвавшись с цепи в брежневские
времена, принялись переводить бумагу на макулатуру, издавая
свои речи и выступления. Уже заранее весь скривившись,
будто от зубной боли, Василий Глебович раскрывал очередной
том генсека или члена Политбюро, пробегая пустую болтовню
по диагонали, делая короткие пометки в блокноте. Спросит
секретарь обкома про содержание, надо сразу ответить, но
что говорить, если никакого содержания-то нет и в помине?
А ведь издано на хорошей бумаге, в красивой обложке!
Кто-кго, а Василий Глебович знал, куда рано или поздно
пойдут все эти добротно изданные в цековских типографиях
тома — в макулатуру! Под нож! Но не раньше, чем генсек
или член Политбюро сойдут со сцены.
Щелкнул коммутатор и голос секретарши проворковал:
— Василий Глебович, у вас назначена встреча в десять с
писателем Колобковым.
— Здесь он? — поинтересовался Ланской. — Пусть захо-
дит.
313
Розовым масляным колобком вкатился в кабинет Михаил
Иванович Колобков. Тот редкий случай, когда внешность и
облик в точности соответствуют фамилии. Кстати, и новеллы
он писал округлые, обкатанные, коллеги его говорят, мол,
печет их, как оладушки. В день по новелле. Напишет — жена
к обеду выставляет маленькую. Наверное, поэтому новеллы
были похожи одна на другую, как оладьи на тарелке. У
Ланского дома на книжной полке уже собралось около пяти
книг Колобкова. Хитрый новеллист издавал их каждый год.
К старым, уже изданным новеллам подключал с десяток
новых — и в печать. Михаил Иванович был секретарем Союза
писателей, правда, не рабочим, а секретарей печатали без
всяких задержек и ограничений. Была у Колобкова одна
страсть, он любил на досуге вырезать трости. И довольно
искусно у него это получалось. Вместо ручки — голова
чертенка или какого-нибудь уродца. Трости он дарил высо-
кому начальству. У Василия Глебовича на казенной даче в
Комарово где-то валялись три штуки.
— Загорели, похорошели, Василий Глебович! — с широ-
кой улыбкой колобком покатился к нему по ковровой дорожке
Колобков. — Небось, и купались в благословленном Черном
море?
Ланской поднялся с кресла, вышел навстречу, пожал
розовую пухлую ладошку писателя, вскользь уронил, что
и загорал, и купался, и пивной бар посещал на набе-
режной.
— Какую там ставридку к пиву подают! — причмокнул
толстыми губами Михаил Иванович. Ниже среднего роста,
округлый, с лунообразным лицом и хитрыми узкими глазами
желтоватого цвета, писатель имел уже и заметную плешь и
солидное брюшко. Как и многие литераторы и художники
он не носил костюмов с галстуками, даже к обкомовскому
начальству пришел вот в помятых брюках и шерстяной кофте
толстой вязки, оттопыривающейся на животе. Трость, по-ви-
димому, оставил в приемной. Из кожаной сумки извлек
очередной толстый том своих новелл, уже подписанный, и
вручил Ланскому.
— С благодарностью и все такое, — присовокупил он при
этом.
—- За что же благодарность? — поднял вверх светлые
брови Василий Глебович.— Это вас надо благодарить за
творчество, хорошие книги. Не забываете нас, ваших чита-
телей. (Он до конца ни одной книжки не смог осилить!)
— Мне в издательстве сказали, что на редсовете хотели
выбросить меня из плана, а вы поддержали,— сказал Ко-
лобков.
Такое действительно было в прошлом году. Кто-то заявил,
что слишком уж часто издается почти во всех издательствах
314
новеллист Колобков, причем гоняет одно старье, разбавленное
несколькими новыми рассказами... Василий Глебович пре-
красно знал, что безобидные новеллы ничуть не задевают
партию, советский строй, наоборот, прославляют наш образ
жизни как единственно правильный и перспективный. Язык
у него сочный, хорошо чувствует природу. Колобков слыл
заядлым рыбаком, Ланской не раз отведывал у него дома под
пиво вяленого леща, да и соленые грибки жена его умела
хорошо приготовить к столу.
— Как там у нас на литературном фронте? — перевел
разговор на другое Василий Глебович. Он знал, что Колобков
не просто так пришел. Кроме него, зайдет в отдел культуры,
к секретарю по идеологии, вон как кожаная сумка распухла!
Каждому вручит по книжке с надписью и автографом.. Да и
не один Колобков так поступает — почти все литераторы,
приходящие на поклон в Смольный. Знали бы они, что их
книги редко кто из высокого начальства раскрывает! Листают
только тех, кого хвалят в «Литературке», чье имя у всех на
слуху. Колобков до таких еще не дотянул. По натуре добро-
душный, не интриган, он занимался в основном своими
личными делами — общественные его мало интересовали.
Доволен был тем, что секретарь Союза, член Правления
российского Союза, ездит делегатом на каждый съезд писа-
телей, на книги его появляются в печати положительные
рецензии.
— На войне как на войне,— бойко ответил Михаил
Иванович. — Воюют братцы-писатели на редсоветах, пробивая
свои книги в планы издательств, сражаются на общих собра-
ниях, стараясь попасть в Правление и на очередной съезд,
насмерть схватываются за квартиры и машины... В общем,
как всегда.
— А где же «нетленки»? — улыбнулся Ланской. «Нетлен-
ками» писатели иронично называли ненаписанные книги, над
которыми якобы работали.
— Какие «нетленки»? — рассмеялся Колобков.— У нас
ведь в Союзе на одного приличного писателя — полсотни
графоманов. Озабочены, как протолкнуть в печать свою
халтуру.
— Есть же и хорошие писатели?
— Есть, — вяло согласился Михаил Иванович. — Я разве
спорю? Хорошие писатели как раз не суетятся, не бегают... —
тут он запнулся, вспомнив, что и сам грешит беготней по
кабинетам. — Я хотел сказать, не растрачивают себя на пустую
борьбу и интриги, а сидят за письменным столом.
— Зимой-то не живете на даче?
— В феврале поеду в Сосново, ленинградскую зиму мы
с женой плохо переносим. Да и какая это зима: плюс-минус,
дождь-снег.
315
Василий Глебович незаметно взглянул на часы, но писа-
тель все же перехватил его взгляд и в ответ на традиционный
вопрос: «Над чем работаете?», заговорил наконец о своем,
ради чего и пришел.
— Моя дача в Сосново стоит на берегу озера, прямо к
воде спускается мой участок. Летом там молодежь устраивает
пьянки, жгут костры, срубили красавицу-березу. Кому она
помешала? И вот что я надумал, Василий Глебович: огородить
примыкающий к моему участку кусок берега, чтобы так не
хулиганили, не паскудили природу.
— Кусок берега? — удивился Ланской. — И большой это
кусок?
— Да соток восемь-одиннадцать! Обыкновенный песок и
с десяток еще не срубленных деревьев.
— А что же местное начальство?
— Местное начальство! — безнадежно махнул короткопа-
лой ручкой Колобков. — Да что они понимают? «Вода, леса,
недра — принадлежат народу, а не отдельным лицам», — вот
что заявил мне председатель поселкового Совета. Я ведь о
чем ходатайствую: хочу спасти нашу красоту, прибрежные
деревья, не собираюсь же я там сажать на песке картошку?
Если чего и посажу, так еще с десяток берез.
Ланской вспомнил, как к Первому пробился один из
самых известных в Ленинграде писателей, имя которого чаще
других мелькало в «Литературке», и попросил на его лест-
ничной клетке куда-нибудь переселить из соседней квартиры
жильцов, чтобы он смог там оборудовать домашнюю сауну
и зал для приемов, мол, к нему часто приезжают гости из-за
рубежа, так вот надо не ударить перед ними в грязь лицом...
Первый выслушал маститого писателя, вежливо выпроводил,
ничего не сказав, а потом на бюро обкома с возмущением
рассказал, что обуржуазились наши ленинградские писатели...
Вспомнил и про двух литераторов, обосновавшихся в Питере,
представителей малых северных народов, так эти обнаглели
до того, что, выбив хорошие квартиры в обкоме, стали
требовать себе высших литературных премий! Уповают на то,
что в СССР «малые народы» пользуются особенным внима-
нием и заботой... А как литераторы, ниже среднего... Ехали
бы на родину и писали там про свой народ... Так что «кусок
берега» Михаилу Ивановичу не видать как своих ушей! С
таким вопросом и обращаться-то к секретарям неприлично...
— Недра, вода, полезные ископаемые и леса — это не
моя стихия, дорогой Михаил Иванович! — с улыбкой произнес
Ланской.
— Значит, пусть гадят на берегу, валят деревья на ко-
стрища, а я смотри на эти безобразия из окна?
— Раз видно из окна, так недолго и шугнуть безобраз-
ников.
316
— Шугни! — нахмурился Колобков. — Ночью дачу подо-
жгут. Были у нас такие случаи.
Умница секретарша приоткрыла дверь и напомнила:
— Василий Глебович, у вас через пять минут встреча с
директорами гуманитарных вузов.
Колобков защелкнул на сумке крепления, встал со стула —
они с Ланским сидели рядом за столом заседаний, обтянутом
зеленым сукном, — потоптался и протянул руку:
— Может, он... — и посмотрел вверх, хотя выше ничего,
кроме крыши с чердаком, уже не было.— Решит этот во-
прос?
— Кто, Бог? — пошутил Ланской.
— До Первого далеко, а до Бога высоко! — в тон ему
ответил Колобков.
— Не советую с этим к секретарям, — искренне предуп-
редил Ланской. — Первый и так уже толковал на бюро, что
некоторые наши ленинградские литераторы потеряли чувство
меры: просят сауны разрешить им обустроить при квартирах,
причем за счет других жильцов, требуют дачные участки в
курортной зоне, отдельные квартиры для своих детей и даже
любовниц...
— Понял, — по-военному ответил Михаил Иванович.
Поднял вверх обе короткопалые ручки, мол, сдаюсь, широко
улыбнулся и вышел.
Никакого совещания с директорами вузов у Ланского
не было, просто он договорился с секретаршей, что через
двадцать минут нужно выпроваживать очередного посетителя.
А писатели, художники, артисты — это такой народ, которых
не останови — и весь день просидят у тебя в кабинете,
а ему, Василию Глебовичу, и поработать надо... Правда, и
встреча с Колобковым — это тоже работа. Партийный ра-
ботник и работает языком. Сегодня у него в три часа
выступление на кафедре марксизма-ленинизма в Педагоги-
ческом институте... Кстати, Ирина права, нужно подумать
о переходе из Смольного. Загодя укреплять свои тылы.
Почему бы не в этот институт? Директор там давно пен-
сионного возраста, им недовольны ученые, преподаватели.
В папке уже несколько коллективных писем от них, вот
и нужно будет сегодня прощупать обстановку в этом за-
ведении...
Зажурчала вертушка, Ланской снял трубку.
— Василий Глебович, ты сегодня едешь в институт? —
начальственно заговорил секретарь обкома по идеологии. —
Жалуются там на директора, выстарился, что ли? Звонил их
парторг.
— Я как раз думал об этом, — ответил Ланской. — У меня
уже несколько писем, подписанных уважаемыми учеными.
Что-то стал последнее время дурить старик... Развелся с женой
317
и женился на молоденькой аспирантке, годящейся ему в
дочери.
— Хорошо, что не во внучки!.. — хохотнул секретарь.—
Раз такое дело, нужно подбирать на его место человека, а
старика проводим на пенсию с грамотой и пусть себе читает
лекции по... Кто он по специальности?
— История, средние века...
— А у нас на исходе двадцатый век... — пошутил секре-
тарь. — Что нас ожидает в третьем тысячелетии?
— Еще дожить надо...
— В общем, подумай и доложи.
— Будет сделано! — излишне радостно воскликнул Лан-
ской и, не удержавшись, хитро присовокупил: — У меня уже
есть на примете один человек... двадцатого века!
— Наш?
— А чей же еще? Чужих нам не надо.
Василий Глебович повесил черную трубку и тихонько
рассмеялся: вон как оно бывает! Не успел подумать на эту
тему, а уже полдела сделано. Секретарь не будет его удержи-
вать — он уже давно на его место присмотрел своего человека
из университета. Разведка у Ланского тоже неплохо действует.
За что же тогда парторгам зарплату платить, если они не
будут обо всем ставить в известность Смольный...
Звякнул внутренний телефон. Заведующий отделом куль-
туры Пантелеев предложил перекусить внизу в столовой.
— Спускаюсь, — охотно согласился Ланской. С коллегой
они в хороших отношениях, вместе ходят в закрытую сауну
спортивно-оздоровительного комплекса, не раз встречали с
женами праздники. С ним можно и посоветоваться насчет
всех этих неотложных дел.
Чутье тертого партработника и помимо совета жены
подсказывало Василию Глебовичу, что надо из Смольного
уходить. Или как в детстве говорила бологовская шпана; когти
рвать!
3. Русская парилка
Заведующий отделом культуры обкома Николай Сергеевич
Пантелеев лежал на деревянном полке, а худощавый молодой
бородатый банщик в войлочной шляпе с обвислыми полями
и длинных трусах охаживал его по спине двумя распаренными
березовыми вениками. Василий Глебович парился рядом сам.
Шахматист Миша Кротов дожидался своей очереди на топчане
в парилке, где плавал горячий березовый дух. Художник
Владимир Александрович Ильин сидел на усыпанном листья-
ми полу и обмахивался полотенцем. Слышались мокрые
шлепки веника о спину, блаженные вздохи, ахи, редкие
восклицания, вроде: «Ух, хорошо!»
318
Закрытая сауна с русской парилкой принадлежала спор-
тивному обществу «Динамо», находилась она в подвальном
помещении спортивно-оздоровительного комплекса. Чет-
верг —- день обкомовского начальства среднего звена. Лан-
ской с Пантелеевым обычно занимали два-три часа с утра,
позже приезжали на черных «Волгах» другие «смольнинцы».
Чтобы не скучно было, всякий раз приглашали с собой
кого-либо из знакомых, как правило, проверенных и не-
болтливых представителей творческой интеллигенции. В этот
раз с Ланским приехал сюда художник-пейзажист Владимир
Ильин — профессор института имени Репина, его еще на-
зывают академией, а Пантелеев прихватил с собой восхо-
дящую звезду на шахматном небосклоне Мишу Кротова. В
шестнадцать лет получил звание гроссмейстера, весной едет
в Америку на какой-то крупный чемпионат. Пантелеев но-
сится с ним, как с писанной торбой, толкует, что его
Мишель когда-нибудь станет чемпионом мира. Он даже
знаменитого Карпова дважды обыграл.
Жена Ланского Ирина Анатольевна не понимала этого
увлечения русской парилкой и сауной, она предпочитала
понежиться дома в ванной с душистым будузаном и гре-
ческой бархатной губкой. А это куда-то ехать, прыгать из
парилки в сауну, потом сидеть за столом и глушить пиво
с водкой... Женщинам не понять всей прелести мужской
компании, этого жаркого запаха бани, шуршания березовых
или дубовых веников, приятной расслабленности в сауне,
когда из тебя вместе с обильным потом выходят соли и
шлаки, как утверждают знатоки. Коля Пантелеев образно
сказал, что после русской парилки у него такое ощущение,
что выросли за спиной крылья и взмахни ими — можно
полететь, как в детском сне. Подобного Василий Глебович
не испытывал, но после бани тоже чувствовал себя как
бы обновленным и внутренне помолодевшим лет на пять.
А неторопливые разговоры в сауне и в зале отдыха за
кружками холодного пива с раками или креветками? Ко-
нечно, если злоупотребить крепкими напитками, то все то
удовольствие, что дает баня, убьет горькое похмелье, но
тут уж надо быть воздержанным. В отличие от Пантелеева
Ланской умел себя сдерживать и не превращать банный
день в обычную пьянку. Выпить можно в субботу или
воскресенье на даче. После трех надо быть в Смольном.
Хотя начальство и знает, что четверг у них банный день,
все же надо и совесть знать. Секретари обкома тоже по-
сещают парилки и сауны, только другие, куда заведующим
отделами входа нет. И возможно, с ними тоже млеют в
саунах и парятся в русских парилках писатели, композиторы,
художники, скульпторы, только рангом повыше — руково-
дители творческих организаций. В саунах и парилках, когда
319
на тебе ничего нет, все чувствуют себя свободнее, раскре-
пощеннее, а уж за накрытым столом и подавно. Здесь
иногда решаются важные дела: кому давать Государственную
премию, кого награждать к юбилею орденом, а кого —
наказать. Небрежно оброненное обещание устроить бесплат-
ную поездку за границу творческому работнику или улучшить
жилищные условия вселяют в того радость и надежды. Среди
партийных боссов были разные люди: одни с удовольствием
делали добро, разумеется, за государственный счет, другие
наоборот — подрезали радости и надежды. Впрочем, такие
мылись и парились в одиночестве или в среде подобных
себе.
Когда все собрались в зале отдыха — просторном квад-
ратном помещении с большим желтым деревянным столом
и длинными скамьями, — туда заглянул заведующий спортив-
но-оздоровительным комплексом Лев Александрович Псур-
цев, бывший чекист из Великих Лук, на старости лет при-
гревшийся здесь. Хотя ему и недалеко осталось до семиде-
сятилетнего юбилея, выглядел он крепким, щекастым, до-
вольно подвижным при его квадратной фигуре. Былой над-
менности больше не было в его взгляде, да и карие глаза
несколько выцвели и посветлели, морщины изрезали лицо,
над верхней губой — седые усики. В общем вид, у него был
типичного пенсионера из бывших военных: квадратный, мор-
дастый, с короткой шеей и при других обстоятельствах су-
ровым взглядом. Сейчас же взгляд у него был ласковый,
доброжелательный, но без дешевой угодливости, все округлое
щекастое лицо светилось улыбкой и почтением к высоким
гостям его скромного заведения.
— С легким паром, дорогие товарищи! — хорошо по-
ставленным голосом поприветствовал он сидящих за сто-
лом. — Нет ли каких-нибудь замечаний, указаний? Как сауна,
парок?
— Все было замечательно, Лев Александрович, — сказал
распаренный, обернутый простыней, как римский сенатор
времен Нерона, Николай Сергеевич Пантелеев.— И пар, и
сауна, и парильщик — все было на высоте... Не примете ли
с нами стопку?
Псурцев окинул взглядом накрытый стол: банки с
икрой, чешское бутылочное пиво с красивыми наклейками,
связка воблы, ветчина, сыр. Стоят бутылка коньяка и
марочная «Столичная» — это принесли с собой творческие
работники.
— Разве одну, — улыбнулся Псурцев, не пояснив что он
имел ввиду: пиво или водку. Художник Ильин, круглолицый,
лысый мужчина лет пятидесяти, открыл бутылку водки и
налил в рюмку, вопросительно оглядел присутствующих и,
не встретив отказов, разлил и остальным. Шахматист Миша
320
Кротов намазывал на белый хлеб масло, сверху щедро на-
кладывал вилкой красной икры. Василий Глебович, тоже
приготовивший себе бутерброд, пододвинул его к присевшему
рядом Псурцеву. Сам он водку пить не стал, а пива налил
из бутылки полный стакан. Умело очищенная воблина крас-
нела на куске хлеба.
— Ваше драгоценное здоровье,— поклонился всем хо-
зяин комплекса и первым опрокинул рюмку, закусил бу-
тербродом с икрой. Встал и, пожелав всем приятно провести
время, степенно удалился. Здесь же в подвальном помещении
рядом с прачечной находился маленький кабинетик Псур-
цева. Одно окно, выходящее на футбольное поле с трибу-
нами, письменный стол, продавленное кресло и несгораемый
ящик в углу на тумбочке. На столе — телефон. По этому
телефону он получал указания от своего начальства, кто
приедет в сауну и как кого встречать. В подчинении Льва
Александровича были истопники, банщики, парильщики и
уборщицы. Если поначалу бывший чекист бериевского пе-
риода и сетовал на свою судьбу, коварно забросившую его,
оперативника, в эту дыру, то теперь не роптал: возраст
пенсионный, выпить-закусить с гостями всегда есть воз-
можность. Жил он в коммунальной квартире неподалеку
отсюда. Жену потерял еще лет десять назад, дочь вышла
замуж за военного и теперь живет на Курилах, считай, лет
пять ее не видел. Впрочем, Лев Александрович особенно
и не скучал по ней, да и муж ее, подполковник ракетных
войск, не очень-то ему нравился.
В Ленинград Псурцев перебрался лет двадцать назад.
Когда началась хрущевская чистка МТБ после расстрела
Берии, его чуть не посадили на пять лет, но чудом вы-
вернулся — помогли дружки из прокуратуры, но из Великих
Лук пришлось уехать. Дослужиться до майора и вдруг ока-
заться у разбитого корыта! К тому времени уже был женат
и имел дочь, но все еще тосковал по Марианне Соболевой;
он знал, что красавица оставила себе фамилию первого
мужа, не стала Ланской. Знал и об успехах ненавистного
Глеба Ланского, быстро пошедшего в гору под крылом ди-
ректора межобластного треста Николая Васильевича Громова.
Ланского реабилитировали, вернули звание Героя, даже
книгу о нем написали. И туг помогли старые дружки из
МТБ: помогли обменять великолукскую двухкомнатную квар-
тиру на две комнаты в коммунальной квартире в Ленинграде.
В органах пока работать было нельзя, началась свистопляска
с переменой мест: он был вахтером в НИИ, потом швей-
царом при гостинице, и опять ребята из органов помогли —
устроили в охрану Таврического дворца, где тогда разме-
щалась Высшая партийная школа. Там он продержался до
самой пенсии. Работа была не пыльная: стой у дверей и
11 В. Козлов
321
проверяй пропуска у слушателей. Дорос даже до начальника
караула — это уже при Брежневе, когда проклятого баламута
Хруща с треском сковырнули с генсеков. С него, придурка,
и начались все несчастья Псурцева! Тогда многих вышибли
из органов, некоторых даже посадили. Кое-что припомнили
и ему... А он-то при чем? Такое было время: следили за
всеми, подозревали каждого. Не забери Громов Ланского
в Питер, Лев Александрович подвел бы того под статью.
Тогда это не трудно было сделать, да «кукурузник» все
карты перемешал...
С Марианной Соболевой Псурцев всего один раз встре-
тился, точнее, подкараулил ее у подъезда дома. Его работа —
Таврический дворец — находилась неподалеку от ее дома на
улице Жуковского. Разговор получился короткий и неприят-
ный, Марианна прямо сказала, что подозревает его в убийстве
своего мужа Виктора Соболева. И уверена, что Псурцев хотел
и Глеба посадить... Она была такая же красивая, может,
немного печальная, ведь у них с Ланским не было детей. И
виновата в этом была она, Марианна. Неудачный аборт, еще
когда жила с Виктором в Калуге — и вот расплата на всю
жизнь. Лев Александрович знал — не даром же он был
чекистом! — что они воспитывают Василия, сына Ланского
от первой жены, которая ушла от него, как только героя-
летчика забрали.
— Вот что, Лева, — глядя на него холодными синими
глазами, сказала она.-— Больше не карауль меня на улице.
У нас с тобой никогда ничего не будет общего. Ты мне...—
она не сказала «омерзителен», но это он прочел в ее огромных
глазах. — Я не хочу скандалов, драк. Ты знаешь Глеба... Так
что лучше, Лева, оставь нас в покое. У нас своя жизнь, у
тебя — своя.
И он оставил, но не мог себя заставить совсем забыть
ее, в свободные часы от дежурства в Таврическом караулил
ее у дома, подолгу шел за ней, любуясь стройной длинноногой
женщиной, одетой по последней моде. Его жене было далеко
до красавицы Марианны, которую Ланской прозвал Мадон-
ной... Следить за людьми он умел, слава Богу, какая практика!
И Марианна ни разу не заметила его, а может, и заметила,
но виду не подала. Видел он и Глеба Ланского. Высокий с
благородным лицом, он подъезжал к своему дому на «Волге»,
правда, сам всегда был за рулем. Он уже тогда занимал
должность главного механика треста.
Смирился с жизнью Лев Александрович, но занозой сидела
в сердце Марианна Соболева и эта заноза иногда саднила,
может, потому он особенно и не переживал, когда умерла в
конце шестидесятых его жена. Дочь воспитывали родствен-
ники жены в Калуге. Так что он редко виделся со своей
Наташей, но деньги посылал в Калугу регулярно. И всякий
322
раз, когда Псурцев видел в сауне Василия Глебовича Ланского,
на него обрушивались старые воспоминания о Великих Луках,
встречах в библиотеке с Марианной... Одно было бесспорным,
сынок Глеба явно не пошел в папу: тот высокий, широко-
плечий, породистое большеглазое лицо, Лев помнит, как они
схватились на берегу озера Янтарное, тогда Ланской свернул
его в бараний рог. В папке, которую завел еще работая в
МТБ Псурцев, была фотография отца Глеба — Мстислава
Юрьевича Ланского, много лет жившего под чужой фамилией
Телятникова. Мстислав Юрьевич отличился в Великих Луках,
о нем писали в газетах, да и в войну вел себя геройски, но
потом пропал без вести. Вот за этот факт и ухватился было
старший лейтенант МГБ Псурцев, тут можно было копать и
копать, и никуда бы от него не делся Глебушка, но грянули
перемены в МГБ и все полетело в тартарары! Правда, папку
Лев Александрович сохранил, она у него и сейчас хранится
в чемодане дома, но толку-то? Реабилитированного Глеба
Ланского теперь не за что ухватить. Герой Советского Союза,
летчик-истребитель, сбивший почти три десятка «юнкерсов»
и «мессершмиттов». Какой-то бойкий журналист книжку о
нем написал, по радио говорили, показали по Центральному
телевидению... А раньше бы, в благословенные времена Лав-
рентия Павловича можно было этой тонкой папкой как
гробовой крышкой прихлопнуть Глеба Ланского, хоть он и
Герой!
Да, сынок не в папу! Типичный партийный функционер:
лицо уже заквадратилось, светлые с голубизной глаза невы-
разительные, нос толстоватый, тело белое, рыхлое, из-под
белой простыни, когда сидит за столом и хлещет пиво, жирная
грудь по-бабьи нависает на выпуклый округлый живот. А
Глеб-то был, надо отдать ему должное, могучим мужиком с
мускулистой фигурой. Узкобедрый, с выпуклой грудью. На-
стоящий мужик... А этот? Да они все, нынешние начальники,
изнеженные сытой жизнью, округлые, пузатенькие. В каби-
нетах сидят, пешком не ходят — у каждого персональная
машина, — в сауне сидят, из-за стола не вылезают... Откуда
им нагуливать мускулы и силу? Да и не нужна она им. Их
сила — должность, власть! Вот обещал этот приятель Ланского,
кажется, Пантелеев вместо двух комнат в коммунальной
предоставить ему однокомнатную квартиру в хорошем доме.
Псурцев уж так обхаживает его! Готов сам спинку потереть,
а в парилке веником помахать. Надо будет перед их отъез-
дом — Лев Александрович выглянул в окно: у отрады уже
стояли две черные «Волги» с антеннами — еще раз напомнить
про квартиру, документы он уже сдал, куда следует, все
формальности выполнил. И чего не дать? Он сдает государству
две комнаты, общий метраж сорок квадратных метров, а
просит однокомнатную, двадцатиметровую. Жене Псурцев
323
изменял еще в Великих Луках. Там была у него тайная
квартирка для служебных надобностей... И здесь приводил к
себе женщин, но коммуналка с общими местами пользования
есть коммуналка... В отдельной он будет, как говорится, кум
королю!
Пока Лев Александрович Псурцев предавался не очень-то
веселым размышлениям в своем крошечном кабинете, за
окном которого моросил мелкий дождик, а вместо неба
была лохматая, вывернутая наизнанку овчина с прорехами,
за длинным деревянным столом без скатертей текла нето-
ропливая беседа разомлевших и чуть хмельных любителей
русской парилки и сауны. По молчаливому уговору никто
в зале отдыха не курил, хотя рука Василия Глебовича уже
несколько раз машинально лезла под простыню, натыкаясь
вместо кармана брюк на собственную голую волосатую ногу.
Зато пиво было свежее, пенистое — не оторваться от стакана.
Так как он решил после бани, отдохнув, конечно, ехать
в Смольный, то водку и коньяк не пил. Шахматист Миша
Кротов, щуплый, с пышной коричневой шевелюрой моло-
дой человек, тоже крепкими напитками не грешил. Говорил
он мало, больше слушал, моргая своими темно-серыми гла-
зами. А вот художник Ильин, сверкая мокрой обширной
лысиной, потягивал коньячок, закусывая бутербродами с
красной икоркой. Одна икринка прилепилась к его под-
бородку, и Василию Глебовичу так и хотелось протянуть
руку и смахнуть ее прочь, но лень было. Есть люди, которые
стесняются лысины, а Владимиру Александровичу она даже
шла, его как-то без огромной лысины и трудно было себе
представить. Веселый, улыбчивый, он много где побывал,
был даже с Первым в Америке, где у него купили для
частного музея две картины. Хитрый и практичный Ильин
захватил с собой несколько натюрмортов. Кстати, худож-
ником он был хорошим, несколько его картин взяли в
Русский музей. Выходили альбомы, были и выставки. Ильин,
кроме пейзажей, писал портреты и жанровые картины.
Обычно художники бородатые, неряшливо одетые, а Ильин
всегда был чисто до синевы выбрит, носил костюмы с
галстуками, ведь, кроме всего прочего, он был в институте
Репина профессором.
— ...после похорон-то художника зашли мы вместе с
нашим ректором в буфет по-русскому обычаю помянуть
покойника, ну, ректор выпил полстакана коньяку и говорит:
«Вот ведь какая штука-то бывает! И художник-то был говеный,
а на тебе! Помер как Рафаэль!» С ноткой зависти... Ну, вы
знаете, что великий Рафаэль умер прямо на женщине, которая
все соки из него выжала...
Все от души посмеялись, Владимир Александрович умел
рассказывать интересно, у него богатая мимика, темные живые
324
глаза блестят, а сочный плотоядный рот улыбается и зубы у
него в порядке, ни одного вставного.
— Раз уж зашла речь о покойниках, расскажу вам еще
один анекдот, — выпив коньяк, продолжал художник. — Все
вы помните брежневский клич: «Экономика должна быть
экономной!» Докатилось это партийное воззвание и до клад-
бищенского начальства: управляющий похоронным трестом
собрал в Красном уголке свой коллектив, обрисовал положе-
ние дел и предложил высказаться, мол, как мы будем на
кладбище претворять в жизнь начертания великого архитек-
тора разрядки Ильича.
Выступает первый кладбищенский работник: «Резервы
для экономики у нас есть. Товарищи, сколько ценной дре-
весины идет на производство гробов? Миллионы кубометров!
А почему бы нам не хоронить усопших в полиэтиленовых
мешках, а? Им без разницы, а сколько мы леса стране
сэкономим, а?»
Управляющий подивился смекалке своего работника, го-
рячо поддержал столь ценное предложение.
Выступает второй и толкует: «То, что мы лес сэконо-
мим, — хорошо, но не надо забывать и про землю: все
наши городские кладбища расширяются и расширяются, а
почему бы нам, товарищи, не хоронить усопших в поли-
этиленовых мешках и в вертикальном положении, то есть
стоя? Представляете, сколько кладбищенского места будет
сэкономлено!» Управляющий по достоинству оценил и это
дельное предложение.
Выступает третий: «Лес, земля — это замечательно, но
мы позабыли про металл, который тоже попусту расходуется
и ржавеет на наших кладбищах, я имею в виду кресты,
пирамидки из железа...»
«И что ты предлагаешь?» — озадаченно спросил управ-
ляющий.
«Предлагаю хоронить покойников в полиэтиленовых меш-
ках, в вертикальном положении, но закапывать лишь до
половины — каждый усопший будет сам себе памятником!
Экономия, и родственникам приятно — не надо никаких
фотографий».
«Я горжусь, что работаю в таком творческом коллективе, —
дрогнувшим голосом произнес управляющий. — Нам есть
теперь чем рапортовать любимой партии и лично товарищу
Леониду Ильичу Брежневу! Ну, я думаю, мы все резервы
экономии учли...»
«Товарищи! Мы забыли про оградки! — выскочил на
трибуну четвертый энтузиаст глобальной экономии. — На
ограды вокруг могил тоже идет масса драгоценного и так
нужного стране металла... Я предлагаю, товарищи, хоро-
нить покойников в полиэтиленовых мешках в вертикальном
325
положении, закапывать лишь до половины, а вместо оградок
сцеплять их руки. И каждый усопший будет сам себе па-
мятником и оградой для целого коллектива!»
Управляющий даже прослезился от восторга и облобызал
поочередно всех выступивших, под бурные аплодисменты
присутствующих...
— Мрачноватый юмор, — отсмеявшись, покачал головой
Василий Глебович. — Но бьет в точку!
— А вот про Андропова я не слышал ни одного анекдо-
та, — вдруг сказал Миша Кротов. — Как и про Сталина.
Обкомовцы переглянулись: молодой шахматист-то себе на
уме!
— Твой конек, Миша, шахматы, а не политика! — рас-
смеялся Пантелеев. — Сразимся?
Уже захмелевший Николай Сергеевич — он и в Смольный
не собирался сегодня — достал из тумбочки шахматную доску
с фигурками и, расчистив место на столе, раскрыл ее...
— Миша, одну партию, а?
Гроссмейстер немного поломался, мол, после парилки он
не в форме да и не привык почти голым садиться за
шахматную доску.
— Ты меня в любом виде и состоянии обыграешь! —
успокоил Пантелеев.— Да и не меня одного, а всех, кто
умеет в шахматы играть. Может, устроим сеанс «блицкриг»?
Но желающих играть больше не нашлось.
— А зря, — заметил Николай Сергеевич. — Когда Миша
станет чемпионом мира, пожалеете, что не сразились с ним.
— В бане? — заулыбался художник. — В следующий раз
я свою выставку картин здесь устрою, господа министры. Не
возражаете?
Пантелеев был на полголовы выше Ланскогоъ и года на
три старше. Полное лицо его было типичным лицом вель-
можного партработника: розовое, с тяжелым квадратным
подбородком, полными губами, прямым носом. Глаза светлые,
водянистые. Это лицо могло быть услужливо-добрым, когда
перед ним начальство, высокомерно-снисходительным, когда
очередной проситель пожаловал, добродушно-веселым, как
сейчас, когда Николай Сергеевич отдыхал в свое удовольствие
за накрытым столом. Плотный, но не толстый, он производил
впечатление сильного человека, хотя нельзя было сказать, что
он атлет. Просто хорошо упитанный товарищ. И потом частые
выпивки способствуют полноте. А имея в своем распоряжении
персональную машину, как-то совсем не хочется ходить
пешком. Все эти факторы и делают партработников чем-то
похожими друг на друга. Среди инструкторов горкома и
обкома больше сухопарых, поджарых — эти машин под рукой
не имеют да и работать им приходится побольше, хотя
застолья тоже не чураются. Каждый инструктор лелеет мечту
326
выбиться в замзавотделом, а потом и в заведующие. Какой
солдат не мечтает о маршальском жезле?
Снова появился «главный банщик» Псурцев. Всякий раз,
встречаясь с ним взглядом, Василий Глебович чувствовал
какое-то легкое беспокойство. Что-то во взгляде Льва Алек-
сандровича тревожило его. Взгляд пристальный, испытую-
щий. Но это продолжалось лишь мгновение, Псурцев тут
же приветливо улыбался, кивал, готов был чем угодно ус-
лужить.
Враждебности в глазах «главного банщика» не было,
скорее какое-то странное любопытство. Когда на тебя так
смотрят, хочется потрогать нос или скулу: не прицепилась
ли к ним хлебная крошка или еще что-либо?
— Лев Александрович, чего это вы на меня как-то странно
смотрите? — на этот раз не выдержал и поинтересовался
Василий Глебович. От пятого стакана пива его немного
развезло. Приятное такое состояние, когда хочется всех обнять
и делать только добро людям. Надо сказать, это довольно
редкое состояние души партработника его ранга. Впрочем,
Пантелеев тоже готов целоваться со своим шахматистом. Ишь,
как картинно подпер толстую щеку ладошкой и смотрит на
шахматную доску. А Миша Кротов явно скучает, он таких,
как Пантелеев, обыгрывает с закрытыми глазами. Сразу после
хода Николая Сергеевича, не раздумывая, лениво двигает
черную фигурку на доске.
— Я знал вашего батюшку Глеба Мстиславовича, — после
паузы, сказал Псурцев.— Еще по Великим Лукам. Как он
сейчас? Жив-здоров?
— Больше чем по полгода живет под Великими Луками
на даче, если так можно назвать деревенский дом, — ответил
Ланской. Теперь понятно, почему на него смотрел Лев Алек-
сандрович. Василий Глебович уже привык, что его отца многие
люди больше знают, чем его, партработника. Наверное, из-за
книжки, в которой написано про его военные подвиги, про
незаслуженный арест, разжалование и реабилитирование в
хрущевские времена.
— Очень достойный товарищ, — несколько странно про-
изнес Псурцев, из чего Василий Глебович заключил, что
«главный банщик» не имеет к его отцу особенно теплых
чувств. И словно бы угадав его мысли, тут же прибавил: —
Мы и встречались-то с ним два-три раза... Тогда еще были
молодыми, отчаянными...
Ланской хотел спросить, где работал в Великих Луках
Псурцев, но тот, будто вспомнив что-то неотложное, хлоп-
нул себя ладонью по лбу, улыбнулся извиняюще и по-
спешно ушел из зала отдыха. По-видимому, совсем. Да
и Василий Глебович, выпив еще пару стаканов пива, на-
прочь забыл о нем. Да и что ему до далеких воспоминаний
327
едва знакомых людей? Отец — прямой, резкий человек,
привыкший правду-матку резать людям в глаза, ему, Ва-
силию, тоже от него порядком достается... А когда был
лесником в Великолукском районе, так несколько раз
схватывался в лесу с браконьерами, один раз даже составил
акт на какое-то большое городское начальство... Отец
из тех людей, которые своими принципами ни на гран
не поступятся. Это человеческое качество Василий Гле-
бович считал твердолобостью. На его веку работы в Смоль-
ном сменилось уже три заведующих, и к каждому нужен
был свой особенный подход. Благодаря гибкости, изво-
ротливости и услужливости Ланской и сохранил свой
пост при всех трех заведующих, пока сам не стал завом.
Теперь нужно угождать секретарям обкома, хотя бы ради
того, чтобы помогли ему уйти из Смольного на хорошую
должность — с приходом Андропова к власти стало тре-
вожно и беспокойно. Ирину Анатольевну прихватили днем
в косметическом салоне на Литейном! Что-то вроде облавы
на бездельников. Привязались, мол, почему во время
рабочего времени находитесь в салоне? Когда выяснили,
что Ирина жена заведующего отделом пропаганды, ко-
нечно, отстали, но у нее неприятный осадок надолго
остался. Вот что значит бывший шеф КГБ! У него и
ухватки милицейские. Разве подобное могло произойти
в годы правления Хрущева или Брежнева? Посмеива-
лись над трудно ворочающим языком Ильичем, а как
бы не получилось так, что его скоро будут вспоминать
с умилением, новый генсек пожестче будет их обоих,
вместе взятых. Пока неясно его отношение к Сталину.
Если хорошее, то жди беды... Василий Глебович уже
начал подготавливать почву: поговорил с секретарем парт-
бюро Педагогического института, тот сказал, что счастлив
будет работать вместе. Но у секретаря по идеологии
что-то сорвалось со своим ставленником — тот якобы
отказался из университета уходить. И когда Ланской за-
икнулся о своей проблеме, секретарь встал на дыбы,
мол, сиди и не заикайся... Еще бы! Все, что нужно
ему по пропаганде и агитации, всегда будет вовремя и
в срок подготовлено и положено на его письменный
стол... Может, начать манкировать своими обязанностями?
Тоже опасно. Могут на бюро директорскую должность
и не утвердить. Здесь все зависит от настроения секретаря
обкома.
— Василий Глебович, скажи ты мне, где висит у тебя
дома мой зимний пейзаж в буковой рамке? — спросил
художник. Икринку с подбородка он смахнул.
— А что? — лениво спросил Ланской. — Хочешь назад
забрать? Выставка у тебя, что ли?
328
— Да нет, пусть висит... Дело в том, что я подарил летний
пейзаж Хромову, а он взял и повесил его в туалете. Я все-таки
членкор, профессор, как-то неудобно?
— У меня висит в комнате, — улыбнулся Василий Гле-
бович. — Освещение и все такое... Показываю знакомым,
нравится.
— Если бы они еще заказывали мне картины и портре-
ты, — улыбнулся Ильин. — Как это было в старину. Простой
народ картины не покупает — квартирки-то Хрущ понастроил
такие, что самим не повернуться.
Хромов был помощником Первого секретаря обкома. Это
уровень даже повыше заведующего отделом. Кстати, Василий
Глебович и познакомил его с художником, а тот при случае
и подарил ему картину. В туалет, конечно, не стоило бы ее
вешать...
— Хромов любит книги,— заметил Ланской,— а в жи-
вописи ни уха, ни рыла.
— Черт с ним,— махнул рукой Ильин.— Пусть и в
туалете наслаждается. Пейзажик-то неплохой, надо сказать...
Чего я еще хотел тебя попросить? — Ильин налил из светлой
бутылки пива Ланскому и себе. Он мог и мешать коньяк с
пивом и водкой. — Да, Вася, брякни своим ребятам в ЦК,
чтобы разрешили мою выставку в Москве? Все бумаги наш
Союз художников уже послал в Выставком, но сам понимаешь,
надо малость подтолкнуть, а уж если из идеологического
отдела ЦК сделают звоночек — никаких проблем! У Ильи
Глазунова после выставки пять картин иностранцы купили
за эти... доллары.
Василий Глебович и минуты не сомневался, что хитрый
художник что-нибудь выклянчит у него и причем под самый
конец, когда сидишь вот так, разомлевший, немного хмель-
ной... Но и звякнуть в столицу знакомому инструктору из
идеологического отдела — это пустяк, почему бы не помочь
хорошему человек и хорошему художнику? А что клянчит?
Так это сейчас всем деловым людям свойственно. Не квартиру
просит, а за свою выставку.
— Когда у тебя выставка? — спросил он.
— Да хорошо бы до Нового года...
— Значит, на декабрь? — уточнил Василий Глебович. —
Ладно, позвоню. Ты только мне все анкетные данные подго-
товь: звания, награды, премии, перечень картин? Каталог есть?
— На днях получил из типографии, — обрадованно заве-
рил Владимир Александрович. — Впечатляет! Послушай, Ва-
силий, а чего бы тебе не попозировать мне? Такой портретик
бы я тебе отгрохал, а?
— В тоге римского сенатора, — пошевелил плечами под
накинутой на них влажной простыней Ланской. — Когда-ни-
будь потом, вот будет времени побольше...
329
Сказал и подумал, что когда он уйдет из Смольного,
то Ильин быстро к нему охладеет. Перестанет поздравлять
с праздниками, приглашать выпить к себе в мастерскую,
да и про портрет забудет. Это тоже — примета нашего
времени. Пока ты у власти — все вокруг тебя крутятся,
любят, уважают, а уйди — будто тебя и не было. Весь
рой перелетает к новой «матке»... Такова жизнь. И он,
Ланской, наверное, такой же.
— Ладно, может, на даче попозирую тебе, — сказал он,
решив, что дармовой портрет маслом ему не помешает.
Квартира большая, есть куда повесить. Сразу перед глазами
возникло аскетическое суровое лицо отца; увидев на стене
портрет, не преминет заметить: «Это за какие такие заслуги
твою личность увековечили?»
Когда после окончания филфака Ленинградского уни-
верситета сын пошел по комсомольско-партийной линии,
Глеб Мстиславович это не одобрил, сказал, что быть ком-
сомольским вожаком или партийным — это не профессия,
а так, баловство... Лучше бы преподавал в школе или вузе
литературу и русский язык. Почему-то отец недолюбливал
партийных работников, называя их «кабанами», а комсо-
мольских деятелей «жеребчиками». Когда его реабилитиро-
вали и предложили восстановить в партии, в которую он
вступил на фронте, старший Ланской наотрез отказался.
«Когда меня арестовали, — говорил он в домашнем кругу, —•
партия первой отвернулась от меня, исключили автоматом,
даже не вызвав в райком. Какого же рожна я буду вос-
станавливаться в ней?» И не восстановился, хотя для его
карьеры это просто было необходимо. После смерти управ-
ляющего Северо-Западным трестом Громова его хотели на-
значить на его место, но... Беспартийным у нас не дают
такие высокие посты. Так до самой пенсии и проработал
заместителем управляющего.
Отец... Василий Глебович по-прежнему глубоко уважал
его и даже немного побаивался. Глеб Мстиславович мог
любому прямо в глаза сказать, что он о нем думает. Очень
опасная привычка... Сам признавал, что и во времена Хрущева
мог бы снова загреметь в лагеря за свои смелые высказывания.
Но после выхода в свет книги о нем, с отцом на всех уровнях
считались, уважали за честность, прямоту. Однако со своими
«смолянами» сын не знакомил отца. Он мог повредить...
Впрочем, и тот не стремился подружиться с коллегами сына.
Наоборот, чурался их.
Как раз в то время, когда Василий закончил университет
и начинал самостоятельную жизнь, отец с матерью на три
года уехали в северный город Архангельск на какую-то
большую стройку, куда Ланского назначили начальником,
это еще когда был жив Николай Васильевич Громов. Без
330
родителей Василий женился, устроился на работу в райком
комсомола; при университете была военная кафедра, и он,
побывав пару раз на сборах, получил звание лейтенанта
запаса, так что в действующей армии ему и не довелось
служить. Отец был слишком занятый человек, чтобы за-
ниматься воспитанием сына, а может, просто не умел этого
делать. В общем, Василий сам находил свою дорогу в жизни.
И когда родители вернулись в Ленинград из Архангельска,
Василий уже, можно сказать, сделал свой выбор и, как
он считал, крепко стоял на ногах, а когда родился сын
Костя, получил от райкома ВЛКСМ двухкомнатную квартиру
в Дзержинском районе.
Вспомнился давний разговор с отцом.
— Ты что же, штатным болтуном заделался? — со свой-
ственной ему прямотой сказал отец перед переездом сына на
свою квартиру.
— Меня партия, папа, направила на комсомольскую ра-
боту.
Василий еще в университете вступил в ряды КПСС. И
очень гордился этим, на своем факультете он к этому времени
уже возглавлял комсомольскую организацию. Со школьной
скамьи ему прививали любовь к Ленину, партии, светлому
будущему, которое она несет всему советскому народу. Он
читал классиков марксизма-ленинизма, искренне верил в
идеалы коммунизма, да и как он и миллионы других не могли
в них верить, если других-то идеалов не было? Партия —
ум, честь и совесть народа... Для него это были не пустые
слова. Они звучали по радио, в песнях советских компози-
торов, кричали с монументальных картин известных худож-
ников, гремели по телевидению. Книги, газеты, журналы,
кинофильмы — все славили партию. На огромных зданиях
были написаны золотом славящие ее слова. Помнится, даже
в пионерской комнате, когда он учился в школе, самым
ярким стендом был стенд с портретами членов Политбюро.
А перед любым революционным праздником на улицах и
проспектах появлялись огромные портреты руководителей
партии и правительства. Ну, а отец? Он же был незаслуженно
обижен сразу после войны, сидел в лагере — его можно
понять. Поэтому Василий и не воспринимал всерьез едкие и
критические замечания отца в адрес партии и ее руководства.
Да, надо отдать должное отцу, он особенно и не пытался
повлиять на сына. Школа, пионерская организация, институт,
партийная организация — вот что ковало мировоззрение
Василия и миллионов таких же юных, как и он. Ну, были
перегибы во времена культа личности, но партия же резко
осудила культ Сталина? Партия изгнала из своих рядов
оппортунистов и попутчиков. Зазнался Хрущев, проявил во-
люнтаризм — и его по шапке! Значит, она самоочищается?
331
Все это он попытался высказать отцу, когда они, сидя
на кухне за бутылкой «Столичной», вели этот, можно сказать,
первый серьезный мужской разговор.
— Вот я много лет проработал на ответственных долж-
ностях в тресте, — рассказал отец. — Ни один партийный
деятель ничего полезного не внес в нашу производственную
жизнь. Я видел многих больших партийных боссов (он именно
употребил слово «босс»), которые выступали только с трибуны,
мололи разную чушь, выкрикивали лозунги, люди им хлопали
и расходились по своим рабочим местам. Вот тогда я и понял,
что это болтуны и демагоги. У кого хорошо подвешен язык,
толкает речи без бумажки, у кого плохо — старательно читает.
Больше того, эти бумажки им пишут помощники, референты.
И вот такая мордастая попка шпарит с трибуны, что ей
подсунут. И что же это такое? Что это за профессия? Твой
дед Мстислав Ланской еще давным-давно говорил, что у
комиссаров и политработников и после смерти язык в гробу
еще три дня ворочается.
— Ты все упрощаешь, папа! — возразил Василий. Он-то
полагал, что отец поздравит его с новым назначением, как-
никак назначен инструктором райкома ВЛКСМ в идеологи-
ческий отдел. — Партийных и комсомольских работников
уважают, прислушиваются к ним. Они проводят генеральную
линию партии в жизнь, народ.
— Ну вот! — фыркнул отец. — И ты уже заговорил
казенным газетным языком! Вот что я тебе скажу, Вася:
Господь Бог за великие грехи, сотворенные народом, наслал
на Россию большевизм, твою любимую партию, КГБ... Дед
твой, Мстислав Юрьевич, знал тот поворотный момент в
жизни огромной страны не по книжкам, а все видел собст-
венными глазами. Знаешь, кем он считал вашего кумира
Ленина-Ульянова? Ближайшим подручным сатаны. Страшные
дела творил ваш «добрый» дедушка Ильич! Ничуть не меньше
пролил крови, чем Сталин и его приспешники. А может, и
сам сатана в образе этого человеконенавистника пожаловал
к нам на землю из преисподней. Взобравшись на российский
престол, он сразу на пару с Троцким принялся убивать лучших
русских людей, уничтожать цвет нации, разрушать религию,
взрывать храмы...
— Но об этом ничего не известно из истории! — возразил
Василий.
— Еще напишут правду про «доброго» Ильича! — про-
видчески заметил Глеб Мстиславович.— За границей уже
много про него чего написано, но и у нас это время не за
горами.... Конечно, он гений, если всю Россию вздыбил. Но
злой гений. Чтобы попусту нам с тобой не спорить, скажу
тебе, сын: хреновую ты себе профессию выбрал! Пустую,
бесполезную. Ну, а если уж совсем откровенно, то и вредную,
332
сатанинскую. И чем скорее ты в этом убедишься, тем будет
лучше для тебя. Толкуешь про историю? Так поройся в
архивах: узнаешь, что почти все так называемые вожди
мирового пролетариата плохо кончили. Бог есть, и он шельму
метит!
Об этом думал Василий Глебович, одеваясь в зале отдыха.
Было три дня, как раз и поспеет в Смольный, когда начальство
придет в свои кабинеты после обеда.
—• Когда позвонить, Василий Глебович? — спросил на-
стырный художник.
— В середине будущей недели, — ответил Ланской.
— А портрет? — напомнил Ильин. — Я уж постараюсь.
— В субботу вместе поедем ко мне на дачу, — прикинув,
сказал Василий Глебович.— Погуляем по берегу Финского
залива, подышим свежим воздухом. Светлая комната есть,
там и устроимся. Может, и мой портрет в каталог попадет?
— Непременно! — с подъемом ответил художник. — Меня
захватите? — бросив взгляд на окно, где уже разогревали
моторы черные «Волги», спросил он.
— Неужели в бане тебя оставлю? — улыбнулся Ланской. —
Смешной ты анекдот сегодня рассказал про кладбище! В
машине еще раз повтори — я жене расскажу.
— А про фаталиста слышали? — заулыбался Ильин. — Я
много их знаю.
— Я буду позировать, а ты анекдоты мне рассказывать.
— Я так и делаю, Вася!
Пантелеев с шахматистом уже оделись и вышли из зала.
На столе еще много было пива, закусок. Об этом чуть позже
позаботится Лев Александрович Псурцев, который уже вышел
во двор провожать дорогих гостей.
4. Дед и внук
Во дворе пятиэтажного дома на улице Жуковского возле
железных мусорных бачков, припорошенных снегом, мальчик
в зеленой нейлоновой куртке изо всей силы хлестал кожаным
поводком уже довольно рослого щенка овчарки. Тот лежал
на мокром снегу, прикрывал передними лапами черную
морду и отчаянно визжал. Чтобы он не убежал, мальчишка
наступил ногой в зимнем сапоге щенку на длинный пу-
шистый хвост.
— Вот тебе, гад! Вот! Вот! Будешь знать, сволочь, как
мое мороженое жрать!
Только что вошедший под арку высокий мальчик, на вид
ему лет одиннадцать, секунду наблюдал за избиением соба-
чонки, затем пулей бросился к мусорным бакам, сходу заехал
в нос кулаком в рукавичке раскрасневшемуся от гнева маль-
чишке.
333
— Ты что делаешь, живодер?! — гневно воскликнул он,
снова замахиваясь.
— Рэкс! Возьми его! Куси! — заорал мальчишка, блестя
на своего противника злыми сузившимися глазами. Зимняя
меховая шапка слетела с его головы, и темные волосы
залепили белый лоб. Но щенок опрометью бросился от него
в сторону и исчез за металлическими гаражами. Там в снегу
торчали вкривь и вкось полуосыпавшиеся новогодние елки с
посверкивающими мохнатыми нитями. На одной краснела
разорванная хлопушка.
Получив еще пару тумаков, мальчишка в зеленой курт-
ке швырнул в неприятеля поводок с карабином и бросился
вон со двора. У арки он оглянулся, показал кулак и
крикнул:
— Я тебя запомнил, гад! Погоди, подкараулим и не так
еще морду тебе начистим!
И исчез на улице Жуковского. Не видно было и Рэкса.
Высокий мальчик в синей куртке с меховым воротником
и теплых сапожках поправил на голове спортивную шапочку,
осмотрелся. На дворе никого не было, снег уже начал таять,
и кое-где появились маленькие лужицы. Откуда-то сверху
доносилась музыка, наверное, из открытой форточки на
четвертом этаже. Мальчик вышел на улицу Жуковского,
перешел на другую сторону. Уже подходя к парадной со-
седнего дома, услышал негромкий скулеж: его догнал щенок
и, задирая остромордую симпатичную голову с карими гла-
зами, заглядывал в лицо. В руке мальчика остался поводок,
который он подобрал во дворе, поднял просто так, маши-
нально.
— Привет, Рэкс! — сказал мальчик и, нагнувшись, по-
гладил щенка по густой, темной на спине шерсти. Щенок
обрадованно лизнул его руку. На нем был кожаный ошейник
с металлическими бляхами. По всему видно, что породистый,
но очень уж забитый, напуганный. Хвост под брюхом. Он и
на мальчика смотрел хотя и дружелюбно, но с некоторой
опаской. Видно, здорово ему доставалось от того живодера
со злыми глазами...
Мальчик снова огляделся, хозяина Рэкса и след простыл.
Вот положение! По улице Жуковского неслись грузовые и
легковые машины, как щенок еще под одну из них не попал,
когда дорогу перебегал вслед за мальчиком.
— Рэкс, иди домой! Домой! — сказал мальчик.
Песик смотрел на него жалостливыми глазами и совсем
не хотел никуда идти. Прохожие огибали их, иногда огляды-
ваясь на симпатичного щенка с узкой белой полосой на
морде. Мальчик прошел снова в сторону того дома, где
сразился с незнакомым мальчишкой, даже заглянул во двор,
но никого там не обнаружил. Увидев пожилую женщину с
334
продуктовой сумкой, вперевалку направившуюся к парадной,
сказал:
— Тетенька, вы не знаете, чья эта собака? Из какой
квартиры?
Рэкс был на поводке и послушно следовал за мальчиком.
А сейчас сидел у его правой ноги и тоже смотрел на толстую
тетку. Окинув их сердитым взглядом, та проворчала:
— Надоели вы тут со своими собаками! Все пригадили
вокруг да еще гавкают, как оглашенные!
И скрылась за бурой обшарпанной дверью с нацара-
панным матерным словом. Мальчик обратился еще к не-
скольким жильцам дома, входившим и выходившим из этой
двери, что напротив мусорных баков. Иные пожимали пле-
чами, другие вежливо говорили, что эту собаку не видели
и не знают, чья она. Поразмыслив, мальчик обмотал поводок
вокруг лохматой шеи овчарки, погладил ее и несколько
раз сказал: «Домой, Рэкс! Домой, слышишь?», повернулся
и решительно зашагал снова через проезжую часть к дому,
к которому он и первоначально направлялся, но услышав
визг избиваемого щенка, завернул в другой двор под арку.
За спиной раздался скрежет тормозов, мальчик оглянулся:
Рэкс, волоча, распущенный по асфальту поводок и высунув
длинный красный язык, бежал вслед за ним. Водитель по-
качал головой и уехал, а Рэкс сидел возле ног мальчика
и смотрел ему в глаза, будто хотел сказать: «Не бросай
меня, пожалуйста, возьми с собой?»
Вздохнув, мальчик взял поводок в правую руку и, еще
раз окинув улицу долгим растерянным взглядом, пошел к
следующей арке. Он поднялся по стершимся каменным сту-
пенькам на предпоследний этаж, позвонил в дверь.
— Глеб! У нас дорогой гость! — с улыбкой встретила его
Марианна Евгеньевна Соболева. — И не один, а с симпатич-
ной собачкой!
В прихожей появился высокий, крепкий старик в клет-
чатой ковбойке и синих трикотажных брюках, на ногах —
коричневые тапочки. Он подал мальчику, как взрослому, руку:
— Хорошо, что ты пришел, я собираюсь ночным поездом
в деревню. А когда это вы собаку завели? — он нагнулся и
погладил щенка. — Красивый пес! Чистокровная овчарка.
— Я его нашел... Нет, он меня нашел, — несколько путано
произнес Костя Ланской. Это был сын Василия Глебовича,
а значит, внук Глеба Мстиславовича. Он неторопливо рас-
сказал, как шел от Литейного к деду, услышал визг избива-
емого щенка, немного проучил мальчишку, по-видимому,
хозяина Рэкса, а когда тот позорно убежал, бросив поводок,
делать было нечего... Да Рэкс и сам за ним, Костей, побежал,
даже чуть под машину не угодил, хорошо, что шофер оказался
человеком и притормозил.
335
— Хороши хозяева! — покачал седой головой дед. — Мало
того, что бьют щенка, так еще и бросили на произвол судьбы!
— Может, оставить его? — снизу вверх посмотрел высо-
кому старику в глаза внук.
— Если сможешь воспитывать — оставляй, — ответил
дед. — От хороших хозяев овчарка никогда бы не пошла за
чужим человеком.
— Он бил ее поводком с карабином, а ногой наступил
на хвост, — вставил Костя.
— Ну, вот видишь! — сказал дед.
Во время этого разговора Рэкс переводил свои смышленые
карие глаза с одного на другого, собирал в складки шерсть
на широком лбу, шевелил уже стоящими торчком большими
вытянутыми вверх ушами.
— У меня для него от обеда отличная кость осталась, —
послышался из кухни голос Марианны Евгеньевны.
Рэкс будто только и ждал приглашения, опустив хвост,
неторопливо зашагал на кухню.
— Гляди, понимает! — восхищенно заметил Костя. Щенок
ему все больше нравился. Признаться, Костя давно мечтал о
собаке и именно об овчарке. Он читал книги о пограничниках,
восхищался Карацупой и его верным другом и помощником
овчаркой Индусом. И вот тебе! Нежданно-негаданно у него
появилась собака...
— А мама? — опечалился он. — У нас ковры, чистота...
Мама не разрешит держать собаку.
— Против мамы не попрешь, — согласился дед. — Она у
тебя чистоплюйка...
— Кто? — удивился Костя. Он такого слова еще не
слышал.
— Хм... Чистота и порядок для нее — прежде всего, —
поправился дед. — Ну и что же нам делать с твоим
Рэксом?
— Сначала узнайте, не хватились ли хозяева его, — подала
голос из кухни Марианна Евгеньевна. — Породистых овчарок
так просто на улицу не выбрасывают, мои дорогие.
— Люди, издевающиеся над собакой, не имеют права
держать ее у себя, — твердо возразил Глеб Мстиславович. —
Жаль, что у нас нет общества защиты животных...— он
улыбнулся внуку. — Ну вот мы с тобой, Костик, и организуем
это самое общество. Согласен?
— Ну да! — во весь рот заулыбался тот. — Он лупил его
по голове, глазам, гад! Я ему и сказал, что он — живодер.
— Сказал? — хитро посмотрел на него дед.
— Ну, и маленько поучил, — признался Костя. У них с
дедом были такие отношения, когда обман и ложь полностью
исключались. Дед говорил внуку только правду, и внук отвечал
тем же. А вот дома приходилось иногда лукавить. Отец еще
336
куда ни шло, а мать за правду могла и отшлепать... Это
раньше, теперь Костя всего на голову ниже матери, а вот до
деда ему еще расти и расти... Высокий, прямой с густой
гривой серебристых волос, зачесанных назад, отчего выпуклый
лоб с глубокими морщинами казался громадным. Черты лица
правильные, морщины придавали суровость, крепкая сзади
шея у кадыка была дряблой. А глаза у Глеба Мстиславовича
были светлыми, живыми — они как бы смягчали его суровый,
начальственный облик. У деда и внука было что-то общее,
но Глеб Мстиславович утверждал, что Константин — это
вылитый его отец Мстислав Юрьевич Ланской, пропавший
без вести на войне где-то под Ржевом.
Костя рос крепким мальчиком, любил спорт, в школе
занимался в секции легкой атлетики, играл в футбол, бас-
кетбол, хоккей. Дед всячески поощрял его в этом. Глаза
у Кости, как и всех Ланских — серые, может, чуть потемнее,
чем у деда, волосы пшеничного цвета, иногда отливают
старым золотом, лицо продолговатое, ему десять лет, а уже
появилась упрямая, чуть заметная вертикальная складка на
переносице. В классе Костя самый высокий, правда, есть
одна синеглазая девочка — Аля, которая вровень с ним.
Но ее все и зовут «дылдой». А в баскетбол она играет
лучше всех. И еще одну черту Костя унаследовал от прадеда
Мстислава Юрьевича Ланского — это уверенность в себе,
немногословность, некоторую замкнутость с чужими людьми.
Трудно сходился с одноклассниками, больше дружил с ре-
бятами из спортивного зала, с такими же крепкими, силь-
ными...
От деда он узнал, что его назвали Константином в честь
священника великолукской церкви. И настоял на этом дед,
мать хотела назвать Робертом. «Имя-то нерусское! — возму-
щался Глеб Мстиславович.— Вон какой крепкий русачок
появился на белый свет. В нашу породу Ланских...» Бывая с
дедом в Великих Луках, Костя наведывался на могилу свя-
щенника с внушительным черным мраморным крестом. Этот
крест дед заказал сделать в Ленинграде и сам отвез на
грузовике в Великие Луки.
— Святой человек был, царствие ему небесное, — крес-
тился дед. — Таких, Костик, не много на Руси.
Внука креститься он не заставлял, но говорил, что тот
рано или поздно сам придет к Богу. Вот он сейчас чувствует
присутствие души отца Константина. Все Ланские были
глубоко верующими. С молодым симпатичным священни-
ком — звали его отец' Иоанн — он подолгу разговаривал,
иногда помогал в мелком ремонте церкви: отраду подправит,
шаткую половицу заменит, стены побелит. Оказывается, дед
с бригадой плотников восстанавливал ее после войны. А
в доме при церкви, ранее принадлежащем Ланским, жил
337
теперь старенький дьякон Кондаков. Он сам себе выстругал
из сосновых досок гроб и иногда спал в нем. Обыденно
и спокойно говорил о смерти, мол, отец Константин ждет
его в райских кущах, но срок еще не пришел. И место
для своей могилы определил неподалеку от мраморного крес-
та с датами рождения и смерти отца Константина. Вели-
колукский священник прожил девяносто один год. Понятие
смерть пока было для маленького Кости весьма отвлечен-
ным. Он слышал, что люди умирают, но все это происходило
где-то за пределами его жизни и не задевало детского со-
знания. Дед подарил ему маленькую старинную иконку в
серебряном окладе, сказал, что она когда-то принадлежала
его прадеду Мстиславу Юрьевичу, он сохранил ее в годы
мировых войн, и пусть свято хранит ее Костя. Когда мать
случайно обнаружила в его немудреном детском скарбе икон-
ку и хотела забрать, мальчик не позволил и запрятал по-
дальше. Иногда вынимал из тайника и подолгу вглядывался
в глазастое печальное лицо Иисуса Христа.
— Костик ты же знаешь, что Бога нет! — говорила мать. —
Иконка красивая, ее можно за хорошие деньги продать.
Хочешь, я тебе за нее куплю джинсовый костюмчик?
— Про Бога я ничего не знаю, — тогда ответил ей сын. —
В книжках пишут, что Бога нет, об этом говорят и учителя,
а дедушка верит в Бога. И мой дедушка умнее, чем все
учителя, вместе взятые. Мой дедушка Герой.
— Что же Боженька не спас твоего дедушку от тюрьмы
после войны? — подковырнула мать.
—- Пути Господа неисповедимы, — поразил ее мудрым
ответом мальчик. А он слышал эти слова как раз от
деда.
Ирина Анатольевна пожаловалась мужу:
— Васек, твой отец совсем в старости спятил: отдал
Костику, судя по всему, дорогую икону в серебре, сбивает
его с толку своими религиозными разглагольствованиями.
Чего доброго, скоро в церковь за собой потянет. Это
он настоял, чтобы нашего сына крестили в Спасо-Пре-
ображенской церкви. Я вся извелась, вдруг знакомые
увидят? Ты же сам говорил, что твоего знакомого партийца
чуть из партии не исключили, узнав, что его жена детей
окрестила?
— Когда это было? — вяло возражал Василий Глебович. —
В пятьдесят восьмом. Сейчас на эти вещи смотрят проще.
— Все-таки поговори с отцом...
— Так он меня и послушается! — усмехнулся муж. — Он
в Бога верит, мать, а не в Партию.
Икону Костя перепрятал подальше, теперь никто ее
на найдет. Оставшись один, снова и снова смотрел на
Бога, поднявшего правую руку с длинными пальцами
338
ддя. благословления, а в левой державшего раскрытую
книгу, наверное, Библию. Красивое лицо Христа притя-
гивало взгляд. Икона была старая, тусклая, преобладали
темные тона, но всякий раз мальчик чувствовал какую-то
тихую радость такого общения с древним, непостижимым
пока для его детского пытливого ума...
Из кухни вышел, виляя хвостом, Рэкс. Подошел к маль-
чику, лизнул руку. Светло-коричневые глаза овчарки были
спокойными, добрыми. Костя пофузил пальцы в густую
шерсть, а пес положил ему голову на колени.
— Дедушка, мама не пустит меня с Рэксом домой,—
сказал мальчик. — Она не любит животных. В прошлом году
я хотел завести белых мышей, такой шум подняла. И вол-
нистого попугайчика не разрешила купить. Говорит, от птиц
запах в квартире нехороший.
— Пусть у нас живет, — сказала Марианна Евгеньевна.
— Вот если его перекрасить...
— Что? — сверху вниз посмотрел на него дед. В руках
он держал зеленый вместительный рюкзак.
— Увидят на улице... Ну, тот живодер — и отберет,—
сказал Костя.
— А мы вот что сделаем: я его с собой в Спасское
возьму, — заявил скорый на решения дед.
— И меня, дедушка, ладно? У нас через два дня кани-
кулы...
— Марианна! Позвони Ирине, скажи, что Костя поедет
со мной в Великие Луки. Ну, пропустит два дня — велика
важность! Пусть она принесет, что ему нужно взять с собой, —
он взглянул на внука. — Или сам сходишь домой?
— Она меня ни за что не отпустит, — сказал Костя.
— Звони, мать!
— С вами не соскучишься! — покачала головой бабушка,
однако ушла в комнату звонить. Разговор был долгий, она
позвала к телефону деда. Тот много разговаривать не любил.
Повесив трубку, улыбнулся в бороду внуку.
— Поворчала, но разрешила, Костик! Так что полдвенад-
цатого трогаемся на Витебский вокзал.
— А на собаку нужен билет? — спросил обрадованный
мальчик. И Рэкс, будто почувствовав, что говорят о нем,
заносился по комнате, повизгивая.
— Какая он собака — щенок!
— Ой, дедушка, посмотри! — нагнувшись к подбежавшему
Рэксу, воскликнул Костя. — Он ему чуть глаз не выбил! Этот
живодер.
У щенка кровоточила глубокая ранка. У самого уголка
глаза.
— Теперь и пришли бы за собакой — я не отдал, — сказал
дед. — Марианна, прижги песику чем-нибудь болячку!
339
— Глеб, а как же Костя назад вернется? — обработав
зеленкой ранку щенку, спросила Марианна.— Ты ведь на
месяц собрался, а ему через десять дней в школу?
— Не маленький, один на поезде доедет, — ответил
дед.
— Ну, бабушка, ты даешь! — даже обиделся Костя. — Я
уж сколько раз один приезжал в Ленинград из Великих Лук.
Забыла, что ли?
Марианна не забыла, но Ирина Анатольевна наказала,
чтобы Глеб к 21 января самолично привез Костю из своих
великолукских лесов. Мальчишке десять лет, мало ли что
может случиться в дороге. Выйдет где-нибудь в Бологом на
перрон прогуляться и отстанет от поезда...
Глеб Мстиславович в комнате разложил на паркетном
полу принадлежности к зимней рыбалке: короткие с катуш-
ками удочки, похожий на шумовку черпак для льда, складной
наточенный бур, мормышки, лески, поводки и резиновые
шпули с намотанной на них леской. На них они будут ловить
в лунках щук. Ружье в чехле и патроны уже лежали в рюкзаке.
Косте нравилось смотреть, как дед готовится к рыбалке и
охоте. Сам снаряжал патроны, у него были аптечные весы,
пыжи, капсюли, мерки для дроби и пороха. Этим делом
обычно дед занимался в своем доме в Спасском. Приспособ-
ление для впрессовывания капсюлей в гильзы называлось
«барклай». Почти Барклай де Толли, чей бронзовый памятник
стоит на гранитном цоколе у Казанского собора. Почему так
назвали эту железяку с рукояткой?
Рэкс, помаргивая подбитым глазом, смотрел на приготов-
ления к отъезду. Боком он прижался к ногам мальчика.
— Дедушка, а ты дашь мне там, в лесу, выстрелить?
— В кого?
— В зайца или волка.
— Они, думаешь, там рядком сидят на полянке и под-
жидают тебя? — усмехнулся дед, аккуратно укладывая в
рюкзак охотничьи и рыболовные снасти.— Зверь, Костик,
нынче пуганный — держится подальше от человека. Да и
грех просто так стрелять в живое существо.
— Ты же стрелял?
— В зверей и птиц? Нет. Жалко мне их убивать.
— Зачем же ружье берешь?
— Есть хищники опаснее волков, — туманно ответил дед.
— И ты будешь в них стрелять? — допытывался дотошный
мальчишка.
— Думаю, до этого не дойдет, но пугнуть, конечно, могу...
— A-а, это ты про воров и бандитов! — сообразил
Костя.— Неужели они и там водятся? Я думал, только у
нас, в Ленинграде. По телевизору показывали двоих. Ну
и рожи!
340
Дед не успел ответить, послышался звонок, наверное,
мать принесла зимние вещи сына, продукты. Наверняка
«Геркулес» в пачках. Каждое утро пичкает овсянкой.
— Ну, сейчас начнется, — поднимаясь с колен, сказал
мальчик. — «Костик, закутывай шею шарфом! Костик, надевай
шерстяные носки, не дыши на морозе ротом, а дыши —
носом!»
— Не ротом, а ртом, — улыбнулся дед. — Хорошие советы
никому не повредят, внучок!
— А ты думаешь, они хорошие?
— Иди встречать мать-то, — подтолкнул к двери внука
Глеб Мстиславович.
— Я лучше с ней попрощаюсь...— хмыкнул мальчик,
неохотно выходя из комнаты в прихожую.
— Господи, вы никак собаку завели? — услышал он голос
матери. — Грязи-то будет от нее! Запах, шерсть...
— Что я говорил? — обернулся от двери к деду мальчик. —
Не любит она Божьих тварей!
— Зато тебя любит, — усмехнулся дед. — Пулей примча-
лась!
5. Привет с того света
В Питере свирепствовал грипп, не обошел стороной и
семью Ланских. Скорее всего принесла простуду в дом дочь
Оля. Ирина Анатольевна каждый день отводила ее в приви-
легированный детсад для детей партийных работников. В
шесть вечера забирала девочку. От их дома всего два квартала
пройти. Случалось, и муж, возвращаясь с работы, заезжал за
дочерью на машине. Вслед за Олей затемпературила Ирина
Анатольевна, последний оглушительно зачихал и закашлялся
Василий Глебович. Костя со дня на день должен был вернуться
из деревни. Писем он родителям не писал, как впрочем и
Глеб Мстиславович. Но каникулы заканчиваются и мальчишке
пора в школу.
Грипп с небольшой температурой — это самое не-
приятное дело! Из носа течет, болит голова, горло, голос
становится хриплым, по ночам мучает сухой кашель. Даже
заграничные лекарства в красивых упаковках не помогают.
Известно, что насморк не отпустит раньше трех—пяти
дней, что бы ты не принимал. Вечером пили чай с
малиновым вареньем, ложками ели тягучий мед. У всех
красные носы и воспаленные со слезой глаза. Грипп
страшен своими осложнениями. Всякий раз по радио-
телевидению сообщают о последствиях гриппа. Когда он
охватывает всю планету, то его величают пандемией. Не-
сколько лет назад такой вселенский грипп унес на тот
свет несколько миллионов человек во всем мире. Поэтому
341
Василий Глебович старательно выполнял все указания
врача и жены: первые дни лежал с грелкой, пичкал
себя лекарствами, горькими отварами трав — на этом
настаивала Ирина. Она очень серьезно относилась ко
всем болезням, у них дома целая аптечка самых разных
дефицитных лекарств. Жена берет их про запас в об-
комовской аптеке, где они стоят копейки.
Когда стало получше, Василий Глебович принялся за
чтение книг, которые тоже в обкоме продавали своим. Тут
был богатейший выбор от современной литературы до кра-
сочных художественных альбомов, которые делают за ру-
бежом. За книги приходилось платить без всяких скидок.
Завотделом культуры Николай Сергеевич Пантелеев плакал-
ся, что на книги у него уходит треть зарплаты... Зато и
жаден до книг! Берет даже самые дорогие. Особенно по
искусству. У него все полки заставлены книгами. Вот только
читает ли он их?..
Валяясь с новым романом Юрия Бондарева на диване,
Василий Глебович должен был признаться самому себе, что
последние книги лауреата Ленинской премии слабее, чем его
ранние: «Горячий снег», «Тишина». За модой гонится, что
ли? По роману бродят какие-то малоинтересные личности,
поступки их мелкие, сексуально озабоченные женщины...
Язык у него, конечно, сочный, образный, а вот большого
интереса роман не вызывает. Раздутых критикой «деревенщи-
ков» тоже было скучно читать. Тоску навевали их повести
на Ланского.
Ирина поила какой-то микстурой Олю на кухне, он
слышал их негромкий разговор.
Оля: — Мама, а если бы Костик был дома, он тоже
заболел?
Ирина: — Противный грипп всех укладывает в постель,
доченька. Выпей еще одну ложку?
Оля: — Горькая, мама!
Ирина: — Зато скоро выздоровеешь.
Оля: — Я уже здоровая. У меня ничего не болит.
Ирина: — Покажи язык? И скажи: «а-а-а!»
Отложив книгу, Василий Глебович встал, подошел к
своему письменному столу — он лежал в своем просторном
кабинете с книжными полками и шкафами, — сел, покосился
на черную «вертушку». Ему уже три раза звонил из Смоль-
ного секретарь по идеологии, интересовался: скоро ли он
перестанет нежиться в теплой постели и придет на работу?
Ланской обещал с понедельника, а сейчас только пятница.
Если бы не Ирина — она и слушать его не станет,—
махнул бы на пару деньков на дачу в Комарове. Побродил
бы по берегу Финского залива, полюбовался бы на ледяные
торосы у берега, наверное, на льду полно рыбаков с зимними
342
удочками... И отец с Костей наверняка рыбачат на озере
Янтарном. Зимой ходят через болота и на Жемчужное.
Вспомнив про отца, Василий Глебович нахмурился, выдвинул
нижний ящик письменного стола, достал оттуда папку из
кожзаменителя с блестящими кнопками, подержал в руках,
будто взвешивая, и раскрыл. Иностранный удлиненный кон-
верт без марок лежал в самом низу, под другими бумагами.
В этой папке он хранил старые удостоверения, диплом об
окончании университета, «Похвальные трамоты», любовные
письма, которыми они с Ириной обменивались на заре их
короткого романа. Ирина тоже закончила филологический
факультет университета. И была направлена на работу в
райком комсомола, где они и познакомились поближе. В
университете знали друг друга лишь наглядно. У них разные
курсы, потом Ленинградский университет — это целый
город. Можно пять лет проучиться там и не встретиться
друг с другом. Василий и Ирина были комсомольскими
активистами, поэтому нет-нет да и сталкивались на собра-
ниях. Ирина закончила учебу на два года позже, но волею
судьбы была направлена в тот же самый райком ВЛКСМ,
где Ланской уже работал заведующим идеологическим от-
делом. Роман развивался стремительно, свадьбу отпраздно-
вали пышно. Еще с год Ирина поработала в этой системе,
а после рождения сына стала домохозяйкой. Точнее, женой
партработника. А это было не так уж мало! Иногда жены
ответственных товарищей решали важные вопросы, влияли
на судьбы многих людей. Тот человек, который Ирине не
нравился, вряд ли мог надеяться на быстрое продвижение
по службе...
Ирина была умна, обаятельна, обладала редкостным чув-
ством интуиции. Василий Глебович полностью ей доверял,
у него не было от нее никаких тайн, к советам жены
всегда прислушивался. Над этим посмеивался его отец —
Глеб Мстиславович, называл «подкаблучником»... На отца
Василий никогда не обижался. Такой уж он человек. Но
была у него одна тайна от него, о которой ведали лишь
он с женой.
Вот она, эта тайна. В его руках. Два десятка исписанных
листков тонкой рисовой не нашей бумаги. Получил он это
толстое письмо в день своего тридцатилетия. Тогда еще он
жил на улице Жуковского вместе с отцом и мачехой Мари-
анной Евгеньевной. И отец и мачеха в отпуск уехали в
деревню Спасское под Великие Луки, а он с Ириной и
хорошими знакомыми — комсомольскими работниками —
готовился отпраздновать свою круглую дату. И вдруг звонок
в дверь, незнакомый мужчина в сером твидовом костюме с
кожаной коричневой сумкой через плечо вежливо поздоро-
вался и спросил Глеба Мстиславовича Ланского. Хотя он и
343
чисто изъяснялся по-русски, да и на вид русак, все-таки
пробивался легкий иностранный акцент. Короткие желтые
волосы, зеленоватые глаза, приятная улыбка, на вид лет сорок.
Из нагрудного карманчика пиджака выглядывала стреловидная
защелка ручки «паркер». Поколебавшись, Василий Глебович
предложил незнакомцу пройти — они разговаривали на лест-
ничной площадке, — но тот отрицательно покачал головой.
Наверное, знал, что в те годы приглашать иностранца к себе
в квартиру считалось предосудительным.
— Отец уехал в Великие Луки, — сказал Ланской, за его
спиной слышались в комнате веселые голоса: гости уже
усаживались за накрытый стол, играл проигрыватель. Попу-
лярный в те годы певец Эдуард Хиль что-то пел про лесорубов
и топоры. И еще про птицу иволгу.
— Великие Луки, — озадаченно повторил незнакомец. —
Это далеко?
— От Ленинграда километров шестьсот,— с улыбкой
ответил Василий. Он уже выпил несколько рюмок «Столич-
ной» и, наплевав на осторожность, готов был незванного
гостя пригласить за накрытый стол.
— Вы — сын Глеба Мстиславовича? — проговорил
мужчина. — Вы совсем непохожи на него... Наверное, в
мать?
— А вы видели моего отца?
— Нет. Я видел вашего деда, — сказал незнакомец.
До Василия Глебовича эти слова не сразу и дошли.
Он знал, что внешне у него мало общего с отцом. Мужчина
прав, он пошел в мать. Да и отец не раз говорил, что
Василий будто бы и не из старинного дворянского рода
Ланских... Василия Глебовича это мало трогало: для его
карьеры как раз считалось достоинством пролетарское про-
исхождение. В анкетах он везде писал, что мать его — из
бедных крестьян, а отец — служащий. Да и что он в
детстве и юности знал о дворянах? Разве из романа Тур-
генева «Дворянское гнездо». Со школьной скамьи он усвоил,
что дворяне и помещики — это притеснители простого
народа. Лютые враги советской власти. Октябрьская рево-
люция смела их железной метлой в России, как мусор.
Многие еще в 17—20 годах сбежали за границу, где работали
шоферами такси и официантами. Таких обнищавших бедолаг
показывали в художественных фильмах...
Мужчина в твидовом костюме отказался заходить в квар-
тиру, чиркнул молнией на сумке, достал оттуда вот этот самый
толстый желтый конверт и протянул Ланскому:
— Передайте, пожалуйста, Глебу Мстиславовичу. Ска-
жите, от Царева Георгия Святославовича — друга вашего
деда, Мстислава Юрьевича. Запомните: от Царева. Жаль,
что не застал самого Глеба Мстиславовича... Я много о
344
нем слышал от своего отца и от вашего деда — Мстислава
Юрьевича...
— Деда? — вытаращил на него округлившиеся глаза
Василий Глебович. До него наконец-то дошло, о чем речь. —
Мой дед погиб в Великую Отечественную! Вы что-то путаете.
Мы даже не знаем, где его могила... Он убит под Ржевом в
сорок первом!
— Вы из письма все узнаете, — улыбнулся незнакомец. —
Ваш дед лишился ноги, но выжил. Два месяца назад его
похоронили в форте Нельсон, это в центре Канады. Я был
на похоронах.
Весь хмель вылетел из головы Василия. Он вертел в руках
толстый заграничный конверт и не знал, что делать. Связи
с иностранцами могли обернуться для молодого комсомоль-
ского работника большой бедой... Будто прочтя его мысли,
незнакомец сказал:
— Это последняя воля покойного: передать письмо
сыну — Ланскому Глебу Мстиславовичу. Никто не знает, что
я забежал к вам на минутку. Наш туристский автобус на
Литейном, все пошли в музей поэта Некрасова, ну, а я — к
вам. До свидания. А скорее, прощайте!
— Как вас звать-то? — растерянно спросил Василий
Глебович.
— Иван Георгиевич Царев, — протянул ему руку турист. —
Мой дед Георгий Святославович и ваш вместе воевали еще
в первую мировую. Оба были храбрыми офицерами. И дру-
жили. В форте Нельсон наши дома рядом. Мстислав Юрьевич
и мой дед были компаньонами. Мой дед Георгий Святосла-
вович погиб весной в сорок пятом в Мюнхене. Похоронен
в братской могиле.
— В Канаде... — эхом откликнулся Василий Глебович. —
Вы ведь русский?
— Там много русских, украинцев, а теперь вот от вас
евреи приезжают... Вы знаете, я думаю, скоро ваш «железный
занавес» приподнимется. Вдруг захотите поклониться могиле
вашего знаменитого деда? — он ловко извлек из кармана
пиджака глянцевую визитку и протянул Ланскому. Тот ма-
шинально взял, а в голове уже прокручивались панические
мысли: его дед жил и умер в Канаде, письмо от него... А
если в Большом доме узнают? Все, на его карьере можно
поставить крест! Жил себе не тужил — и вот какая напасть!
Что же делать? Что делать?! Отдать письмо назад? Но оно
ведь отцу...
А Иван Георгиевич уже спускался вниз по лестнице.
Счастье, что еще никто из соседей ничего не видел. Ни одна
дверь на лестничной площадке не открылась. Подождав с
минуту, Василий Глебович спустился вниз, увидел уходящего
к Литейному незнакомца. Вроде бы за ним никто не следит.
345
По улице двигались прохожие, но они не обращали ни
малейшего внимания на спокойно идущего туриста. Туристов
стало в последнее время много приезжать в Ленинград, для
них открывались специальные гостиницы. Не будет же КГБ
следить за каждым?.. Сотрудников не хватит!
С тяжелым сердцем вернулся к себе Ланской, правда,
вскоре повеселел, глядя на очень нравившуюся ему Ирину,
веселые лица друзей из райкома ВЛКСМ, среди гостей
были двое из горкома комсомола. Письмо с визиткой он
предусмотрительно спрятал на кухне под газовой плитой.
Прочесть, конечно, не успел. Когда гости уйдут, прочтет
и припрячет понадежнее... Ах, дед, дед! И надо было тебе
присылать из Канады свой последний привет, да еще с
того света!..
6. Сын мой, Глеб!
На двадцати мелко исписанных страницах Мстислав
Юрьевич Ланской изложил своему единственному сыну Глебу
все, что с ним произошло после того, когда он очнулся в
немецком военном госпитале в Ржеве. Была дождливая осень
1941 года. Мстислав Юрьевич лежал в палате вместе с
ранеными немецкими офицерами, он слышал их резкий говор,
но ни слова не понимал. Забылся немецкий язык, как и
французский, которые изучал в детстве. Палата была про-
сторной, белье чистое, кормили хорошо. Начальником гос-
питаля был немецкий полковник. В палату он входил в
сопровождении трех-четырех русских врачей. Ходячие боль-
ные стоя приветствовали его, Мстислав Юрьевич отворачи-
вался лицом к стене. Однако полковник в накинутом на
зеленый мундир белом халате всякий раз подходил к нему,
отворачивал одеяло, ждал, пока медсестра разматывает бинты,
смотрел на розовую культю выше колена вместо левой ноги,
больно тискал длинными пальцами хирурга, бросал отрывис-
тые реплики врачам. Позже Ланской узнал, что полковник-
хирург лично делал ему операцию. Спас от верной смерти,
потому что развороченная осколком нога уже была тронута
гангреной.
Другой полковник, тоже в немецкой форме, но свободно
говорящий по-русски, пришел к нему в палату, как только
он немного оклемался после операции. И был этот полковник
его старым другом, бывшим ротмистром Георгием Святосла-
вовичем Царевым. У немцев он занимался вербовкой пленных.
Кто соглашался сотрудничать с ними, после отсева и проверки
отсылались в специальные школы для обучения. Скорее всего
шпионско-диверсионному делу, а когда генерал Власов пере-
шел на сторону немцев — пленные пополняли ряды его
армии.
346
— Тебя, Мстислав, уже хотели похоронить, когда немец-
кие офицеры приехали посмотреть на русского героя, яростно
сражавшегося под Ржевом до последнего солдата. Сколько
наших танков вы подбили! А солдат положили!
— Ваших? — впервые разжал губы Мстислав Юрьевич,
глядя на усталое, однако чисто выбритое лицо старого това-
рища. — Ты же русский, Георгий! Дворянин! И пошел служить
фашистам?
— Не все немцы — фашисты, Мстислав. И не все русские
простили большевикам семнадцатый год! Что они сделали с
Великой Россией? Ты что, слепой?, Не перемени фамилию,
и тебя бы как миллионы честных русских патриотов расстре-
ляли большевики-чекисты. Я с немцами до тех пор, пока
они душат коммунистов и комиссаров. Да что с немцами! Я
с самим сатаной готов биться против этой сволочи! Я ведь
верю в Великую Россию. Только освободившись от больше-
визма, она может восстать из пепла. Ты же не слепой,
Мстислав, сам видел, что творили большевики в России, что
сделали с ее народом! Лучших сыновей уничтожили, а всякий
уголовный сброд допустили до власти. Я понимаю, вам всем
там морочили головы большевистской пропагандой, но ты-то,
русский дворянин, старинного рода, чего ты служил им?
Жизнь положил в окопах за них!
— Не за них, Гоша, за Россию, — вяло ответил Лан-
ской. — Большевики — страшное зло для России, а немцы?
Думаешь, друзья? Убежден, они мечтают, завоевав ее, пре-
вратить в свою колонию, а народ — в рабов. Чем они
лучше большевиков? Еще хуже, потому что грабят державу
и все вывозят к себе.
Такие разговоры они вели до самого выздоровления
Ланского. От Царева он узнал, что немцы собирались его с
почестями похоронить отдельно от других, как героя. В самый
последний момент обнаружили, что Ланской еще дышит.
Такого богатыря не просто и убить! Погрузили на машину и
доставили в госпиталь, где его и прооперировали по высшему
разряду.
— Зря меня из могилы вытащили, — уныло сказал Мсти-
слав Юрьевич. — Домой возврата нет, сам знаешь, что там
меня ждет после плена. Да черт с ним, со мной, семью
чекисты истребят! Мою Лену, единственного сына Глеба1 Он
ведь летчик. И род Ланских на нем и кончится... Ты уж,
Георгий, сделай так, чтобы не просочилось за линию фронта,
что я выжил...
— В советских военных газетах писали о твоем батальоне,
о тебе. Посчитали убитым, хотя труп и не обнаружили.
Приводили слова пленного немецкого унтер-офицера, кото-
рый участвовал в бою с твоими солдатами, он сообщил, что
ты геройски сражался до последнего, погиб и похоронен
347
немцами с почестями. А где могила, не смог показать. Да и
кто сейчас разыскивает солдатские могилы?
— Кто я теперь? — шагая на костылях рядом с другом
из госпиталя, вопрошал Мстислав Юрьевич.— Военноплен-
ный или никто? Кому я теперь нужен одноногий? Куда мне
деваться? Что делать? Даже на аккордеоне не умею играть,
чтобы в поездах на хлеб зарабатывать...
— Ты освобожден под мою личную ответственность, —
сказал Георгий Святославович. — Конечно, если бы согла-
сился поработать инструктором в школе диверсантов...
— Это исключено, Георгий, — без гнева, но твердо сказал
Ланской.
— Я так и доложил начальнику школы, — улыбнулся
Царев. — Ты свободен, Мстислав. Можешь идти на все четыре
стороны света. Немцы тоже уважают героев, друг мой. А ты
отличился в двух войнах.
— Идти? — горько усмехнулся Ланской.— На костылях
и куда? Через линию фронта к своим? Или в тыл к немцам?
Мне все пути-дороги закрыты, Георгий. Потому немцы и не
бросили в концлагерь, что я уже неопасный. Разве и впрямь
научиться играть на аккордеоне и на вокзалах, с шапкой у
ног, вернее, у ноги, милостыню просить? Подайте Христа
ради Георгиевскому кавалеру на пропитание? За что Бог так
нас наказывает?
— Жалостливую ты картину изобразил, Мстислав! — по-
качал головой друг. — Значит, один, никому не нужен, идти
некуда? А не подумал о друзьях-однополчанах? О дворянском
и офицерском братстве? Думаешь, мало наших разбросано
по белу свету? Наконец обо мне, своем старом фронтовом
друге? Мы же с тобой пуд соли съели в окопах первой
мировой! Я же знаю, случись такое со мной, ты бы меня не
бросил на произвол судьбы?..
И старый друг сделал ему заманчивое предложение: через
неделю полететь на немецком грузовом самолете в Канаду,
где у него неподалеку от форта Лайара на берегу быстрой
и рыбной речки Лайард, впадающей в Большое Невольничье
озеро, находится поместье. Места там богатейшие, не очень-
то обжитые, еще встречаются индейские племена, так же
как и медведи гризли. В речках рыба лосось, есть бобровые
заповедники, в сосновых лесах полно разнообразной дичи.
Там живут его жена, трое детей, правда старший сын еще
до войны перебрался в США, где женился и преподает
русский язык и литературу в каком-то частном колледже
в городке с истинно русским названием Санкт-Петербург.
Неужели Ланской не знал, что русских, украинцев, бело-
русов, прибалтов довольно много обосновалось в США,
Канаде, в европейских странах? Образовались целые русские
колонии, там свято блюдут православие, построили церкви,
348
свои русские школы. И в Канаду он летит в украинскую
колонию, чтобы набрать там добровольцев, воевать против
большевизма. Украинцы охотнее других пополняют ряды
добровольческих отрядов, сражавшихся против Красной
Армии. И с пленными украинцами почти не бывает хлопот:
идут в полицаи, к Власову — есть такой советский генерал,
который перешел с целой армией на сторону немцев. Разве
Мстислав не знает, что немецкие дивизии уже окружили
Ленинград, стоят под Москвой. Взяты Киев, Минск, Одесса,
Севастополь... Сколько еще продержится почти полностью
разгромленная Красная Армия?
— Продержится, друг, — провидчески сказал Мстислав
Юрьевич. —- Выстоит и попрет до самого Берлина немецких
захватчиков. Русский солдат, защищающий свою Родину,
непобедим, Георгий! Если бы не большевистская банда Ле-
нина, продавшаяся с потрохами немцам, русские одержали
бы победу и в первую мировую.
Царев не стал спорить, снова вернулся к разговору о
Канаде, мол, природа ее очень напоминает нашу русскую,
особенно сибирскую. Тайга, многочисленные лесные озера,
горные хребты, быстрые речки...
— А что я там буду делать? — взглянул на друга Лан-
ской. — Жить у тебя приживалкой?
— Зачем приживалкой? Там тебе сделают отличный про-
тез, будешь управляющим моего имения. Помню, ты ув-
лекался охотой? Там есть, где развернуться! У меня не-
большая фактория, промысловики после охотничьего сезона
привозят туда звериные шкурки, лососевую икру, мороженую
рыбу. Принимаю и бобровые шкурки. Зарплата будет у
тебя приличная, надоест у меня служить — откроешь соб-
ственное дело. Да там русских хватает, познакомишься, и
все для себя решишь.
— Ты добрый ангел-хранитель нашего рода, — обняв
друга, расчувствовался до слез в общем-то суровый человек
Ланской. Ради сына и любимой Елены он будет жить на
другом краю планеты. А кто знает, может, что-то и пере-
менится в СССР после войны, тогда можно будет и весть
о себе послать, а пока жене и сыну лучше считать его
погибшим... И он заставил Царева поклясться, что тот ни
при каких обстоятельствах никому из знакомых не прого-
ворится.
В Канаду вылетели на «Дугласе» в середине ноября 1941
года. Мстислав Юрьевич отчетливо представлял себе, что
видит родные русские поля, леса, оккупированные немцами
города, села, деревеньки в последний раз. Нет ему сюда
больше возврата. Ради жены Лены и сына Глеба он покидает
Россию, причем в самую тяжелую годину испытаний, выпав-
ших на долю его Родины. Немцы трубили на весь мир, что
349
дни советской державы сочтены. Немецкая непобедимая
армия одерживает грандиозные победы, Красная Армия от-
ступает к самому Уральскому хребту. Не сегодня-завтра будут
взяты Москва, Ленинград. Гитлер и его генералы готовятся
к торжественному въезду в столицу России...
Грузовой самолет американского производства был почти
полностью загружен. Похлопывая ладонью в кожаной пер-
чатке по ящикам, коробкам, высокий, подтянутый, в кожаном
пальто Георгий Святославович с улыбкой говорил:
— Ну и жмоты эти немцы! Каждый ящик трофеев вы-
рывал у их интенданта чуть ли не силой! Толкую, что
такие как ты и я после этой треклятой революции все
потеряли в России, такие богатства им и не снились, так
все одно — жмутся, грузят и грузят в составы, следующие
в Германию. Причем хватают все. Займут поселок, город
и на следующий же день начинают грузить в вагоны, на
платформы все, что хоть какую-то представляет из себя
ценность. Вывозят скотину, лес, стройматериалы, цемент,
станки, механизмы, даже видел, как грузили наши пленные
в пульман рогожи... Ну скажи, Мстислав, на кой хрен им
наши рогожи, а?
— Ты лучше их знаешь, Гоша,— хмуро отвечал Лан-
ской. — Служишь им. Кстати, чем ты набил самолет-то?
— А все, что удалось у немцев выпросить,— весело
ответил друг.— Кожа, сливочное масло, отрезы сукна и
шерсти, даже нашу русскую водку, хотя, должен признаться,
она куда хуже «Смирновской».
Немецкая полковничья форма раздражала Ланского, хотя
и ладно сидела на высоком стройном бывшем царском
ротмистре. Хотел обозвать его мародером, но потом подумал,
что все равно немцы бы в фатерлянд увезли.
— Кое-что и тебе на первое обзаведение захватил,—
продолжал Георгий Святославович. — Впрочем, Мстислав, что
понравится, то и бери себе... Я ведь загрузил «Дуглас», чтобы
не гонять его порожняком. Честно говоря, даже толком и не
знаю, что они мне напихали в грузовой отсек.
— Большевики грабили, теперь эти грабят, — с горечью
произнес Мстислав Юрьевич. — Бедная Россия! Бедный
народ!
— Дурак наш народ! — вдруг ощетинился Царев. — Клю-
нул на пустые обещания большевиков и вместе с ними стал
грабить да проливать голубую дворянскую кровь! Царя, ца-
рицу, малых детишек расстреляли как... Я ведь был в Москве,
когда по приказу Кагановича взорвали храм Христа Спаси-
теля... Вот тогда я понял, что Великой России пришел конец.
Такого Бог не простит народу. Большевизм, Чека, эта война —
все это Божье наказание народу за страшную дурость! Нет,
не жалко мне такой народ! Отвернулся от Господа Бога и
350
стал молиться на портреты Ленина-Сталина. А веда они оба —
сатанинские посланники! Особенно этот Ульянов! У него и
облик дьявольский. Видел его портрет в кепочке с кровавой
тряпкой на груди и хитрой улыбочкой? В Москве у Крымского
моста он до войны висел. Огромный намалевали! Так я,
проходя мимо, всякий раз плевался: сатана и сатана! Неужели
народ этого не замечал?..
Туг Ланскому трудно было возразить другу. К Ленину он
относился точно так же, как и Царев. И к большевикам тоже.
Вот тогда, понимая что больше никогда не увидит своей
Родины, он и произнес другу горькие, идущие из самой
глубины души слова:
— В потерянный век мы живем, Георгий. Потерянный
для тебя, для меня, для детей наших, для России... Стоило
ли родиться, чтобы все это видеть и пережить? Почему бесы
победили именно в России? Ты только подумай, сколько
поколений живут без гордости, достоинства, без Бога? Страш-
ное наказание обрушилось на русский народ! Страшнее не
бывает, Георгий! У меня здесь жена, которую я люблю больше
жизни, замечательный сын Глеб — продолжатель рода Лан-
ских. И я уезжаю, вернее, улетаю от них навсегда... Двадцатый
век — потерянный для многих поколений, пока властвуют
сатанинские силы!..
Эти слова своего старого друга часто потом вспоминал
Георгий Святославович Царев. Всего три дня он пробыл
на своем ранчо в Канаде. И с неделю в Монреале. По-
знакомил жену, детей с Ланским, показал ему свое обширное
хозяйство — провез по тайге и вдоль озер-рек на вездеходе —
и снова улетел в грохочущую войной Россию, прихватив
с собой в эту мясорубку три десятка украинских нацио-
налистов, обосновавшихся здесь после семнадцатого. Эти
ненавидели русских, обзывали «москалями» и «кацапами»,
даже косились на Ланского. Впрочем, тот и сам испытывал
к ним презрение: едут воевать со своими. Сытые, красно-
рожие, многие родились здесь, на чужбине, а вот ненависть,
видно, родилась раньше их. Радовались успехам немцев,
освобождению от «москалей» Киева. Летели через океан
восстанавливать «самостийную Вкрайну», а того и не знали,
что хитрые немцы будут их там использовать на самой
грязной работе: охранниками концлагерей, полицаями, ди-
версантами, палачами...
Прочитав советские армейские газеты, данные ему Царе-
вым, где описывался его последний бой под Ржевом, сколько
там немецких танков было подбито, Мстислав Юрьевич еще
в ржевском госпитале решил для себя не возвращаться домой.
Наверняка весть о его гибели в бою — об этом черным по
белому было написано в газете — дошла до жены, сына. Они
его похоронили в своих сердцах и ладно. Безногий калека,
351
что бы он принес им? Одно горе. В СССР преследовали не
только попавших к немцам в плен, но и их родственников.
Особенно жестокие гонения начались сразу после окончания
войны. Преследовались люди, оказавшиеся не по своей воле
в оккупации, выжившие в концлагерях пленные солдаты и
офицеры прямым ходом отправлялись в советские лагеря и
колонии... Об этом, приводя убийственные факты, писали
буржуазные газеты, талдычили по радио... Так что выбор он
сделал правильный.
А Канада? Эта голубоозерная, лесная страна и впрямь
во многом была похожа на Россию. Да и жил Мстислав
Юрьевич далеко от крупных городов. Полюбил роскошную
канадскую природу, со своими обязанностями управляющего
прекрасно справлялся. После того, как ему в Америке сде-
лали удобный протез — почти незаметна стала хромота,—
он стал много времени проводить на природе, в лесу, на
озерах, речках. Очень полюбил бобров, не давал браконьерам
разрушать их плотины и хатки. Удивительные звери! Живут
как работящие люди, все у них рассчитано, выверено. При-
бавится воды в речке — тут же наращивают плотину, спадет
паводок — перестраивают. Деревья валят не хуже лесорубов
и обходятся без бензиновых пил, у них зубы острее на-
точенной стали.
Друг его Георгий Святославович Царев погиб в самом
конце войны в Мюнхене от осколка фугаски, сброшенной
американцами на этот сильно пострадавший город. И могилы
его нет. Хоронили погибших в общих ямах. Так уж слу-
чилось, что через год после этого Ланской сошелся с его
вдовой и до совершеннолетия ее детей стал полным хозя-
ином большой усадьбы и фактории. Царев женился на рус-
ской аристократке еще до войны. Дела обстояли неплохо —
мода на меха охватила всю Европу. После войны люди
хотели жить широко и весело. Бобровые шубы, шиншил-
ловые, шапки из чернобурок, беличьи воротники — все
расхватывалось на пушных рынках. А в далекой России
люди носили широкие штаны, мужчины и женщины —
стеганки и ватники, кирзовые сапоги и валенки и, не щадя
здоровья и сил, восстанавливали разрушенные войной го-
рода-села, заводы-фабрики. Как там его жена Лена и сын
Глеб? Была возможность дать им весточку о себе — после
смерти Сталина и прихода к власти Хрущева (Ланской ни-
когда о таком раньше не слышал) за «железный занавес»
стали допускать туристов из разных стран, в том числе и
из Канады, — но слишком хорошо знал Мстислав Юрьевич
возможности КГБ, не хотел подводить самых близких ему
людей. Он давно мертв для них, пусть так и будет. Вторая
жена его — вдова Георгия Царева — была доброй, душевной
женщиной, но любил он лишь одну свою золотоволосую
352
Прекрасную Елену. Жива ли она? Вот эта полная оторван-
ность от них, неизвестность больше всего мучила его. Только
в снах виделся он с Леной, Глебом. Гулял с ними по
городу Великие Луки, молился в Казанской церкви... Один
раз ему даже приснился гэпэушник Яков Ползун, которого
он задушил в своем доме и похоронил в одной могиле с
человеком, которого этот же Ползун, по-видимому, и рас-
стрелял в застенках ГПУ... Вспоминал и отца Константина,
Николая Васильевича Громова, того же Георгия Царева —
да разве мало на его пути повстречалось настоящих хороших
людей?..
Больше всего злило его, что, имея много денег, он не
мог копейкой помочь близким в далекой нищей России! В
капиталистическом мире не существовало никаких «железных
занавесов», любой гражданин свободного мира мог поехать
куда угодно, кроме СССР. А как мучительно тянуло на Родину!
После войны Сталин турнул со своего марионеточного поста
Председателя Президиума Верховного Совета СССР всесоюз-
ного старосту Михаила Калинина, а на его место назначил
неизвестного Шверника, после смерти Сталина поочередно
возглавляли Совет Министров СССР Маленков, Булганин,
Хрущев... Став Первым секретарем ЦК КПСС, Никита Хру-
щев завоевал своей непредсказуемостью и эксцентричностью
популярность и в капиталистическом мире, заговорили в
печати и о какой-то «хрущевской оттепели», послаблениях
советскому народу, переменах в КГБ, реабилитации репрес-
сированных... Вспыхнула было надежда, что «железный зана-
вес» рухнет и можно будет вернуться и умереть на родной
земле, но с приходом к власти Брежнева снова все вроде бы
стало идти в СССР по старому накатанному пути. Любивший
разъезжать по миру и болтать, соревнуясь в этом с бородатым
верзилой Фиделем Кастро, по шесть часов подряд, не слезая
с трибуны, Никита Хрущев вскоре своими необдуманными
нововведениями совсем разочаровал Ланского. Ни один глава
правительства в мире, ни один президент не обладал такой
могущественной властью, как партийный лидер в СССР. Он
мог пинать великую державу, как пинает на футбольном поле
мяч футболист, не отвечая за последствия и промахи. Отсюда,
издалека, особенно отчетливо виделась прогнившая насквозь
советская система хозяйствования. Какой-то самодур мог
поставить на дыбы своими необдуманными решениями всю
огромную страну, заставить народ делать то, что явно рано
или поздно могло обернуться для страны, этого же народа
огромной бедой, катастрофой!..
Капиталистические газеты «похихикивали», злорадствова-
ли по поводу диких выходок «генеральных» секретарей КПСС,
буржуазным странам всегда были только на руку наши неудачи
и просчеты. А мечтали они о том, что рано иди поздно
12 В. Козлов
353
должен рухнуть этот гигантский исполин, называемый СССР,
ведь он с семнадцатого года стоит на глиняных ногах! Но
вот качался, трещал по швам, но не падал. Слишком уж был
терпелив русский народ, слишком была богатая полезными
ископаемыми страна. Можно было, не собирая свой урожай,
на валюту покупать зерно за рубежом, как и все остальное.
Продавай нефть, лес, цветные металлы...
Весной 1972 года Мстислав Юрьевич — ему уже было
далеко за восемьдесят лет — проснувшись рано утром, по-
чувствовал, что это последняя его весна. Очень мужест-
венным праведным людям иногда дается самим Богом такое
ощущение. И эти Божьи избранники спокойно готовятся
к своей кончине, делают последние распоряжения, прича-
щаются, и без мучений и сомнений душа их отлетает в
мир иной. Он уже знал — это тоже неразгаданная тайна! —
что жена его, Елена Ланская, почила два года назад. Во
сне она являлась к нему, ничуть не осуждала его за вы-
нужденное молчание, вторую женитьбу, правда, сама вто-
рично замуж не вышла, хотя в сорок первом, когда узнала
о гибели в бою мужа, еще была статна и красива. Да и
женихи были... Встречи с Еленой во сне наполняли сердце
Ланского тихой радостью, которой он не делился ни с
кем. Вторая жена его была на пятнадцать лет моложе. Жили
они вдвоем, имели прислугу, несколько работников и управ-
ляющего имением и факторией. Взрослые дети Царева давно
покинули родной дом. Один сын жил в. США, второй —
в Западной Германии, а дочь — в Австралии. Вышла замуж
за богатого помещика, занимающегося овцеводством. Все
были хорошо обеспечены, иногда навещали родителей, но
довольно редко. Как ни хотелось Мстиславу Юрьевичу в
завещании указать, чтобы его похоронили в Петербурге,
где он родился, он отказался от этой мысли. В Нев-
ской лавре находился склеп Ланских. Сохранился ли во
время блокады? Немцы бомбили, из дальнобойных крупных
орудий обстреливали , город. Во сне Елена ему поведала,
что она похоронена в Великих Луках, на Казанском клад-
бище...
Из всего своего немалого состояния с согласия жены он
выделил своему единственному сыну Глебу Мстиславовичу
Ланскому пятьдесят тысяч долларов и построенный им на
берегу речки Лайард, где обосновались сразу три колонии
серебристых бобров, крепкий охотничий дом с большим
участком. В случае смерти сына завещание распространялось
на внука. Не сможет получить его внук — на правнука по
фамилии Ланской. Нотариус как следует покорпел над заве-
щанием и уверил старика, что по всем международным
правилам наследники без особых хлопот получат завещанное.
В Москве и Ленинграде открыты отделения иностранных
354
банков. Остальное все, а это было в несколько раз больше,
чем Ланской завещал своим потомкам, он оставил жене и ее
детям.
Письмо сыну было давно написано, но отправлять его не
спешил даже с оказией. По почте он бы его никогда не
решился отправить: СССР — это не Америка и Европа, где
можно письму доверить деньги и чеки. И что за несчастная,
забитая страна Россия! Стыд и горечь охватывали его не раз,
когда читал в американских и канадских газетах о произволе
и беззаконии, все еще царящем в СССР.
Не сможет сын воспользоваться долларами и землей в
Канаде, пусть достанутся внуку. Откажется или не сможет
получить внук — придется надеяться на правнука. В том, что
древний род Ланских не угас, Мстислав Юрьевич и секунды
не сомневался. Жена свято обещала исполнить его последнюю
волю, ведь она тоже была русской и дворянкой. Перед самой
войной Георгий Святославович успел ее вывезти из Москвы
в Ригу, а когда немцы захватили город, отправить в Канаду,
где он уже успел приобрести тогда еще небольшое поместье
с факторией. Первый управляющий был его близким родст-
венником и все сделал для благополучия дома и семьи
Царевых. Позже племянник отделился и открыл свое собст-
венное дело в Монреале, а управляющим имением стал
Ланской.
На кресте и Библии поклялась супруга отправить это
письмо с документом о наследстве после его смерти, но лишь
тогда, когда его близким в СССР ничто не будет грозить.
Мстислав Юрьевич верил, что такое время придет.
Вскоре вернулся из ФРГ в Канаду младший сын Царева —
Иван Георгиевич. Он продал свое дело там и по просьбе
матери взялся вести здесь все их большое и богатое хозяйство.
Иван очень походил на своего отца, но политикой не увле-
кался да и Россию мало знал. Так, остались лишь детские
воспоминания о Москве, Ленинграде, Риге. У Ивана была
жена-немка и две белокурые дочери.
Мстислав Юрьевич и ему сказал о письме с завещанием
и попросил при удобном случае доставить в СССР лично
сыну, Глебу. Иван Георгиевич пообещал. Взялся через зна-
комых дипломатов наводить справки о месте проживания
Глеба Ланского, так как тот был человеком известным — у
Мстислава Юрьевича незадолго до его смерти появилась книга
о сыне, ее доставили ему из Питера русские канадцы, побы-
вавшие туристами в СССР. Он тоже просил их при возмож-
ности узнать о сыне, его семье! И вот он, Господин Случай!
Турист в аэропорту «Пулково» увидел в киоске «Союзпечать»
книгу о Герое Советского Союза Глебе Ланском.
— Не посрамил Глебушка род Ланских, — прошептал уже
не поднимавшийся с постели Мстислав Юрьевич. О внуке
355
Василии и смерти Елены Прекрасной он тоже узнал из
биографической книги. Были там страницы, посвященные и
ему, Мстиславу Ланскому — Георгиевскому кавалеру, герой-
ски погибшему под Ржевом...
Умер Мстислав Юрьевич Ланской в ночь с десятое на
одиннадцатое мая 1972 года. Умер во сне с легкой улыбкой
на лице. И когда его душа отлетела от иссохшего большого
тела, в изголовье над ним возникла радужно-светлая девичья
стройная фигура в белом. С сияющими золотыми волосами.
И это была его жена Елена Лужина.
7. Кто прав?
Первым душевным движением Василия Глебовича, когда
он прочитал письмо из Канады, было немедленно отдать его
отцу. Но Глеб Мстиславович в это время был с Марианной
Евгеньевной под Великими Луками на озере Янтарном. Про
своего героического деда Мстислава Юрьевича он много
слышал от отца и бабушки Елены Авдреевны Ланской,
которая умерла в 1970 году и была похоронена на Казанском
кладбище в Великих Луках. Все считали деда погибшим
осенью в 1941 году, а у отца хранились газеты, где расска-
зывалось о подвиге Ланского. Елена Андреевна незадолго до
своей смерти передала сыну Георгиевские кресты и другие
ордена и медали, заработанные храбрым дедом еще в первую
мировую войну.
Василия Глебовича стали раздирать сомнения: что теперь
будет? Зная характер отца, он был уверен, что тот молчать
не будет. Он не молчал и в то время, когда за неосторожное
слово можно было снова загреметь туда, где он уже однажды
после войны побывал. Лишь авторитет и покровительство
Николая Васильевича Громова — управляющего Северо-За-
падного треста — спасало отца от больших неприятностей.
Если дойдет до органов и партийного начальства, что у
них, Ланских, родственник был в Канаде, на дальнейшей
карьере Василия Глебовича можно поставить крест. Да и
из партии могут попросить. Пусть дед и не служил у немцев,
но не вернулся после войны на родину, а его друг —
однополчанин Георгий Царев был убежденным врагом со-
ветской власти. У немцев дослужился до полковничьего чина!
И отец был у него управляющим имением в Канаде. Об
этом написано в письме... Что делать? Как поступить? О
наследстве и доме в Канаде он и не думал. Долго дед
прожил за рубежом, раз забыл, как относятся власти в
СССР к людям, имеющим связи с иностранцами! А тут
еще какое-то наследство! Василий и мысли не допускал,
что отец полетит в Канаду за долларами или посмотреть
на завещанный ему дом в лесу! А впрочем, Глеб Мсти-
356
славович непредсказуем, от него всего можно ожидать. Если
ему на наследство наплевать, то уж чтобы поклониться
праху своего отца — Василий знал, что отец очень уважал
его, — способен и полететь. Может, перевезти останки сюда,
в Ленинград? В Невской лавре сохранился склеп графов
Ланских...
Вот ведь не было печали, черти накачали! Был у него,
Василия, единственный человек, который мог бы дать разум-
ный совет... И он обратился к этому человеку — Ирочке, в
которую был влюблен. Даже сделал ей предложение. Все как
на духу рассказал и дал прочесть письмо.
— Спрячь его, Васенька, подальше и больше никому не
показывай, — твердо сказала она, тоже комсомольский работ-
ник. — Сколько людей еще в сталинские времена поплатились
своими жизнями лишь за то, что просто встречались с
иностранцами. А близкий родственник за границей? Да это
катастрофа! Вызовут в Большой дом, замучают допросами,
возьмут под наблюдение... Ты говорил, что в Смольный
собираешься перебираться из райкома ВЛКСМ? Так забудь
про это; если про письмо узнают, навсегда распрощайся с
комсомольско-партийной работой, Вася-Василечек, ты мой
ненаглядный!
— А отец? — потерянно спросил Ланской, хотя мысли
Ирочки совпадали с его собственными.
— Что отец? Он давно уже похоронил своего батюшку...
Стоит ли снова бередить душу старику? Будет мучиться,
переживать, а что он сможет сделать? Поехать в Канаду? Так
его никто не пустит туда. Ты же знаешь, как у нас ОВИР
умеет волынить?
— Он никогда не простит мне, если я не покажу пись-
мо, — все еще колебался Василий, хотя слова Ирочки баль-
замом падали на его сердце.
— Из-за наследства, долларов?
— Ты не знаешь моего отца: наплевать ему на наследство!
Ведь речь идет о том, что Мстислав Юрьевич все это время
был живой и жил в Канаде. Отец и моя бабушка из Великих
Лук всегда верили, что он не погиб на фронте. Понимали,
если он попал в плен и выжил, то ради них не вернется на
Родину. Да и ради чего было бы возвращаться? Тут же
арестовали бы всех и — туда, куда Макар и телят своих не
гонял!
— Поэтому он и не сообщал о себе? — спросила Ирина.
— Надо полагать.
— Васенька, милый, но теперь-то он умер, похоронен
в этой Канаде. Отцу твоему, говоришь, наплевать на
наследство, так пусть лучше спокойно живет, как жил,
и ни о чем не думает. А если в нашей стране что-либо
переменится, наверху станут на такие дела смотреть сквозь
357
пальцы. Я имею в виду — не будут преследовать род-
ственников, у которых родители за рубежом, тогда и
отдашь письмо отцу... Даты там нет?
Даты не было, а конверт был девственно чистым:
ни марок, ни почтовых штемпелей. Послание из Канады
(он про себя называл его «Приветом с того света»)
Василий Глебович надежно спрятал под линолеум на ан-
тресолях, а когда после женитьбы получил отдельную
квартиру, засунул в нижний ящик письменного стола,
под кипу всяких бумаг.
И вот сейчас он снова держал письмо в руках, да он
никогда и не забывал про него: где-то в глубине души
понимал, что поступил подло. И как бы не оправдывал
себя, что хотел как лучше, мол, зачем лезть на рожон,
поступок его был продиктован трусостью. Себе-то можно
было признаться! В стране шла борьба с диссидентами, в
газетах писали о громких процессах над ними, кого не
сажали, так помещали в психиатрические лечебницы. И в
печати на полном серьезе обозреватели утверждали, что толь-
ко ненормальные в нашей замечательной стране могут быть
недовольны существующим строем! Все диссиденты были
куплены сионистами и по их заданию проводили в СССР
антисоветскую кампанию. Писали поклепы на нашу дей-
ствительность, высмеивали русских людей и всю эту гали-
матью печатали у нас в «самиздате», а за границей — в
сионистских изданиях... И Василий Глебович и минуты не
сомневался, что в действительности было так. По роду служ-
бы ему приходилось сталкиваться с отщепенцами, как го-
ворится, пойманными КГБ в Ленинграде с поличным —
печатными пасквилями на русский народ, листовками, злоб-
ными пародиями, эпиграммами... Многие молодые, боро-
датые диссиденты и не скрывали своей ненависти к со-
ветской власти, русским людям. Как правило, это были
неудавшиеся литераторы, которых не печатали и не при-
нимали в Союз писателей, художники, даже ученые, которые
якобы сделали научные открытия, а их не признают в
этой отсталой от мирового прогресса стране... За всеми
этими демагогическими заявлениями скрывались личные ам-
биции, обиды, жадность, а то и просто злобный характер
мизантропа. И главное, никто из них ничего разумного не
предлагал, лишь талдычили о каких-то правах человека на
свободу слова, печати, вероисповедания. Как будто у нас
ничего этого не было? Он, Василий, читал их печатную
дребедень — так блевать хотелось от натуралистических сце-
нок, откровенной порнографии, неприкрытой злобы к пар-
тии, правоохранительным органам. Таким дай волю, быстро
превратят страну в колонию Америки и Израиля, которыми
все они без исключения восхищались. Еще бы! Миллионы
358
долларов оттуда перечислялись в разные диссидентские
фонды. Так и тут липовые «правозащитники» разворовы-
вали все, что к ним попадало. Об этом тоже писали в
газетах. Да и многие скандалы, провокации, которые они
устраивали в Москве и Ленинграде — провинцию Бог ми-
ловал от этой нечисти, — преследовали цель «прославиться»
на весь мир через средства массовой информации и потом
уехать за рубеж, где текут молочные реки в кисельных
берегах...
Да-а, Ирина права, если бы в этой сложной обстановке
кому-то стало известно, что у Ланских умер в Канаде богатый
родственничек, пропавший без вести во время войны, ком-
сомольскому «вожаку» Василию Глебовичу сразу бы был
закрыт путь на партийный Олимп. А Олимпом в своих мечтах
он считал Смольный. Причем, не первый этаж, где разме-
щались обком и горком ВЛКСМ, а второй и третий — вотчины
обкома и горкома КПСС.
Засунув конверт снова под бумаги и вырезки из газет,
Василий Глебович развернул свежие газеты, положенные на
письменный стол женой. Слышно было, как гудела на кухне
электрическая мясорубка: Ирина знала, что он любит кот-
леты. В фарш добавляет луку, чесноку, перцу. Лишь бы
не переложила вымоченной в молоке черствой булки. Лан-
ской уважал чисто мясные котлеты, хорошо прожаренные,
с отварной картошкой. А если откроет банку соленых гри-
бов — подарок Марианны Евгеньевны, — то можно и пару
рюмок холодненькой «Столичной» принять. В порядке ле-
чебной профилактики. Настроение улучшилось. В «Ленин-
градской правде» всю страницу украшала шапка: «Экономика
должна быть экономной!» Леонид Ильич Брежнев «родил»
этот нелепый лозунг и часто повторял его в своих много-
численных на первых порах выступлениях. Это перед смер-
тью он редко выступал, а раньше любил покрасоваться на
экранах телевизоров перед народом... Андропов понемногу
отказывался от брежневских методов управления страной,
а вот этот лозунг пока не отменил. Вспомнился кладби-
щенский анекдот, рассказанный художником Ильиным —
Ирина тоже посмеялась, когда он красочно пересказал его.
Бывший руководитель КГБ занимался своим привычным
делом: преследовал высокопоставленных чиновников, запус-
кавших руку в государственную казну, арестовывал сразу
поджавших хвост диссидентов, закручивал гайки в смысле
укрепления дисциплины. Партийные функционеры лихора-
дочно подстраивались под нового и довольно сурового Хо-
зяина великой державы. В отличие от Брежнева и его ок-
ружения, он пока не стремился совершать политические
вояжи в дальние и ближние капиталистические страны. Кол-
леги из ЦК, частенько наезжавшие в Питер, скупо делились
359
сведениями о новом генсеке. Если про Брежнева многое
было известно, даже такой незначительный факт: Леонид
Ильич в пору своего расцвета как-то пожаловал в город
трех революций, так к нему прикрепили двух симпатичных
официанток из закрытой столовой для высшего «комсостава»
партии. Генсек очень довольный уехал из Ленинграда, при-
хватив с собой в столицу Первого секретаря обкома, ко-
торого сделал секретарем ЦК КПСС, а обе официантки
щеголяли с тех пор с золотыми часиками, подаренными
Ильичом... Обкомовские работники, конечно же, относились
к таким историям дружелюбно-снисходительно, им даже нра-
вилось, что генсек в жизни — не бронзовый памятник
самому себе, а живой человек, со свойственными всем сла-
бостями... Про Юрия Владимировича Андропова ничего по-
добного нельзя было сказать, как и о его личной жизни.
Многие даже не знали, женат ли, есть у него дети? По-
томство Леонида Ильича само громко заявляло о себе скан-
далами, а туг тишь и гладь. Все это немного нервировало
распущенных Брежневым партийных чиновников, но жизнь
продолжалась, привилегии никто не урезал, зарплату тоже,
разве что языком даже в своем товарищеском кругу стали
болтать поменьше да и развлекаться на дачах и турбазах
поосторожнее. Если при Брежневе крупные работники ле-
нинградского КГБ запросто общались с крупными партий-
ными работниками, случалось, и широко выпивали вместе,
то теперь лица кагэбистов стали непроницаемыми как и у
их бывшего очкастого шефа Андропова, да и былая не-
принужденная простота в общении куда-то подевалась...
Дело о переходе ректором в гуманитарный институт про-
двигалось: бывшего секретаря по идеологии перевели в ЦК
КПСС на должность заведующего отделом, а новый пришел
из горкома партии, со второго этажа перепрыгнул на третий.
Ланской был знаком с ним, но теплых отношений между
ними не возникло, так что держаться за него, Ланского, не
будут. Теперь он через секретаря институтского парткома
подготавливал себе почву в вузе. Ректор уже был предупреж-
ден, что весной будет отправлен на заслуженный отдых с
персональной пенсией. Он не возражал — ему было давно
за семьдесят! — но попросил несколько часов в неделю
преподавать историю КПСС, в чем, конечно, отказа не
получил. Теперь нужно было думать о своем преемнике, но
и тут все обошлось: новый секретарь по идеологии, с которым
он уже переговорил по этому поводу, сказал, что сам подумает
на эту тему...
Молодец Ирина! Уйти по собственному желанию с пар-
тийной работы без «прокола» —• это великое дело! Погорел
бы на чем-нибудь, тоже перевели бы на другую работу,
но тогда не пришлось бы самому выбирать «кормушку»!
3€0
Был бы рад, что предложат... Более десяти лет провел Ва-
силий Глебович в Смольном. И уж если за это время не
вырос до секретаря обкома, то можно считать — твоя пе-
сенка здесь спета! Уже больше не вырастешь. Как бы ты
не крутился в «орбите», не умел ладить с начальством,
существует объективный предел твоих возможностей. Хоро-
шо, если ты сам это понимаешь, а если нет? Если ты
самоуверен и глуп? Тогда рано или поздно, но обязатель-
но загремишь сверху вниз, да иногда так, что и кос-
тей не собрать... Были тому примеры! Это только Бреж-
нев мог позволить себе сделать вторым человеком в стране
после него близкого дружка, серого как валенок Констан-
тина Черненко, которого повсюду таскал за собой, как по-
тертый, но любимый чемодан. Но даже это преимущест-
во перед другими кремлевскими старцами не помогло после
смерти своего шефа и друга стать главой страны Констан-
тину Устиновичу. Андропов бесцеремонно отодвинул его
от вожделенного кресла Генерального секретаря, уселся в
него сам...
Запах жареных котлет щекотал ноздри, вызывал аппетит.
На первое будет куриный суп-лапша, стоит в холодильнике
любимый им винегрет.
— Ира-а! — громко сказал он. — Поставь в холодильник
«Столичную»!
— Милый, ты уже забыл, что у тебя был грипп и ты на
бюллетене? — заглянула в кабинет малость раскрасневшаяся
у плиты черноволосая, в кружевном с оборками фартуке
Ирина. Он купил ей его в Хельсинки, куда ленинградские
партаппаратчики чаще всего ездили в командировки. — Разве
можно холодную водку пить?
— Ладно, тогда примем с тобой по рюмке коньяка, —
согласился он с доводами жены, как и всегда это делал.—
Кажется, у нас «Юбилейный» залежался в серванте? Ну,
который подарили грузины?
— Через пятнадцать минут обед, хватит лоботрясничать!
Иди спусти в мусоропровод отбросы из ведра.
— Холодную водку пить нельзя, а выскакивать на лест-
ничную площадку можно? — негромко пробурчал он.
Жена остановилась на пороге, но тут зазвонил телефон.
Не «вертушка». Поколебавшись, Василий Глебович снял труб-
ку. Звонил художник Владимир Александрович Ильин. Голос
как всегда жизнерадостный, этого и грипп не берет! Только
что вернулся из Москвы, выставка прошла удачно — две
картины взяла Третьяковка, в московских газетах появились
хвалебные статьи... Поблагодарил Ланского за помощь, чуть
замешкавшись, спросил:
— Тут ходят слухи, Василий Глебович, что ты уходишь
из Смольного? Врут, наверное?
361
«Вот люди! — покачал головой Василий Глебович. — Уже
пронюхали, черт бы их побрал!» Конечно, он понимал, что
шила в мешке не утаишь, но лишней трепотни да еще на
начальном этапе его перехода в институт лучше было бы
избежать...
— Куда же это я ухожу? — поинтересовался он.
— Как куда? — удивился Ильин.— В столицу нашей
Родины — в ЦК КПСС! Куда же еще из нашей провинции
уходят великие люди? — подпустил фимиаму хитрый лысый
художник.
«Ладно, хоть так — удовлетворенно подумал Ланской.—
Хуже было бы, если бы пустили слух, что снимают...»
— Это в Москве много перемен, а мы — как ты гово-
ришь, — провинция. У нас туг глобальных потрясений не
наблюдается.
Ильин помолчал, по-видимому, осмысливая услышанное,
затем раскатисто рассмеявшись, сказал:
— Я ведь знаю — ты в дружбе крепкий как скала, пойдешь
на повышение, друзей не забудешь! — смех его стал еще
более раскатистым: — Послушай, Вася, какой я анекдот из
столицы привез! Тебе первому рассказываю...
Сидя на кухне за накрытым столом, Василий Глебович
то и дело прыскал, раз чуть не подавился куском.
— Чем тебя так насмешил Ильин? — не выдержала Ирина
Анатольевна.
— Анекдот рассказал... Хочешь послушать?
— Надеюсь, не похабный?
— Даже не знаю, чего меня так насмешило, — на всякий
случай сказал Василий Глебович. Ирина такая, если анекдот
тупой, так высмеет... Не анекдот, разумеется, а его, Ланского.
— Два приятеля как-то пошли на ипподром развлечься, —
начал он.— Люди играют на тотализаторе, решили они
поставить на какую-нибудь лошадь, но так как раньше никогда
не играли, задумались: на какой номер ставить? Один вспом-
нил, мол, дочь сегодня получила за сочинение пять... Поста-
вили на пятерку. Гонг, лошади с жокеями понеслись, и первой
приходит скакун с цифрой пять! Обрадовались друзья, зашли
в буфет, заказали выпить с выигрыша. Когда прикончили
бутылку, один и говорит: «Послушай, Петя, раз нам сегодня
везет, давай поставим еще раз, а?» — «На какой номер?» А
так как уже захмелели и мысли у них стали игривыми, один
и говорит: «Сколько ты раз за ночь можешь?» «Три!» — гордо
отвечает приятель. «Слабак! — ухмыляется другой. — Я пять!»
«Давай поставим на лошадь с цифрой восемь?» — предлагает
первый. Поставили. Гонг, скакуны помчались, и первой к
финишу приходит лошадь с цифрой два... Друзья протрезвели,
почесали в головах и сказали: «Вот не трепались бы, опять
выиграли, мать честная!»
362
Василий Глебович снова зашелся в неудержимом хохоте.
Жена удивленно смотрела на него.
— Дорогой, что тут особенно смешного?
— Анекдот-то с подтекстом!
— Я бы на твоем месте не смеялась...— с намеком
заметила жена. Уж она-то знала возможности своего мужа!
В неделю от силы два раза овладеет ею. А тут аж весь светится,
дурачок, от анекдота, который его же и задевает...
— Не трепались бы, опять выиграли... — вытер платком
выступившие слезы Ланской. — Ох, и хвастуны же эти мужики!
— А ты у меня, Василий, гигант... — поддела жена.
— Я могу, конечно, постараться, но эта чертова работа
все соки выжимает.
— Тяжела шапка Мономаха! Ты гнешь спину на работе,
я тут по дому, как белка в колесе верчусь!
— Нам-то с тобой грех жаловаться на жизнь,— при-
мирительно заметил успокоившийся Ланской. — Все у нас
есть: мебель, квартира, всегда полный холодильник. И дети
у нас хорошие. А вот перейду на новую работу — больше
буду времени семье посвящать. И тебе, любимая, естест-
венно... В институте я сам себе буду хозяин. Съездим за
границу... Куда бы ты хотела, мамочка? В Лондон? Париж?
Или в Венецию?
— Пока еще сидишь в Смольном — пригласи Ильина-то
на дачу? Обещал ведь твой портрет написать? И мой заодно.
— Пусть он нас вместе изобразит...
Василий Глебович вспомнил, что художник по телефону
и не заикнулся о портрете, а до поездки в Москву, где у
него была выставка, частенько напоминал, мол, когда начнем
работу?
— Уйдешь в институт, и дружки твои художники-писа-
тели-журналисты позабудут к тебе дорогу... Разве чго пона-
добишься им, когда нужно будет своих отпрысков в институт
пристроить по блату.
— Вкусные были котлеты, — похвалил Василий Глебович,
вставая из-за стола. — Помочь тебе?
Он никогда не отказывался помыть посуду, вытереть
ложки-вилки, мог даже ковры в комнатах пропылесосить.
Чихать и кашлять он перестал, валяться на диване с газета-
ми-журналами тоже надоело. От книг современных авторов
в сон тянуло. Ирина, стоя к нему спиной у голубой ребристой
раковины из нержавейки — этот немецкий гарнитур он совсем
недавно приобрел, — мыла тарелки. Она была в коротеньком
халате, тесемки фартука двигались на ее выпуклой попке.
Подойдя к ней, Василий Глебович прижался животом, обеими
руками обхватил тяжелые груди. Дома жена не надевала
бюстгальтер. Белые крупные груди возбуждали, и Ланской
любил их гладить, целовать в розовые соски.
363
— Я гляжу, ты уже выздоровел, дорогой, — ласково про-
говорила жена, не поворачивая головы. Зад ее немного
напрягся, покатая спина выпрямилась. Она потерлась твер-
дыми ягодицами о его бедра.— Анекдот тебя навел на эту
мысль? Или коньяк в голову ударил?
— В головку...— рассмеялся Василий Глебович.— Ты
разве его не чувствуешь? — приподнявшись на цыпочки, он
сделал несколько плавных круговых движений.— Черт! Ты
меня так кормишь, что я скоро сам шнурки на ботинках
разучусь завязывать.
— Бегай по уграм, — усмехнулась жена. — Из нашей
парадной трое бегают от дома до Таврического дворца, вокруг
сада — и назад.
— Есть же и другие способы избавиться от живота? —
терся все интенсивнее о ее ягодицы Ланской.— Конечно,
дорогая, с твоей помощью.
— Васенька, сразу после обеда — это вредно, — остудила
жена. — Отдохнем с полчасика, а потом...
— Потом ты меня отправишь в детсад за Олей, — разо-
чарованно прибавил он.
Она развернулась к нему, вытерла мокрые руки о розовое
льняное полотенце и сочно поцеловала в губы.
— Я тебе обещаю, дорогой поросеночек... Погонщик
мулов сегодня свое получит.
— Погонщик мулов? — удивился Василий Глебович.
— Я в одной книжке прочла,— рассмеялась Ирина.—
Что в этих любовных делах не надо торопиться, суетиться,
нервничать — придет время, и погонщик мулов свое получит
от женщины.
— И все-таки, причем тут погонщик?
— Вася, иди почитай Апулея «Золотой осел», — сказала
жена, снова отворачиваясь к раковине, где еще лилась го-
рячая вода на вилки и ложки. — Узнаешь про итальянскую
любовь и про погонщика мулов... Только учти, милый,
сегодня придется с этим... Я не хочу третьего ребенка за-
водить!
— О Боже! — нарочито горестно воскликнул Васи-
лий Глебович. — Ты же знаешь, как я не люблю с
резинками...
— Ну ладно, — сжалилась жена, — там видно будет...
Ирина была страстной женщиной и иногда, чтобы
получить полное удовлетворение, сама сдергивала пре-
зерватив и, усевшись верхом, упершись руками в плечи,
с криками и стонами скакала на нем, как амазонка на
необъезженном мустанге. Это выражение она тоже где-то
в книжках вычитала. Ее тяжелые груди качались у него
перед носом, как гири на старинных часах, верхняя губа
была закушена, миловидное лицо искажалось страстью.
364
Все это заводило в общем-то не слишком искушенного
в любовных утехах Ланского, он изо всех старался не
отставать от не на шутку разошедшейся жены, с ужасом
думая, что вот-вот сейчас кончит, а это — катастрофа!
Ирина всю плешь ему проест, мол, не мог еще чуть-чуть
потерпеть — всю обедню ей испортил! Опустошившись,
Василий Глебович тут же скисал, становился вялым и
уже не представлял для жены никакого интереса. Наверное,
поэтому она всегда спешила получить удовольствие раньше
его. Она-то не скисала, а если и было так, то разве
у женщин это заметишь?..
Василий Глебович любил свою жену и не изменял ей,
хотя и были такие возможности. Он ведь имел дело с
миром искусства, где нравы далеко не строги. Сколько раз
слышал от отца, что все мужчины Ланские были однолю-
бами, хорошо жили со своими женами. И это в наш,
«потерянный век» — тоже выражение отца, — когда семьи
рассыпались, как прошлогодние ласточкины гнезда, слеп-
ленные из грязи...
Вспомнился последний разговор с отцом перед его
отъездом с сыном Костей в Великие Луки. Они сидели
в кабинете, а Ирина готовила обед на кухне — Глеб
Мстиславович нагрянул в воскресенье без звонка — да
он и привычки такой не имел, предупреждать о своем
приходе. Надо сказать, что бывал он у сына редко.
Особенно, когда они переехали на улицу Воинова в четы-
рехкомнатную квартиру. И как подозревал Василий, отец
не так хотел его с женой повидать, как своего внука —
Костю. Олю он тоже любил, но все-таки не так, как
мальчишку.
Высокий, крепкий как дуб, с серебряными густыми во-
лосами — странно, что Василий заметно лысел! — крупным
мужественным лицом, изрезанным глубокими морщинами на
лбу и у носа, отец ходил по просторному кабинету с много-
численными книжными полками, мягким синим вьетнамским
ковром на полу и болгарской стенкой цвета мореного дуба.
Костя, не зная, что пришел дед, гулял, Оля играла в куклы
в детской, слышался ее тонкий голосок, что-то выговаривав-
ший кукле. Старший Ланской был в толстом свитере ручной
вязки — Марианна Евгеньевна сама вязала свитера, носки, —
синих просторных брюках, на ногах бархатные тапочки.
Наверное, Ирина подсунула, отец мог по растерянности и не
снять обувь.
— ...социализм! Социализм! Его придумали, Вася, Марк-
сы-Энгельсы-Ленины для русских дураков, если хочешь
знать! Ведь в историю и можно въехать лишь на какой-
нибудь, даже бредовой идее. Сначала эта вшивая боро-
да Маркс со смотрящим ему в рот Энгельсом придумали
365
манифест: «Призрак бродит по Европе, призрак коммуниз-
ма...» Ни черта не бродило по Европе — бродили бородатые
бесы и морочили добрым людям головы! И Маркс и Ленин
ненавидели людей, боялись их. И все их теории и фило-
софии были как раз направлены против человечества. Еще
в молодости Маркс, участвуя в сатанинских оргиях, писал
в своих бездарных стихах, что он, когда умрет, утащит на
тот свет половину человечества! А у нас из него сделали
чуть ли не бога! Уж тогда и нужно было величать его
собственным именем — сатаной, как и вашего любимого
Ленина!
Дико было Василию Глебовичу слышать такие речи от
отца. Он с ужасом думал, нет ли в его новой квартире
подслушивающего устройства? Тогда все будет известно ор-
ганам... А отца не остановишь! Выйдя на пенсию, он стал
ходить в Публичку, рыться в разных архивах... Вон чего про
Маркса откопал!
— Знаешь, что Черчилль в своих мемуарах (даже ме-
муары Черчилля прочел!) написал? «Капитализм — это
неравномерно распределяемое богатство, социализм — рав-
номерно распределяемая нищета!» Лучше не скажешь!
Умный был мужик, и люто ненавидел большевизм всю
свою жизнь...
— Во время войны-то дружил с нами, сколько раз со
Сталиным на конференциях встречался, — вставил сын, рас-
сеянно поглядев на потолок, будто там и впрямь спрятан у
люстры микрофон.
— Когда Гйтлер взял Англию за горло, не до политики
стало, лишь бы выжить! — возразил отец.— Он и самого
сатану полюбил бы ради спасения своей Англии. Чуть ли не
обнимался со Сталиным в Ялте, а кончилась война — и снова
обрушился на СССР, на вашу партийную братку! Говорю
же, большой умницей был этот губастый толстяк... Туг я
прочел книжку философа Владимира Соловьева... Слышал
про такого?
— Он историк?
— Сергей Соловьев — историк... — усмехнулся отец. —
Отец Владимира. Эх ты, заведующий пропагандой, а ни хрена
не знаешь великих ученых-философов России! Небось, и
Николая Федорова не раскрывал? Розанова, Бердяева, Кро-
поткина?
— Кого вспомнил! — хмыкнул сын. — Даже Кропоткина!
Он же генерал?
— Ученый-географ, — снисходительно пояснил отец.—
Был отцом русского анархизма.
Василий Глебович поражался неуемной энергией отца:
на старости лет ходить в Публичку и читать наверняка
запрещенные книги! Слышал в университете эти фамилии
366
Василий, но лекторы так подавали их труды, что и читать-то
не хотелось, мол, примитивная буржуазно-идеалистическая
философия... Лекторы марксизма-ленинизма настоятельно
рекомендовали штудировать Ленина, Маркса, Энгельса, Ге-
геля, Бебеля...
— Так вот что сказал Владимир Соловьев (отец шпарил
по памяти): «Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий
во зле мир обратился в царствие Божие, а только в том,
чтобы он — до времени — не превратился в ад». А вы,
большевики, растоптав все человеческие права, создали-таки
при помощи сатанистов ад в России! И придется вам скоро
отвечать за все содеянное... Неужели ты не чувствуешь ни-
какой ответственности?
- Не я же все это создавал, папа! Не брал штурмом
Зимний, не расстреливал царя с детьми! — не выдержал и
взорвался флегматик Василий Глебович, позабыв про мнимые
подслушивающие устройства.— Я родился при советской
власти, она дала мне высшее образование...
— Отравила твои мозги лживой сатанинской пропаган-
дой, — вставил отец.
— Что было раньше, я знаю как и все, из истории...
— Написанной купленными с потрохами лжеисторика-
ми! — снова ввернул отец.
— Ну почему ты меня все время в чем-то обвиняешь,
папа?
Глеб Мстиславович остановился напротив сына, сидящего
за письменным столом — давнишняя привычка партийного
функционера; за столом он чувствовал себя увереннее, как
Антей, коснувшийся пяткой земли, — молча посмотрел ему
в глаза и вздохнул:
— Виноват, наверное, я сам... Нужно было тебе сызмаль-
ства все растолковать, объяснить. Мой отец тоже не торопился
просвещать меня.
Отец открыл ему правду о себе. Это случилось во время
войны на станции Куженкино, под Бологим. Их последняя
встреча... Мстислав Юрьевич рассказал ему про древний род
Ланских, дворянство, почему ему пришлось сменить свою
фамилию на Телятникова... Много чего тогда отец рассказал
Глебу тем прохладным днем, когда они встретились в доме
у тетки Лужиной. И с тех пор Глеб Мстиславович на мир
стал смотреть другими глазами. А уж после колымских лагерей
окончательно прозрел, и вся правда о несчастье, обрушив-
ш мся на Россию в семнадцатом году, открылась для него.
Но он честно работал с Громовым, много сделал для того,
чтобы Северо-Западный трест стал в стране передовым пред-
приятием. Вон сколько у него «Похвальных грамот», даже
два ордена за трудовое отличие. Это плюс к тем военным
орденам и званию Героя. Протест его большевистскому строю
367
выразился лишь в том, что больше в партию не вступил,
несмотря на сильный нажим.
Сыну он поведал историю их рода после того, как тот
закончил университет, но в отличие от него, на Василия
все это не произвело впечатления. Разве что испугался,
как бы дворянское происхождение не повлияло на его даль-
нейшую карьеру. Но быстро успокоился, вспомнив, что мать
его происходила из бедных крестьян Торжковского уезда...
Очень не одобрял партийную карьеру сына Глеб Мсти-
славович, может, поэтому и отношения их друг к другу
охладели, а когда Василий стал работать в Смольном, отец
еще больше отдалился от него, перенеся всю свою любовь
на внука.
— Не в нашу ты породу уродился, Василий. Или наш
древний род с тебя начинает мельчать? — как-то с горечью
сказал он сыну.— Помнишь, пришел раз домой весь в
слезах и с разбитым носом? Уже в девятом классе учился?
— Не помню,— пробурчал Василий.
— Из-за чего-то подрались в нашем дворе, — продолжал
отец. — И парнишка-то был щуплый, на вид слабее тебя, а
вот отделал! И ты даже сдачи ему не дал! Пришел домой
жаловаться, мол, батя, иди проучи драчуна! Да какой бы
Ланской позволил дать себя избить? Слава Богу, Костя растет
крепким парнем. Этот наш Ланской... Сам ведь знаешь, как
мы, Ланские, воевали! И прадед твой, генерал Ланской, был
героем. Его фамилия золотом выбита навеки в Кремле в
Георгиевском зале. И дед твой, Мстислав Юрьевич, был бы
туда занесен, да большевистский переворот помешал...
Видя, что отец задумался, глядя в окно на Таврический
сад, Василий Глебович, желавший прекратить этот непри-
ятный для него разговор — не всем же быть героями? —
примирительно сказал:
— Ведь ни дед мой, ни ты — ничего плохого не сделали
для страны, в которой жили и родились, верно? Больше
того — героически воевали с лютыми врагами России. Зна-
чит, защищали и ее строй, правительство? Так чего же ты
меня упрекаешь, что я верой-правдой служу этому же самому
строю?
— Мне не нравится, Вася, что ты работаешь в Смоль-
ном, — помолчав и уже без прежнего запала, ответил отец. —
КПСС изживает себя как руководящая структура, может, ты
из бывшего кабинета Смольнинского института благородных
девиц и не видишь, что в мире происходит, а я побывал в
глубинке, поездил по стране. Понимаешь, партия оторвалась
от жизни, замкнулась в себе и сверху вниз смотрит на народ.
Черт с ним, пусть партийные чиновники жируют, катаются
как сыр в масле — с этим еще можно мириться, страна
богатая, прокормит их, но партия влезает во все дырки, везде
368
указывает и учит. И кого? Профессионалов, специалистов!
Многому научил крестьян Хрущев, уничтожив скотину и
фруктовые сады в деревнях? А эта дурацкая кукуруза? Да
куда ни глянь, везде твоя партия приносит стране, людям
только один вред. А ты и тебе подобные в Смольном, на
Старой площади в Москве на живую нитку языками латаете
прорехи в ее бездарном хозяйствовании, оправдываете в
газетах-журналах ее дурацкую политику, вбиваете своей аги-
тацией и пропагандой в головы людей веру в эту партию,
придумываете разные лозунги, вроде: «Партия — ум, честь и
совесть!..» С момента ее зарождения не было у партии ни
ума, ни чести, ни совести! Я туг откопал кое-что в архивах
про добренького Ильича, «железного» Феликса и прочих
«революционеров»... Ненавидели свой народ, грабили его,
продавали за границу накопленные царями богатства... Ушел
бы из Смольного, Вася?
— Куда? —• угрюмо обронил сын. — Я больше ничего
делать не умею.
— Кроме как языком трепать! — желчно усмехнулся отец.
— Что-то мы и делаем, — вяло возразил сын.
— Лучше бы вы ничего не делали, — буркнул отец. — Где
Костя? Пойду поищу его на дворе.
— А как же обед? — выглянула из кухни Ирина Анато-
льевна. У нее хватило ума не спорить с тестем. — Я уже стол
накрываю.
Глеб Мстиславович пообещал ей вернуться с Костей, но,
видно, не нашел его и ушел домой. Не так уж далеко от
улицы Воинова до улицы Жуковского, где он с Марианной
Евгеньевной жил. Мог бы получить и получше квартиру, но
не захотел.
Воспоминания стали стираться, почему-то вспомнилась
Ялта, цековский санаторий, белый пароход у пирса...
Ирина Анатольевна в расстегнутом халате вошла в комнату
из ванной вся благоухающая, надушенная.
— Ты еще и кровать, Васенька, не расстелил? — сказала
она, видя, что муж уже посапывает на диване.
— Чуть позже, мамочка, —- не открывая глаз, пробормотал
он. — Сосну с полчасика, а?
Ирина Анатольевна бесцеремонно затормошила его, при-
жимаясь горячим обнаженным телом к его круглому губастому
лицу.
— Вот еще! Завел, понимаете»женщину, а сам «сосну»!
Соснешь после, мой поросеночек! А ну, живо в ванную и
почисти зубы, а я постель разберу.
В этом доме командовала парадом Ирина Анатольевна.
Правда, и подчинялся ей Василий Глебович с удовольствием...
Погладив полные белые ляжки жены, он чмокнул ее в пупок
и поспешил в ванную.
369
8. Шаг вниз
Буквально на второй день, как Василий Глебович покинул
Смольный, домой пришел молодой вежливый мужчина с
коричневым чемоданчиком и отключил в кабинете черную
«вертушку». Ректору гуманитарного вуза не положено ее иметь,
так же как и персональную черную «Волгу». А ведь в последней
машине с антеннами был радиотелефон. Можно было прямо
на ходу брякнуть любому абоненту в черте города. Он ради
пижонства иногда звонил из «Волги» своим знакомым твор-
ческим работникам, когда направлялся с женой в гости.
Машина ректору вуза положена, только не смольнинская, а
горисполкомовская. Причем «разъездная», то есть, тебя при-
везут на работу и тут же уедут, понадобится машина — проси
секретаршу, чтобы вызвала из исполкомовского гаража. И
приехать может уже другая. Неприятно было чувствовать себя
на несколько ступенек ниже, чем ранее был... И кабинет в
институте был поскромнее, чем в Смольном, и секретарша
не такая вышколенная, запросто могла без доклада пустить
к нему любого сотрудника. Да что сотрудника! Развязные,
крикливо одетые в джинсы и куртки с иностранными над-
писями студенты и студентки прорывались... Утешало лишь
одно: зарплата осталась прежней, и можно было пользоваться
распределителями и закрытыми магазинами. Но это уже по
части жены. Сам Ланской не любил шастать по магазинам
и складам, уже много лет Ирина Анатольевна сама выбирала
ему костюмы, рубашки, обувь. Умница, в свое время задешево
купила модные болгарские дубленки себе и ему. Работая в
Смольном, Василий Глебович ее не носил, там не принято
было это. Партработники носили так называемые «скрытые
дубленки»: финские теплые пальто из непромокаемого мате-
риала с узким норковым воротником. А подстежка была из
великолепно выделанной овчины. Зато теперь Ланской ще-
голял в коричневой дубленке с накладными карманами и
темной пыжиковой шапке. И меховые зимние сапоги под
цвет дубленки.
Ирина Анатольевна на второй же день пришла в институт,
познакомилась с секретаршей — пожилой, некрасивой жен-
щиной, курящей «Беломор» и печатающей на старом «Унде-
рвунде». Будь бы секретарша молодой, она заставила бы ее
уволить, а эта не вызвала никаких возражений.
Жена у него, конечно, умна и хитра... Это она посове-
товала сказать Глебу Мстиславовичу, что вот он, Василий,
как послушный сын, добровольно ушел с партийной работы...
Но отца не так-то просто было провести. Ухмыльнувшись
он, изрек:
— А что, крысы уже бегут с тонущего корабля?
370
— Я бы не сказал, что корабль дал течь... — в тон отцу
ответил Василий. Распрощавшись с должностью заведующего
отделом пропаганды и агитации, он стал позволять себе
более-менее смелые высказывания.
В феврале 1984 года похоронили Андропова, так и
не сумевшего по-настоящему разворошить партийный му-
равейник. Но шуму все равно было много: снимались
с постов проворовавшиеся чиновники, прижала хвост Га-
лина Брежнева, начались громкие разоблачения в рес-
публиках Средней Азии. По телевидению показывали тай-
ники с мешками денег, банками с бриллиантами и зо-
лотыми монетами на многие миллионы рублей. И все
это находили у секретарей ЦК союзных республик, круп-
ных руководителей. А избрание Генеральным секретарем
Черненко повергло страну в шок и большую скуку. Чер-
ненко знали, как верного холуя Брежнева, ничем себя
больше не проявившего на высоких постах, которые ему
щедро предоставлял бровастый Ильич, неизвестно за какие
заслуги. Даже был удостоен Ленинской премии. За что
и когда? Никто не знал. Зато все знали, что он больной,
еле-еле ворочал языком на торжественных похоронах Анд-
ропова. Да что они там, старики, с ума сошли? Неужели
никого помоложе нельзя было избрать? Прошло какое-то
время, и Черненко просипел на каком-то очередном пле-
нуме, что надо бы повернуть в России реки вспять.
Направить их в республики Средней Азии. Кто ему такую
бредовую идею навязал? Тут уж и послушные средства
массовой информации не выдержали и стали публиковать
разгромные статьи по этому преступному проекту. Воз-
мутились крупные ученые-экологи. Осуществление этой
адской идеи грозило уничтожением десятков тысяч де-
ревень в центре России, заливом плодородных пахотных
земель, лесов... Каждый новый генсек обязательно начинал
свою деятельность с какой-нибудь крупной аферы, которая
в результате приносила одни убытки и бедствия стране
и ее народу. Будь то целина, кукуруза, «великие стройки
коммунизма»...
Как не был лояльно настроен ко всему, что проводила в
жизнь партия, Василий Глебович, но тут и он понял, что
кремлевские старцы окончательно хотят погубить и так уже
разлагающуюся, как труп, страну. Сами стоя на краю могилы,
они и державу тащили туда за собой. Даже всесильные
богоподобные в глазах своих подданных фараоны довольст-
вовались меньшим: прихватывали с собой в пирамиды лишь
жен, слуг, скакунов, запас еды...
— Знаешь, что, Вася, — сказал ему в тот раз Глеб Мсти-
славович. — Какая страшная штука — власть! Эти в Кремле-то,
ну, старики-пенсионеры с солидными стажами... Судя по
371
Брежневу, так уже полные маразматики, а как цепляются за
власть, а? Руками и вставными зубами! Ушли бы себе на
покой и жили еще кто знает сколько лет, так нет — подавай
им власть, власть, власть! А получив ее, тут же загибаются.
И знаешь, почему? Да потому, что власть — это не только
слава, вседозволенность, а и громадная ответственность. И
эта тяжесть, хотят они этого или нет, обрушивается на
немощных стариков и убивает их. И еще ненависть народа.
Пишут ведь ученые, что энергетические волны, исходящие
от миллионов людей, способны убивать врагов человечества...
А Бог? Как бы Он не наказывал русский народ за содеянное
в семнадцатом большевиками, все же не оставит православных
в беде. Поможет. Но для этого нужно в Бога верить, любить
Его и каяться за совершенное дедами и прадедами в те
страшные годы.
Запомнились Василию Глебовичу и такие слова отца:
— И года не пройдет, как Черненко похоронят. Не на
месте он. Это сатанинские силы ставят таких людей на
высокие посты. Нет настоящего хозяина — нет и порядка в
ней. Над нами весь мир смеется! И вот тебе еще одно
доказательство краха твоей любимой партии: если таких
незначительных людей ставят во главе огромного государства,
то плохи дела партии!..
А его бывшие коллеги по Смольному, наоборот с при-
ходом Константина Устиновича Черненко почувствовали об-
легчение: все возвращалось, как говорится, на круги своя:
снова можно было пить-гулять, пользоваться всеми приви-
легиями. Те, кого Андропов было прижал к ногтю, снова
на брюхе из-под домашнего ареста поползли к трону, по-
сыпая пеплом повинные головы... Даже воспрянули духом
родственники Брежнева и его близкие проворовавшиеся дру-
зья. Всех потихоньку возвращали к сладкой кормушке... Еще
жив был тяжело больной Черненко — отец оказался про-
видцем: став генсеком Константин Устинович сразу же силь-
но сдал, по сути дела заделавшись живым трупом,— а в
Кремле уже шла тайная борьба за власть. Не наученные
горьким опытом своих предшественников, один за другим
прямо с генсековского трона сходивших в могилу, старики,
сговариваясь между собой, оттесняли более молодых. Чуть
живого Черненко таскали на Пленумы и Политбюро, уст-
раивали выборные кампании, то всплывал ленинградец Ро-
манов, то москвич Гришин, где-то мелькал молодой с меткой
дьявола на лбу Горбачев — этому в народе симпатизировали.
Не за дела его, а за молодость. Уже не было сил людям
смотреть на кремлевских развалин, что-то бормочущих по
бумажке с телеэкранов. А этот в пику им старался про-
износить речи без бумажки, что поражало и восхищало не
привыкший к подобному народ. Даже вешая друг другу
372
Звезды Героев, они по бумажке читали короткие поздрав-
ления. Путались иногда в трех словах, потешая миллионы
зрителей и удивляя мир.
Как был позже благодарен своей жене Василий Глебович,
что она настояла на его уходе из Смольного! Но семидеся-
тилетняя пирамида, воздвигнутая на горе народу и Отечеству
Лениным-Сталиным, рухнула позже, а пока Ланской посте-
пенно осваивал свою новую должность, знакомился с кол-
лективом. Сомнений он не ведал: настоящий коммунист
может руководить на любом посту. Эта партийная истина
была крепко вбита ему в голову. Мало того, что он возглавил
гуманитарный институт, так и намеривался в нем читать
лекции по марксизму-ленинизму. Все-таки он закончил по
этой специальности университет имени Жданова. И немед-
ленно стал собирать материал для кандидаткой диссертации.
В 1985 году он ее защитит, а через пару лет — докторскую.
Ирина Анатольевна не позволит долго раскачиваться. Заве-
рила, что сама будет ходить в Публичку, Музей истории
КПСС, собирать для него материалы, делать выписки из
архивов и прочее...
Отец как-то назвал его «подкаблучником». Да ради Бога!
Под каблуком такой жены-умницы одно удовольствие нахо-
диться! Ирина, пожалуй, больше его самого заботится о его
карьере. Честно говоря, он не знал, смог бы без нее так
высоко взлететь, как сейчас взлетел? Ведь многие его одно-
курсники разъехались по стране и преподают в провинциаль-
ных вузах и школах, а чтобы хоть один из них стал ректором
вуза, об этом он не слышал.
По привычке он все еще ездил в спортивный оздоро-
вительный комплекс, где встречался со старыми знакомыми,
но что-то изменилось. Все так же потели в сауне, парились
с березовыми вениками в русской парной, выпивали за
длинным деревянным столом, шутили, смеялись, рассказы-
вали анекдоты, но машина с антеннами уже не ждала за
окном. Приходилось просить заведующего отделом культуры
Николая Сергеевича Пантелеева, чтобы он подкинул до ин-
ститута. Тот, конечно, не отказывал, но в машине сидел
нахохлившийся, едва отвечал на реплики. А когда в мае
Василий Глебович по телефону попросил его заехать за
ним в институт — они собирались в сауну, — тот ответил,
что очень спешит и на счету каждая минута... Помолчав,
прибавил, что в четыре дня у него встреча с приехавшим
из Франции знаменитым певцом. В тот четверг Василий
Глебович не поехал в сауну и больше уже не звонил бывшему
коллеге насчет машины, а тот и не подумал хоть бы раз
сам позвонить, поинтересоваться, как жизнь, работа? Под
опекой заведующего отделом культуры обкома таких рек-
торов, каким стал Ланской, не счесть.
373
Но больше всех его удивил лысый улыбчивый художник
Владимир Александрович Ильин! Пока оформлялся переход
в институт, у Ланского выдалась свободная неделя, которую
они с женой решили провести на даче в Комарово: в конце
февраля был снегопад, так что можно было покататься на
лыжах. С детьми согласилась побыть дома Марианна Евге-
ньевна. Муж ее все еще рыбачил в Спасском на своем озере
Янтарном. Ирина вспомнила, что Ильин обещал написать их
портреты. Раньше Василию Глебовичу все было недосуг, а
тут такой случай... Он позвонил Владимиру Александровичу —
на обкомовской даче тоже был телефон — и пригласил его
к себе, сказав, что теперь у них будет время для работы над
портретами.
— Портретами? — удивился Ильин.
— Ирочка тоже мечтает увековечить свой образ у
такого известного мастера, — с улыбкой ответил Василий
Глебович.
— Погоди, что у нас сегодня? Среда? Завтра четверг,
банный день... А ты что, не приедешь в сауну?
- Я же на даче. Погода отличная, даже солнце светит,
на заливе торосы, благодать... С какой электричкой тебя,
Володя, встречать?
— Разве что в субботу,— вяло говорил художник.—
Наверное, лучше с утра? К тебе с Финляндского?
— Ты же был у меня не раз, — сказал Ланской. — Забыл,
что ли?
— Сейчас у нас экзамены в институте, совсем башка не
соображает! Лады, в субботу буду.
В субботу он не приехал, напрасно Василий Глебович
мерз даже в дубленке на продуваемой ветрами комаровской
платформе. Пропустив две электрички, зашел в магазин и
взял бутылку армянского коньяка, каким-то чудом заброшен-
ного сюда.
— Не приехал? — покачала головой Ирина Анатольевна.
Она принарядилась, даже стол уже накрыла.— Теперь не
приедет.
— У него экзамены, говорил...
— Да нет, Васенька, дело тут не в экзаменах... Не нужен
ты ему больше. Одно дело, когда был в Смольном на такой
должности, а другое — ректор института. Он сам почти
академик.
— Я его считал хорошим приятелем...
— У тебя, когда ты работал в райкоме комсомола, тоже
было много хороших приятелей. А как сел в кресло завотделом
в Смольном, куда они подевались, твои приятели? Разве
забыл, как просил меня подойти к телефону и сказать, что
тебя дома нет? А сам как с ними разговаривал? Сквозь зубы
и морщился. Ведь каждому от тебя что-нибудь нужно было.
374
— Ты же сама говорила, что, придя в Смольный, надо
менять круг наших знакомых.
— Я разве тебя осуждаю? Все ты делал правильно, но
теперь твой рейтинг — как пишут в газетах, поменялся, ниже
стал, чем в Смольном. Я уверена, что это временно... Придется
с этим смириться и заводить новых знакомых.... Такова жизнь,
мой дорогой! А они, прихлебатели, еще пожалеют, что так
обошлись с тобой!
Это верно. Став заведующим отделом обкома, Василий
Глебович постепенно отдалил от себя бывших комсомольских
приятелей. Ему уже неприятно стало слышать в коридорах
Смольного или в столовой от инструктора райкома такие
слова: «Привет, Васек! Когда поедем на охоту? Говорят, зайцы
прямо на дорогу выскакивают!»
Первый секретарь райкома увлекался охотой на Ка-
рельском перешейке в пограничной зоне, ну, и другие
сотрудники райкома потянулись за ним. Уйдя из райкома,
Ланской как повесил двустволку на гвоздь на ковре,
так больше и не снимал ни разу. Охота его не привлекала.
Да и не охота это была на закрытых турбазах, а сплошная
пьянка. Лося или кабана обычно убивал егерь, он же
и разделывал тушу. Каждому доставалось по куску све-
жатины. Ну, а дома можно было перед близкими по-
хвастаться удачным выстрелом...
Это только в первые месяцы коллеги по комсомолу
досаждали ему своей бесцеремонностью, но позже все как
один стали соблюдать субординацию, попусту не звонили,
уважительно при встрече в коридоре называли по имени-от-
честву. Это только в дешевых фильмах мог даже к Сталину
прийти в кабинет старый знакомый революционер и выкла-
дывать ему правду-матку в глаза... Если бы такое и случилось,
то из кабинета «друг Сосо» мог выйти только под конвоем
и прямиком на Лубянку.
Ну ладно свои, партийцы,— они знают каждый свое
место и свои возможности, но художник Ильин! Творческая
личность! Сколько ему добра сделал Ланской. Не так-то
просто было устроить ту выставку в Москве. Не так уж
и высоко ценился питерский живописец в столице. При-
шлось нажать на все педали... И главное, сам приставал
с этим портретом, мол, только найди время попозировать.
На весь день испортилось настроение у Ланского! Клял
себя за этот звонок, дурацкое ожидание на холодной плат-
форме.
— Может, не стоило было, Ируся, из Смольного уходить?
— Стоило, Васенька, стоило! — уверенно сказала жена. —
Тебя бы все равно «ушли» оттуда. Сам же говорил, что новый
секретарь обкома не мог даже скрыть своей радости, когда
ты принес заявление. Не уговаривал же он тебя остаться?
375
— Что-то пробурчал невнятное...
— Прав твой отец, «что-то назревает в стране. Авторитет
партии падает с такими-то руководителями! По «голосам»
говорят, что будет переворот — столько громких дел за
последнее время! Я имею в виду разоблачение высших пар-
тийных вождей. А эти приписки, миллионные взятки, кор-
рупция?
— Ты же знаешь, я взяток никогда не брал.
— Тебе не давали, милый! — рассмеялась жена.— А
эти приглашения в гости, где столы ломились от изобилия?
А книги по искусству, которые стоят за сто рублей? А
подарки на день рождения от близких и далеких друзей?
Тебе даже ружье подарили, не говоря уже о японском тран-
зисторном приемнике, чешской кофеварке, мельхиоровом
наборе ложек-вилок-ножей на двенадцать персон. Да про
все и не вспомнить!
— Подарки и мы с тобой дарили на дни рождения...
— Вышестоящему начальству,— подхватила жена.— И
тоже нам с тобой это в копеечку обходилось.
— Что вспоминать, — вздохнул Василий Глебович. — Те-
перь не будут дарить, вон как увильнул Ильин! От него,
ей-богу, не ожидал такого финта! Он у меня несколько лет
пасся — ни в чем отказа не имел! С этим моим портретом
он мне всю плешь проел...
— Пока ты сидел в кресле завотделом, — ввернула жена. —
Теперь он будет, как конь, рыть копытами землю перед твоим
преемником. Да ты не расстраивайся, черт с ним с портретом!
И ты бы так поступил на его месте.
— Я? Ну, не знаю...
— А как мы с тобой отвадили от дома этого назойливого
Тимойшеса? Из Союза писателей? На каждый праздник
звонил в дверь с цветочками и бутылкой — не знали, куда
от него деться.
— Ну, это известный нахал...
— Он бы по сей день ходил, если бы я ему не дала от
ворот поворот!
— Я секретаршу попросил его со мной не соединять,—
вспомнил Василий Глебович. — Он меня и в обкоме до-
ставал. Бездарный поэтишка, а издаваться хотел каждый
год. Всем хвастал в издательствах, что со мной на «ты»
и лучший друг.
— Не уехал бы в Америку-до сих пор не давал бы нам
житья... Мне кто-то говорил, что он там пристроился мой-
щиком посуды в сосисочной. Это у нас просто быть поэтом,
членом Союза писателей, а там никакие знакомства не
помогут выпустить дерьмовую книжку!
В четверг утром — уже выйдя после Комарова на работу
в институт — Василий Глебович по привычке отправился в
376
сауну. На этот раз он звонить Пантелееву не стал, доберется
до спортивного комплекса на метро. Надо привыкать поль-
зоваться общественным транспортом. Исполкомовскую
«Волгу» не вызвал, мрачноватый шофер не очень-то ему
понравился. Служебную разъездную машину он теперь ис-
пользовал только по служебным делам и всякий раз распи-
сывался в путевке. И вот уже с неделю приезжает этот
мрачный мужик в замшевой шапке. А о том, чтобы Ирину
возить на рынок или к портнихе — и речи не было. Себе
машины Василий Глебович так и не приобрел: смешно было
иметь личную машину, если у тебя есть служебная! Да и не
было у него тяги к технике. Смолоду один раз врезался на
велосипеде в парковое дерево, набил шишку на лбу, с тех
пор и охладел к колесам. А сын, Костя, тянется к технике.
С трех лет охотнее всего играл с игрушечными автомобиль-
чиками, а сейчас клеит в альбом вырезанные из проспектов
и журналов все марки автомобилей, наших и заграничных.
Дед купил ему велосипед, хорошо, что сюда из Великих Лук
не привез. В городе такое движение, что тут на велосипеде
не покатаешься, хотя и есть энтузиасты. Лавируют на вело-
сипедах между машин, трамваев, троллейбусов. Но таких
немного.
Сидящий рядом с ним мужчина читал газету, когда он
ее разворачивал, то Ланской всякий раз отклонял голову,
чтобы его по лицу не мазнул пахнущим типографской крас-
кой листом. Толстая молодая женщина в джинсовой ру-
башке, сидящая напротив в электричке метро, выставила
круглые колени на всеобщее обозрение. На правом капро-
новом чулке петля поехала. Опять, что ли, мода пошла на
короткие юбки? Неприлично так высоко показывать ляжки...
Василий Глебович перевел взгляд на газету, колыхающуюся
в руках мужчины, от которого несло тройным одеколоном:
«В США в 1975 г. было совершено 20510 убийств. По
данным ФБР только за 1984 г. число серьезных преступлений
в стране возросло на 11% по сравнению с прошлым годом...»
А ниже приводилась цитата из Ленина: «Никакая сила не
разрушила бы капитализм, если бы его не подмыла и не
подрыла история».
«Глупость это,— подумал Василий Глебович,— был бы
жив Ильич, он бы отказался от этих слов...» Ланской побывал
в капиталистических странах и воочию убедился, что там все,
даже безработные, живут гораздо лучше советских людей. Там
расцвет цивилизации, прогресс, а у нас отсталость, хамство,
дикость... А что за лица у пассажиров вагона? Тупые, равно-
душные. Сидит десятилетний мальчишка, а над ним согнулась
старая женщина в сером пальто, так ему и в голову не
приходит встать и уступить место. И никто ведь не скажет
ни слова! «Вот сейчас встану и скажу...— решил Василий
377
Глебович. — А кто это рядом с ним? Мать или бабушка? Да
ну их к черту! Еще отлают ни за что ни про что!» И он не
встал и не сделал замечания юному нахалу.
На крыльце спортивно-оздоровительного комплекса «Ди-
намо» его встретил заведующий Лев Александрович Псурцев.
На щекастом лице приветливая улыбка. Он в белых брюках
и синей безрукавке. На ногах — кремовые с полосками
кроссовки. Старик, а еще хорохорится!
— На общественном транспорте прибыли? — ласково
заговорил он.— Ну, да от нас до метро рукой подать. Май
на дворе, деревья в парке распустились.
Поздоровавшись, Ланской хотел было пройти мимо, но
крепкая коренастая фигура заведующего загородила обшитую
узкими планками дверь. Улыбка на его чисто выбритом лице
стала еще шире.
— Что же вы не позвонили, Василий Глебович? Мы
сегодня обслуживаем гостей из Франции, редактор «Юмани-
те», партийные боссы... с ними секретарь обкома.
— А Пантелеев? — севшим голосом спросил Ланской,
чувствуя как кровь приливает к лицу.
— Николай Сергеевич здесь — он сопровождает гостей, —
переступил толстыми ногами в новых кроссовках на пороге
Псурцев. — Французы-то привезли фирменного шампанского
целый ящик... Не сравнить с нашим! Вот живут мироеды-ка-
питалисты, а? — он противно захихикал. — Так что, Василий
Глебович, вышла небольшая неувязочка! Вы ведь живете в
центре? Там отличная сауна с русской парилкой на улице
Чайковского, и на Марата есть, недалеко от Невского про-
спекта. Вам ведь рядом.
Василий Глебович готов был на месте провалиться от
стыда: такого откровенного оскорбления он еще не пере-
живал! В узеньких поблескивающих глазах бывшего чекис-
та — видно, французским шампанским и его не обнесли —
откровенная насмешка. Ишь, сукин сын, даже пару саун
порекомендовал в центре! Дал понять, что сюда больше
незачем ездить... на общественном транспорте. Из окна,
видно, увидел и выскочил. Повернул голову в сторону сто-
янки и увидел пару «Волг» с антеннами, новенький мик-
роавтобус цвета слоновой кости. На нем и привезли фран-
цузов с шампанским.
«А ты, дурак! Тоже хорош! — корил себя Ланской. — Ведь
еще раньше почувствовал, что теперь здесь не ко двору, а
вот нет, лезет напролом... Как же это, взять и отказаться от
закрытой сауны, щедрого угощения? Ведь не взял с собой
даже бутылки пива. Привык на дармовщинку». Выпивку и
закуску как правило привозили с собой художники, писатели,
которых они сюда приглашали. И те считали это за великую
честь! Покупали самое лучшее, дорогое... Шутка ли, посидеть
378
голышом рядом с заведующим отделом обкома КПСС, а то
и с самим секретарем! После этого и переходили на «ты».
Да и что такое коньяк, водка, пиво, хорошая закуска, если
потом тебе могут выставку в Москве устроить или бесплатную
поездку за рубеж? Вспомнив про Ильина, он еще больше
расстроился. А ведь умница Ирина говорила, что надо «за-
вязывать» с комплексом «Динамо». У них своя компания, у
него теперь должна быть своя... Ей вообще не нравились его
поездки туда, иногда приезжал домой и крепко выпившим,
а потом головной болью маялся...
— Ну что ж, французскому языку я не обучен, — выжал
из себя улыбку Ланской. — И в Смольном я больше не
работаю...
— Слышал, слышал...— козликом проблеял Лев Алек-
сандрович. Губы его то и дело расползались в довольную
улыбку.
«Чего он-то радуется? — не мог понять Василий Глебо-
вич. — Чуть не пляшет на крыльце?»
— А этому мудаку Пантелееву передайте, что мог бы и
позвонить мне насчет французов,— подняв с дощатой сту-
пеньки старый кожаный портфель с чистым бельем и мылом-
мочалкой, сказал Василий Глебович.
— Вы так неуважительно... — улыбка сползла с круглого
лица Псурцева.
— Плевал я на них на всех! — не мог все-таки сдержать
свою ярость Ланской.— И чего поперся сюда? И вправду
ведь есть сауны и в центре...— Но тут въевшаяся за годы
партийной работы в плоть и кровь осторожность взяла вверх
и он прибавил: — Секретарь обкома и французы тут не
причем... А Пантелеев мудак из мудаков! Так можете и
передать ему.
Не сделал он и пяти шагов, как услышал сладкий голос
Псурцева:
— А как ваш папашка?
— Кто? — Василий Глебович даже сначала не понял,
о чем это он. Остановился и мрачно взглянул на заведу-
ющего.
— Я про нашего Героя — Глеба Мстиславовича? — опять
расплылся в ехидной улыбке Псурцев. — Жив-здоров он, не
чихает?
Не ответив, Василий Глебович повернулся и реши-
тельно зашагал к станции метро. А про себя подумал:
«Мой „папашка" тебя переживет, обкомовский подхалим
и выжига!»
Вырвавшийся из-под белых облаков яркий солнечный луч
заставил засверкать стекла магазинов, ярко вспыхнул позо-
лоченный шпиль на круглом здании метрополитена. Идущая
впереди с синей сумкой женщина подняла руку, и — надо
379
же! — такси остановилось. Василий Глебович ринулся к нему
и спросил: не в центр? Таксист кивнул, и Ланской забрался
на заднее сиденье, положив коричневый портфель на колени.
— Мне на Московский вокзал, — сказала женщина.
— А мне на улицу Воинова,— присовокупил Василий
Глебович.— После вас, конечно.
Женщина сбоку раз взглянула на него, другой, а потом
взволнованно спросила:
— Вы не артист Луспекаев из БДТ? Я вас видела в
спектакле...
— Не артист я, — улыбнулся Ланской. — А что касается
Луспекаева, так мне он тоже очень нравится.
И вспомнив, что некоторые знакомые и впрямь говорили,
что он похож на артиста, только не на Луспекаева, а на «пана
профессора» из популярного кабачка «13 стульев».
9. Однажды летним вечером
С лодки казалось, что солнце садится прямо в серо-го-
лубые воды Финского залива. В этот вечерний час светило
было огромным и неестественно багровым. Низкие кучные
облака розовыми яхтами плыли над водной гладью. Отды-
хающие постепенно покидали желтый пляж, под крики чаек
причаливали к берегу лодки рыболовов. Загорелые мужчины,
обнаженные до пояса, вытаскивали их подальше на песок и
примыкали к металлическим трубам с цепями. Видно было,
как в садках билась серебристая плотва.
— Вытаскивай якорь, — распорядился отец. — Мама уже
два раза махала нам платком, чтобы возвращались. Азартный
ты у меня рыбак!
— Видел, пап, какой у меня окунище сорвался? — спросил
Костя — он сидел на корме фанерной плоскодонки и, обеими
руками перебирая белую веревку, вытаскивал якорь.
— Самые крупные всегда срываются! — усмехнулся Ва-
силий Глебович. На нем одни закатанные до колен хлопча-
тобумажные брюки. Белый живот толстыми складками спу-
скался на них. Плечи и грудь немного загорели. Тело у отца
белое, гладкое, на плечах и груди кустиками растут белесые
волосы. Больше всего у него загорели лоб и лысина, которую
уже не скрывали редкие пряди светлых с желтизной волос.
При полной фигуре ноги были довольно тощими, с большими
ступнями.
А Костя, еще заметно подросший с зимы, загорел как на
юге. Он на даче ходит в одних плавках, купается с ребятами
на заливе, загорает на Комаровском пляже прямо на песке
напротив дачи. Казалось, даже глаза у него светлее стали.
Это он подбил отца поехать на рыбалку — Василий Глебович
с удовольствием бы новый детектив почитал, полулежа в
380
шезлонге. К рыбалке, как и охоте, он был равнодушен. Но
Ирина сама настояла, чтобы он был в лодке с сыном. Жена
справедливо полагала, что мальчик должен хотя бы выходные
проводить вместе с отцом.
Костя пристрастился к рыбалке у деда на Янтарном
озере. Через неделю каникулы, и он снова поедет к старику,
хотя Ирина хотела его отправить в Серебряный Бор в пи-
онерский лагерь для детей партработников, но Костя наотрез
отказался.
— Я — к дедушке до конца лета! — твердо заявил он
родителям.— Там настоящий лес, красивые озера, а рыба
ловится — не то что у нас на заливе! Я даже зимой вытащил
на живца полуторакилограммовую щуку! Мы с дедушкой
взвесили.
— У дедушки будешь есть консервы с картошкой, а в
пионерлагере прекрасно кормят!
— Я не хочу быть таким толстым как папа, — ошарашил
родителей мальчик. — А в пионерлагере мне скучно: линейки,
построения, какие-то дурацкие игры.
— Тебя дедушка заставляет каждое утро зарядку делать,
холодной водой из ведра обливаться,— говорила мама.—
Простудишься, заболеешь.
— Дедушка и сам делает зарядку и обливается даже
на морозе водой,— сказал Костя.— И он меня не застав-
ляет — мне самому нравится делать зарядку. Я хочу быть
таким же сильным, как мой дедушка. И смелым. Он никого
не боится.
Родители переглянулись, но спорить не стали. Костик —
упрямый и своенравный мальчишка, и если его насильно
отправишь, может и удрать оттуда.
— Там даже в кино не сходишь,— сказал отец.
— А телевизор? — возразил Костя.— Мы все каждый
вечер смотрим. А днем мы с дедушкой рыбачим, в лес ходим.
Я больше всех приношу грибов.
Причалив напротив дачи, они вытащили лодку на берег
и тоже примкнули на цепь. Ночью молодые бездельники,
шляющиеся по Комаровскому пляжу, могли столкнуть ее в
залив, такие случаи уже были. На берегу, где спасательная
станция, разбили окно продуктового ларька и украли спирт-
ное, шоколад, «кока-колу». Проникали и в пустые дачи, где
тоже опустошали запасы, холодильники, уносили ценные
вещи. Лето такая пора, когда за город устремляются многие
тысячи самых разных людей. А где толпа, там и жулье
промышляет. В Ленинграде появились бомжи. В основном
они и воровали на дачах. Случалось, крали с пляжа одежду
заплывших далеко от берега людей.
Было около десяти вечера. В металлическом садке у них —
десятка два окуней и плотвин. Два окуня довольно крупные.
381
Не заставила бы мама их чистить рыбу. С окунями долго
провозишься: у них чешуя очень трудно отстает, не то что у
плотвин. Костя нес на плече связанные разобранные удочки
и якорь со смотанной веревкой. С залива набежал прохладный
ветерок, мелкие волны выплеснулись на желтый песок и с
тихим шорохом откатились назад. Две облитые заходящим
солнцем чайки походили на розовых фламинго, которых
показывают в передаче «В мире животных».
— Тут, конечно, тоже иногда хорошо клюет,— взвесив
в руке садок с живой трепещущей рыбой, сказал Костя.—
Но на Янтарном сидишь в лодке с удочкой и никогда не
знаешь, кто сядет на крючок: ерш, окунь или полукилограм-
мовый подлещик. Там интереснее ловить! В будние дни народу
нет. Каждое утро мы с дедушкой проверяем на лодке жерлицы.
Одну-две крупных щуки обязательно снимем. Дедушка раз-
решает мне самому вытаскивать их из воды. А они бывают
злые, папа! Глаза у них даже краснеют от злости, и так и
норовят хватить зубами за ногу или за палец. Дедушка берет
щуку за жабры, кладет на колено и сгибает пополам — щелк,
и она успокаивается.
— Так что вы там, только рыбу ловите?
— Я же говорил, ходим в лес за грибами, собираем
капы...
— Капы?
— Ну, такие на березах и соснах наросты... Дедушка их
срезает или срубает топором, а потом долбит долотом, шли-
фует шкуркой и, знаешь, такие красивые вещи получаются?
Вазы, пепельницы, разные смешные зверюшки. У дедушки
на полках много таких штуковин, даже есть два черта с
рогами! У одного в бороде — маленькие чертенята запутались.
Это он зимой вырезал из березового капа.
Их дача находилась от причала метрах в двухстах, когда
они поровнялись с низкорослыми соснами на вздымающемся
к Приморскому шоссе берегу, из-за стволов навстречу вышли
трое явно нетрезвых парней в джинсах, кроссовках и майках
с какими-то рисунками и надписями. У одного майка была
черной. Все рослые, длинноволосые. Закатное солнце пускало
ленивые зайчики от пряжек их широких ремней на джинсах.
Шли они прямо на них и не собирались уступать дорогу.
Василий Глебович — он шел впереди, а Костя за ним —
попытался обойти парней, но те загородили дорогу.
— Эй, толстячок! — сказал один из них. — Посмотри на
залив, что это там такое, а?
Отец, явно собиравшийся сделать им замечание и даже
уже открывший рот, машинально повернул голову к заливу.
В то же мгновение парень в черной майке — он был ближе —
почти неуловимым движением мускулистой обнаженной руки
заехал Ланскому в ухо, тот пошатнулся, но устоял на ногах.
382
Держа в руках металлическую сетку с рыбой и свернутую
верхнюю одежду, он хриплым голосом произнес:
— Молодые люди, это же хулиганство! Вы что, в милицию
захотели?!
— Он нам милицией грозит! — фыркнул другой в белой
майке с портретом Демиса Русоса и коротким боковым ударом
в челюсть отправил Василия Глебовича на песок.— Мы
милицию не любим, батя, так что лучше не напоминай нам
про нее.
Отец поднялся на ноги, садок с рыбой и одежда упали
на землю. Золотые песчинки пристали к его белой спине,
правой щеке. Моргая расширившимися глазами, он сказал:
— Прекратите сейчас же... Что вам от меня надо?
— Нам твоя толстая рожа не нравится! — засмеялся третий
в желтой майке с надписью «Луци». И тоже ударил отца в
подбородок.
— Эй, люди, на нас напали! — тоненько закричал отец.
Но пляж был пустынен, лишь в той стороне, где Зеленогорск,
виднелась сидящая на опрокинутой лодке парочка. Парень
обнимал загорелой рукой черноволосую девушку. Дверь в их
дачу была закрыта, наверное, мама ничего не слышала. Отец
лежал на песке и не собирался-подниматься. Верзила в черной
майке поднял металлический садок с рыбой, покачал его в
руке и зашвырнул в залив.
— Мелочь,— с презрением сказал он и посмотрел на
лежащего отца. — Чего развалился, дяденька, вставай!
Не успел отец подняться с колен, как тот ногой снова
уложил его на песок. И тут Костя не выдержал: бросился на
парня в черной майке и с размаху огрел его связанными
удочками.
— Гады, сволочи! — чуть не плача, кричал он.— Не
троньте папу!
Верзила вырвал у него удочки, хлестнул ими по спине
Костю и тоже зашвырнул в воду. Если садок с рыбой пошел
на дно, то удочки закачались на легкой волне.
— Смотрите-ка, мальцы, пацаненок-то оказался похраб-
рее папочки! — удивился парень с портретом Демиса Русоса
на майке. Мальчик схватил с песка подвернувшийся кусок
ржавого с одного бока пенопласта явно от рыбацких сетей
и швырнул в ухмыляющуюся рожу хулигана. Тот замахнулся
на него, но тут с Приморского шоссе свернула к их даче
легковая машина. Парни сразу умолкли, переглянулись и, все
убыстряя шаги, пошли в сторону низкорослого прибрежного
сосняка. Солнце уже село в воду, лишь широкая багровая
полоса расползалась над заливом. На крыльце показалась
мама, она, приложив ладонь к глазам, посмотрела в их
сторону, увидела лежащего на песке отца, вскрикнула и
бросилась к ним, а желтый «Москвич», очевидно по ошибке
383
так кстати свернувший на наезженную дорожку к их даче,
дал задний ход и стал снова выбираться на шоссе.
— Что случилось, Вася? — нагнулась над лежащим отцом
мать. — Кто тебя?
— Какая-то шпана в разноцветных майках, — пробурчал
Костя, оглядываясь на сосняк. На голой спине у него про-
ступила длинная багровая полоса от удара удочками. — Стали
ни с того ни с сего бить папу...
С помощью жены поднявшись с песка, отец посмотрел
в ту сторону, куда скрылись хулиганы и сказал:
— Ира, нужно срочно позвонить Филиппову, прямо
домой... Их нужно задержать!
Филиппов был начальником Сестрорецкого отдела мили-
ции.
— Господи! — взволновано произнесла мать. — Я сижу
дома у телевизора, жду вас ужинать и ничего не слышу! Да
что же это такое? Хулиганье прямо при свете дня нападает
на людей у порога их дома?
— Да-а, Филиппов ведь живет в Ленинграде, нужно
сообщить в Сестрорецк, в милицию, дежурному.
— Кто их искать будет, Вася? Сейчас совсем стемнеет.
— Я так это дело не оставлю! — хорохорился отец,
ощупывая голову и увеличившийся вдвое подбородок.— Я
запомнил их мерзкие рожи! — он повернул голову к сыну:
— А ты как, Костик?
— Я? — угрюмо посмотрел ча темнеющий залив маль-
чик. — Я — нормально.
— Васенька, не повредили они тебе чего-нибудь? —
хлопотала вокруг отца Ирина Анатольевна. — Вот звери! Ну
что им от вас понадобилось?
— Развелось проклятого хулиганья! — ворчал и отец.—
Обкомовские, вон загородились высокими заборами с охра-
ной, а тут на нашем берегу и милиционера не увидишь!
А ведь совсем недавно он сам был «обкомовцем». И на
даче живет последний сезон — осенью отберут, о чем уже
предупредили. Правда, в Солнечном три казенные, институт-
ские дачи, одну ему выделят на будущий год, но уже без
телефона, парового отопления, газа. Другой уровень...
Дома, сидя за столом, он сделал выговор сыну:
— А ты зря, Костик, набросился на них... с удочкой!
Могли бы так тебя отделать — живого места не осталось бы.
Это же пьяные выродки. У них ничего святого за душой нет.
Как говорит твой любимый дед — Черные люди! И тут я с
ним полностью согласен.
— Но они же тебя били, папа! — вырвалось у Кости.
— Я в понедельник всю милицию на ноги подниму! —
пообещал Василий Глебович. — Добьюсь, чтобы в выходные
на пляже дежурил постовой.
384
♦ ♦ ♦
Костя долго не мог уснуть в эту теплую майскую ночь.
Странно, в Ленинграде белые ночи, а здесь темно, как и у
дедушки в Спасском... Ворочаясь на жесткой железной кровати
на веранде, он снова и снова прокучивал в голове происшед-
шее с ними. По комплекции отец солиднее каждого из этих
парней в отдельности, но почему он никому не дал сдачи? Даже
попытки не сделал! И у него было такое испуганное побледнев-
шее лицо. Не так уж сильно его и ударили, а он лежал на песке
и не поднимался, пока мама не прибежала... И голос у него,
когда просил хулиганов уняться, был какой-то жалкий, заис-
кивающий! Неужели папа трус? От этой мысли на душе стало
совсем тоскливо. Он привык смотреть на отца, как на большого
важного человека. Он на работу ездил на черной «Волге» с
телефоном, соседи уважительно первыми здоровались с ним
при встрече. Когда он ехал в Смольный по улице Воинова,
милиционеры в будке иногда ему честь отдавали...
Мальчик вспомнил, как дедушка утихомирил сразу четы-
рех пьяниц в поезде Полоцк—Ленинград, на котором они
зимой с Рэксом ехали в Великие Луки. Уже подвыпившие
двое мужчин пришли перед самым отходом в их купе. Вскоре
к ним присоединились еще двое из другого вагона. Выставили
на столик бутылки с водкой и пивом, руками разломали
жареную курицу и принялись бражничать. Сначала пригла-
шали и дедушку присоединиться к ним, но он отказался.
Пора было укладываться спать, дедушка уже застелил верхнюю
и нижнюю полки, но мужчины и ухом не вели: пили, громко
разговаривали, на просьбу дедушки освободить его место и
угомониться, стали обзывать его «старой калошой», мол, сиди,
старичок, и не возникай... Костя с верхней полки видел их
возбужденные покрасневшие лица, стеклянно блестящие от
водки глаза. Не долго думая, дедушка одного за другим за
шиворот вышвырнул двоих из купе, а оставшимся двоим
посоветовал немедленно заткнуться, если не хотят, чтобы он
их в Бологом сдал в милицию. Дедушка даже к проводникам
не стал обращаться. И пьянчуги притихли, вышли из купе,
наверное, к своим, через несколько минут вернулись и,
разговаривая шепотом, быстро застелили свои полки и больше
их не было слышно. А утром оба извинились за себя и
приятелей, за учиненный шум, беспокойство... Дедушка толь-
ко рукой махнул, мол, ладно, все в порядке...
Костя даже улыбнулся на своей кровати: у мужчин,
которых дедушка за шиворот выбрасывал из купе за дверь,
были ошарашенные лица и выпученные глаза. Они было
попытались снова сунуться в купе, но Глеб Мстиславович во
весь своей могучий рост встал в узком проходе и негромко
сказал, что одному и другому свернет набок челюсти и носы,
13 В. Козлов
385
если они тотчас же не уйдут. Закрыл дверь и, спихнув со
своей нижней полки замешкавшегося пассажира, улегся прямо
в одежде на одеяло.
Костя знал, что дедушка Герой Советского Союза, о его
летных подвигах книжку написали, много слышал и про
своего прадеда Мстислава Юрьевича Ланского, но отец не
походил ни на кого из них. Об этом не раз с горечью говорил
Глеб Мстиславович прямо в глаза отцу. Костя гордился своим
дедушкой, хотя в школе скрыл от ребят, что его дед — Герой.
Хвастовство он считал недостойным делом для мужчины. По
совету дедушки он стал по утрам и в городе делать зарядку,
вставал под холодный душ, потом в школе приобщился к
спорту, в комнате у него появились гантели, эспандер, рези-
новый теннисный мяч, который он подолгу мял в руках. Это
он подсмотрел в каком-то американском боевике, где главный
герой со стальными мускулами расправлялся один с бандами
мафиози. С легкой атлетики перешел в тяжелую: стал под-
нимать штангу, гири, вступил в секцию бокса. Из своего
класса они записались втроем, но через месяц двое перестали
ходить на занятия, а Костя до сих пор боксирует на ринге.
Дважды тренер выпускал его в бой со старшеклассниками,
один раз победил Костя, другой раз — старшеклассник.
«Скорее бы закончились занятия в школе, — уже засыпая,
подумал мальчик.— В тот же день поеду к дедушке в
деревню...» Перед глазами вдруг всплыло круглое глазастое
лицо сестренки Оли. На будущий год пойдет в первый класс.
У сестры большие синие глаза, черные волосы, смешливая
мордашка. Костя с ней ладит. Оля еще в куклы играет, но когда
он тренируется с гантелями или читает — Костя очень любил
книги про животных и про войну — никогда не мешала, не
приставала с глупыми вопросами. Оли с ними на даче не было:
мама отправила ее в детский санаторий1 У семилетней девочки
образовался хронический бронхит. В ' Ленинграде теперь не
бывает настоящей зимы: то морозец, то оттепель, не было года,
чтобы не пронесся над городом очередной грипп. Костя редко
болел, а сестренка часто простужалась: саднило горло, мучила
ангина, а теперь вот и какой-то бронхит.
Дедушка с бабушкой предложили родителям забрать в
деревню на лето с собой не только Костю, но и Олю, но
мать воспротивилась. И отправила ее на два месяца в детский
санаторий на Карельском перешейке.
Что-то сильно всплеснуло на заливе — окно веранды выхо-
дило прямо на него, — вроде бы послышались голоса. Может,
ночью вышли на лов рыбаки? Весной был ход корюшки, и в
доме у них долго витал запах огурцов, так пахнет свежая корюш-
ка, которую мама жарила, мариновала. Слышно, как шумят
сосны, плещет волна, резко крикнула какая-то птица...
И Костя заснул.
386
10. Искушение
Он уверенно вошел в кабинет, сделал несколько шагов
по ковровой дорожке и протянул руку сидящему за письмен-
ным столом Василию Глебовичу:
— Георгий Виссарионович Сатарин.
Ланской привстал, ответил на рукопожатие. Он уже знал
зачем пожаловал черноголовый, усатый гость с Кавказа в
светлом костюме и кремовой рубашке. На пальце массивный
золотой перстень. Будет просить отнестись повнимательнее к
его дочери или сыну, приехавшим сюда сдавать вступительные
экзамены. Сколько уже разных людей перебывало в его
кабинете в этот жаркий июльский месяц. Одни жаловались
на придирчивых преподавателей, поставивших их отпрыску
низкий балл, другие возмущались вообще высокими требо-
ваниями к абитуриентам — их учили одному в провинциаль-
ных школах, а здесь спрашивают совсем другое, третьи
просили разрешить переэкзаменовку, мол, их чадо просто
растерялось и не смогло гладко ответить на вопросы...
— Дар-рагой Василий Глебович! — усевшись на стул
напротив, уверенно заговорил посетитель. Напористости кав-
казцам не занимать.— Мой Гога весной получил первый
разряд по стрельбе из лука. Все десять стрел прямо в яблочко!
— Я рад за него, — не смог сдержать улыбку Ланской.
— Мой Гога для вас — подарок! Призы, кубки — все
завоюет для института. Показать вам его грамоты, награды?
— Не надо, — сказал Василий Глебович.— Лучше пока-
жите его экзаменационный листок.
— Зачем листок, дар-рагой! Мой Гога приехал в Ленин-
град прямо из Риги, где занял второе место среди юношей
Северо-Запада! Получил хрустальный кубок! Показать?
— Что вы от меня хотите? — стал терять терпение
Ланской.
— Диплом, дар-рагой! Диплом для моего первенца гор-
ного орла Гоги! Он скоро будет мастером спорта.
— Для того, чтобы получить диплом, нужно пять лет
учиться, потом защитить его на выпускных экзаменах,—
терпеливо объяснял Василий Глебович. — А прежде всего еще
надо сдать вступительные экзамены.
— Гога все сдаст и защитит! — заверил Георгий Висса-
рионович. — Но, дар-рагой товарищ, скажи своим профессо-
рам, чтобы они, как это?.. Дали зеленый свет моему Гоге.
— Ну вот что, товарищ Сатарин,— заерзал в кресле
Василий Глебович и даже бросил красноречивый взгляд на
электронные часы над входной дверью.— Если приемная
комиссия допустила вашего сына до экзаменов, то он и будет
их сдавать на общих основаниях.
387
— Но мой Гога будет чемпионом республики по стрельбе
из лука! — округлил черные бархатистые глаза Сатарин.—
Ваш институт будет гордиться таким студентом!
— И что же, по-вашему, я должен сделать?
— Совсем немного, — улыбнулся кавказец. Принять в
институт.
— Без экзаменов?
— Зачем без? Пусть сдает, но...
— У меня через десять минут совещание,— перебил
Василий Глебович и снова взглянул на часы, про себя подумав,
что институт — это не Смольный, куда подобным посетителям
не так-то просто было бы прорваться, а туг прямо-таки
проходной двор. И не скажешь секретарше, чтобы не пускала...
У него сейчас приемные часы.
— И чего мой Гога полюбил ваш институт! — сокрушенно
покачал черной будто глянцевой головой Сатарин.— Есть
ведь Лесгафта, университет, военная академия, так нет, по-
давай ему ваш гуманитарный! — он вдруг совсем близко
нагнулся к Ланскому. — Может, у него здесь учится красивая
русская дэвушка?
— Если у вас все вопросы ко мне...
— Понял, дар-рагой! испаряюсь! — жестом фокусника он
извлек из внутреннего кармана пиджака пачку крупных купюр,
схваченных черной резинкой и положил на письменный
стол. — Такая малость: скажите профессорам, чтобы не давили
на Гогу? Наша фамилия — Сатарины. Запиши, дар-рагой в
календарь, чтобы не забыть.
Опешивший Василий Глебович уже давил кнопку вызова
секретаря. Крупная пожилая женщина в очках, просунула
голову в кабинет.
— Вы меня вызывали, Василий Глебович?
— Заберите ваши деньги! — почему-то тонким голосом
выкрикнул Ланской.— Мария Григорьевна, он мне взятку
сует...
— Какую взятку, дар-рагой? — изумился посетитель.—
Это взнос в фонд...— Туг он запнулся, явно не успев
придумать название липового фонда. — Помощи голодающим
студентам... — закончил он с улыбкой. — Вай-вай-вай, какой
ты нервный!
Видя, что Сатарин не собирается забирать деньги, Василий
Глебович все тем же тонким голосом сказал:
— Мария Григорьевна, пригласите кого-нибудь из при-
емной или что тут нужно делать? Милицию вызывать,
что ли?
— Какой нехороший человек, вай-вай! — покачал головой
Георгий Виссарионович и быстрым движением проворной,
поросшей черным волосом рукой схватил пачку и снова
засунул в карман.— Жалеть будешь, дар-рагой! — уже на
388
пороге сказал он. — Мой Гога был бы гордостью для твоего
паршивого института! Гуманитарный — тьфу! И чего он
вцепился в него?
И исчез за дверью, как черный призрак, точнее, дьявол-
искуситель.
— Первый раз столкнулся с подобным...-— растерянно
произнес Ланской. — Звонить в милицию?
— Он же забрал деньги и ушел, — резонно заметила
секретарша. — И потом, он толковал про какой-то фонд. А
что, разве есть такой?
— Не надо было бы ко мне пускать таких прохиндеев, —
поморщился Василий Глебович.
— А что, у него на лице написано, что он взяточник или
негодяй?
В голосе секретарши он уловил нотки неудовольствия.
Эта Мария Григорьевна что-то многое себе позволяет...
— А вообще берут взятки в нашем институте? — наобум
спросил он.
Однако ответ секретарши его поразил!
— Может, и берут, откуда я знаю? Еще до вас за два
года уволили доцента Ерша. Он чуть ли не в открытую брал
взятки у студентов и родителей. Да вы не расстраивайтесь,
Василий Глебович, чтобы пропихнуть свое любимое чадо в
институт, родители на все готовы! Теперь ведь без высшего
образования никуда.
— Точнее, диплома,— сказал Ланской, вспомнив про
статью в «Правде», где писали о доценте, который торговал
в каком-то городе дипломами, торговали умельцы и правами
для вождения автомобиля. А многомиллионные взятки брали
даже самые высокопоставленные деятели, особенно в союзных
республиках. Об этом тоже много писали, а по телевидению
показывали мешки с бумажными деньгами, валютой, коробки
с золотыми вещами, драгоценными камнями... Наверное,
взяткодатели тоже говорили, что это все в фонд... «голодающих
партработников»!
— У меня идея, Василий Глебович,— сказала Мария
Григорьевна. — Пусть в приемные часы всеми вопросами
приема и вступительных экзаменов занимается ваш замести-
тель Глушкин Борис Аркадьевич? Я же вижу, на вас лица нет...
- А он что, привычный к этому? Не получилось бы, что
мы пустим коала в огород? — оценив добрый совет секре-
тарши, поинтересовался Василий Глебович. Встреча с черня-
вым Сатариным зародила в нем подозрительность и к своим
сотрудникам, преподавателям.
— Я бы сказала, Глушкин более закаленный в разговорах
с обезумевшими родителями, старающимися всеми правдами
и неправдами протолкнуть в институт своих балбесов, — с
улыбкой ответила Мария Григорьевна.
389
— Я так и сделаю, — согласился Ланской. — Пригласите
его ко мне.
Секретарша вышла из кабинета. В приемной еще сидели
несколько человек. Рядом с пишущей машинкой лежала
большая коробка шоколадных конфет, перевязанная голубой
лентой. Она выдвинула из стола ящик и положила ее туда,
к другим цветным коробкам, плиткам шоколада. На подо-
коннике стояла большая ваза, куда она опускала преподне-
сенные ей гвоздики, гладиолусы, даже розы.
«Сколько же тысяч было в той пачке? — подумала она,
переводя каретку машинки.— Подумаешь, мог бы и взять...
Кто-кто, а Глушкин бы не растерялся на его месте!» И еще
подумала, что с Глушкина причитается за то, что она пустила
«козла в огород»... Напишет приказ и скажет ему, чтобы
помнил об ее услуге...
— Кто следующий? — взглянула она на просителей.—
Проходите, пожалуйста. Ректора зовут Василием Глебовичем
Ланским.
На дверях никакой таблички не было: старую сняли, а
новую еще художник не сделал. Нужно будет ему сказать...
В открытое окно веяло зноем, доносились звонки трам-
ваев, гудки автомашин, даже слышно было, как под колесами
транспорта тяжело гудел Кировский мост...
— И сколько там было, в этой пачке? — допрашивала
дома Василия Глебовича жена.
— Я не считал.
— Тысяча, две, десять?
— Я думаю, не меньше, — сказал он.
Ланской сидел в кухне за столом напротив Ирины. Перед
ним бутылка холодного пива, жареная рыба с картошкой. На
такой жаре и аппетита не было, спасибо Ирине, что пива
купила и поставила в холодильник. Эх, осетринки бы горячего
копчения под пиво-то, но осетринку, как и крабов, икру
можно купить только в обкомовском распределителе, а всякий
раз ходить туда и одолжаться Василию Глебовичу неприятно.
Кое-что по заказам подбрасывали и в институт, но не то,
что было раньше. Теперь все дефицитные продукты распре-
делялись партаппаратчикам и исполкомовцам через свои за-
крытые магазины, другим придумали какие-то заказы: к
дефициту в нагрузку подсовывали то перловую крупу, то
плавленный сыр или пакет сахару. С приходом Горбачева к
власти совсем стало плохо с водкой, коньяками да и вообще
с продуктами. Чуть что приличное выкинут в магазины, как
сразу образуются огромные очереди. Даже сыру хорошего не
купишь. От обкомовцев слышал, что новый генсек совсем не
пьет и грозился навсегда отучить российский народ от пьян-
ства. А пьяных что-то в городе не уменьшалось, единственное,
чего пока добился Горбач, как его звали в народе или еще
390
«Меченый», так это того, что люди стали травиться разной
пакостью, особенно молодежь. Теперь не только в сельской
местности, но и в городах многие стали гнать самогон.
Умельцы прямо на улице предлагали хитроумные аппараты.
В Питере еще не заметно, но в других городах пропал сахар,
дешевые конфеты, соки в трехлитровых банках. Кто-то в
институте рассказывал, что люди покупают в магазинах яб-
лочный или виноградный сок и протыкают металлическую
крышку, в отверстие кладут с десяток вяленых виноградин и
натягивают на горло банки резиновую перчатку, которыми
пользуются домохозяйки на кухнях. Когда через несколько
дней перчатка надувается и пальцы растопыриваются, будто
в приветствии, можно употреблять столь нехитрым способом
приготовленно домашнее вино. И называлось оно почему-то
«Хайль, Гитлер!»
Ирина Анатольевна тоже налила в стакан пива, она
никогда не отказывалась составить компанию мужу. В квар-
тире они были одни: Костя, как только закончились занятия
в школе, в тот же день укатил в Великие Луки к деду, Оля
все еще была в санатории. Они с Ириной собирались в отпуск
в сентябре. Детей, как всегда, поручат бабушке и дедушке.
Не имея своих, они всегда рады внукам. С Марианной
Евгеньевной Ирина ладила куда лучше, чем с Глебом Мсти-
славовичем. Суровый старик почему-то считал, что она дурно
влияет на его сына. Даже называл его «подкаблучником».
Старик, что с него возьмешь. Но уж знать-то должен был
бы, что без нее, Ирины, размазня Вася никогда бы не
поднялся так высоко, как сейчас. Был бы учителем в каком-
нибудь провинциальном городишке, скорее всего в Великих
Луках или Бологом — Вася и знал-то только эти два города
до женитьбы, — тянул бы лямку, пил с коллегами. Вся Россия
пьет. Тут Горбач прав: что-то нужно с народом делать, не то
совсем сопьется. Родная мать-то мужа была чуть ли не
алкоголичкой... Вася такой человек, которому нужен пово-
дырь, или как там у них в авиации?.. Ведущий и ведомый.
Так уж получилось, что в их семье ведущий — она, а Вася —
ведомый. Ну, что тут плохого? Живут они прекрасно, никогда
не бывает скандалов. Хорошие дети. Дом полная чаша, на
сберкнижке порядочно поднакоплено, могли бы машину и
дачу купить, но им не нужно все это — государство до сих
пор обеспечивает дачей и машиной.
Бывает так: отец мужественный, суровый, энергичный, а
сын — слабый, сомневающийся, нерешительный, медлитель-
ный... Не она же виновата, что Вася таким уродился?.. А
Глебу Мстиславовичу этого не понять. Ну и пусть гордится
своим старинным родом Ланских, это его дело, а Васе
наплевать на его благородное происхождение, да и женитьба
молодого летчика на простушке официантке из столовой
391
прифронтового аэродрома, видно, подпортила их голубую
дворянскую кровь... Марианна Евгеньевна все это понимала
и ничуть не осуждала Ирину, а старик, хотя и старался не
подавать вида, почему-то, как говорится, имел зуб на нее. У
близких родственников всегда виноваты не их собственные
дети, а другие... И тут уже ничего не поделаешь. Нелюбовь
к ней, Ирине, распространялась и на Василия. Тут надо
отдать должное принципиальности Глеба Мстиславовича: он
не хитрил и не притворялся. Раз уж так получилось, что
Костик стал больше тянуться к деду, чем к родителям, пусть
так и будет. Дед сделает из сына настоящего мужчину. Вася
до сих пор не смог понять, как он много потерял в глазах
сына из-за той драки на заливе, где он показал свою полную
неспособность дать сдачи хулиганам. Даже не попытался. Вася
считает, что с хулиганами должны бороться работники ми-
лиции, а не законопослушные граждане. Ну, сцепился бы он
с ними — это один-то с тремя! — а возьми кто-либо из них
и вытащи нож... Этого глупого геройства он, Ланской, не
понимает.
Но она, Ирина, помнит и другое: когда к ней, работнику
райкома комсомола, на какой-то вечеринке привязался под-
выпивший назойливый ухажер, Вася тут же отшил его и даже
по физиономии съездил, когда тот стал оскорблять ее. Дру-
жинники тут же выставили нахала за дверь. Правда, пришлось
им с Васей идти до метро «Чернышевская» в сопровождении
двух дружинников с красными повязками на рукавах. Пред-
усмотрительный Вася позаботился об этом. Кто его знает,
хулигана, мог собрать дружков и расквитаться...
— А может, не надо было отказываться, Вася? — задум-
чиво глядя на него, произнесла Ирина Анатольевна, отпив
из стакана пива. — Свидетелей не было... И разве не все
равно, кто в твоем институте будет учиться? Сейчас поступают
ради диплома, а не по призванию.
— Мамочка, ты что... шутишь? — вытаращил на нее
светлые с голубизной глаза муж. — Это... это ведь подсудное
дело!
— Не забывай, дорогой, ты теперь не на партийной
работе, — осадила жена. — Я убеждена, что этот твой зам,
Боря Глушкин, не растеряется... Болтушка секретарша Мария
Григорьевна намекала, что он...
— Что он? Взятки берет?
— Не пойман — не вор, Васенька! — рассмеялась Ирина
Анатольевна.— Про Глушкина говорят: речист, да на руку
нечист.
— Говорят, говорят... — поморщился Василий Глебович. —
Говорят, ябедников да доносчиков на том свете за язык
вешают! Глушкин со своим делом хорошо справляется, жалоб
на него ни от кого при мне не было.
392
— Бог с ним, с Глушкиным, — сказала жена. — Я просто
подумала, что деньги сами в руки идут и стоит ли от них
отказываться?
— Ира, я всегда прислушивался к твоим советам...
«Без моих советов ты бы, Васенька, был сейчас никто...» —
подумала Ирина Анатольевна.
— Но то, что ты мне предлагаешь сейчас, это... — он
развел руками. — Ни в какие ворота! Да, мы с тобой прини-
мали даже ценные подарки от друзей... Я подчеркиваю: от
друзей, а не от случайных людей. Ни ты, ни я не сомневались,
что они дарят от чистого сердца. Разве можно это было
взяткой считать?
— А японский магнитофон? Он ведь семьсот рублей
стоил?
— Володя подарил нам магнитофон за то, что я назначил
его руководителем туристической группы. Мало того, что он
задаром съездил в Италию, так еще валютой был снабжен...
Я слышал, что знаменитый московский художник «Волгу»
подарил министру культуры. Ему заплатили за портрет за
границей валютой, и он там ее купил... Широкий жест! Никто
это никакой взяткой не посчитал.
— Васенька, пойми меня правильно,— видя, что муж
все больше заводится, вон даже щеки порозовели, дала
задний ход Ирина Анатольевна. — Такова теперь наша жизнь:
ты мне — я тебе! Ты прав в одном: от незнакомых людей
брать деньги, конечно, опасно, есть риск, что будут шан-
тажировать...
— Ира, давай поставим на этом точку, ладно? Взяток я
не буду никогда брать. Это был бы не только конец моей
ничем не запятнанной карьеры, но и полный разрыв с отцом...
Да, пожалуй, и с сыном.
Ирина Анатольевна потягивала пиво из хрустального ста-
кана — кстати, тоже подарка на день рождения мужа. Тогда
им преподнесли югославский набор стаканов и фужеров. Она
смотрела на мужа своими выразительными карими глазами
и думала, что все-таки в Василии сохранились зачатки гор-
дости и воли. Наконец-то проявил хоть какую-то твердость.
Довольно редкий случай...
— Ты, наверное, прав, Вася, — сказала она. — Просто
теперь в стране в связи с этой горбачевской перестройкой
такое творится, что я подумала...
— Наверное, пиво в голову ударило, — улыбнулся Василий
Глебович. — Меня вот что тревожит, мамочка, как мы могли
с тобой верить в доброе отношение к нам таких людей, как
художник Ильин, Пантелеев, Колобков? Как только я ушел
из Смольного, ведь ни один из них даже не позвонил ни
домой, ни на работу! Черт с ним, с Пантелеевым — известный
карьерист — и другими, но Ильин Володя? Я верил в его
393
дружбу, сколько он приставал с этим портретом... И молчок!
Как умер.
— Есть из-за чего расстраиваться! — снова обрела былую
уверенность и безапелляционность Ирина Анатольевна. — Я
всегда знала цену их дружбе. Пока ты был на верху — был
нужен им. Даже гордились знакомством с тобой, а когда
ушел — зачем ты им? Они как рыбы-прилипалы, теперь
перешли к новой акуле.
Василий Глебович вылил в стакан из бутылки остатки
пива, заметив, что оно уже выдохлось — пены не было,
выпил, вытер толстые губы бумажной зеленой салфеткой,
закусил куском жаренной щуки.
«Как быстро он лысеет...— подумала Ирина Анатольев-
на. — Если такими темпами дело пойдет и дальше, к пяти-
десяти годам совсем будет лысым».
— Выходит, у меня не осталось ни одного близкого
друга? — совсем по-детски надув губы, спросил он.
— У тебя их, близких друзей, и не было, Вася. Были
прилипалы, попутчики, коллеги, начальники... Да ты не
расстраивайся! Это в юности мы верим в друзей-приятелей,
а с возрастом умнеем, становимся проницательнее и не
очень-то доверяем свои сокровенные мысли другим... И
все-таки у тебя есть один верный друг...
— Кто же это? — наморщил лоб он.
— А ты как следует подумай...
— Был у меня друг в Бологом... Но мы уже лет двадцать
не виделись.
— А кто же я для тебя, Вася? — состроила обиженную
физиономию Ирина Анатольевна.
— Господи, Ирочка! — он даже стукнул себя ладошкой
по лбу.— Ты для меня все: жена, друг, любовница...— он
потянулся к ней поцеловаться. Ирина Анатольевна подалась
вперед и подставила чуть подкрашенные губы.
«Сейчас потискает ляжку, потом грудь...— подумала
она. — И в постель! А почему бы и нет? Мой Васек-Трубачек
еще мужчина...»
Все в точности так и было. Чуть позже, стоя голой перед
большим зеркалом в спальне, она с удовольствием обозревала
себя: тяжелая грудь с большими сосками, полные округлые
бедра, немного живот отвисает, но как говорят: женщина без
живота, как корова без хвоста. Есть еще и талия, не такая,
конечно, как в молодости, но... Ирина Анатольевна с удов-
летворением признала, что она еще смотрится в свои сорок
лет. Неделю назад, когда она ездила на электричке к дочери
в санаторий под Выборгом, познакомилась с отцом шести-
летней подружки Оли — Лисиным Петром Владимировичем.
Высокий моложавый мужчина с платиновой прядью в черных
волосах и глубокими темными глазами первым заговорил с
394
ней, потом они отправились на вокзал: электричка должна
была прибыть из Выборга через два часа. Санаторий находился
в красивой лесистой местности. Петр предложил прогуляться
по сосновому бору. И там под раскидистой елью на мягком
зеленом мху все и произошло. Она даже не ожидала от себя
такой прыти! Да и чего им, зрелым людям — Лисин оказался
младше ее на шесть лет — ходить вокруг да около? Давненько
она никому не отдавалась на природе... Пахло хвоей, гудели
комары, где-то над лесом прошелестел зеленый вертолет с
красными звездами, проворные руки Лисина сняли с нее
колготки, шелковые трусики — больше она не разрешила
себя раздевать, позволила лишь обнажить грудь, которую он
тут же принялся страстно целовать, чуть ли не заглатывая
вспухшие соски. Вроде бы все было как и всегда, но вместе
с тем чувство новизны возбудило ее до такой степени, что
она верхом уселась на него и в момент довольно быстро
наступившего оргазма не смогла сдержать протяжный стон,
перешедший в крик...
И Петр Лисин оказался на высоте, все сделал, чтобы Ирина
получила полное удовлетворение от их близости. А когда
пришла пора ему кончать, Ирина неожиданно для себя снова
завелась и кончила вместе с ним, испытав еще большее
наслаждение, чем в первый раз. Хорошо с Васей, но с Петей,
надо признаться, было лучше... Они договорились через неделю
снова встретиться в санатории. До поездки к дочери оставалось
три дня. Лисин работал главным инженером в конторе по
ремонту квартир... Это полезное знакомство. У них там на
складах для своих людей всегда найдется финское оборудова-
ние для ванны, кухни, компакт для туалета... О жене рассказал
очень мало, но Ирина поняла, что отношения у них сложные,
на грани развода, потому-то он один и ездит навещать дочь.
— Ирочка, закрой окно, там что-то на асфальте долбят,
я немного сосну, присну... — лениво проговорил, лежащий в
постели с прижмуренными, как у сытого кота, глазами Ва-
силий. После этого ее муженек всегда на какое-то время
раскисает... Сосну! Присну! Слова-то какие противные! Иног-
да Васек-Трубачек ее не на шутку раздражал...
— Сосни, дорогой, присни... — со скрытой иронией от-
ветила она, закрывая в такую жару окно и задергивая тяжелую
занавесь. Ей спать совсем не хотелось, лучше почитает в
соседней комнате. На прилавках книжных магазинов стали
появляться зарубежные детективы, а она, как и муж, любила
их: читаешь, не оторваться, а закрыла книжку — и все
забывается.
Перед ее глазами всплыло длинное симпатичное лицо
Петра Лисина с так идущей ему романтической платиновой
прядью и глубокими темными глазами... Интересно, он по-
красил эту прядь или она у него сама образовалась?..
395
11. Начало великого разлома
За три года своего ректорства в гуманитарном институте
Василий Глебович настолько отдалился от своих партийных
коллег из Смольного, что уже совсем по-другому смотрел не
только на них, но и на политику партии. В институте была
совершенно иная атмосфера: преподаватели, доценты, про-
фессора теперь, не опасаясь, выражали свои мнения и взгляды
на то, что происходит в стране. Поблек образ Горбачева, а
раньше всех без исключения умиляла и восхищала его манера
говорить без бумажки и «запросто» встречаться на улицах с
народом, его подчеркнутый демократизм. Это новое словечко
постепенно входило в обиход, как и «перестройка», «плюра-
лизм», «новый курс», «гласность», «права человека» — что
это такое, подавляющее большинство населения СССР не
имело ясного представления, так как за семьдесят с лишним
лет советской власти об этом не писалось и не говорилось.
За права человека небескорыстно боролись где-то «за бугром»,
а советские люди получили эти права сразу после революции,
так по крайней мере утверждали учебники по истории СССР.
С помощью своих коллег Ланской защитил кандидатскую
диссертацию на тему: «Горький — буревестник революции»,
теперь жена собирала материалы для докторской: «СССР —
оплот мира и демократии». Темы были выбраны верные, как
говорят в институте, стопроцентно проходные. Как за книги,
фильмы, спектакли на ленинскую тему автоматом давали их
создателям высокие премии и награды, так же и рефераты,
восхваляющие партию, наш строй, советский образ жизни,
давали ученые степени соискателям этих званий.
За годы комсомольско-партийной работы Василий Гле-
бович научился приспосабливаться к самым разным обстоя-
тельствам, менять не только знакомых, но и взгляды, если
того требует обстановка. Характер у него был спокойный,
ровный, к людям старался относиться внимательно, никогда
не повышал голоса на коллег. Секретарь партийной органи-
зации смотрел ему в рот, помня, где раньше работал новый
ректор. Если уж быть справедливым, так Василию Глебовичу
вряд ли стоило особенно обижаться на своих коллег в
Смольном: он остался в номенклатуре. Пусть она пониже,
чем уровень крупного партийного работника, но все же —
номенклатура! Его утверждали на должность ректора института
на бюро обкома партии. И Первый секретарь обкома сказал
несколько теплых слов в его адрес, выразив сожаление, что
он уходит из Смольного, но тут же подчеркнул, что советские
органы нужно неуклонно укреплять опытными партийными
кадрами...
Помнится, Первый сам как-то к нему зашел в кабинет
и завел разговор об одном годами замалчиваемом критикой
396
и литературной верхушкой ленинградском писателе. Сказал,
что только что прочел его трилогшо, а до этого почти все
его романы, и очень удивлен, что такой хороший писатель,
можно сказать, номер один в Ленинграде, не упоминается в
печати, на телевидении, хотя сам слышал, что пользуется у
читателей страны большой популярностью. И попросил ор-
ганизовать встречу с этим писателем.
Это был единственный случай на веку Ланского, когда
сам Первый попросил о встрече с писателем. Встреча состо-
ялась, на ней присутствовал он, Ланской, и заведующий
отделом культуры Пантелеев — он, оказывается, ни одной
книги этого писателя не прочел...
Первый хотел что-то изменить, поднять, как теперь го-
ворится, рейтинг писателя, но тут встали на дыбы секретари
Союза писателей, подключился даже известный академик —
представитель писательской групповщины. И все они обви-
няли Первого, что он хочет выдвинуть в первые ряды писа-
теля, который не раз публично и в печати выступал против
нашей писательской организации, обвиняя ее и руководителей
Союза в групповщине и коррупции....
И победила «общественность»! А точнее, литературная
верхушка. Выдвинутого на Государственную премию писателя
«зарезали» в комитете по премиям, куда входили секретари
ленинградского Союза писателей, к юбилею хотели ему при-
своить Героя Соцгруда — он автор трех десятков популяр-
нейших в стране романов,— и тут сумели напакостить и
отвести его кандидатуру уже в Москве.
Первый очень переживал свое поражение. Хотя он был
и очень начитанным человеком, но не понимал одной простой
истины: не талант ценится в серой писательской среде, а
нечто другое... Десятилетиями как в инкубаторе в творческих
Союзах выращивались «свои люди», намертво связанные кру-
говой порукой. И только они решают, кого поднять наверх,
обласкать, наградить, а кого годами держать в плотном коконе
замалчивания и забвения.
Права Пугачева: «Все могут короли, все могут короли...»
Но даже они не могут что-то изменить в установившихся
уродливых порядках творческих Союзов.
И Ланской был до крайности удивлен и огорчен, когда
после приезда Горбачева в Ленинград, Первый был вскоре
снят со своей высокой должности, даже будучи кандидатом
в члены Политбюро. Чем-то не понравился он новому генсеку,
а может, что вернее всего, недоброжелатели Первого напели
ему в уши разные сплетни. Он ведь встречался и с демокра-
тами-леваками. Первый был хорошим человеком, очень на-
читанным, интеллигентным, мягким с людьми в обращении.
До партийной работы был крупным строителем. Зацепкой
явилась пресловутая дамба, которая должна была защитить
397
город от весенне-осенних наводнений. В нее уже ухлопали
многие миллиарды рублей, но критики этого грандиозного
проекта нашли какие-то серьезные просчеты, якобы могущие
повлечь непоправимый урон в экологии. И, конечно, все
шишки повалились на Первого, выполнявшего в свое время
работы по сооружению дамбы. И вот хороший, умный руко-
водитель ленинградской партийной организации вынужден
был уйти со своего высокого поста. Перед этим его как
следует «поклевала» центральная печать, а затем и местная.
Многие в Ленинграде считали это ошибкой Горбачева, но не
мало было и таких, которые радовались, вот, мол, дали по
шапке такому крупному деятелю! За годы своей работы
Василий Глебович сделал вывод, что большинство людей с
мещанским удовлетворением и каким-то внутренним злорад-
ством воспринимают «падение» того или иного крупного
руководителя, ничуть не думая о том, что вместо него придет
другой, может быть, во много крат хуже... Что кстати и
произошло.
Сидя в роскошном кабинете в Смольном, Ланской считал
эту цитадель революции такой же незыблемой, как само
мироздание. Из окна своего кабинета он видел Ленина на
круглом постаменте. Не было дня, чтобы гиды не привозили
на иностранных красивых автобусах туристов, глазеющих на
картинно простершего вдаль руку Ильича в коротком пид-
жачке и без головного убора. Советских туристов из провин-
ции привозили сюда на «Икарусах». Одеты победнее, помень-
ше фотоаппаратов и кинокамер, не столь жизнерадостные,
как гости из-за рубежа, но тоже, задрав головы, глазели на
бронзового Ильича. Ланской же видел вождя социалистичес-
кой революции лишь со спины. Когда солнце светило из-за
Смольного, круглая лысая голова Ленина светилась как улич-
ный фонарь. Многие уже знали, что после его смерти в
Горках бальзамировщики обнаружили в голове вместо мозгов
горстку извести... Вот он, повод думать, что Ленин-Ульянов —
пришелец из ада. Об этом не раз говорил отец.
Заняв кресло ректора института, Василий Глебович дру-
гими глазами стал смотреть на партию, ее деятелей. И
невольно возникала крамольная мысль, а нужен ли народу,
стране, такой гигантский партийный аппарат? В какой-то
газете он прочел, что в СССР более двадцати миллионов
партийных функционеров. Эта цифра поразила его: кто-кго,
а уж он-то знал, что пользы Отечеству от такого количества
партаппаратчиков не так уж и много. Есть, конечно, честные
коммунисты, которые, как говорится, горят на работе, но,
пожалуй, больше других, которые наслаждаются жизнью,
привилегиями, интригуют ради карьеры и совсем не думают
о благе народа. Об этом думает пропаганда, сочиняющая
лозунги и призывы. Их столько везде навешано по стране,
398
что люди и не смотрят на них, так же как и на миллионы
бронзово-гипсовых скульптур Ильича.
После того, как ему вдруг домой позвонил заведующий
отделом культуры Николай Сергеевич Пантелеев и с прежней
дружеской интонацией в голосе пожурил, что не заходит к
нему, не звонит, Василий Глебович понял, что бывший
коллега находится в некоторой растерянности. Он уже слы-
шал, что при новом Первом многие почувствовали себя в
Смольном неуютно. А когда Пантелеев предложил в четверг
утром заехать к нему, чтобы захватить в сауну, как это раньше
бывало, Ланской сообразил, что Николай Сергеевич если не
«горит», то уже «дымится». Не без доли злорадства он отка-
зался от этой «чести», вспомнив как несколько лет назад
получил от Псурцева поворот от ворот, когда там была
застолица и пили с французами шампанское. Пантелеев не
вышел наружу и не пригласил его... Ланской сказал по
телефону, мол, это вы, начальство, можете себе позволить в
рабочее время прохлаждаться, но потом поправился: наслаж-
даться в жаркой сауне, а он, как и все советские люди,
отдыхает в субботу и воскресенье... Проглотив упрек, Николай
Сергеевич сказал, что он хочет поговорить со старым при-
ятелем по душам, посоветоваться, не возражает Ланской, если
он к нему подъедет сегодня вечерком домой?
Отказать заведующему отделом культуры обкома КПСС
Ланской не посмел да и любопытство разобрало: что там у
них, в Смольном, происходит? Одно дело слухи и сплетни,
а другое — услышать, как говорится, из первых рук. Или
правильнее — уст?..
И вот он сидит на своем любимом диване с «Огонь-
ком» в руках, а Ира что-то готовит на кухне, в комнату
доносятся аппетитные запахи жареного мяса. Не забыла,
что Пантелеев любит отбивные и бифштексы! Как ме-
няются времена! Бывало, начиная с обложки в «Огоньке»
публиковались портреты генсеков и их окружения, а сейчас
вот нет ни одной фотографии Горбачева, не говоря же
о Рыжкове или других деятелях. Зато появились портреты
опального академика Сахарова, его настырной жены —
Боннар, печатаются отрывки из мемуаров Хрущева, идет
кампания по выдвижению кандидатов в депутаты Вер-
ховного Совета СССР. И что интересно, туда рванули
толпой поэты, писатели, журналисты, телекомментаторы,
как раз те, что были на виду, чьи фамилии примелькались.
И еще много пишут про СПИД, про то, что у нас
нет одноразовых шприцев. Готовится к визиту в Москву
Рональд Рейган, назвавший СССР «империей зла». Вот
тут уже они с Горбачевым покрасуются на экранах те-
левизоров! Все чаще стали давать слово священнослужи-
телям. На празднике славянской письменности и культуры
399
в Новгороде Митрополит Волоколамский и Юрьевский
Питирим сказал: «Я хотел бы напомнить слова, поскольку
они стали общеизвестными, Митрополита Сергия, Пат-
риаршего Местоблюстителя, которые он произнес 22 июня
1941 года, что Русская Православная церковь всегда раз-
деляла судьбу своего народа, не оставит она его и теперь...»
Звонок в дверь заставил его отложить журнал и подняться
с дивана. Ирина уже открыла дверь. Завотделом культуры
сбросил с ног коричневые полуботинки, надел предусмотри-
тельно поставленные у вешалки серые тапочки. Он был в
серебристом светлом костюме, при галстуке, будто сразу
приехал с какого-то ответственного заседания. Краем глаза
Ланской увидел в окно разворачивающуюся на улице Воинова
серую «Волгу» с антеннами. Позже он спросил у Пантелеева:
почему многие обкомовцы вдруг пересели с черных на светлые
машины? Николай Сергеевич объяснил, что теперь на черные
«Волги» народ смотрит косо, как и вообще на всех партра-
ботников... Телевидение и печать поработали!
И вот они сидят за кухонным столом — кроме больших
праздников с многочисленными гостями, Ирина всегда на-
крывала на кухне, считая, здесь уютнее, интимнее, что ли? —
перед ними хорошая закуска, пиво, водка, бутылка марочного
коньяка, который выставил на стол Пантелеев. Лицо у него
озабоченное, под глазами мешки. То ли плохо спит, то ли
много в эту летнюю жару пива пьет.
— Можно, я сниму пиджак? — взглянул он на Ирину,
достававшую из буфета хрустальные рюмки и стаканы.
— Бога ради,— улыбнулась она.— Хотите, я открою
окно?
— Достаточно форточки, — сказал гость. — Курить-то
можно?
— Пепельница на подоконнике, — кивнула Ирина Ана-
тольевна. Когда они задымили, она ушла в комнату. Позже,
когда разговорятся, обязательно придет. Ирине любопытства
не занимать, да и совет может дать мужчинам полезный.
Бывало раньше, когда Василий работал в Смольном и они
собирались у кого-нибудь семьями, Николай Сергеевич уха-
живал за ней, даже раз по пьяни предложил встретиться...
Это было на даче в Комарове. Но Ирина Анатольевна со
знакомыми мужа предпочитала не заводить интрижек. Она
слишком хорошо знала этих болтунов...
После двух-трех рюмок коньяка, Пантелеев, как говорится,
сразу быка взял за рога. На широком лбу у него собрались
поперечные морщины, возле носа Василий Глебович заметил
несколько склеротических пятнышек. Такие бывают, когда
человек много пьет и у него шалит печень. Курили они
«Мальборо», и голубоватый дым медленно тянулся к распах-
нутой форточке. Во дворе хлопали крышками мусорных баков,
400
слышались голоса ребятишек. Это они балуются. На этот раз
Глеб Мстиславович с Марианной Евгеньевной забрали в
деревню и Костю и Олю. Врач санатория сказал, что девочке
очень полезно будет пожить рядом с сосновым бором. У нее
оказались слабые легкие. Врач заявил, что воздух в Ленинграде
настолько отравлен выхлопными газами автомашин и дымя-
щими тысячами фабричных труб и котельными, что скоро
здесь вообще без риска заболеть жить будет невозможно. И
больше всех страдают от загрязнения атмосферы дети.
— Ты читаешь газеты, слушаешь «голоса»? — спросил
Пантелеев, закусывая коньяк бутербродом с красной икрой —
баночку он тоже прихватил с собой.
— А что, Владимир Ильич уже зашатался перед Смоль-
ным? — ядовито осведомился Ланской. В печати все больше
появлялось материалов, где вождь революции обвинялся в
геноциде русского народа, невиданном до той поры красном
терроре, даже писали, что первый концентрационный лагерь
в мире придумали и организовали Ленин с Троцким. А Гитлер
и Сталин лишь их усовершенствовали и расширили. И идея
превратить русский народ в послушных рабов тоже принад-
лежала вождям революции 1917 года.
— Вася, поверь моей интуиции, на первом съезде народ-
ных депутатов СССР отменят шестой пункт Конституции о
руководящей роли КПСС. Идет повсеместная травля партии,
партийных работников. Этот вонючий плюрализм, придуман-
ный бандой Горбатого, расшатывает все основы. Радио, те-
левидение, печать — все ополчились на партию. Несут нашего
брата так, что чертям тошно!
— Коля, а кто утверждал председателя Комитета по те-
левидению и радиовещанию, редакторов газет-журналов на
бюро обкома? Разве не мы с тобой? Утверждало, конечно,
бюро, но ведь с нашей подачи, разве не так?
— Но кто же знал, что у них был камень за пазухой?
Кто знал, что мы пригрели ядовитых змей на груди? Ведь
до этой чертовой перестройки все они восхваляли партию,
руководство, советский образ жизни, боролись с диссидента-
ми, обличали их? Разве не они клялись в наших кабинетах,
что верой-правдой будут служить вскормившей их партии? И
служили! Делали все, что мы им говорили. И вдруг такое? Я
уже думаю, не купили ли с потрохами Горбачева в Америке?
Говорят, его в Канаде обработал Яковлев, которого еще
Брежнев запихнул туда послом после того, как он нагадил
тут... Ты ведь читал его статью в «Правде», где он русский
патриотизм, да и весь народ смешал с дерьмом?
— Яковлев! — хмыкнул Василий Глебович. — Яковлев —
пешка. Обрабатывали его те, кто миром хотят править —
масоны, сионисты. Короче говоря, извечные враги России.
Кем Горбачев окружил себя? Кого срочно назначает на
401
ответственные посты в стране? Это только начало, Коля!
Погоди, что будет дальше. Я думаю, партию вообще отменят.
— Какой ты молодец, что вовремя ушел...— вздохнул
Николай Сергеевич. — У нас многие думали, что ты свалял
дурака с этим институтом, а оказывается дураками были мы.
Ланской скромно потупился: не будет же он говорить
Пантелееву, что это не его идея, а жены. Ну, Ирина, слов
нет, молодец! Далеко смотрит вперед. Правда, и отец советовал
уйти из Смольного, но послушался-то он все-таки жену!
— Ты уже доктор? — осушив еще рюмку, спросил Ни-
колай Сергеевич.
— Мог бы осенью защититься, но... — ответил Василий
Глебович и замялся.— Понимаешь, Коля, пришлось срочно
тему диссертации поменять. Собираю материал о французской
революции. Так сказать, нейтральная тема. У нас на ученом
совете поставили вопрос о прекращении занятий по марк-
сизму-ленинизму. Пока не отменили, но студенты на лекции
по этой теме не ходят. Работы Ленина, Маркса, Энгельса
кучей свалены во дворе факультета у мусорных баков...
— Даже так? — удивился Пантелеев. — А впрочем, чего
удивляться? Наступление идет по всем фронтам. А наш новый
Первый изобретает какие-то реформы, проекты. Слышал, по
телевидению объявил, что сократит обкомовский аппарат на
тридцать процентов?
— Ходит к тебе писатель Михаил Иванович Колобков? —
поинтересовался Ланской.
— Не видел и не слышал целую вечность, — сказал
Пантелеев.— Они все, эти вшивые интеллигенты, обходят
Смольный как Боткинский инфекционный барак! А этот
знаменитый, которому мы Героя дали? Выступал по радио и
нес партию так, что только перья летели! А другой, который
пороги обивал, выпрашивал собрание сочинений, премии? И
ведь дали ему, дали! Хотя писатель-то слабенький. Так теперь
везде пишет и говорит, что его зажимали в «застойное» время,
не давали писать правду! Как осы в улье зажужжали, кусают
друг дружку, а больше всех жалят матку, которая их взрас-
тила... Ну и сволочи!
— А куда же мы с тобой смотрели, когда готовили
материалы на премии, звания, награды? — поддел приятеля
Ланской. Он-то отошел от Смольного и мог теперь не
стесняться, хотя и говорил: «Куда мы смотрели», на самом
деле себя-то он отстранял от прошлого.
— Честных-то, Вася, и принципиальных у нас в Смольном
не любили, — вынужден был признать Пантелеев. — Да они,
честные и порядочные, видя, кого мы назначаем на ответст-
венные посты в средства массовой информации, перестали
нам верить и больше не писали и не ходили к нам... А эти,
проходимцы от литературы, культуры и прочего не вылезали
402
из Смольного! А мы были рады, вот, мол, к нам тянутся
интеллигенты... Шкурники они были, Вася! На свою голову
мы их назначали, а теперь они жрут нас на корню, обливают
грязью, а того, кретины, не понимают, что уйдем мы, и они
никому не будут нужны! Ну кто будет печатать этих раздутых
нами Героев, лауреатов? Кто будет ставить их бездарные
пьесы, слушать оперы-симфонии? Покупать их мазню на
холстах? Рубят, дураломы, сук, на котором сидят! Мы полетим
в тартарары, а они вслед за нами, потому что все мы одной
веревочкой повязаны!
Да, плохи дела в Смольном, если осторожный и хитрый
Коля Пантелеев так заговорил! Наверное, и он попал под
сокращение.
— Народ считает, что партаппаратчики зажрались...
— И ты, Брут? — невесело улыбнулся Николай Сергеевич,
налил коньяку, залпом выпил. Закусывать не стал.— Вооб-
ще-то, Вася, не все еще потеряно: партия, пожалуй, самая
богатая организация у нас в стране. Умные функционеры уже
начинают переводить партийные деньги в свои банки, делать
разные накопления товаров, ширпотреба. У них есть свои
лабазы, склады, холодильники, хранилища... Так что с голоду
не умрем, если даже горбачевская рать введет в СССР
капитализм. Мы-то с тобой знаем, что капитализм — это не
так уж плохо, разве не так? Толковые люди и при капита-
листической системе процветают и живут в тысячу раз лучше,
чем у нас. При капитализме можно все делать в открытую,
а не тайком, с оглядкой. Если уж быть честным до конца,
то партийная верхушка, начиная с Ленина, живет при капи-
тализме, который они для юмора окрестили коммунизмом.
Мы же были с тобой в гостях у цековцев в Москве. Чем их
роскошные квартиры отличаются от особняков капиталистов,
у которых мы тоже бывали на приемах? Та же современная
обстановка, лучшая теле-видеотехника, а ванны с электрон-
ным оборудованием, кухни? У них за границей дети богачей
учатся в престижных колледжах, а у нас? Дети высокопостав-
ленных папаш учатся в Институте международных отношений
и прямо со студенческой скамьи едут за рубеж в наши
дипломатические представительства и посольства.
— Так чего ты тогда, Коля, икру мечешь? — подковырнул
Ланской. — Пишут и говорят про партию и партфункционе-
ров, выходит, чистую правду?
— Меня бесит, Вася, то, что мы сами согрели на своей
груди ядовитых змей! (Уже начал повторяться!) Приблизили
к себе, как говорится, кормили-поили, одевали-обували! А
они так ополчились на нас, подонки! Народ мало чего знал
о нашей жизни, что-что, а прятать концы в воду мы умели.
И те, кого мы приблизили к себе, помалкивали до поры до
времени, это теперь они развязали свои поганые языки!
403
— Все правильно,— сказала Ирина Анатольевна, неза-
метно подсевшая к столу. — Вы кормили-поили, одевали-обу-
вали, а они копали яму для вас, в которую теперь и стал-
кивают. Многие люди не любят, когда им оказывают благо-
деяния — это вызывает у них ненависть.
— Золотые слова, Ирина Анатольевна! — улыбнулся Пан-
телеев. — Посидите с нами? Мы курить больше не будем.
— Сейчас только положу в тарелки вам горячие отбив-
ные, — улыбнулась она, поднимаясь с табуретки...
Проводил гостя до серой «Волги» Василий Глебович уже
в сумерках. Прежде чем забраться в машину, подвыпивший
Николай взял его за отвороты светлой куртки, приблизил к
себе и негромко сказал:
— Вася, если все пойдет, как мы с тобой предполагаем,
держи для меня место в своем институте... Ну хотя бы замом
твоим, ладно?
— Может, Горбачу дадут по шапке и все изменится? —
успокаивал гостя Ланской.
— Ничего не изменится, Вася! Камень покатился с горы,
и его ничем не остановишь!
Поднимаясь на лифте на свой этаж, Ланской подумал:
«Ишь ты, замом! А просто старшим преподавателем не хочешь,
Коля?» Пантелеев тоже имел степень кандидата филологи-
ческих наук, даже пописывал статейки в ленинградские толс-
тые журналы на темы: «Партия и советская литература»,
«Вклад ленинградских писателей в дело воспевания рабочего
класса». Эти статьи правил и дорабатывал для него писатель
Михаил Колобков.
— Возьмешь его к себе замом? — как всегда не в бровь,
а в глаз попала жена, когда он закрыл за собой дверь.
— А не много ли ему быть замом?
— Не зарывайся, Вася! — сказала Ирина Анатольевна. —
Правильно он сказал: вы все повязаны одной веревочкой.
Если он уйдет из Смольного, вернее, его «уйдут», возьми к
себе замом. Мужик он умный, и кто еще знает, как все у
нас повернется... Может случиться и так, что потом ты
придешь к нему в какую-нибудь богатую коммерческую струк-
туру и попросишься на службу... Ты не хочешь поцеловать
свою умную женушку? Ведь я тебя вовремя, лапушка, вы-
дернула из Смольного. Ты не забыл?
— Что бы я без тебя делал! — прижал ее к себе разго-
ряченный коньяком Ланской. — Мне хочется не только тебя
поцеловать, но и...
— Только не говори этого противного слова «трахнуть»! —
рассмеялась Ирина Анатольевна. — Я где-то вычитала, что,
когда муж и жена хотели этого, кто-нибудь из них говорил:
«Пошли делать их?»
— Их? — сразу не понял Василий Глебович.
404
— Иди разбирай постель, а я — в ванну! — распорядилась
жена. Ее роман с Петром Владимировичем Лисиным давно
оборвался: как и следовало ожидать, он снова сошелся со
своей женой, да и поездки в санаторий вскоре прекратились,
в городе они встретились два-три раза, но такого кайфа,
который Ирина Анатольевна испытала в лесу под Выборгом,
больше не было. Раз Лисин быстро напился на квартире
какого-то приятеля, одолжившего ему на два часа ключи, в
другой раз оказался в постели не на высоте. Свой телефон
Ирина Анатольевна ему не дала, а когда позвонила ему,
трубку сняла жена. На работу звонить не стала.
— Будем делать «их», — бормотал, разбирая постель в
спальне, Василий Глебович. — Надо же такое придумать!
12. Страшнее смерти
Наверное, сознание вернулось к нему, когда негромко
щелкнул французский замок закрывшейся входной двери. Он
полулежал связанный в кресле-качалке: голова почему-то была
ниже колен, в висках стучало, во рту солоноватый привкус
крови. Он видел верхнюю книжную полку в своем кабинете,
голубоватый потолок с лепным карнизом, что-то монотонно
шумело. Скосив глаза к окну, увидел на стекле извилистые
дорожки. Дождь. Он шел и тогда, до этого кошмара...
— Ира-а! — сиплым жалобным голосом позвал он.
Молчание.
— Где ты?
В ответ ни звука, только равномерный шум дождя. Когда
порыв ветра залетал в колодец двора, капли дробно уда-
рялись об оцинкованный наружный карниз. Что-то гро-
мыхнуло внизу, затем выплеснулась из какого-то окна гром-
кая мелодия, женский голос как нарочно гнусаво пропел:
«Мама, я вора полюбила...», и снова стало тихо. Он по-
шевелился, ощущая боль в шее, пояснице, но кресло-качалка
царапнуло обо что-то и выпрямилось. Теперь его голова
приняла нормально положение. Прямо перед ним на толстом
пестром ковре ослепительно белели развернутые ноги
Ирины. Платье задрано до самых грудей. Лица не видно.
Он зажмурился и скрипнул зубами. Жива ли она? На полных
ляжках проступили синеватые отпечатки пальцев. В такой
позе обычно жена лежала перед ним на постели лишь
после этого... И очень недолго, потом вскакивала и спешила
в ванную, бормоча: «Не залететь бы!»
На него накатились тошнота, головокружение, но он
сдержался, прикрыл глаза и сквозь сжатые зубы втянул в себя
воздух. И тут же будто нож вошел в сердце: такой острой
боли в левой стороне груди он никогда не испытывал. Если
сердце когда слегка и прихватывало, так это после хорошей
405
выпивки на утро... Как в детективном фильме в сознании
отчетливо прокрутилось все, что произошло в их квартире на
улице Воинова в этот субботний ленинградский дождливый
день. Была середина августа, на дачу не поехали. Во-первых,
погода не располагала, во-вторых, со дня на день ждали
возвращения из деревни Кости и Оли. Марианна Евгеньевна
написала, что отправит их пятнадцатого-шестнадцатого ав-
густа на поезде Полоцк—Ленинград. Ирина штопала в спальне
Олины колготки — жизнь стала такая, что ничего в магазинах
не купишь, — а Василий Глебович лежал на диване в своем
кабинете и смотрел по телевидению американский фильм,
где в главной роли был Сильвестр Сталлоне, лента называлась
«Ночные ястребы». Популярный американский артист играл
отважного полицейского, проследующего террориста. А по-
мнится, вся советская печать совсем недавно яростно крити-
ковала фильм «Рембо», принесший Сталлоне мировую славу!
Когда раздался в дверь звонок — у них был установлен
в прихожей мелодичный гонг,— Ирина крикнула ему из
другой комнаты, чтобы открыл. Чертыхнувшись про себя —
фильм его захватил, — Ланской чуть ли не бегом бросился к
двери. Посмотрел в глазок: пожилая женщина в черном
мокром плаще держала в руках тетрадь, что-то отмечая там
шариковой ручкой. В ответ на вопрос: «Кто там?», коротко
ответила:
— Вам срочная телеграмма.
— Кто там, Вася? — послышался голос жены.
Но он же открывал дверь, торопясь расписаться в книжке
и поскорее вернуться к телевизору. Он и приоткрыл-то ее
меньше чем до половины, как сильный рывок вырвал ручку
из его руки, дверь широко распахнулась, а вместо почтальон-
ши в прихожую ворвались двое мужчин. Высокий, худощавый
— в руке у него была матерчатая сумка — сходу нанес
Ланскому удар в лицо, другой, поменьше ростом, уже тороп-
ливо закрывал дверь, женщина с коричневой клетчатой тет-
радью исчезла.
— Дети приехали? — показалась в длинном коридоре
Ирина, но, увидев незнакомых мужчин замерла на месте,
выронив колготки на паркетный пол.
— Закрой пасть, сука! — грубо приказал высокий в серой
куртке на молнии. И в тот же момент второй, что пониже
и помоложе, выхватил из кармана нож с обмотанной синей
лентой рукояткой и приставил к горлу Ланского.
— И ты не рыпайся, паскуда! — прошипел он. Бледное,
золотушное лицо с невыразительными глазами. Такие лица
не запоминаются, чего не скажешь о втором, по-видимому,
главаре. Продолговатое лицо со светлыми, зачесанными назад
волосами, бледно-голубыми глазами и длинным хрящеватым
носом. Тонкие губы большого нервного рта кривились то ли
406
в презрительной улыбке, то ли в гримасе. Он хищно огля-
дывался в прихожей, подталкивая Ланского к распахнутой
двери в кабинет. Когда Ирина хотела было скрыться в спальне,
высокий метнулся к ней и, развернув, затолкнул в кабинет.
— Не орать, не делать резких движений, — сказал он. —
Садись на диван! — подтолкнул он Ирину. — А ты, начальник,
в кресло!
— Что вам надо? — слабо запротестовал было Василий
Глебович и тут же снова получил сильный удар в подбо-
родок. Ухватившись левой рукой за край письменного стола,
плюхнулся в крутящееся, обитое кожзаменителем финское
кресло.
— Деньги, баксы, золото! — будто выплевывая слова,
выкрикнул светловолосый бандит.
Второй в черной капроновой куртке уселся на диван
рядом с Ириной. В руке у него поблескивал нож. Оглядывая
комнату, книжные полки с бронзовыми статуэтками, магни-
тофон «шарп» на тумбочке, он проговорил:
— Богато живешь, фраер! А ты, дамочка, снимай колечки,
сережки, а то я сам их сдерну! И покажешь, где у тебя
хранится золотишко, камешки.
— Чего таращишься? — высокий снова хлестко ударил
Ланского в нос.— Где хранишь, сучонок, деньги, баксы,
золото?
— Какие еще баксы? — слизывая языком струйку крови,
воскликнул Василий Глебович.
— Марки, доллары, франки...— подтверждая каждое
слово ударом в лицо, перечислял высокий с бледно-голубыми
глазами и тонким широким ртом.— Ездил ведь по Амери-
кам-Европам? Да и прикупал, наверное, валюту! Рублишко
теперь называют деревянным. Слышал, небось, хряк парши-
вый?!
От удара снова в нос брызги крови окропили отпечатанные
на машинке листы докторской диссертации, цвета слоновой
кости кнопочный телефон «панасоник».
Молодой в черной куртке задрал Ирине платье и стал
щупать полные белые ляжки. Ирина дернулась, попыталась
натянуть платье на колени, но бандит сунул ей под нос нож:
— Не рыпайся говорю, сука! Примочу!
— Вася, отдай им деньги, — безжизненным голосом про-
изнесла жена.
— Золотые слова! — хохотнул высокий.— Ты слышал,
Васек? Или уши заложило? Я враз прочищу! — и снова удар
в подбородок.
В голове у Ланского звенело, в глазах мельтешили ма-
ленькие оранжевые круги. Бандит, явно наслаждаясь, бил и
бил сжатым кулаком в лицо. Кровь уже брызгала на обои,
оконное стекло, от каждого удара голова его моталась из
407
стороны в сторону, он даже не пытался прикрываться руками,
потому что высокий садист сразу же кричал:
— Руки, сука! На стол! Где деньги? Баксы? Золото?
— Ни баксов ни золота у нас нет, — простонал Василий
Глебович. — А деньги? Ира, где у нас деньги?
— В спальне, в шифоньере под чемоданом с обувью.
— Вставай, покажешь! — приказал молодой Ирине.
Та молча поднялась с дивана, одернула подол и, под-
талкиваемая сзади садистом, с потерянным лицом, вышла
из кабинета.
— Ну что, тебя надо привязывать к креслу и резать на
куски? Или сразу замочить? — тряс перед носом Ланского
высокий бандит пистолетом.— Не такие раскалывались! А
ну, дай пальчик?
Он схватил за правую руку и загнул назад мизинец, да
так, что Василий Глебович заорал благим матом:
— Нет у меня никаких проклятых баксов, а золото и
деньги жена вам отдаст. Не езжу я за границу уже давно!
Бандит спрятал пистолет, вытащил финку и перерезал
телефонный провод.
— Так я тебе, падла, и поверил! Теперь все баксы
покупают. Говори, хмырь, куда заховал?! — снова удар в лицо,
снова разлетелись кругом красные брызги. — Яйца отрежу и
твоей смазливой бабенке в рот засуну!
Как только от очередного удара перестали мельтешить
искры из глаз, Ланской схватил со стола бронзовую коробку
со скрепками и замахнулся...
— Бросай, сука! — тыча ему пистолет в нос, пулю
схлопочешь, пидор!
Василий Глебович отрешенно опустил руку. Бандит сунул
пистолет в карман, схватил тяжелую коробку-шкатулку и
плашмя ударил Ланского по голове. Ярко сверкнуло в глазах,
теплая струйка крови потекла на бровь, потом на ухо и
намочила воротник рубашки.
— Замочу тебя, подколодного гада! — понизив голос,
прорычал бандит. — Нам нечего терять: слышал, что преступ-
ления почти не раскрываются? А и прихватят, так за труп
больше семи лет не дадут. У нас теперь у власти демократы,
а они любят нас... Не дадут в обиду, мудила грешный! Так
что выбирай: или баксы или смерть?!
— Валюты нет... — едва ворочая распухшим языком, вы-
давил из себя Василий Глебович. — Забирайте все, что хотите,
только оставьте нас, уйдите! И не бейте меня, сколько же
можно?!
— Буду бить, пока не сдохнешь! — наслаждаясь своей
властью над избитым, утратившим волю не только к сопро-
тивлению, но и к жизни человеком, бандит продолжал бить
и бить кулаками в превратившееся в кровавую маску лицо.
408
Услышав пронзительный крик, Василий Глебович поднял
голову и увидел Ирину в разодранном до пупа платье с
вывалившимися наружу большими белыми грудями. Бандит
толкнул ее на диван и похлопал себя по карману, улыбнувшись
главарю:
— Тридцать тонн! И все брюлики, колечки, сережки
наши.
— Вася! Что они с тобой сделали! — воскликнула Ирина.
— Это еще цветочки — ягодки начнутся сейчас! — хо-
хотнул главарь, пожирая глазами ее груди.
— Мы все вам отдали, уходите! — вырвалось у Ирины
Анатольевны. — Вы же хуже фашистов!
— Встать! — рявкнул высокий и схватил Ланского за
затрещавший воротник рубашки. — Садись, мешок с дерьмом,
в кресло-качалку! Да поживее, тварюга!
Он пихнул уже покачивающегося на подгибающихся ногах
Василия Глебовича в кресло-качалку, крикнул несколько раз:
«Руки! Руки!», и связал запястья, потом отрезал шнур от
настольной лампы и прикрутил обмякшее тело к спинке
кресла-качалки.
— Заткни ему чем-нибудь пасть,— посоветовал моло-
дой — он сидел рядом с Ириной Анатольевной и щупал ей
груди, ляжки.
— Он нам сейчас как миленький скажет, где у него
припрятаны баксы и золотишко! — поговаривал главарь. — А
может, и пистолетик в тайничке? Вам, начальничкам, слышал,
выдают... А ну, кореш, покажи этому хмырю, как надо
управляться с сисястой бабой!
Более ужасного и страшного Василию Глебовичу еще
не приходилось видеть в своей жизни, разве что в аме-
риканских боевиках. И то не так мерзко и обнаженно...
Молодой темноволосый подонок, не снимая куртки, спустил
до пола свои мятые джинсы и стал совать свой член в
рот Ирине. Она отчаянно вертела головой, пыталась что-то
сказать, и наконец плюнула на эту тварь. Тогда тот резко
толкнул ее рукой, она завалилась на диван, выставив об-
наженные ляжки. Задрав платье и сдернув белые трусики,
тот раздвинул ей ноги, согнул в коленях. Сразу у него
ничего не получилось, и он стал мерзко онанировать. А
потом, все шире разводя за колени ноги женщины принялся
стоя насиловать ее. Его тощий волосатый зад с красным
рубцом на одной ягодице отвратительно трясся. Изловчив-
шись, Ирина лягнула его босой ногой в пах, взревев, уб-
людок навалился на нее, нанес сильный удар в лицо. Жен-
щина затихла, глаза ее закатились.
— Ты, триппер, кореш, вылечил? — с гнусной ухмылкой
поинтересовался высокий, бросая косые взгляды на Ланско-
го. — Аппетитная бабенка, наверное, и я ее трахну!
409
— Вы же не люди, а... — Василий Глебович почувствовал,
что задыхается, больно защемило сердце.
— Баксы, деньги, золото! — приблизил свою оскаленную
харю бандит к его лицу. В нос ударил запах перегара и еще
чего-то противного. — Где тайник? Куда еще спрятал?! Говори,
гад, а то сейчас буду на кусочки резать!
Он схватил связанные руки Ланского и с треском вывернул
мизинец.
— Мы все вам отдали! Нету! Больше ничего нету... Есть
сбережения, так они на сберкнижке...
Боль за грудиной стала невыносимой, сердце грохотало
как колокол. Бандит что-то говорил, наносил шмякающие
удары в распухшее лицо, боли он уже не ощущал. Перед
глазами, медленно вращаясь, плыли разноцветные круги.
Сначала маленькие, потом все больше, ярче...
— Берите, все берите, только не бейте... — уже не слыша
своего голоса, шептал он разбитыми губами. Перед тем, как
окончательно потерять сознание, он вдруг увидел свои ноги
в синих носках — тапочки слетели — почти на потолке; это
высокий опрокинул качалку.
Еще удар, будто не по нему, а по чему-то чужому,
омертвелому — и спасительная бархатистая темнота с оглу-
шительно пульсирующим где-то внутри него, где раньше было
сердце, метрономом. Жаркий колющий удар в грудь — и...
ничего. Тишина.
Поворачивая его безвольно поникшую голову с закатив-
шимися глазами, высокий блондин взглянул на сообщника,
все еще приплясывающего с голой задницей между ног
лежащей без сознания на диване Ирины Анатольевны.
— Отключился,— встревоженно сказал он.— Лысая
рохля! Сердчишко прихватило, что ли? Не хватало нам еще
трупа...
В этот момент чернявый бандит помоложе по-козлиному
заблеял, упал на женщину и мерзко задергался на ней,
вцепившись обеими руками в груди.
— Фу, кончил,— выдохнул он.— Правильно говоришь,
как труп! Хоть бы жопой пошевелила.
— Надо когти рвать! — сказал высокий. — Этот лысый,
кажись, окочурился!
— Не хочешь? — кивнул на женщину сообщник. Он все
еще не мог прийти в себя.
— После тебя? — хмыкнул высокий.— Перебьюсь... У
меня и помоложе есть маруха. А ну, быстро собирай в сумки,
что из барахла по-ценнее и можно с рук продать — и в
момент отрываемся. Что-то мне не нравится серая морда
этого боровка. Почти не дышит.
Через десять минут оба с набитыми вещами сумками
бандита, предварительно обозрев через глазок лестничную
410
площадку, вышли из квартиры, осторожно прикрыли дверь
и спустились на лифте. Выйдя на улицу Воинова, остановили
левака на «Москвиче» и укатили в сторону Средней Охты.
Во второй раз Василий Глебович очнулся, когда жена с
разбитым лицом и вспухшим ртом совала ему в губы рюмку
с разбавленным водой корвалолом.
— Сердце, Васенька? — заглядывала встревоженно она
ему в глаза. — Я уже вызвала «скорую», вот-вот приедет...
Что эти выродки с нами сделали, Вася? Такое и в страшном
сне не приснится... За что нас так Господь Бог наказал?
— За неверие...
— Громче, Вася, я не слышу?
— А милицию? — он и сам едва расслышал свой голос.
— И милицию, Вася... Они унесли видеомагнитофон, все
кассеты, японский приемник, бронзовые статуэтки. И мою
дубленку из шкафа...
— Мне страшно пошевелиться,— прислушиваясь к на-
растающей боли слева, прошептал он. — Никогда, Ира, такого
не было. Будто шилом колют...
— Молчи, Вася, — чуть не плача, говорила жена. — Ни-
чего не говори, не двигайся, закрой глаза и лежи.
Потом была «скорая помощь», уколы, неделя в реанима-
ции с капельницей, полная неподвижность в палате Свер-
дловки — смольнинские приятели по просьбе жены опреде-
лили в элитарную больницу. Был молодой следователь, потом
другой, постарше. Василию Глебовичу уже надоело повторять
одно и тоже, отвратительнее всего было вспоминать про то,
что этот темноволосый ублюдок делал с Ириной. Навестили
его Костя и Оля. Отец и Марианна Евгеньевна еще не
приехали из деревни. Вся эта история очень сильно подей-
ствовала на сына.
— Я убью их, папа! — в последнюю встречу в палате,
сверкая серыми глазами, заявил он. За лето Костя еще подрос,
загорел, похвастался, что с дедушкой занимался борьбой, тот
научил его кое-каким приемам. Теперь вот надо на ком-нибудь
опробовать... Мама купила ему комнатный разборный турник,
он может подтянуться двадцать раз.
— Мама сказала, что у одного, черного, сбоку рот ра-
зорван, а у высокого, белобрысого, у большого пальца на
правой руке выведена наколка. То есть, наколки нет, а
след остался...
— Да ты, Костя, как следователь,— улыбнулся отец.—
Где их найдешь подонков? Ищи-свищи. И милиция ничего
не может сделать: преступников расплодилось уйма!
— Я смотрю на лица и на руки, — сказал сын. — Не на
всех, конечно, а на подозрительных...
У Василия Глебовича оказался обширный инфаркт, хо-
рошо, что пришедшая в себя и не связанная, как он, жена
411
дала ему лекарства и вызвала «скорую»... Придется ему
полежать в палате, не вставая, еще не меньше двадцати
дней. Хорошо хоть читать разрешили. Ирина принесла ему
кипу новых детективов в глянцевых обложках, и Василий
Глебович глотал их один за другим. Их выпускали в не-
мыслимых ранее количествах. А ведь как он ругал руко-
водителей издательств, что они печатают макулатуру, хотя
сам и любил зарубежный детектив. Издатели оправдывались,
мол, детективы и фантастика дают прибыль, в отличие от
партийной литературы и серых книг из тематического
плана... Прочитав очередного Чейза, Картера Брауна, Микки
Спиллейна, интеллигентного Стенли Гарднера, Василий Гле-
бович размышлял, что действительность куда страшнее, чем
самая смелая фантазия признанных мастеров криминального
жанра! Человек жил долгие годы, слышал, конечно, про
растущую преступность, пришедшую к нам вместе с Гор-
бачевым, квартирные кражи, даже убийства, но все это
непосредственно его не касалось. Казалось каким-то нере-
альным, далеким — и вдруг все это в одночасье произошло
с тобой! Быть в своей квартире пленником, видеть, как
чужие гнусные люди — да не люди это, а выродки, дети
ада, как называет Черных людей отец — расхаживают по-
хозяйски по комнатам, трогают твои вещи, потом бьют
тебя, как не били свои жертвы палачи, пытают, как не
пытали и фашисты, насилуют на твоих глазах жену, напрочь
растаптывают твое человеческое достоинство. Как же можно
эту мразь назвать людьми?.. Первая мысль, как можно жить
в такой стране, где преступники чувствуют себя господами,
а в печати и на телевидении бойкие с бегающими глазками
демократы требуют от правительства отмены смертной казни,
смягчения режима наказаний, амнистии для преступников!
За кого же они хлопочут? За своих? За детей ада? Уехать,
убежать, но куда? Еврей может эмигрировать в Израиль,
Америку, где их уже полно, а русский? Кому он там нужен?
Кто его поддержит, предоставит жилье, работу? Да еще не
зная языка? Из института скорее всего придется уходить,
да его там и держать-то не станут. В институте тоже новые
веяния: молодые, оборотистые с коммерческой жилкой уче-
ные рвутся в руководители. А ему, Ланскому, нет-нет и
напомнят о его смольнинском прошлом. И чем сильнее в
печати нападки на партэлиту, тем ниже становятся акции
ставленников Смольного. В «Смене» прямо пишут, что быв-
шие партработники, попадая на советскую работу, как пра-
вило на высокие должности, не имеют достаточного про-
фессионального навыка и больше вредят любому делу, чем
приносят пользу. Он старался в меру своих сил, но разве
мог он сравниться с бывшим ректором? Тот всю жизнь
был ученым, до тонкостей знал преподавательскую работу,
412
с ним считались, а на Ланского некоторые профессора и
доценты посматривали снисходительно, даже не стараясь
скрывать своего пренебрежения...
Уйдет из института, а что дальше? Первый инфаркт,
конечно, серьезная штука, но если следить за здоровьем, то
можно еще долго протянуть на этом несовершенном свете.
Как отец назвал двадцатый век? Потерянным веком? И это
правда. Инвалид! Мог ли он об этом подумать до разбойного
нападения на него и жену? Слава Богу, Ирина быстро
оправилась, сошли с лица синяки и царапины, была такой
же энергичной и деятельной. Ни он, ни она никогда в
больничной палате не вспоминали о том, что проделывал с
ней на его глазах молодой гнусный бандит. Оставаясь один
и глядя в белый будто струящийся потолок, снова и снова
видел перед собой ее полные белые раздвинутые ноги, за-
прокинувшееся лицо с взлохмаченными черными волосами и
тощий с красным рубцом и пупырчатой, как у рептилии
кожей, зад «кореша»... Разумеется, он ни в чем не мог
упрекнуть жену, если уж на то пошло, она хоть как-то, но
оказывала сопротивление, в отличие от него, Ланского, но
такое забыть?.. Впрочем, лечащий врач сказал, что минимум
как на полгода ему, Василию Глебовичу, придется забыть о
сексуальной жизни.
Ирина приходила к нему почти каждый Божий день.
Иногда с детьми, приносила апельсины, яблоки, разную
вкуснятину, делилась городскими новостями, правда, теперь
можно было хотя бы вечером лежа смотреть вечернюю про-
грамму «Время». Не волноваться, не думать о плохом, не
вставать с кровати... Боже, как надоели ему судно и утка! Он
отворачивался к стене, когда молоденькая сестра вытаскивала
из-под него эти чертовы приспособления для лежачих боль-
ных. Хорошо, хоть врач разрешил поворачиваться в постели,
иначе належал бы пролежни. Может, впервые в жизни Ва-
силий Глебович заскучал по людям, самым обыкновенным
простым людям, с которыми можно было бы в больничном
коридоре перекинутся словами, поговорить. Он слышал их
голоса, случалось, кто-нибудь открывал дверь, кивал ему и
снова закрывал. Лежать одному днями, неделями и смотреть
в потолок — это было невыносимо. И Василий Глебович
попросил жену — у нее это лучше получится — уговорить
лечащего врача отпустить его домой, где за ним она будет
ухаживать. Что-то мелькнуло в карих глазах Ирины, но что
это, радость или удивление, он так и не понял.
— Я уже говорила,— сказала Ирина.— Об этом можно
вести речь, когда тебе разрешат вставать и ходить.
— Если бы ты знала, как мне...
— Здоровье дороже всего, дорогой,— перебила она.—
Пока сердечная мышца не зарубцуется...
413
— К черту! — скрипнул зубами Ланской.— Я уже не
могу слышать про эту сердечную мышцу! Скажи лучше, что
слышно в милиции? Неужели не найдут этих ублюдков?
— Ищут! — усмехнулась жена.— Сейчас столько краж,
угонов автомашин, даже убийств, что у них, как заявил мне
симпатичный следователь, руки опускаются. Полно бандитов
в Питере из других республик.
— Зачем же их сюда пускают?
— А права человека? Какой-то мерзкий старикашка вещал
по телевидению, что нужно и прописку отменить...
— Чтобы его, негодяя, обокрали бандиты и на кресле
распяли! — зло проговорил Ланской.
— Тебе нельзя волноваться, Вася!
Василий Глебович перевел взгляд на широкое окно. Де-
ревья в больничном сквере пожелтели, после каждого порыва
ветра с них слетали желтые, красные, пятнистые листья.
Моросил мелкий дождь. В хорошую погоду на оцинкованный
карниз садятся голуби, воркуют и поглядывают через стекло
на больного, но тот пока не может встать и насыпать им
крошек. Попросил жену. Та лишь вздохнула, явно не одобряя
блажь мужа, накрошила сдобной булки на газету, пододвинула
к подоконнику стул и, взобравшись на него, потянулась к
форточке. Глядя на ее округлые, обтянутые шерстяной юбкой
ягодицы и полные ноги в телесных колготках, Василий
Глебович вспомнил слова врача о длительном воздержании...
Вспомнил и вздохнул: он-то ладно, воздержится, а как Ирина?
Она моложе его и, он знал, гораздо сексуальнее, страсти в
ней хоть отбавляй! Последнее время до грабежа частенько
сама подталкивала его к постели...
— Голуби или синицы? — снова усаживаясь возле него
на край кровати, поинтересовалась она.
— Кто прилетит, — вяло ответил он. Синицы, случалось,
и в палату залетали, доставляя ему развлечение.
И тут что-то дрогнуло в глазах Ирины, она взлохматила
ему теплой ладошкой отросшие за время болезни волосы на
затылке и висках, провела по розовой лысине, и мягко
произнесла:
— Бедный мой, Васенька! Никаких тут развлечений... И
писать врач запретил?
Он понял, что она имеет ввиду: докторскую диссертацию.
Но кому она теперь будет нужна? Французская революция...
Теперь пишут, что все революции — это террор, убийства,
нищета и диктатура... Если придется уйти из института, о
какой защите может идти речь?
— Спасибо, что дышать не запретили,— слабо улыб-
нулся он.
Всякий раз после ухода жены, он некоторое время ощущал
себя почти арестантом в одиночной камере. Завидовал Ирине:
414
она выйдет из больницы, увидит людей. Где-то бурлит жизнь,
по тротуарам ходят прохожие, над их головами синее небо,
у каждого какое-то дело, встречи, свидания... О чем думает,
идя по заасфальтированным дорожкам больничного сквера,
Ирина? Пока люди здоровы, не прикованы к постели, они
не понимают своего счастья. А вот стоит оказаться в больнице,
да еще с такой серьезной болезнью, и мир куда-то отодви-
гается, становится недоступным, чужим. И все равно при-
влекательным, замкнутым. И когда из этого отдаленного от
тебя мира в палату приходит человек, пропитанный запахом
осени, дождя, он тебе тоже кажется немного чужим. Будь
это даже твоя жена...
Вот такие мысли крутились в голове лежащего на боль-
ничной койке Василия Глебовича. С клена слетел розовый
разлапистый лист и прилепился к мокрому стеклу, будто
кто-то огромный прижал свою ладонь с растопыренными
пальцами-обрубками. Со своего места он не видел, но слышал
шарканье ног, внизу негромкий разговор — это выздоравли-
вающие в халатах и спортивных костюмах прогуливались в
парке со своими близкими. Где-то неподалеку зафырчал мотор
автомобиля, дважды хлестко хлопнули дверцы. Интересно,
ушел из Смольного Николай Сергеевич Пантелеев? Как
прижало, так прискакал к нему домой, мол, возьми, дружище,
замом... Обещал приехать в Свердловку навестить его — это
Ирина сообщила — но пока не приехал. Из института был
его заместитель, секретарша, вон в вазе все еще стоят гла-
диолусы, принесенные ими. Все благожелательно озабочены
его здоровьем, внимательны, осторожно рассказывали инсти-
тутские новости: поговаривают об открытии платных коллед-
жей, институту государство снижает квартальные ассигнова-
ния, два лучших преподавателя ушли на более высокоопла-
чиваемую работу... Все «жутко» переживают за него, Ланского,
сочувствуют, ждут когда он вернется... Это уж так, для
положительных эмоций. Отлично понимают, что вернется он
вряд ли. Наверное, думают-гадают, кто займет его место?
Глушкин давно нацелился на ректорское кресло. А ему,
Ланскому, как-то уже все равно. Положа руку на сердце —
вон как оно неровно и громко стучит! — дела института его
не очень-то теперь и интересуют. Все-таки чужая это была
вотчина, не его, Ланского!
Распахнулась белая дверь, и медсестра с пластмассовым
подносом в белом халате и кружевной наколке на русых
волосах, с улыбкой поинтересовалась:
— Как мы себя чувствуем, больной?
—• Спасибо, Верочка, «мы» себя чувствуем нормально,
как видишь, жив.
— Вы еще сто лет проживете, вон какой симпатичный,
еще не старый... Подумаешь, инфаркт! У нас есть больные,
415
у которых по три инфаркта... — Верочка, расставляя на столике
с блестящими колесами тарелки, засмеялась: — Один чудак
со вторым инфарктом всем знакомым отвечал, когда его
спрашивали, мол, как здоровье: «На сто пятьдесят!» Это
значит, он уже может после инфаркта выпивать по полтораста
граммов...
— Опять клюквенный кисель? — поморщился Ланской.
— Не капризничайте, больной! — свела вместе подбритые
светлые брови Верочка. — Как вас кормить, с ложки, или
сами будете?
— Сам, Вера, сам!
— Ладно, через десять минут приду проверю! Чтобы все
было съедено.
Одарив его дежурной улыбкой, она вышла из палаты.
«С чего начать? — с грустным юмором подумал Василий
Глебович. — Со стеклянной утки под одеялом или с бульона
с фрикадельками?»
— 7к всегда, Костя, должен помнить, что ты — потомок
славного древнего рода Ланских! Тебе и твоим детям жить в
другом веке — веке Возрождения. Ради этого страдали, воевали,
умирали в Потерянном веке твои прадед, дед... Да и ты с~м...
пострадал!
— Детям... Но я еще не думаю о женитьбе!
— Твоя невеста должна быть Белым человеком, нести в
мир Свет и Добро, только тогда род Ланских будет возрожден
в тебе и твоих детях.
— 7к имеешь в виду Анну Снегину?
— Она — твоя судьба, Костя. А от судьбы никуда не
уйдешь!
— Это правда, что все Ланские — однолюбы? У прадеда
была Елена Прекрасная, у тебя — Мадонна...
— А для тебя Бог предназначил есенинскую Анну Снегину!
— 7к обвенчаешь нас в церкви?
— Да благословит вас Господь Бог.
Из бесед отца Святогора,
в миру Глеба Мстиславовича Ланского,
с внуком Константином Ланским
1, Три часа в аду
Их впятером послали за «языком». Термин прямо-таки
о времен Великой Отечественной войны. Да это и была
f йна, ничуть не менее кровавая и жестокая, чем в 1941 году.
Пожалуй, даже более страшная, потому что воевали внутри
самой России — воевали россияне, как теперь называли всех,
оживающих на территории Российской Федерации. Кон-
стантин Васильевич Ланской был старшим в этой группе. Все
были добровольцами. Тринадцать их товарищей ночью
>ь^1и взяты в Грозном в плен. Тринадцать многие считают
несчастливым числом. Так, очевидно, посчитали и русские
ребята, захваченные спящими в палатке ночью врасплох.
После целого дня боев. С убитыми и ранеными. Их было
четырнадцать, но одного на посту зарезали. Мало того, но
и голову отрезали и унесли с собой. Труп без головы с
419
окровавленным «жерлом» горла выглядит ужасно. Еще ужаснее
выглядят трупы солдат с головами, но без половых органов,
которые, случается, отрезают нелюди-бандиты в Грозном и
засовывают в рот своим жертвам. До этого не додумались
даже самые изощренные эсэсовские палачи в концлагерях. У
тех были только обученные собаки, которые терзали заклю-
ченных.
Поэтому пятеро под командованием Константина Ланско-
го отдавали себе отчет, на что шли. Отправлялись этой же
ночью — знали, что потом будет поздно. И те, кто провожали
их, тоже знали, что может с ними случиться. Было это в январе
1995 года. На возвышенностях долины реки Сунжи белели
шапки снега, а в Грозном вместо снега шел дождь. Точь-в-точь
такой же занудливый, как в Санкт-Петербурге в зимнюю пору.
Сама природа проливала холодные слезы над этим куском
несчастной, растерзанной России. Иногда Косте Ланскому
приходили в голову образные метафоры, сравнения. В десятом
классе он даже пробовал стихи сочинять, но потом заброси
это дело. Летом 1994 года он закончил в Пушкине Сельхозака-
демию. Получил диплом инженера лесного хозяйства. Костя
вырос сильным спортивным парнем, еще в школе имел первый
юношеский разряд по штанге, второй — по боксу, увлекался
стрельбой по мишеням, настольным теннисом, который еит^
называют «пинг-понг», очевидно, потому, что схожее звучав
получается от удара маленького белого шарика о стол. Все
считали, что Костя Ланской поступит в Физкультурный инсти
тут имени Лесгафта, лишь самый близкий ему человек — это
дед Глеб Мстиславович — знал, какую профессию решил
избрать для себя его внук. Дед и привил ему любовь к природе,
лесу, животным. Костя и факультет выбрал, связанный с
лесным хозяйством и охраной его. Мать с ноткой презрения
называла его «лесником», хотя в дипломе было написано, что
обладатель его является инженером лесного хозяйства широ-
кого профиля. Костя попросил, чтобы его направили в Великие
Луки. Дед позаботился, чтобы оттуда пришла соответствующая
бумага. Нынче молодежь рвалась в торговлю, занималась
бизнесом, так что специалисты с высшим образованием везде
были нужны. Не желая терять время на приобретение знаний,
молодые люди больше не торопились в институты, техникумы,
училища. Большие и малые деньги в нашей стране стало
возможным делать без специальности и высшего образования...
Однако Косте Ланскому довелось поработать в лесном хо-
зяйстве Великолукского района всего два летних месяца -
его через военкомат призвали на год в армию. Могли призва
и из академии, но все же дали закончить ее и получи ,
диплом, так что Костя воспринял повестку совершенно спо-
койно. Чтобы там ни писали в печати, ни говорили по
телевидению, он считал, что каждый молодой человек должен
420
выполнить свой долг — сколько положено отслужить в армии,
пока ее не переведут, как в Америке, на контрактную основу.
Уже многие бывшие запасники с офицерскими званиями
заключали контракты. Кстати, когда Костю из одного из
псковских подразделений десантной дивизии направляли в
Чечню, с ним тоже заключили контракт. За полгода службы
он многому научился, конечно, большое значение имела и
ранее приобретенная им физическая подготовка. В Чечню он
ехал, имея звание старшего сержанта. О разразившейся войне
знал, как и все в стране, из сообщений в печати и телевидения.
Писали и говорили, что бывший советский генерал Джохар
Дудаев привлек на свою сторону все бандитско-криминальные
элементы, у которых, как говорится, горела земля под ногами
на территории стран СНГ, выпустил из тюрем на волю всех
своих уголовников и убийц, окружил себя наемными голо-
ворезами-телохранителями и совсем задавил в республике
Простой народ, показывали по телевидению чеченцев, ингу-
шей, русских, которые с экрана говорили, что уже по не-
скольку лет Не получают зарплаты, живут в вечном страхе —
бандиты и днем и ночью врываются в их дома, квартиры,
грабят, насилуют, убивают. И главным образом русских,
которые еще в старину построили город Грозный, работали
на заводах-фабриках, добывали автономии нефть. Эту нефть
теперь единолично распродавал чеченский диктатор, а на
вырученные доллары покупал оружие, нанимал бандитов. У
кого сердце кровью не обливалось, видя и слушая такое?
Поэтому воины российской армии ехали в Чечню с твердым
убеждением, что им придется там защищать невинных граждан
от зверств распоясавшихся бандитов и уголовников! А откро-
венные угрозы в адрес России, русских со стороны главы
чеченского правительства не оставляли никого равнодушным.
Лидер Чечни грозил начать священную войну в самом центре
России, развязать террор и диверсии в Москве, Санкт-Пе-
тербурге... И простым людям непонятно было, за что это так
взъелся на бедную Россию бывший советский генерал? Для
этого его учили в академиях, доверили дивизию? Об этом
как-то печать и телевидение не распространялись.
Все это было до ввода войск в Чечню. Потом вдруг все
круто изменилось: в развязывании войны стали обвинять
правительство, российскую армию, о зверствах и грабежах
русского населения в Грозном уголовными элементами сразу
замолчали, а мародерами, насильниками и чуть ли не бан-
дитами стали обзывать российских солдат и офицеров... И
опять простой народ не мог понять: что же за игры ведут с
ними средства массовой информации? Совсем недавно гово-
рили одно, теперь совершенно другое. Особенно радиостанция
«Свобода» и наши правозащитники, вмиг забывшие о гено-
циде русского населения в Чечне со стороны бандитских
421
вооруженных формирований. Ни слова о грабежах, убийствах,
более страшных, чем средневековые, зверствах над солдатами,
но зато как поносились российские военнослужащие, от
рядовых до генералов! В Грозный двинули поспешно сфор-
мированные отряды матерей, чтобы прямо из окопов выдер-
гивать своих великовозрастных, принявших присягу «мальчи-
ков» и увозить их чуть ли не под мышкой домой... Такого
еще ни одна армия в мире не знала! А печать и телевидение
на все голоса расхваливали «благородную» инициативу мате-
рей, стали чуть ли не открыто призывать старших офицеров
отказываться воевать в Чечне, а солдат дезертировать оттуда...
Смотрят люди информационные программы «Вести», слу-
шают радио и хлопают глазами, ничего уже теперь вообще
не понимая, что происходит в Чечне? Какие силы там
столкнулись? Кто на этой непонятной, дикой войне греет
руки? И за что проливают кровь наши солдаты и офицеры?
И терпят страшные пытки, издевательства? И многие люди,
смотрящие телевизор и благодаря ему нелюбившие министра
вооруженных сил Грачева, явно отнеслись с одобрением к
его эмоциональному высказыванию о неких депутатах Думы —
он назвал их гаденышами, истинными врагами народа! Зато
темные силы, вдруг возлюбившие бандитские вооруженные
образования Дудаева и его самого лично, быстренько объявили
другого «правозащитника» кандидатом в лауреаты Нобелев-
ской премии мира... Если у нас эти люди, пряча от стыда,
наверное, глаза, что-то несуразное бормотали с экрана, понося
российских солдат и призывая к переговорам не с кем иным,
а именно с отъявленным преступником, находящимся во
всероссийском розыске главой чеченского режима... После
этого и пошли разговоры в оппозиционной прессе, что уж
обладающий несметными валютными богатствами Дудаев не
подкупил ли некоторые партии в Думе и органы печати и
телевидения, чтобы они поддерживали его?..
Вот в такое сложное, смутное время и оказался Констан-
тин Ланской со своими военными товарищами в северо-кав-
казском городе Грозном, основанном русскими при сооруже-
нии Сунженской оборонительной линии в 1818 году. И был
он русской крепостью Грозная. В разбомбленном городе,
давно уже ставшем не крепостью, а обыкновенным городом
с мирным населением, культурными и промышленными цент-
рами, сновали множество журналистов, телевизионщиков с
камерами. Наших и иностранных. Были и такие журналисты,
которые, не задерживаясь у российских солдат, прямиком
направлялись к скрывающимся в катакомбах разрушенных
зданий дудаевцам или, как их теперь стали называть, «бое-
викам», «ополченцам». И те радостно встречали их. Знали
заранее, что к ним идут «свои». Уж они-то сообщат миру
именно то, что нужно Дудаеву! А русские солдаты смотрели
422
им вслед и думали: «Вот она, так называемая объективная
пресса, ратующая за свободу слова, как на крыльях, летит к
бандитам, уголовникам, обходя нас, русских солдат, рискую-
щих тут своей жизнью, как прокаженных!..» И тут же,
буквально через два-три часа, по «Свободе» давались интер-
вью, где «боевики» грозили всем русским местью, расправой,
хвастливо называли сегодняшнюю войну «цветочками», мол,
а «ягодки» будут потом...
Слушал эти передачи Константин вместе с боевыми то-
варищами, слушал и плевался, поражаясь, как же можно так
нагло врать! Восхвалять купленных за доллары бандитов и
унижать, смешивать с грязью тех, кого призвали сюда спасать
мирное население, изгнать бандитские формирования и на-
ладить в республике мирную, созидательную жизнь. Никакой
другой задачи перед ними командование и не ставило. Даже
командиры не могли толком разъяснить, почему такое про-
исходит? Почему их обходят, а к бандитам летят, как на
крыльях?..
А вот факты из «Белой книги»: «За 1993 год и первое
полугодие текущего года более тысячи поездов на Грозненском
отделении Северо-Кавказской железной дороги полностью
или частично были разграблены. За время режима Дудаева
было выпущено на 10 триллионов рублей фальшивых авизо,
разошедшихся по всей России. Осенью 1993 года одна из
чеченских преступных группировок изготовила в Турции и
распространила в России 10 миллиардов фальшивых денег.
15 января 1995 года у станицы Ассиновской бандиты
напали на пограничный пост и похитили троих военнослу-
жащих. Позже тела убитых были подброшены пограничникам.
Над ними зверски издевались — тела офицеров и рядового
были страшно изуродованы: были выколоты глаза, оторваны
кисти рук и вспороты животы...»
Промелькнуло в информационной программе сообщение
о другом диком зверстве чеченских бандитов: двадцать четыре
российских солдата, захваченных в плен, были так же зверски
изуродованы, кроме того им отрезали гениталии и вставили
в рты. И лишь после этого подбросили на территорию,
занятую российскими войсками...
Почему ни о чем об этом не говорили поборники прав
человека? И вообще об этом страшном факте тут же замол-
чали... А правозащитники призывали по всем голосам совет-
ских воинов сдаваться в плен дудаевцам...
С отвращением смотрели на этих с виду тоже русских
людей российские солдаты, когда те на первых порах, пользу-
ясь депутатской неприкосновенностью, ходили в «гости» к
друзьям-бандитам, кстати, которые предварительно называли
их на воровском жаргоне «козлами-депутатами», умеющими
хорошо уговаривать русских сдаваться в плен. Константин и
423
его товарищи по оружию сами слышали, как одна женщина
публично говорила в Грозном: «Для нас, чеченцев, даже тех,
кто воюет на стороне Дудаева (защищая не Дудаева, а свой
дом), Джохар — преступник. На его руках кровь и русских, и
чеченцев, и российских солдат. И идти на диалог с ним могут
только люди, близкие ему по сознанию. Обидно, что такими
показали себя некоторые депутаты Государственной Думы».
Женщине пришлось уехать из Грозного, чтобы не быть
убитой бандитами.
Поэтому, когда тринадцать русских солдат были ночью
похищены, а один обезглавлен, пять добровольцев во главе с
Константином Ланским отправились по их горячим следам в
логово врага. Они все уже хорошо ориентировались на мест-
ности и почти точно знали, куда бандиты увезли наших. От
укрепленного пункта российских солдат до передовой позиции
боевиков — большого разрушенного здания — было и всего-то
шестьсот метров. Под зданием находилась разветвленная сеть
подземных ходов, бункеров, складов с боеприпасами. Говори-
ли, что здесь же какое-то время располагался командный пункт
Дудаева. Идти нужно было ночью, еще и потому, что на утро
была назначена операция по захвату позиций противника. В
близлежащих зданиях укрывались снайперы, эти уже не мало
положили и ранили наших солдат и офицеров. Жителей в этих
полуразрушенных зданиях не было, наверняка, рано утром
нанесет по позиции боевиков и наемников свой удар авиация.
Небольшой шанс спасти захваченных ребят был лишь ночью,
пока идет допрос. Не мертвых же они будут допрашивать? А
позже все может случиться...
Среди пятерых добровольцев был друг Кости Петр Ванин,
который побывал в подземельях этого опорного пункта бое-
виков и знал замаскированный ход в него. Во время очередной
схватки с дудаевцами, чуть ли не врукопашную, его оглушило
кирпичом после того, как танковый снаряд ударил в стену
здания. Очнулся он в подземелье в одном нижнем белье
рядом с четырьмя трупами, тоже раздетыми. Мимо проходили
небритые боевики, вооруженные автоматами, не обращая на
мертвых никакого внимания. Подземный ход наклонно уходил
вниз под здание, по обе стороны его на приличном расстоянии
друг от друга были прорыты ниши, в которых можно было
укрыться и даже жить при свечах или фонарях. Когда началась
интенсивная перестрелка, затем несколько сильных бомбовых
взрывов, так что сверху на лицо земля посыпалась, Петр
Ванин пополз по длинному, неизвестно куда ведущему под-
земелью, но вскоре повернул назад и через час или полтора
увидел в аппендиксе, криво отходящем от тоннеля, квадратное
пятно света. Это был выход наружу. Очевидно, запасной.
Прижавшись к холодной железобетонной стене, пролежал до
вечера, а в густых сумерках все так же ползком добрался по
424
ничейной полосе до своих. Все лицо его и голова были
затянуты кровавой коркой, бандиты приняли его за мертвеца
и, сняв камуфляжное обмундирование, бросили в кучу других
трупов.
И вот Петр — на голове его еще белела под ушанкой
повязка — не раздумывая, отправился с ними на выручку
товарищей. В роте договорились так: ipynna Ланского попы-
тается незаметно пробраться в подземелье. Ванин сказал, что
замаскированный вход охраняет лишь один боевик с автома-
том. У входа лежит поваленное снарядом или бомбой толстое
дерево, за ним-то и прячется часовой. Вход сделан прямо в
подвал семиэтажного здания, это потомок там ответвляется
и уходит куда-то далеко, возможно, прямо к реке Сунже или
к президентскому дворцу. Этого Петр не знал. Пленные могли
быть в подвале здания, потому что в узких нишах, прорытых
вдоль ходов, им не поместиться, да можно задохнуться от
нехватки воздуха, если бандиты прикроют нишу. А там белели
у стены дощатые щиты и принесенные снаружи двери раз-
рушенных домов.
Если удастся без шума проникнуть в логово бандитов и
обнаружить пленных, один из добровольцев выпустит зеленую
ракету. По этому сигналу к ним придет подкрепление: пехота,
танк, два бронетранспортера. Ванин набросал на бумаге план
дома, вход со стороны сквера за поваленным деревом, под-
земный туннель с нишами, которые он успел рассмотреть.
Много ли там боевиков, он не мог сказать. И где находятся
пленные тоже, но скорее всего неподалеку, потому что слышал
проклятия и вопли, а так кричать могли люди только под
жестокой пыткой. Почему он и решил, что пленные находятся
в самом подвале, разгороженном на несколько отсеков.
Все пятеро были, как говорится, до зубов вооружены:
кроме автоматов Калашникова, пистолетов, ножей, у каждого
в карманах камуфляжных курток было по нескольку круглых
гранат. Эти пятеро живыми сдаваться врагам не собирались.
Ночь была темной, в канавах и вокруг стволов деревьев белел
снег. Пока было впереди прикрытие, шли, ступая след в след,
потом поползли по смерзшейся на ночь земле. Прозвучал
глухой выстрел, это снайпер в кого-то выпалил. В другой
стороне. Эти невидимки, укрывшиеся в потаенных местах,
держали под наблюдением наши позиции. Охотились даже за
солдатами, вышедшими на минуту из помещения по нужде.
Сделают подлый выстрел и быстро поменяют место. Старались
прятаться в тех домах, которые еще не покинули мирные
жители.
А вот и толстое поваленное дерево. Часовой, сидя на пне,
курил, обхватив автомат левой рукой. Костя сделал знак своим,
мол, замрите! С десантным ножом в руке подполз к часовому
точно в таком же камуфляжном одеянии, пружинисто вскочил,
425
обхватил за голову правой рукой часового и... Отвратительное
это занятие — убивать человека, хотя Петя Ванин и говорил,
что в подземелье почти одни бандиты: русские, украинцы, один
латыш, несколько кавказцев. Те самые бандиты, которые
стекались к Дудаеву со всех бывших республик, скрываясь от
правосудия, не говоря уж о тех, кого он выпустил из своих
тюрем. Эти не знали пощады ни к кому. Пытать, резать,
убивать — все это было для них привычным делом и доставляло
истинно садистское удовольствие. У одного убитого уголовника
нашли в полиэтиленовом пакетике с десяток золотых коронок,
вырванных изо ртов жертв. Такое позволяли себе лишь
эсэсовцы в концлагерях массового уничтожения людей.
Оттащив подальше от входа труп часового, Костя дал знак
своим, дескать, путь свободен... Дальше все происходило, как
при ускоренной киносъемке: пять боевиков, на которых они
наткнулись в подвале, были расстреляны мгновенно, в тускло
освещенный подвал стали прибегать из отсеков другие с
автоматами, ножами, пистолетами, но их встречали шквальным
огнем. Костя распорядился, чтобы прямо из подвального
окошка выпустили условную ракету. Наших ребят, полуразде-
тых, в кровь избитых, обнаружили, как и предполагал Петр
Ванин, в просторном отсеке близ подземного хода. Трое уже
были мертвы, остальные десять, все в крови и синяках, с
изумлением смотрели на товарищей, еще не веря в свое
спасение. Ребята ножами перерезали путы на их ногах и руках.
Пленным не надо было ничего объяснять, тут же похватали
автоматы, пистолеты, ружья и стали палить во вбегавших со
всех сторон в подвал бандитов. Очистив от них просторный
зацементированный подвал, пополнившаяся команда Ланско-
го, продвигаясь вперед, стала прочесывать подземелье и зем-
ляные ниши, в которых укрывались отдыхавшие на тюфяках
дудаевцы... А через пятнадцать минут в подземелье уже вбегали
подоспевшие наши парни в бронежилетах и касках.
Тридцать пять трупов оставили разбежавшиеся во все
стороны боевики. Тех, кто выскакивали наружу, встречали
автоматным огнем российские солдаты, кто прятались в
подземелье, группа Кости преследовала до завала: часть убе-
жавших по ходу боевиков успела взорвать тоннель. В плен
попали еще полтора десятка дудаевцев. И полностью был
окружен многоэтажный дом, который еще утром казался
таким неприступным.
Пуля из израильского автомата «Узи» пробила навылет
Косте Ланскому левое плечо, что, однако, не помешало ему
довести операцию по освобождению пленных до конца. Прямо
на танке его доставили в полевой госпиталь. Оттуда на
вертолете в Минводы, затем в родной Санкт-Петербург, где
он еще с полмесяца провалялся в Военно-медицинской ака-
демии. В рану попала инфекция, и она зарубцевалась нескоро.
426
На этом и закончилась его военная служба. Все пятеро были
награждены боевыми орденами. У Кости их уже стало два и
три медали за храбрость.
Вернувшись из госпиталя домой на Шпалерную улицу, он
отдал награды матери и попросил подальше спрятать. От войны
у него остался тяжелый осадок, и он не хотел, чтобы ему часто
напоминали о ней. Но в газетах и по телевидению больше
сообщали о «подвигах» дудаевских боевиков, чем о российских
солдатах и офицерах. Правозащитники так ополчились на
армию, что ее поминали только в ругательном смысле.
— Костик, я ведь хотела тоже вступить в общество
матерей, защищающих своих мальчиков, — сообщила вернув-
шемуся из госпиталя сыну Ирина Анатольевна. — Тут у нас
такая бурная деятельность развернулась! Митинговали, выхо-
дили на Дворцовую площадь. Некоторые матери отправились
в Чечню и прямо из подразделений забирали своих мальчиков
и увозили по домам.
— Если бы ты так поступила, я перестал бы тебя ува-
жать, — мрачно ответил Костя. — Не дудаевские ли агенты в
России покупали таким матерям билеты на самолеты и
оплачивали командировочные?
— Этого я не знаю,— растерялась мать.— Ведь верно,
билеты теперь стоят сотни тысяч. Да и без чьей-то помощи
туда и не доберешься.
— Мама,— чуть мягче заговорил Костя. — Там, в Гроз-
ном, ни одна чеченка-мать нс додумалась заявиться к бое-
викам и уговорить их вернуться к домашнему очагу... Неужели
ты и другие женщины не понимаете, что это хуже предатель-
ства? Приехать по сути дела на фронт, а там серьезная война
и с очень жестоким врагом, и забирать прямо из окопов
солдат, тем самым облегчая жизнь противнику... Ты, наверное,
тоже читала поэму Лермонтова «Беглец»? Ну, где Гарун бежал
быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла; бежал он в страхе
с поля брани... И помнишь, как мать приняла в горной сакле
родного сына? — Костя подошел к полкам, отыскал толстый
сборник стихов и поэм Лермонтова, посмотрел на оглавление,
нашел нужную страницу. — Вот послушай:
«Мать, отвори! я странник бедный,
Я твой Гарун! твой младший сын;
Сквозь пули русские безвредно
Пришел к тебе!» — «Один?» — «Один!» —
«А где отец и братья?» — «Пали!
Пророк их смерть благословил,
И ангелы их души взяли». —
«Ты отомстил?» — «Не отомстил...
Но я стрелой пустился в горы,
Оставил меч в чужом краю,
427
Чтобы утешить твои взоры
И утереть слезу твою...»
«Молчи, молчи, гяур лукавый,
Ты умереть не мог со славой,
Так удались, живи один.
Твоим стыдом, беглец свободы,
Не омрачу я стары годы,
Ты раб и трус — и мне не сын!..»
На минуту в комнате — они сидели на диване — повисла
тяжелая тишина. Ирина Анатольевна встала, прошлась по
мягкому ковру, потом взяла у сына книгу из рук, будто не
веря услышанному, пробежала глазами строки поэмы.
— Мне и в голову не пришло, что это... это... Я не знаю,
что и сказать!
— Ничего не говори, мама, нам, солдатам федеральных
войск, так теперь называют наши части в Чечне, было стыдно
за таких матерей. Посмотри, я почти метр девяносто росту,
спортсмен, принял присягу — и вдруг ты меня за ручку
поведешь из части домой?.. Конечно, находились сопляки,
которые с радостью лезли под юбки матерям, лишь бы увезли
их оттуда. Но это же предательство, мама! Разве в Отечест-
венную войну можно было такое даже представить? Это чьи-то
подлые бесовские уловки, игра на чувствах матерей! Нас там
убивают, пытают, растаптывают наше достоинство, а вы —
заметь, в вас они не стреляют, хотя снайперы даже санитарок,
врачей уничтожают на территории медпунктов — маните
домой сладким пряником мужчин, принявших присягу? Вы-
ходит, они должны бросить товарищей, ослабить роту, взвод
и дезертировать?
— Костя, — помолчав, очень серьезно произнесла Ирина
Анатольевна. — Ты не в отца пошел, а в деда Глеба Мсти-
славовича...
-Ия горжусь этим, — улыбнулся сын, встал с дивана —
он выше матери на целую голову, хотя она тоже не маленькая,
потрепал ее по плечу. — Я горжусь дедом, прадедом...
— А отцом?
— Не все же рождаются героями, мама? Я отца своего
тоже люблю. Как он там, в деревне?
— Очень беспокоится о тебе, зовет нас всех туда. Снег
сошел, лишь в оврагах есть, озеро пока подо льдом...
— Как здоровье?
— Пишет, что лучше себя чувствует на природе.
— С дедом Глебом ладит?
— Знаешь, Костик, после того, что произошло с нами,
Глеб Мстиславович как-то стал теплее относиться к Василию.
Жалеет или еще что? Но живут сейчас они там вдвоем дружно.
— А Марианна Евгеньевна?
428
— Лечится, у нее... В общем, по женской части... Серьез-
ная болезнь, дорогие заграничные лекарства. Я продала через
комиссионку бронзовый светильник, принесла ей деньги, так
она, гордячка, отказалась... Говорит вам самим теперь надо,
мол, Вася на пенсии, я не работаю...
— Да, мне ведь по контракту много начислили... — вспом-
нил Костя.
— Пока нам ничего не надо, — решительно перебила
мать. — Самому тебе нужно на ноги вставать, приодеться...
У отца приличная пенсия. На жизнь хватает и ладно. Не все
же эти бандиты у нас унесли?
— Ничего из милиции?
— Костя, милый, — сказала Ирина Анатольевна. — Убийц
не находят, а тут вещи, драгоценности! Мне стыдно и зво-
нить-то им.
— Хорошо все-таки дома! — впервые улыбнулся Костя, —
Как мне в госпитале обрыдло!
- Что?
— Мама, сделай мне пельменей на обед, а? Ты такие
замечательные пельмени делаешь!
— Тогда побегу в гастроном за свежим мясом, — растаяла
Ирина Анатольевна. — И эту... бутылку купить?
— Сухого, — сказал сын. — Вместе с тобой отметим на-
чало моей мирной жизни!
2. Когда кошки плачут
Плачут кошки или нет, этого Костя Ланской не знал, но
ночью с трудом засыпал под кошачий плач, потому что
назвать ликующим этот протяжный, жалобный разноголосый
хор никак было нельзя. В начале марта в Санкт-Петербурге
начались кошачьи свадьбы. В городе похолодало, грязь, сме-
шанная со снегом, в два дня подсохла, и ветер поднимал на
асфальте во дворах и на улицах клубы желтой пыли. Откуда
она взялась в городе? Ведущий радиостанции «Балтика» даже
назвал это явление пыльными бурями. Уже несколько дней
ярко светило солнце, небо вечерами было звездным, чуть
смазанная с одного бока луна обливала ночной город нежным
серебристым светом. Вот в эти холодные лунные ночи и
разгулялись бездомные кошки в Петербурге. Дома они мур-
лыкают, а вот во дворах, прячась за железными мусорными
баками, выводят заунывные плачущие рулады. Когда «плачут»
сразу несколько кошек, хочется уши чем-нибудь заткнуть или
из окна швырнуть вниз, что под руку попадется.
Сквозная пулевая рана на плече затянулась, ее дважды в
госпитале чистили, уже и швы сняли, лишь по ночам под
ключицей сильно чесалось. Молодой здоровый организм Лан-
ского справился с огнестрельным ранением и занесенной
429
инфекцией. Когда генерал ему вручал награду в Грозном, левая
рука была на перевязи, а сейчас он мог ею свободно двигать.
Несмотря на кошачьи концерты во дворе, засыпал он быстро,
первые дни снились руины Грозного, окопы, подземный ход
под многоэтажным зданием, в которое он проник с товарища-
ми и выручил из смертельного плена друзей. На войне ребята
быстро сходились, здесь человек, как в бане, был виден весь
целиком, без прикрас и туману. Хороший ты или плохой,
смелый или трус — все сразу становилось ясно. После первого
же боя. Трусов презирали, храбрецов уважали, тянулись к ним,
особенно те, кто еще толком не понял себя на войне и не знал,
что он такое? На гражданке юноша далеко не сразу раскрыва-
ется не только для других, но и для себя самого — здесь же,
когда смерть поминутно заглядывает тебе в лицо, нет места
лжи, коварству, лицедейству. И если юноши дружески сошлись
в окопах, то это надолго, если не навсегда. Самая крепкая
дружба — это солдатская, фронтовая. Полвека назад закончи-
лась Отечественная война, а выжившие бывшие фронтовики
до сих пор в день Победы встречаются на Красной площади в
Москве, да и в других городах России, чтобы обняться,
помянуть павших в боях за Родину товарищей. Перед отъездом
из Грозного Костя обменялся адресами с ребятами из своей
роты. Договорились по первому зову приходить другу на
помощь.
Костя еще в Пскове подружился с Петром Ваниным,
призванным из Великих Лук и тоже после окончания Сель-
скохозяйственного института, недавно переименованного в
академию. Их двое было в роте «академиков», Костя ведь
тоже закончил Пушкинскую сельскохозяйственную академию.
Если Ланской был рослым, широкоплечим юношей с пра-
вильными чертами лица, русоволосый, сероглазый блондин,
то Петр — среднего роста, темноволос, голубоглаз, круглое
лицо добродушное, нижняя губа толстовата, может, поэтому
он и отпустил густые черные усы на манер современного
бизнесмена. Да он и не скрывал, что мечтает со временем
открыть собственное дело. Добродушным он был с товари-
щами, но, когда приходилось схватываться с врагами, лицо
его твердело, становилось жестким, а светлые глаза приобре-
тали цвет прозрачного льда. Он, как и Костя, был натрени-
рованным парнем, тоже со школьных лет занимался спортом.
Только не поднятием тяжестей и боксом, как Ланской, а
футболом, хоккеем, мотоциклетным спортом. Когда он попал
в плен к дудаевцам, Константин не находил себе места, два
раза обращался к командиру роты, чтобы отпустил его в
разведку, но раненный в голову Петр Ванин сам приполз
к своим и все рассказал про дом, подвал, подземелье и
истязания захваченных в плен наших солдат. От него узнали,
что бандиты употребляют наркотики, пьют дорогую водку.
430
В основном «накачанные» совершают ночные разбойничьи
набеги на позиции русских войск. По-видимому, от нарко-
тиков и жестокость проявляется ко всем без разбора. И только
тогда командир разрешил добровольцам совершить эту опас-
ную ночную вылазку... Жесткий бой в подземных катакомбах
еще долго будет сниться Константину Ланскому! Ванин тоже
закончил свой срок службы в армии, ему пришлось на
полмесяца дольше пролежать в псковском госпитале, чем его
другу. У него было несколько серьезных ранений, одно в
голову. Вчера только Костя получил из Великих Лук письмо
от него. Он писал, что «черепок» зарубцевался, перестали
мучить головные боли, пулю из мякоти икры вытащили давно,
но рана почему-то долго, как и у Кости, не заживала. И
сейчас еще иногда кровоточит. Впрочем, все это пустяки,
когда Костя собирается в Великие Луки? У него, Ванина,
есть кое-какие интересные идеи... При встрече обо всем
расскажет. Надеется, что Костя долго не задержится в Питере
и вернется на Псковщину. Много слышал про его деда Глеба
Мстиславовича, его тут хорошо знают и очень уважают. Героев
Советского Союза в Великих Луках совсем мало осталось...
Петр Ванин тоже удостоился правительственных наград
за храбрость, проявленную в Грозном. С ним там, на фронте,
Костя чувствовал себя спокойно, уверенно, знал, что на него
во всем можно положиться. Он вообще считал его единст-
венным настоящим другом. Конечно, в Сельскохозяйственной
академии у него были друзья-приятели, но все после окон-
чания учебы разлетелись по России, как осенние листья с
дерева. Два-три письма он получил на свой городской адрес,
а как ушел воевать, так и переписка заглохла. Да оно и
понятно: выпускники академии в большинстве живут не в
городах, а в поселках, деревнях.
Утром Костя встал по военной привычке в шесть утра, еще
только-только пробивался сквозь плотные занавеси в его
комнате дневной свет. Мать спала в другой комнате. Она
встанет в девять. Стараясь не шуметь, сделал зарядку у
раскрытой форточки, оделся, сварил себе на кухне кофе, пару
яиц — утром у него не было аппетита — натянул в прихожей
модную кожаную куртку с утепленной подкладкой, зимние
кроссовки, на голову ничего не надел, хорошей кепки не было,
а зимнюю шапку вроде бы весной и одевать неудобно. Уже от
двери вернулся в прихожую, набросал шариковой ручкой
записку для матери, мол, ушел по делам, вернусь скорее всего
к ужину... Писал с чувством раздражения: вернешься — мать
будет упрекать, что встал и, ничего не сказав, ушел на весь
день, а она тут думай, переживай... Эти материнские выговоры
Костя расценивал как посягательство на свою свободу: ну
почему он должен отчитываться за каждый свой шаг? У
матери, конечно, наготове ответ, дескать, в городе неспокойно,
431
грабежи, убийства, похищения... Дверь она теперь не открывает
никому, сначала нужно домой позвонить, назвать себя, только
тогда защелкают за двойными дверями многочисленные засовы
и замки. После бандитского нападения на квартиру отец и мать
жили в вечном страхе за свою жизнь. Лишь семнадцатилетняя
его сестренка красавица Оля ничего и никого не боялась.
Может, это свойственно всем красивым женщинам? Ведь
великие писатели — не помнит, Толстой или Достоевский —
утверждали, что красота спасет мир... Как это наивно звучит в
наше жестокое время! В Грозном Костя видел совсем малолет-
них изнасилованных русских девочек, убитых и брошенных в
разграбленных квартирах.
Даже великие писатели написали много всякой чепухи,
которую в школе вбивают в голову детям, да и взрослым
тоже. Где-то он прочел, что самое великое открытие не стоит
«слезинки одного ребенка»! Ну что за глупость! Дети, бывает,
ревут часами и безо всякого повода... Это дед, Глеб Мсти-
славович, научил его подвергать каждый афоризм сомнению.
Чего стоит только известное высказывание Горького: «Человек
рожден для счастья, как птица для полета...» Учителя в школе
требовали, чтобы дети повторяли эту глупость. Даже те, кто
родился ущербным. Кто-то верно сказал: «Лучше с разумом
быть несчастным, чем без разума — счастливым».
Бывают и мудрые афоризмы, но их нужно самому отыс-
кивать в книгах, а «глотать» поданные демагогами от науки
на блюдечке...
Мать жаловалась, что Оля — она в этом году заканчивала
первый курс университета — стала отбиваться от рук: мало
сидела за книгами, часто задерживалась после лекций, а один
раз прикатила домой на роскошном «вольво». Молодой вы-
сокий человек даже вышел из-за руля, чтобы открыть с ее
стороны синюю дверцу. Оля небрежно помахала ему рукой
в коричневой кожаной перчатке, а он долго смотрел ей вслед...
На «вольво» ездят «крутые парни», и связываться с ними
сестренке вроде бы еще и рановато! Тут Костя полностью
был согласен с матерью. У них с Олей сложились хорошие
отношения до ухода Кости в армию, она рассказывала ему
о своих делах, увлечениях. После школы собиралась поступить
в Театральный институт на Моховой, ее уже дважды пригла-
шали на телевидение, но сняться не пришлось: на съемочной
площадке собралась такая нахальная компания во главе с
подвыпившим режиссером, что Оля тут же повернулась и
покинула киностудию «Ленфильм», где репетировали какую-то
пошлую сцену. Режиссер тут же предложил ей раздеться и
показаться в обнаженном виде, мол, по ходу сценария ей
придется отбиваться от насильника на пляже...
— В порнухах и чернухах я и за миллион участвовать не
буду! — вызывающе заявила девушка и выбежала из павильона.
432
Ей долго пришлось бродить по длинным коридорам «Лен-
фильма», прежде чем выбралась оттуда на Каменноостровский
проспект.
Это было, еще когда Оля училась в десятом классе. Потом
телефильм вышел на экран, подобной пошлости Костя еще
не видел. Его мнение об этой ленте полностью разделяла и
сестренка. Зная, какая сейчас жизнь, что происходит стране,
на улицах и в веселых компаниях, Костя даже в Грозном
частенько задумывался о сестренке. Как она там, в Питере?
Не «клюнула» ли на «сладкую жизнь»? Красивой девчонке
ой как трудно устоять перед соблазнами «красивой жизни»,
которой завлекают девочек пресыщенные богатством бизне-
смены. Оля была умной, начитанной девушкой, к учебе в
школе относилась серьезно, редко ходила на вечеринки,
терпеть не могла порнографию, ей нравились такие зарубеж-
ные фильмы, как «Унесенные ветром», «Деловая женщина»,
картины с известными артистами, как Чарльз Бронсон, Пол
Ньюман, Микки Рурк, Кастнер. Фильм «Телохранитель» она
гоняла по видику раз десять... Образцом современной жен-
щины она почему-то считала Маргарет Тэтчер. Костя же был
совершенно равнодушен к «железной леди», давно ушедшей
с политической арены.
И вот вместо театрального института Оля сдала вступи-
тельные экзамены в университет. И учится на первом курсе
исторического факультета. Костя подозревал, что дед и бабка
посоветовали ей это сделать. Ему же сестра заявила, что
современная жизнь такая стала безобразная и непонятная,
что ей захотелось из этого «потерянного века» (дедово выра-
жение!) убежать в средневековье.
Впрочем, чего он беспокоится о сестре? На иномарке мог
подвезти ее до дома и просто хороший, интеллигентный
человек. Не все же подонки и любители свежей малины?
Мать можно понять, после трагедии, произошедшей с ней и
отцом, она как-то сразу осела, пополнела, стала подозритель-
ной к людям, почти перестала встречаться с бывшими зна-
комыми. Отец после инфаркта два года не работал, получил
пенсию по инвалидности, но с прошлого года снова вернулся
в институт преподавать. Вел семинары по истории России,
читал лекции. Как ни странно, а на его лекции ходили, и
считался он хорошим преподавателем. Был занят всего шесть
часов в неделю. Работа как-то придала уверенности отцу, он,
наоборот, тянулся к людям, стал разговорчивым. Но и в нем
с того памятного проклятого дня, когда напали на них
бандиты, остался на всю жизнь надлом. Охотничье ружье
держал теперь заряженным за шкафом, в сумке носил газовый
баллончик. Идя по улице, пристально вглядывался в лица
людей, будто надеялся встретить того высокого беловолосого
бандита-садиста, который его пытал...
433
Отец так точно и подробно описал обоих грабителей, что
и Костя, наверное, смог бы узнать их, встреться они ему на
улице. У высокого светловолосого — главаря — был неболь-
шой шрам под скулой с правой стороны, сухие губы, змея-
щиеся в злобной улыбке, вытравленная наколка на руке, а у
его сообщника — «порванная пасть» и, как показалось отцу,
на ягодице когда-то был вырван кусок мяса... Василий Гле-
бович видел его без штанов, когда он насиловал бесчувст-
венную мать.
Вспомнив все это, Костя даже скрипнул зубами: увидеть
бы этих выродков! Узнав про все, что случилось после приезда
из Великих Лук, он сказал родителям, что убьет их обоих.
И там, в Грозном, где окопались преступники и убийцы со
всех концов бывшего СССР, он присматривался к пленным
наемникам русского происхождения... Был даже такой случай:
Костя с Петром Ваниным попытались «снять с гнезда»
снайпера, сильно досаждавшего им. Поговаривали, что у
Дудаева ходят в снайперах даже прибалтийские девушки,
которых телевизионщики любовно, с долей эротики прозвали
«белые колготки». Может, и были такие, но Костя и его
ребята ни разу не встречались с «колготками». Молодых
женщин вообще зимой 1995 года в Грозном было не видно,
разве что в редкие минуты затишья пугливой мышью про-
скользнет у разрушенного дома старуха с ведром или кастрю-
лей в руках. В городе не было чистой воды, и люди собирали
дождевую. Снайпера они не нашли — эти хитрые твари после
каждого выстрела меняли позицию, — но зато встретили двух
русских мародеров из дудаевских банд, шарящих по покину-
тым жителями квартирам. Услышав стон, они нырнули в
подъезд, поднялись на третий этаж и увидели... Два бандита
истязали привязанную к кровати полураздетую немолодую
женщину. Один из них отрезал один за другим пальцы на ее
руке, кровь заливала скомканную простыню, подушку, рот
женщины был заткнут капроновым чулком, очевидно, снятым
с ее ноги. Другой чулок был спущен до щиколотки. Даже
сквозь кляп прорывались ее стоны.
Костя прямо с порога выпустил очередь по бандитам, не
успевшим схватиться за автоматы, положенные на пол у их
ног. Петр бросился развязывать веревки, вытащил чулок изо
рта женщины.
— Это не люди! — трясясь в ознобе шептала она. — Ну
какие у меня могут быть баксы? Золото? Все, что в квартире
было ценного, давно променяла на продукты, а потом все
украли такие же... выродки! — она близоруко поднесла к
глазам обезображенную руку с двумя отрезанными пальцами
и вдруг, побледнев, упала навзничь — потеряла сознание.
Костя пристально вглядывался в посеревшее лицо убитого
бандита: русоволос, тонкогубый рот, светлые стекленеющие
434
глаза и шрам на скуле... только не справа, а слева. На второго
он и не смотрел — это был рыжий коротышка, большеротый,
с выпученными глазами. Он еще дышал, по-рыбьи раскрывая
и закрывая ощеренный, с гнилыми зубами рот. Точнее, пасть.
От обоих воняло, как от падали.
Женщину они, прячась за зданиями и кучами битого
кирпича, доставили в свою санчасть. В карманах бандитов
никаких документов не было, автоматы и патроны захватили,
и еще четыре гранаты. В кармане рыжего нашли золотые
кольца, несколько наручных часов. Вот они — боевики
Дудаева!
Шагая по улице Воинова, ныне Шпалерной, к автобусной
остановке, Костя Ланской наслаждался солнечным мартов-
ским утром. Впереди, на фоне синего неба, светился позо-
лоченными куполами храм. Весь нежно-голубой, он будто
хотел взлететь в небо. В сторону Смольного проносились по
блестящему асфальту черные «Волги», «мерседесы», «вольво»,
«форды». Что помнит Костя, всегда по этой чистой «прави-
тельственной» улице спешили от Мариинского дворца до
Смольного и обратно десятки сверкающих машин с антен-
нами, мигалками. Раньше в основном «Волги», а теперь
иномарки. Слушая разговоры старых и пожилых людей о
перестройке, переменах, античеловеческих реформах, Костя
их не воспринимал: он человек другого поколения. Того, что
было раньше, в благословенный «застой», как теперь загово-
рили о том времени старики, он не помнит — взрослым он
стал уже в это «новое» время. И сравнивать ему было не с
чем, разве что с жизнью в других странах, так и эту иную
жизнь он больше знал из кинофильмов. За рубежом Костя
еще ни разу не побывал, хотя и были такие возможности,
но для этого нужно было уйти из академии — ему предлагали
престижную работу в совместной фирме. Можно было, как
домой, ездить по заграничному паспорту в Европу. Но он не
клюнул на столь заманчивое предложение одного хорошего
знакомого, с головой окунувшегося с коммерцию. Может, он
и уговорил бы после академии хотя бы с год поработать у
него в фирме, но как-то вечером по городским телевизионным
новостям показали его лежащим на асфальте у подъезда своего
дома с простреленной автоматной очередью грудью...
Политика совершенно не интересовала Константина Лан-
ского, газеты он не читал, привык вместе с дедом в деревне
под Великими Луками смотреть по телевизору «Новости», а
теперь снова программу «Время». Газеты можно было и не
читать •— новости все равно обрушивались каждый Божий
день на голову. О политике, переменах, событиях в стране
говорили люди на каждом углу, и от этого никуда было не
деться. Костя убегал в мир фантастики. Детективы скоро ему
приелись, как и американские боевики по видеомагнитофону,
435
а вот фантастика увлекала, очень любил он книги про
животных и природу, а сестренка запоем читала классику.
Пушкина, Толстого, Достоевского, Мережковского, истори-
ческие романы Дрюона, Пикуля, Валишевского, Загоскина...
Костя всегда покупал ей в магазинах и на книжных развалах
появлявшиеся там исторические романы. Недавно приобрел
двухтомник Крестовского «Петербургские трущобы». Кстати,
и сам прочел этот увлекательный роман, пропуская беско-
нечные описания трущоб, петербургских злачных мест, родо-
словных героев — здесь автор явно не знал меры. А вот
зарубежная фантастика уносила Костю в другие миры, все-
ленные... Книги, как и сестра, он любил с раннего детства,
когда-то в пятом-шестом классе самой его любимой книгой
была повесть «Президент Каменного острова», ее продолже-
ние: «Президент не уходит в отставку» — эти книги в какой-то
мере и определили выбор его профессии, ведь его любимый
герой — Сорока — тоже стал после академии лесничим. Ну
и дед Глеб Мстиславович, конечно, повлиял на выбор его
профессии.
Все, что сейчас происходит в стране в смысле политики,
поместилось у Кости в записной книжке, которую он взял
даже в Чечню, на одной страничке: «...Мы найдем своих
единомышленников, своих союзников и помощников в самой
России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная
по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на
земле народа, окончательного, необратимого угасания его
самосознания... Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство
и наркомания, животный страх друг перед другом и безза-
стенчивость, предательство, национализм и вражду народов,
прежде всего вражду и ненависть к русскому народу — все
это мы будем ловко и незаметно культивировать... Мы будем
браться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда
главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, рас-
тлевать ее. Мы сделаем из них циников, пошляков, космо-
политов». Эту вырезку из какой-то центральной газеты дал
ему дед, когда Костя приехал к нему после окончания
академии.
— Как ты думаешь, кто это написал? — хитро прищурился
на него Глеб Мстиславович. Он отпустил бороду, усы, мор-
щины избороздили его мужественное лицо, потускнели и
серые глаза. Но держался дед прямо, все сам делал по дому
несмотря на преклонные годы. Теперь он большую часть года
жил в Спасском у озера Янтарное. Этим летом с ним была
там и жена. Ключи от городской квартиры на улице Жуков-
ского отдали внуку, так что Костя мог бы спокойно жить и
там, но не хотелось обижать мать. Она все еще не могла
наглядеться на своего богатыря сына, вернувшегося живым
с этой страшной войны.
436
Когда дед задал ему вопрос насчет этой заметки про
уготованную России страшную судьбу, мол, кто это написал,
Костя, конечно, не мог ответить. Ясно лишь было, что написал
это по горячим следам «перестройки» враг России, причем
враг лютый и коварный, способный на все.
— Написал это еще в сорок пятом году сразу после войны
некий американский глава разведки Аллен Даллес, — сообщил
дед. — При Сталине это трудно было американцам сделать,
а начиная с Горбачева все заветы цэрэушника Даллеса стали
стремительно осуществляться. В этих скупых фразах и вся
политика, которую проводит против нас Америка. Это, по-
жалуй, первая в истории России война, которую она проиграла
без выстрелов. Так что ты —- потомок родовитых дворян
Ланских, Константин Васильевич, помни все время эти слова
нашего врага и под этим углом смотри на все, что делается
сейчас у нас в стране. Ладно бы, он ненавидел большевистский
строй, так нет, он ненавидит «самый непокорный народ в
мире» — русских. И завещал растлевать не строй, а моло-
дежь — надежду России.
Подошел автобус, расхлябанная дверь после третьей попыт-
ки со скрипом открылась, и Костя вошел вовнутрь. Народу было
мало, в автобусе почему-то пахло пролитым шампанским.
Вышел он у Финляндского вокзала, отсюда до улицы Лебедева
недалеко. Ему нужен был старинный пятиэтажный дом с двумя
круглыми башенками на фасаде. Поднимаясь на четвертый этаж
по стертым каменным ступенькам, он все больше хмурился:
дело у него, прямо надо сказать, неприятное, и если бы не
солдатский долг, он ни за что за него не взялся бы... Квартира
была коммунальной — ряд разноцветных кнопок и таблички с
фамилиями, он нажал на черную кнопку с фамилией Ива-
нов П.В. Открыла дверь совсем молодая женщина с грудным
ребенком на руках. Во рту ребенка — красная соска, еще мутные
глазенки часто-часто моргают, а носик-пуговка морщится.
— Вам кого? Павла Васильевича? — спросила приятным
грудным голосом «маленькая мама», как мысленно окрестил
ее Костя.
- А вы - Катя? —- спросил он, хотя и так знал ее ответ.
— Господи, что-то от Вити? — большие светлые глаза
«маленькой мамы» округлились, в них плеснулась тревога. —
Вы из Чечни? Из этого ужаса? Говорите, что с Витей?!
Говорите... Как сказать, что ее молодой симпатичный муж-
баянист Виктор Павлович Иванов был зверски замучен и заре-
зан дудаевскими бандитами. Он как раз и был среди тех тринад-
цати, которых они ночью сонных захватили в плен. Десять
бойцов группа Ланского спасла, а вот баянист сержант Витя
Иванов не дождался их — его так изуродовали, что не сразу и
опознали. Какой-то садист на манер индейцев на Диком Западе
колониальной Америки снял с головы скальп и отрезал оба уха...
437
— Вы разве не получили извещение? — спросил Костя.
Воинская канцелярия куда-то посылала сведения о погибших,
замученных, зарезанных в Чечне. По-видимому, в военкоматы,
а те уже сообщали родителям, близким.
— Я ведь Господу Богу каждый день молилась за
него, в церкви свечки ставила...— ровным монотонным
голосом говорила женщина, машинально покачивая на
руках ребенка. — Почему Он не услышал меня? Мы
год как поженились... — она взглянула на прикрывшего
белыми ресницами глаза ребенка. — Он даже Ванечку
не повидал, своего сына...
Странно было слышать ее ровный голос и видеть, как из
глаз катятся крупные слезы, скапливаясь в крошечные озерца
у крыльев маленького носа.
— Он просил передать вам, Катя, — полез в карман куртки
Костя. — Мы ведь с ним по контракту, нам заплатили
долларами, кто хотел...
У них в роте был железный уговор: выжившие в этой
войне обязаны будут разыскать родных, близких погибших и
отдать им деньги, ордена-медали, документы, письма... Толс-
тый пакет со всем этим и протянул Костя «маленькой маме»,
ставшей вдовой.
— Что это? — отшатнулась она. Ребенок зачмокал соской,
приоткрыл мутно-голубые глаза и по-кошачьи мяукнул. Мать
машинально покачала его, не отрывая широко распахнутых
глаз от Кости.
— Его зарплата, вещи, медали, ваши письма, Катя.
Наверное, от горя, обрушившегося на нее, забыла при-
гласить в комнату, чему Ланской и был рад: не хотелось
снова ворошить все, что было там... Да и разве расскажешь
про то, каким они увидели баяниста Витю Иванова?
Вырвав из записной книжки листок в клетку, он быстро
записал свой телефон и тоже отдал ей. Взглянув на продол-
говатый листок, она отрешенно произнесла:
— Константин Ланской... Витя писал о вас, как... как о
герое. Очень храбром командире.
— Какой я командир! — сказал Костя.— Витя был
сержантом, а я — старшим сержантом.
— Я не знаю, как сказать Павлу Васильевичу... — всхлип-
нув, проговорилаКатя. Она смотрела прямо в глаза Ланскому
и будто не видела его. — Проклятая война! Столько о ней
говорят, пишут, а она все продолжается.
— Катя, наши солдаты и офицеры выполняют свой святой
долг — защищают Россию от полного распада, — сказал Костя
и подумал, что повторил слова командира роты.
Катя закусила вспухшие губы, слезы снова покатились из
ее глаз. Все так же невидяще глядя на Ланского, она чуть
слышно произнесла:
438
— Витя так хотел сына... И вот даже не увидел его. За
что такое несчастье, за что?..
Выйдя на улицу, где все так же ярко светило солнце, Костя
какое-то время постоял у парадной, глядя на прогрохотавший
мимо желтый автобус с рекламой «Найденов и К». Солнечные
лучи пронизали окна насквозь. Пассажиры показались аквари-
умными рыбками, плавающими в этом желтом сиянии. Перед
его глазами все еще стояло глазастое бледное лицо «маленькой
мамы». Маленькая, а как мужественно держалась: ни истерики,
ни заламывания рук, ни обморока, хотя страшное горе прида-
вило ее, будто огромным серым камнем. Неблагодарная это
миссия быть вестником смерти... А как бы повела себя Марга-
рита Вольская, прозванная им «Королевой Марго»? Вернувшись
с войны, он не позвонил ей, не хотелось ахов-охов, если бы она
его увидела в длинном сером халате и шлепанцах на босу ногу в
госпитале с перевязанным плечом после операции. Королева
Марго привыкла его видеть модно одетым, в кожаной мягкой
куртке, джинсах, кроссовках. В ответ на свои четыре он получил
от нее в Пскове, где проходил воинскую службу, всего одно
письмо. И не очень-то ласковое. Марго вообще не была сенти-
ментальной, да и письма не любила писать, о чем сразу сказала
Косте перед его отъездом в армию. А про Чечню она и вообще
ничего не знала — Костя ей не сообщил. Не то, чтобы он на нее
обиделся, просто Королеве это было все равно. Их стремитель-
ный роман начался незадолго до окончания академии, тогда еще
Ланской выступал на городских чемпионатах по боксу, а Коро-
лева Марго любила посещать ринг, там они и познакомились.
После чувствительного нокаута, полученного от тяжеловеса
мастера спорта, боксом прекратил заниматься: умный врач убе-
дительно доказал, что сотрясения мозга отнюдь не улучшают
здоровье молодых людей, если они хотят «работать» не только
кулаками, но и головой. Да и ему самому надоел этот жестокий
вид спорта. А тяжести поднимать он перестал еще на третьем
курсе академии, не бросил лишь вольную борьбу. Наверное,
всему свое время. До семнадцати лет спорт очень привлекал
Ланского, а позже появились в его жизни более важные интере-
сы: литература, учеба, увлечения девушками. Да и если при-
знаться, Костя почувствовал, что профессиональный спорт
отупляет человека, чем больше наращиваешь себе мышцы, тем
меньше задумываешься над смыслом жизни. О чем, собравшись
вместе, толкуют спортсмены? О соревнованиях, разногласиях с
тренерами, заграничных поездках, выгодных контрактах... В
армии он с месяц вел секцию вольной борьбы, а потом Чечня...
Там, в Грозном, он понял, что спорт сослужил ему неоценимую
службу. Здесь как раз необходимы были сила, ловкость, быстрая
реакция — все это много раз спасало его от верной смерти. Но
с войной все покончено! Хочется надеяться, что это была
последняя война на территории России.
439
Размышляя о Марго, Ланской пересек улицу Лебедева и
направился переулками к станции метро «Площадь Ленина».
Надо позвонить ей, а может, без звонка наведаться? Прямо
в офис? Маргарита Вольская работала в фирме «Феникс»
программистом на компьютере, старательно изучала англий-
ский язык, несколько раз была в Штатах. В общем, крутая
девочка, такие как раз и не любят писать знакомым письма,
хотя, казалось бы, на компьютере это пара пустяков. Умные
компьютеры уже сами сочиняют романы, музыку, играют с
гроссмейстерами в шахматы, а туг какое-то примитивное
любовное письмо?..
Услышав девичий крик, Костя остановился и завертел
головой: прямо перед черным провалом арки большого ста-
ринного дома двое мужчин в коротких куртках стаскивали
длинную палевого цвета шубку с высокой красивой девушки
со сверкающими в ушах золотыми серьгами и в высоких
черных кожаных сапожках на острых каблуках. Будто дико-
винная экзотическая птица залетела она в этот пустынный
переулок. Длинные, бронзового цвета волосы разметались по
плечам, лицу. Один из грабителей зажимал ей рот ладонью,
второй сдергивал с руки скомканную шубку. Немного в
стороне прошмыгнул невысокий мужчина в шляпе с авоськой.
Оглянувшись, он нырнул в ближайший подъезд и исчез. Еще
дальше, от пересечения переулка с улицей Лебедева, навстречу
шли две женщины. Увидев происходящее среди бела дня
ограбление, обе повернулись и, не оглядываясь, побежали в
обратную сторону.
Все это врезалось в память Косте уже на бегу. Даже
запечатлелись две каменные кариатиды, поддерживающие на
плечах железный балкон над парадной каменного дома. Гра-
бители торопились — все же днем совершили нападение,—
поэтому слишком поздно увидели перед собой Ланского.
Первым же ударом в хрустнувшую челюсть он свалил на
асфальт рослого парня лет двадцати трех. Когда он грохнулся
спиной, вязаный «петушок» слетел с его выбритой до сталь-
ного блеска головы. Второго — в короткой кожаной куртке
и с пышной каштановой шевелюрой и стальными передними
зубами в ощеренном рту — боковым ударом в подбородок
заставил отлететь к парадной дома. Палевая шубка — они
успели ее снять — валялась на асфальте, а тоненькая со
вздернутым аккуратным носиком синеглазая девушка в пу-
шистом дымчатом свитере стояла перед ним и яростно терла
слегка подкрашенные губы тыльной стороной ладони. Синим
огнем ненависти пылали ее глазища.
— Грязной вонючей клешней зажал мне рот! — возму-
щенно заявила она Косте. — Это что, у нас теперь бандиты
и грабители заправляют в городе святого Петра? И хотя бы
один человек помог... Люди!
440
Костя скромно промолчал: один-то все-таки нашелся...
Но блондинка, наступив стройной ногой в высоком сапоге
на собственную шубку, продолжала гневно обвинять:
— Вы знаете, что мне сказали эти два подонка? Милаш-
ка... Это я-то милашка! По-быстрому скидывай шубейку, не
го перышко промежду грудей воткнем!
Костя невольно взглянул на ее небольшие, острые груди,
оттопырившие тонкий дымчатый свитер с высоким воротни-
ком. Во время этой тирады она жестикулировала руками, на
матовых щеках пылали два яблока. Было в этой девушке (на
вид ей лет восемнадцать) что-то необычное, даже немного
озадачивавшее. И надо сказать, в гневе она была очень хороша!
Талия у нее тонкая, длиннющие, на редкость стройные ноги,
плавная изящная линия обтянутых коричневой узкой юбкой
бедер с круглой аккуратной попкой. Немного позже Костя
понял причину ее гнева: такой красивой девушке и в голову
не приходило, что ее могут оскорбить, обидеть и тем более —
какой ужас! — ограбить! Перед такими девушками мужчины
благоговеют, дарят дорогие розы, такие разъезжают на «мер-
седесах» и «вольво», а тут наглый отвратительный грабеж!
Пожалуй, это больше всего возмутило изящную глазастую
красотку.
Да Костя особенно ее и не слушал: он наблюдал за
парнями. Бритоголовый нашаривал правой рукой на асфальте
ледяную голышку, второй, с пышной шевелюрой, вдруг пру-
жинисто вскочил и скрылся в парадной. Подскочив к сидя-
щему на асфальте бритоголовому, Костя ногой врезал ему в
подбородок, и тот успокоился, выронив голышку, даже наглые
светлые глаза прикрыл.
—• Фу, как грубо! Ногой в лицо? — наморщила покрас-
невший носик блондинка. Надо отдать ей должное: она не
струсила и не заплакала.
— Во-первых, у него не лицо, а рыло. Во-вторых, о таких
даже руки марать не хочется. Вам его жалко? —• кивнул на
сидящего у парадной грабителя Костя. — Тогда прикройте его
вашей модной шубкой, не то — вдруг простудится?
— Не остроумно, — фыркнула блондинка. Нагнулась за
шубкой, стройная фигура ее соблазнительно изогнулась. Но
ногах у нее серебристые колготки. — Надо его... — она,
встряхнув шубку, бросила презрительный взгляд на граби-
теля. — В милицию или куда их там девают? Да-а, а почему
вы второго упустили? Который мне грязной лапой рот за-
жимал?
— Упустил! -- покачал головой Ланской. — Я думаю, он
далеко не убежал: где-нибудь на лестничной площадке пря-
чется. Или на чердаке.
Блондинка задрала пушистую головку вверх. Сейчас глаза
у нее были такого же цвета, как и чистое небо.
441
— В этих американских боевиках бандиты бегают по
крышам, а полицейские их преследуют... Чего же вы ждете?
— Во-первых, я не полицейский, — улыбнулся Костя.—
Во-вторых, у меня нет никакого желания его преследовать...
по крышам.
— А кто же вы? — одарила его любопытным взглядом
блондинка.
— Наденьте шубку-то, — посоветовал он. — И позвоните
по «ноль-два», мол, было нападение, один грабитель задержан.
— «Ноль-два»... А что это такое?
— Надо полагать, милиция, — улыбнулся Костя. Девушка
стала его забавлять: такая наивная или притворяется?
— У меня есть жетон на метро, — надев шубку, похлопала
она себя по карману. Сумочки при ней не было. Наверное,
она и есть как раз та самая девушка, которая на иномарках
разъезжает: привезли, выпустили из машины и укатили, а на
нее вот грабители напали. На дворе весна, а она в шубке
разгуливает!
— Не надо никуда звонить, — увидев, как с улицы Ле-
бедева сворачивает милицейский «уазик» с голубой мигалкой
на крыше, сказал Ланской. — Милиция сама к нам приехала.
Нашелся все-таки добрый человек и позвонил в ближай-
шее отделение, а может, прямо на улице остановил машину.
Грабителей обоих взяли, пришлось и Косте с потерпевшей
отправиться на другой машине в Выборгское отделение ми-
лиции, где составили протокол. Девушку звали Анна Снегина,
прямо из одноименной поэмы Сергея Есенина, кстати, одного
из любимых поэтов Кости. Было ей восемнадцать лет, в
прошлом году поступила в университет на исторический
факультет, учится на первом курсе. Надо же, где и сестра
Оля! Отец и мать работают в фирме, имеющей отношение к
продаже меховой одежды. Это сейчас, а раньше оба препо-
давали в Институте культуры библиотечное дело. Прельстив-
шая воров палевая шубка — подарок отца на день рождения.
Живут они на улице Некрасова, совсем близко от рынка. В
переулке она оказалась потому, что шла навестить заболевшую
подругу, тоже студентку истфака. Доехала до метро, а от
Финляндского вокзала пошла прекрасным солнечным утром
пешком. С собой были студенческий билет и деньги в кармане
шубки — они сохранились, а вот фирменный полиэтиленовый
пакет с бананами и шоколадными вафлями для подруги
куда-то подевался. Воры заявили, что пакета не видели.
Скорее всего, он при нападении упал возле мусорной урны
на тротуаре и кто-нибудь из проворных прохожих подобрал.
Записали и фамилию Кости. Бритоголовый вор пожало-
вался, что у него, скорее всего, сломана челюсть, после
допроса его в наручниках милиционер на «уазике» повез в
поликлинику. У второго, кроме огромного синяка на правой
442
стороне лица, других повреждений не было. Милиционеры
прихватили его на чердаке, когда он пытался выбраться через
окно на крышу. Убежать ему все равно было бы некуда:
другие дома стояли друг от друга далеко, с крыши на крышу
не перепрыгнешь. Это только в кино «герои» вестернов орлами
махают с дома на дом, догоняя друг друга.
— Расскажи кому — не поверят, — сказала она, разгля-
дывая грабителей.— Среди бела дня — вдвоем на одну
девушку! Вы разве мужчины?
Грабители скромно молчали. Их еще не увели из комнаты
дежурного.
— Мужчины! — хмыкнул Ланской.— Исчадья ада, как
говорил мой дед.
Аня Снегина в милиции несколько успокоилась, щеки ее
покинул гневный румянец, глаза немного посветлели. Голос
у нее звонкий, мелодичный, такой не забывается. Дежурный
лейтенант, строча протокол, то и дело бросал на нее восхи-
щенные взгляды, да и другие милиционеры не отставали,
некоторые специально приходили из другой комнаты посмот-
реть на девушку.
— Вы их посадите? — уже на пороге дежурной комнаты
спросила у лейтенанта Аня.
— Мы не сажаем, девушка, это дело суда,— с улыбкой
ответил лейтенант. — Полагаю, у них богатый багаж. Легким
испугом не отделаются.
— Слышала по телевидению: в первую очередь у нас
проявляется забота о преступниках,— съязвила Анна.— А
мы, пострадавшие, мы — никто, раз даже среди бела дня
стали на нас разбойники нападать. В дремучую старину и то
такого не было.
— В старину их на месте преступления всенародно на-
казывали, — заметил Костя.
— Да-а, преступников у нас стало очень много, — согласил-
ся лейтенант. — И цацкаются с ними понапрасну... А вот тех,
кто вступает с ними в схватку... — он окинул взглядом рослого
Ланского. — Можно по пальцам перечесть, милая девушка.
— Я не милая! Еще скажите «милашка»! — вдруг снова
вспылила Снегина. Костя уже заметил, что она очень уж
экзальтированная и эмоциональная: легко от спокойствия
переходит к гневу. — Я — пострадавшая! Эти подонки зажи-
мали мне рот вонючими руками, грозили какое-то перышко
воткнуть в меня, топтали грязными сапогами мою шубку...
Знаете, сколько она стоит?
— Дорого, — улыбнулся лейтенант. — Теперь все дорого.
Как ни странно, ему нравилось разговаривать с ней. Да
и вообще он был в хорошем настроении и часто улыбался,
что не очень-то свойственно работникам правоохранительных
органов, привыкших иметь дело с отбросами общества.
443
— Таких нельзя из тюрьмы отпускать! — сказала Снегина.
— Полностью разделяю вашу точку зрения, — витиевато
ответил лейтенант.— Мы их ловим, рискуем здоровьем и
жизнью, а суд, наш гуманный демократический суд, дает им
мягкие приговоры.
— Надо было мне поступать на юридический... — грозно
заметила Анна.
После мрачноватого помещения дежурки солнце на улице
ослепило их. По дороге прогрохотала какая-то громадная
иностранная грузовая машина с гигантским барабаном на
прицепе. На барабан был намотан толстый красный шланг.
Аня не поленилась, подошла к тому месту, где на нее
совершили нападение, и все кругом осмотрела.
— Ну и народ! — покачала она пушистой головой.—
Сумку с бананами сперли! С чем я теперь пойду к
подруге?
— Купите еще бананов в магазине или ларьке и отнеси-
те, — вставил Костя. Его тоже занимала эта необычная де-
вушка. Как-никак он ее спас, ну уж если не ее, то дорогую
палевую шубку — это точно. И даже коротенького спасибо
не сказала! Конечно, на это ему наплевать, просто не хотелось,
обронив «до свидания», повернуться и уйти.
— У меня что-то нервы разгулялись,— сказала Аня.—
Пожалуй, я подругу навещу завтра. У нее флюс.
— Зубы болят?
— А черт ее знает! — вырвалось у девушки. — Да и не
подруга она мне — так, сокурсница.
— Вам на метро? — отозвался Костя.
— Да-a, вы же спасли меня,— наконец вспомнила она
и впервые окинула Ланского внимательным оценивающим
взглядом. — Вы — культурист? Как Арнольд Шварценеггер и
Сильвестр Сталлоне?
— С чего вы взяли? — удивился Костя. Подобный вопрос
ему впервые задали.
— Мышцы, смотрю, у вас накачаны. Да и с этими...
подонками вы лихо разобрались. Я и подумала, что вы
милиционер. Или этот... омоновец. Теперь «благородные ры-
цари» двадцатого века не вступаются за обиженных девушек.
Я вообще-то ношу с собой газовый баллончик, а нынче, как
назло, забыла его в прихожей на тумбочке! В кино часто
показывают, что нужно напавшего на тебя мужчину бить
коленкой по этим... Я хотела сказать, в пах.
— Ну и как? — скрывая улыбку, поинтересовался
Костя. — Помогает?
— Я этот болевой прием в своей практике еще не
применяла... Подобное случилось со мной впервые.
— Вывод: не ходите по незнакомым переулкам без про-
вожатого.
444
Солнце гуляло по крашеным железным крышам зданий,
сверкало в витринах магазинов и подвальных магазинчиков,
зайчики прыгали на никелированные бамперы автомобилей.
Столько солнца кругом, а у бордюра тротуара еще поблес-
кивают льдинки. Дворники в оранжевых безрукавках скребли
широкими металлическими заступами обледенелый асфальт.
— Бедные кошки! — проводив взглядом белую с черным
кису, сказала Аня. — Раньше, что им, что крысам было в
городе раздолье, а теперь все подвалы превратили в магазины.
Внутри мраморные полы, гранитные ступеньки, сверкающие
стеллажи с ананасами и киви...
— Киви? — переспросил Костя.
— Конечно. Вы его еще не пробовали? — рассмеялась
Аня.— Киви это такой маленький плод, напоминающий
молодую картошину. На вкус — клубника с огурцом. Это на
любителя. Мне нравится, а другим — нет.
— Обязательно попробую,— пробормотал Костя.— Я
думал, киви — это какая-то австралийская птица из отряда
сумчатых.
— Вы — биолог?
— Лесник, — улыбнулся он.
— Ладно заливать-то! — ответила она улыбкой.
Они шли рядом по неширокому тротуару в сторону
Финляндского вокзала. Чем ближе к метро, тем больше
прохожих. Многие уже сняли зимнюю одежду и щеголяли в
легких куртках, без головных уборов. Навстречу попались две
модно одетых в кожаные куртки и блестящие брюки, заправ-
ленные в высокие сапоги, девушки. О чем-то щебеча, они
грызли из кулька семечки и выплевывали шелуху на тротуар.
— Из Киева, что ли? — неодобрительно посмотрела на
них Аня.
— Почему из Киева? — не переставал ей удивляться
Ланской. Забавная эта Анна Снегина!
— Там все прохожие плюются направо-налево семечка-
ми, — небрежно бросила девушка.
— А у нас чем? — улыбнулся Ланской.
— У нас пьют баночное пиво, тоник, кока-колу, едят
мороженое, «сникерсы» — и всю тару и бумажки тоже
швыряют куда попало.
Это верно, мусора в Санкт-Петербурге хватает! Рань-
ше хоть нищие подбирали пивные и водочные бутыл-
ки у оград скверов и железных мусорных баков, а теперь сто-
рублевая тара валяется на виду, и никто ее не поднимает.
Правда, и сто рублей теперь не деньги, когда доллар перевалил
за пять тысяч, а в мае-июне вдруг стал падать, что ничуть
не притормозило инфляцию. Все в магазинах дорожало и
дорожало. Даже водка. Что творят в стране политики и
финансисты, простому люду не понять. Простой люд то
445
покупает доллары, у кого деньги есть, то поскорее продает,
так как доллар стал дешеветь, в обменных пунктах не очень-то
его и покупают.
У широких ступенек метро «Площадь Ленина» они оста-
новились. Прохожие обтекали их со всех сторон, мужчины
оглядывались на высокую стройную девушку в палевой шубке
и с подсвеченными солнцем золотыми длинными волосами.
Она была без шапки.
— На суде встретимся, — протянула ему узкой ладошкой
кверху тонкую руку девушка.
— Лучше бы раньше, — сказал Костя.
— Раньше? — удивилась она. — А зачем это?
— Я вас научу кое-каким приемам, чтобы разным по-
донкам отпор давать, — нашелся Костя. Он не привык к
подобной непосредственности. Обычно его знакомые девушки
охотно кокетничали, выдавали авансы, короче, поощряли его
ухаживания, а Снегина будто из другого мира...
— Эго, конечно, в наше черное время не помешает...—
раздумчиво наморщила она высокий белый лоб. Возле висков
золотистые волосы завивались в тугие колечки. Блондинка,
а ресницы и брови черные. — Хотя вообще-то я не люблю
мускулистых женщин-спортсменок. И еще этих, которые
ногами дрыгают, каратисток.
— Я — тоже, — улыбнулся Костя.
— На той неделе можно будет немного позаниматься, —
озабоченно продолжала Аня, явно что-то планируя. — Роди-
тели уедут на дачу... Позвоните мне в пятницу вечером,
хорошо?
— Лучше вы,— сказал Костя. Он звонить не любил.
— У вас хорошая память? Запоминайте мой телефон,—
будто не слыша его реплики, продолжала она. Телефон был
простой: несколько двоек и две девятки.
— А как у вас с памятью? — поинтересовался Костя и
назвал свой телефон.
— Только вы сразу выбросьте все глупые мысли из
головы,— продолжала девушка.— Покажете мне несколько
приемов — и больше никаких дел. У меня есть знакомый
парень, я его тоже приглашу на всякий случай.
— Парень? — озадаченно и уже без улыбки произнес
Ланской.
— Студент, он на курс старше. Как-то в январе тоже
бросился грудью защищать меня от хулиганов в «петушках»,
так они ему нос сломали и таких фонарей наставили! Его
бы тоже неплохо было подучить разным приемам.
— Я свои секреты посторонним не выдаю...
— А я не посторонняя?
— Над вами я взял шефство.
— Без моего согласия? — хихикнула она.
446
— Ладно, позвоню,— помрачнев, пообещал Костя. Из-
вестие о парне несколько умерило его энтузиазм. Придумал
же — шефство! А впрочем, что тут особенного? У него есть
Марина Вольская. Королева Марго. А у нее парень-студент
со сломанным носом, который грудью защищает ее... Почему
грудью? Уж тогда носом?..
Анна Снегина улыбнулась. Улыбка у нее красивая, бело-
зубая, на щеках образовались две симпатичные ямочки, в
синих глазах плеснулся солнечный свет. Интересная девушка,
ничего не скажешь! Костя еще таких не встречал: откровенная,
прямолинейная, даже немного инфантильная и вместе с тем
умеет тебя держать на расстоянии.
— Чао-какао,— подняла она руку и пошевелила длин-
ными пальцами. В последний раз, обдав его блеском своих
больших синих глаз, исчезла, как экзотический цветок в
прерии, в толпе, направляющейся к широким дверям метро.
«Чао-какао»... Точно так говорит его сестренка Оля. Да и
что-то общее у них с Аней есть. Просто обе тоненькие,
красивые, Снегина — яркая блондинка, А Оля — жгучая
брюнетка. В мать. А вот он, Костя, русоволос, сероглаз и
ничего из себя. Иногда и на него девушки оглядываются,
хотя что может быть в фигуре парня интересного сзади?
Спускаться по эскалатору вниз Косте не захотелось, он
решил от Финляндского вокзала до дома на Шпалерной прогу-
ляться пешком. Не так уж и далеко. Нева у Литейного моста
сверкала, переливалась разноцветьем меж гранитных берегов,
морские чайки величаво парили над ней. Лед уже сошел, лишь
у причалов остались ледяные наросты. Ульянов-Ленин, к кото-
рому мало у кого осталось былого почтения, стоя на броневичке,
простирал руку в сторону Большого дома на другом берегу,
будто напоминая всем, что его бредовые идеи насчет мировой
революции и коммунизма еще не похоронены...
А Константину Ланскому вдруг пришла в голову мысль,
что надо бы на броневичок поставить рядом с Лениным и
Троцкого, ведь они на пару обрекли Великую Россию на
разруху и смерть.
3. Сестра Оля
В конце марта поздно вечером из Великих Лук позвонил
лучший друг Кости Петр Ванин. Слышимость была плохая,
связь часто прерывалась, однако главное было понятно: друг
сообщал, что в Великих Луках осенью застрелили в Зеленой
Зоне на даче одного бизнесмена-фермера, который закупил в
Германии небольшую птицефабрику — не чета нашим! — но
запустить ее так и не смог... Вдова его продает эту еще не
действующую фабрику, причем с большой скидкой. Конечно,
она предпочитает получить долларами или марками. Он,
447
Ванин, был в деревне Спасское, это близко от озера Янтарное,
где сейчас живут его дед с бабкой. Он от Глеба Мстиславовича
слышал, что Костя хочет вернуться в Великолукское лесниче-
ство. Если бы срочно раздобыть денег... Петр всю жизнь мечтал
иметь свое дело, а птицефабрика, как только ее пустят, сразу
начнет приносить немалый доход. В год оправдает все затраты.
Можно в банке ссуду взять... В общем, предлагает ему, Косте,
стать компаньоном. Фабрика вся механизирована, с электрон-
ным управлением, так что обслуживать ее можно чуть ли не
вдвоем. Линия высоковольтной передачи проходит рядом,
раньше здесь был пионерлагерь, но он приказал долго жить.
Покойный бизнесмен и закупил всю территорию вместе с
постройками и лесом. Кое-что разграбили, но постройки,
помещения, главный корпус целы...
Костя принялся было возражать, мол, дело незнакомое,
можно и прогореть, но главное, где достать несколько тысяч
долларов?
— ...двадцать тысяч, — донесся до него искаженный голос
друга.— Я готов свою квартиру в Великих Луках продать,
говорю же, под залог можно взять ссуду в банке... А выра-
щивать птицу для меня дело знакомое — я ведь агроном и
зоотехник... Когда приедешь, друг?..
Тут связь окончательно прервалась, еще несколько раз
телефон звонил, но голоса уже больше не было слышно.
Последнее, что понял Костя, — это то, что Петр надеется на
помощь и ждет его... Вдова покойного бизнесмена не хочет
больше жить в Великих Луках и готовится к отъезду...
— Какая еще птицеферма? — взглянула на брата Оля.
Она сидела на диване у цветного телевизора, однако слышала
весь разговор. — Твой фронтовой дружок собирается кур
выращивать? И тебя уговаривает?
— Хочешь стать сельской птичницей? — улыбнулся
Костя. — Переводись на заочное, и поехали к деду в Великие
Луки? Петя мечтает купить германскую птицефабрику, кото-
рую уже почти смонтировали в бывшем пионерлагере. Кстати,
неподалеку от дома нашего деда.
— Вы толковали о тысячах долларов... Где же вы их
возьмете?
— В этом вся и загвоздка, — вздохнул Костя. Ему очень
бы хотелось. помочь другу, но у него всего-то три тысячи
долларов наберется, а Петя сказал, что с вдовой можно
столковаться за двадцать тысяч. Да где же такие огромные
деньги взять? Сто миллионов рублей!
— Птицефабрика... Это интересно! — сказала Оля. Она
была в коротком халатике, черные с блеском волосы рассы-
пались по плечам, длинные ноги ее покоились на низком
пуфике. На экране телевизора мелькали диковинные зверюш-
ки: шел какой-то мультфильм. — По телевизору показывали
448
птицефабрику: курицы сидят в металлических клетках, корм
плывет к ним по двигающимся кормушкам, снесенные яйца
тоже попадают в специальные ячейки на конвейере..» Вот
только куриный помет нужно убирать вручную.
— Придется ехать в Великие Луки, — озабоченно сказал
Костя. Он бы выехал и завтра, но договорился встретиться
в два часа у офиса на Марата с Королевой Марго. Он не
видел ее больше полугода. Маргарита даже не сразу узнала
по телефону его голос, но разговаривала приветливо, согла-
силась встретиться и пообедать где-нибудь, даже сказала, что
отпросится с работы. Компьютер ее подождет...
— Послушай, Костик, у меня идея, — с улыбкой произ-
несла Оля. — Дедушка с бабушкой все равно почти не живут
в Петербурге. Может, попросить их продать квартиру на
Жуковского?
— Зимой-то старики приезжают в Питер, — ответил
Костя. — Здесь и поликлиника, врачи, а там, в лесу, случись
что — и до врача быстро не доберешься. Телефон только в
сельсовете. Отпадает, сестренка! Да и с какой стати дед будет
продавать свою квартиру ради какой-то птицефермы? И ты
же знаешь — бабушка больна.
— Но он же любит тебя! — возразила Оля.— Что ни
попроси — все сделает. И бабушка одна здесь не хочет
оставаться. Куда дед — туда и она.
— И ты считаешь, что я этим воспользуюсь? — сердито
посмотрел он на сестру.
— Я подумала, квартира по семь-восемь месяцев пустует,
а вам деньги нужны... Бабушка как-то сказала, что плата за
квартиру, газ, воду, электричество, даже за телевизионную
антенну — полпенсии съедает.
— И тебе нравится эта белиберда? — кивнул на экран с
бегающими по нему зверюшками брат.
— Думаешь, лучше смотреть на игры и конкурсы? Или
слушать волосатых дикобразов-певцов? — усмехнулась Оля.
— Я вообще ненавижу этот чертов ящик, — зло вырвалось
у Кости.— Там, в Чечне, я насмотрелся на рожи «правоза-
щитников», наслушался вранья, наверное, на всю жизнь!
Знаешь, пока тебя это лично не коснется, смотришь, слуша-
ешь и веришь, а когда сам являешься свидетелем событий и
вдруг тебе показывают их в совершенно искаженном свете,
а комментаторы все так хитро извращают, ей-богу, хочется
трахнуть чем-нибудь тяжелым по телевизору... Наш командир
батальона так и сделал: запустил в мордастых «правозащит-
ников» на экране котелком с борщом! А телевизор был
южно-корейский...
— Ты прав, — вздохнула сестра, выключая пультом теле-
визор. — Лучше почитаю «Тайны Парижа» Понсона дю Тер-
райля.
15 В. Козлов
449
— Про такого и не слышал, — сказал Костя»
— Он родился в начале девятнадцатого века. Прожил
менее пятидесяти лет, а написал более двухсот романов.
— Гигант! — покачал головой Костя.— Эти французы
плодовиты, как черт знает кто! Отец Дюма тоже не меньше
написал! А Бальзак, Гюго?
— Зато Флобер всего два романа, а сын Дюма? Хорошо
известна вообще лишь «Дама с камелиями».
— Оля, — вспомнив про «вольво», спросил Костя. — Кто
это тебя опять подвозил на голубой иностранной машине?
— Мама накапала? — улыбнулась сестра, бросив взгляд
на закрытую дверь другой комнаты, где мать уже, наверное,
спала. Она укладывалась сразу после одиннадцати, а сейчас
была половина первого.
— Я сам из окна видел.
— И тебе захотелось выскочить на улицу и набить морду
этому типу на голубом «Вольво»?
— А что? Заслужил?
— Мой милый братец, — с улыбкой произнесла сестра, —
Когда мне понадобится твоя помощь, — я тебе сообщу.
— А все-таки что это за тип?
— Он ухаживает за моей подругой Надей, ты ее не знаешь,
она живет в двух кварталах отсюда. Да ты же моих универси-
тетских подружек еще не видел... Почему бы мне не восполь-
зоваться попутным транспортом? Причем со стереомузыкой...
Чем давиться в переполненном троллейбусе с пересадкой?
Конечно, я бы запросто могла отбить его у Нади, но...
— Что «но»? — нахмурился брат.
Оля прошлась босиком по мягкому серому в цветах ковру,
взглянула на себя в зеркало на стене под картиной в позо-
лоченной раме. На картине — обнаженная Даная со служан-
кой, ловящей в платок «золотой дождь» Зевса, влюбившегося
в прекрасную женщину. Неплохая копия Тициана.
— Он мне не нравится, Костик,— улыбнулась своему
отражению Оля. — Усатый, толстый и ростом ниже меня.
Чтобы поцеловаться, ему нужно на цыпочки приподниматься.
Ну куда это годится, брат?
— Целоваться! Он лез к тебе, да?
— Даже не пытался, — рассмеялась Оля. — Надька ему
член оторвет!
— Ты что болтаешь? — нахмурился Костя. — Ну и по-
хабница!
Стоя у двери в свою комнату, Костя смотрел на сестру:
повзрослела она за эти полгода, что он не был в Питере,
или просто изменилась? Нет, внешне она была все так же
красива, брюнетка с синими глазами. Высокая, стройная,
длинноногая, может, плечи чуть широковаты. Вот у Анны
Снегиной плечи узкие, уже бедер. Сестра одно время зани-
450
малась в танцевальном классе при музыкальной школе, меч-
тала стать солисткой варьете, но в восьмом классе вдруг
прекратила посещать занятия, сказала, что теперь танцовщиц
заставляют концертмейстеры раздеваться почти догола на
сцене, а ей это не нравится. Из-за этого и в телесериале
отказалась сниматься... Одно время увлекалась волейболом и
баскетболом, но тоже остыла. И вот решила стать историком.
Все лето в прошлом году в деревне у деда готовилась в
университет и поступила без всякого блата. Отцовский ин-
ститут почему-то ее не привлекал.
— Ты меня называешь похабницей? — рассмеялась се-
стра. — Костик, ты очень отстал от современной жизни, пока
был в армии. Тут вышла книжка Наталии Медведевой «Мама,
я жулика люблю!» Вот это похабель, так похабель! Она стала
проституткой в тринадцать лет и трахалась, с кем попало
беспрерывно. И все в этой грязной, отвратительной книжке
названо своими именами... Сплошной площадной мат! А
сексуальные сцены?.. Это мерзость, грязь, вонючее болото!
— И ты читаешь такие книги?
— А ты знаешь, Костя, мы с моей университетской
подругой Аней, прочтя эту мерзость, решили остаться девст-
венницами... Как видишь, даже от такой бульварной литера-
туры польза есть. После романа «Медведки» я не могу без
отвращения смотреть на мужчин...
— Ну, тут ты перегибаешь! — возразил брат. — Есть же
и приличные парни.
— Вот мы с Аней и решили: выйдем замуж только за
очень приличных парней...— она задумчиво взглянула на
брата. — Скажем, похожих на тебя.
— Я тронут, сестренка, у тебя нет под рукой носового
платка?
— Зачем?
— Меня даже слеза прошибла! — рассмеялся он. Все его
подозрения насчет водителя «Вольво» рассеялись.
— Я верю, что снова появятся рыцари, аристократы,
интеллигенты, искренне уважающие понятие «женщина». В
жизни всегда так: черное — белое, грязное — чистое, хамст-
во — благородство! Я читаю исторические романы и восхи-
щаюсь настоящими мужчинами, готовыми для любимой жен-
щины сделать все, даже отдать свою жизнь! Пока я не встречу
такого мужчину, я останусь девственницей. Спасибо Наталии
Медведевой — она образно, хотя суперпохабно, рассказала
мне, что такое современная «любовь». Это скотство, грязь,
венерические болезни и полная бездуховность во всем... Так
что, милый Костик, будь спокоен за свою сестру. И «воль-
во» — это просто удобное средство передвижения...
— А он что, нанялся к вам извозчиком? — спросил
Костя.
451
— Да, а, безобидный парень! Видишь ли, Надька не
разделяет моей философии... — наморщила в зеркало малень-
кий, чуть задранный вверх носик Оля. Рот у нее припухлый,
губы и без помады всегда свежие, розовые, черные брови
узкие, изогнутые, такие называют соболиными, а ресницы
густые, иногда даже отбрасывают тень на алебастровые ок-
руглые щеки. Костя считал, что его сестренка очень похожа
на знаменитую кинозвезду мирового кино — Клаудио Кар-
динале. Он как-то видел старый фильм с ее участием. Сказал
об этом Оле, но она не помнила такую артистку. На экранах
мирового кино давно уже сверкают другие звезды. Сестра
раньше увлекалась артистическим миром, правда, наши со-
временные фильмы считала «чернухой», заграничные — одно-
образными и скучными: сплошной мордобой и стрельба, а
каратистов просто не терпела: не дерутся, а танцуют перед
экраном, размахивая руками-ногами. Вот исторические филь-
мы любила, даже старые, как например, «Граф Монге-Крис-
то», «Клеопатра», «Калигула» Феллини.
Новым в сестренке было для Кости то, что у нее про-
явилась вдруг ранее не свойственная ей черта практицизма:
ничуть не думая, как отнесутся к этому дедушка и бабушка,
посоветовала поговорить с ними насчет продажи квартиры.
Теперь этот усатый бизнесмен, видите ли, он ей не нравится,
но почему бы не воспользоваться его машиной? Выходит,
если бы понравился, она запросто смогла бы отбить его у
подруги?..
— Костик, почему ты не носишь ордена и медали? —
повернулась к нему Оля.— Мама сказала, что ты велел все
вместе с формой убрать подальше.
— Время такое, — криво усмехнулся брат. — Могут в
толкучке прямо с лацкана пиджака украсть.
— Не в этом дело, — заметила сестра. — Тебе война эта
не нравится?
— А что, есть люди, которым война нравится?
— Кто-то ведь развязал ее? — сказала Оля. — У нас все
теперь так запутано, что сам черт не разберется! Одни говорят,
что наши солдаты герои, другие, что оккупанты.
— Солдаты выполняли свой долг...
— Это я тоже все время слышу, — перебила сестра. —
Так же, как и то, что наши солдаты там бесчинствуют,
мародерствуют, убивают мирных жителей.
— Это наглое вранье, — устало ответил Костя. — Вот что,
Оля, давай о войне в Чечне больше не будем говорить, ладно?
Хватит того, что говорят в информационной программе
«Время». Здесь хоть факты.
— На мой день рождения наденешь на грудь награды? —
она подошла к брату. Походка у нее стремительная, легкая,
приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Ну,
452
Костик, я тебя очень-очень прошу! У тебя же такой красивый
орден!
— Разве я могу тебе отказать? — улыбнулся он, подумав,
что в день рождения сестры он будет в Великих Луках.
— Наш род Ланских дал России много героических лич-
ностей, — задумчиво произнесла Оля. — Пра-прадед Юрий
был генералом, прадед Мстислав Юрьевич — полным Геор-
гиевским кавалером, дед Глеб Мстиславович, летчик-истре-
битель — Герой Советского Союза, ты — почти Герой России!
Да, и наш папа награжден орденом Трудового Красного
Знамени...
— Теперь я верю, что из тебя получится настоящий
историк! — улыбнулся Костя. — Ты лучше всех нас знаешь
родословную нашего рода.
— А многие, Костик, — печально сказала Оля, — даже не
знают, кто были их дедушка-бабушка... А это самое страшное,
таких людей как раз и называют Иванами, Не Помнящими
Родства. Люди без корней напоминают перекати-поле.
— Газетчики и телевизионщики придумали получше тер-
мин: граждане мира! И еще «новые русские».
— Большевики в семнадцатом году украли у русского
народа историю, — сказала Оля. — Но без прошлого, истории
не может быть нации. Все учебники советского периода нужно
выбросить на свалку — там сплошное вранье, а детей учить
по учебникам типа Карамзина: «История государства Россий-
ского».
— Оля, я снимаю перед тобой шляпу! — Костя, широко
взмахнув рукой, церемонно поклонился.
— Шляпу не надо снимать, тем более ее у тебя никогда
не было, а вот наградами Родины не следует пренебрегать,
дорогой брат, — очень серьезно заметила Оля. — Наша пра-
бабушка Елена Андреевна Лужина сохранила Георгиевские
кресты своего храброго мужа — Мстислава Юрьевича. А в
то время это было очень опасно. Сохранила и перед смертью
передала нашему дедушке Глебу Мстиславовичу. Наградами,
полученными на войне, во все века гордились воины. Все
звезды Героя Брежнева, их было четыре или пять, не стоят
одной звезды Героя, полученной на поле брани. Может, я
выразилась несколько высокопарно, зато верно.
«А я еще в ней сомневался! — подумал Костя. — Да она
рассуждает умнее меня!»
А вслух произнес:
— Из тебя, Олька, получится замечательный историк!
— Все по дедушке Крылову! — рассмеялась она.— Ку-
кушка хвалит петуха, за то...
— Завтра же сажусь за чтение «Истории государства
Российского», — сказал Костя, зевая. — А теперь спать! Уже
час ночи.
453
4. Королева Марго
Из настоящих королев Ланской видел только одну: Ели-
завету, которая в 1994 году приезжала в россию. Встречали
ее по-королевски, ездила она по Москве в собственном
автомобиле, привезенном из Англии. Внешне она была обык-
новенной заурядной женщиной. Не знай, что она королева,
прошел бы мимо и не обратил внимания. Навеянные исто-
рическими романами королевы средневековья представлялись
Косте все как одна прекрасными, величественными, благо-
родными. У королев и королевская осанка, они носили
длинные платья и накидки, отороченные горностаевым мехом,
а на голове — золотая с бриллиантами корона...
Маргарита Вольская, которую он почему-то прозвал «Ко-
ролева Марго», по современным меркам была среднего роста,
немного пониже его сестры, походка у нее плавная, голову
с густыми каштановыми волосами она носила гордо, всегда
чуть приподняв ее, движения были уверенными. Как и
средневековые королевы, она предпочитала красный цвет,
носила кольца с камнями, разнообразные серьги. Сама водила
синюю «восьмерку». Наверное, в ее компьютерном центре
платят хорошую зарплату, если она смогла купить ее, правда,
не новую, но вполне исправную. Несколько раз Костя,
любивший покопаться в моторах и карбюраторах, ремонти-
ровал ее машину. Все больше по мелочам: то жиклеры
продувал воздушным насосом, то проколотые колеса менял.
Вулканизировать камеры отдавал в пункты по ремонту. Ко-
ролева очень эффектно выглядела за рулем на петербургских
улицах, но представить ее у машины с домкратом или насосом
было невозможно. Ей стоило просто выйти из неисправной
машины — и тут же останавливались мужчины на колесах и
спешили помочь ей, требуя в благодарность лишь номер ее
телефона. Но теперь и это стало опасно: бандиты и днем
нападали на водителей и, угрожая оружием, угоняли машины.
Случалось, владельца потом находили убитым в лесу. Каждый
день говорили и писали про разгул преступности, а она лишь
ползла вверх. Суровые законы против бандитов и убийц в
Думе и правительстве не принимались. Писали, что и эти
органы правления по уши увязли в коррупции.
Они сидели на улице Марата в кафе за небольшим
квадратным столом с узкой высокой вазой с понурившимся
белым гладиолусом. Он, наверное, потому и заскучал, что
был в вазе один. Негромко звучала из «шарпа» музыка за
спиной бармена, мягкий свет бра освещал подвальное поме-
щение, квадратные окна занавешены, чтобы не видеть шар-
кающие по тротуару ноги прохожих. Кроме них никого в
кафе не было. Бармен пристроился в углу и читал толстую
книжку, наверное, детектив. Теперь все читают детективы,
454
причем, не заграничные, а наши, российские, Оказывается,
отечественные бандиты куда пострашнее капиталистических!
И преступления они совершают более изощренные и жесто-
кие: убивают, вешают, сжигают, травят кислотой свои жертвы,
зная, что им не грозит электрический стул или газовая камера,
даже пожизненное заключение. Российский суд — гуманный
даже к убийцам; президент их, приговоренных к смертной
казни, сотнями милует.
— Костя, где ты был эти полгода? — потягивая из
высокого фужера апельсиновый напиток, взглянула на него
Маргарита. Карие глаза у нее небольшие, но выразительные,
неглупые. Она считается в офисе одним из лучших програм-
мистов. Правда, Костя не совсем понял, что они там про-
граммируют? Но за консультациями к ним обращаются многие
коммерческие структуры Санкт-Петербурга.
— Долго рассказывать, — сказал Костя. Перед ним тоже
фужер с апельсиновым соком. На плоской тарелке несколько
желтых с овальными наклейками бананов. Время два часа,
но Марго сказала, что есть не хочется — в час она с коллегами
в офисе пила кофе с бутербродами.
— Написал бы... Тебя, кажется, в армию забрали? Ты
говорил, что будешь служить в Пскове? Хорошо, что хоть не
в Чечне! Там ведь ужас, что творится. Каждый день убивают,
и конца тому не видно.
— На войне как на войне, — помрачнев, ответил Костя.
Про службу в армии и про войну в Чечне ему не хотелось
рассказывать. Наоборот, хотелось обо всем, что было, забыть,
но ночью снились руины Грозного, грохот разрывов, выстрелы
снайперов, подвал с пленными нашими солдатами, трупы в
траншеях и почему-то огромные кошки с горящими глазами-
фарами, которые бесшумно призраками скользили в ночи...
— У нашей одной сотрудницы брата там убили...
— Сходим в кино? — предложил Костя. — Хвалят везде
«Утомленные солнцем» Никиты Михалкова.
— Что? Прямо сейчас? — улыбнулась Марго.— Когда
очень уж хвалят фильмы, я начинаю сомневаться, что они
такие уж хорошие, а когда кинокритик перед таким хваленым
фильмом начинает что-то объяснять, я выключаю телевизор.
Когда Маргарита улыбается, ее глаза сужаются, и становят-
ся заметны скулы на щеках. Она напоминает чем-то японку с
красочного календаря. В ней вообще есть что-то восточное:
мелкие черты овального лица, неторопливость, олимпийское
спокойствие, отсутствие типичного женского любопытства. Не
захотел Костя рассказывать про. армию, войну — и ладно.
Больше она об этом и спрашивать не будет. Может, в семейной
жизни это и хорошо, а вот при таких отношениях, какие у них,
ее индифферентность задевает. Она граничит с полным равно-
душием. Костя и раньше замечал, что с Королевой трудно
455
разговаривать. Она — «кошка», которая сама по себе, так,
кажется, выразился поэт-романтик Редьяр Киплинг.
А Костя не умел быть равнодушным, бесстрастным, не
умел скрывать своих чувств, привык говорить людям правду
в глаза, что в армии ему, надо сказать, первое время вредило.
— А какие у тебя планы на вечер? — задал он дежурный
вопрос.
— Господи, как официально!
— Хорошо, скажу проще: я хотел бы сегодняшний вечер
провести с тобой.
Она подняла свой фужер, посмотрела сквозь него на
Костю, улыбнулась:
— Мои родители-бизнесмены вчера улетели на Канарские
острова отдохнуть на две недели... Зайда за мной на работу
ровно в шесть. Ничего не покупай — у нас дома все есть,
даже водка «Абсолют».
У Кости сразу отлегло на душе: он и не надеялся провести
сегодняшний вечер с Королевой Марго — и вдруг такой
подарок! Значит, не такая уж она и равнодушная, какой хочет
казаться! У таких девушек вздыхателей хоть отбавляй, а вот
пригласила к себе его...
Впервые Костя попал в квартиру «нового русского» мил-
лионера. Из светлого камня шестиэтажный дом был сталин-
ской постройки. Крепкая, обитая деревянными обожженными
планками дверь парадной была оборудована электронным
запором с циферблатом, а дверь в четырехкомнатную квартиру
Вольских поставлена стальная с панорамным глазком, нет
номера, на других дверях, кстати, тоже. Маргарита объяснила,
что богатые люди не приглашают к себе случайных знакомых,
а уж те, кто к ним приходит по предварительной договорен-
ности, знают этаж и дверь, у которой их и встретит хозяин.
Запоры надежные, заграничные. Так же мимоходом Марго
сообщила, что только ремонт этой роскошной квартиры
обошелся родителям в пятьдесят тысяч долларов. Черт возьми!
А им с Петром в жизнь не собрать на птицефабрику и
двадцати тысяч долларов!
В одной комнате зеленая бархатная мебель, в другой —
финская кожаная, спальня такая же, которую можно увидеть
лишь в зарубежных фильмах. На потолках в гипсовых затей-
ливых розетках висят старинные бронзовые люстры, на ши-
роких окнах — красивые белые решетки, которые можно
сдвигать и раздвигать, на полах ворсистые ковры, мебель под
цвет обоев, много книжных секций и шкафов с разнообразной
литературой, даже энциклопедия Брокгауза и Эфрона. Но,
как заметил книгочей Ланской, все больше детективов, фан-
тастики, мистическо-философской литературы, изданной в
красивых блестящих обложках. Целые серии. Еще в прихожей
его поразили огромные плюшевые лодки-домашние туфли.
456
Нога в них тонула выше щиколоток. Он наотрез отказался
такие надевать, тогда Маргарита достала ему из тумбочки
красного дерева обычные, кожаные без задников. Черно-ко-
ричневый мордастый ротвейлер встретил его настороженно,
но после того, как хозяйка несколько раз сказала: «Свой,
свой, Граф!», отошел и перестал загораживать проход. Но
больше всего Костю поразила ванная: цветной кафель с панно,
голубая ванна с позолоченными мудреными кранами и элек-
тронным управлением, оригинальный душ со змеиной голо-
вой. Нажал несколько кнопок на табло, и ванна сама напол-
нится по заданной температуре, вода отключится, а мелодич-
ный гонг позовет тебя помыться. И все в ней блестит,
сверкает, удивляет. Может, откуда-нибудь высунется механи-
ческая рука и спину тебе потрет?..
У Королевы Марго была своя комната и, надо сказать,
поскромнее обставленная, чем у родителей: финская стенка
с выдвижной кроватью, застланная греческой шерстяной на-
кидкой с длинным ворсом. Кровать легко превращалась в два
кресла или диван. Вторую стенку занимало трюмо с тумбоч-
ками и книжные полки. У окна письменный стол с радио-
телефоном «Панасоник», цвета слоновой кости компьютер со
стопкой дискет, видимо, для разных игр, оригинальная, будто
длинная лапа, черная настольная лампа с галогеном, двигаю-
щаяся во все стороны. Стол на колесиках, бар с хрустальной
посудой и разнообразными бутылками, автоматическая кофе-
варка, шейкер и еще чего-то непонятное, но имеющее отно-
шение к сервировке стола.
— Что пить будешь? — совсем по-американски спросила
Марго, — она уже успела надеть коричневый с широкими
отворотами халат, высоко открывающий ее стройные ноги,
особенно когда она уселась напротив в кресло. Граф с порога
обозрел их, вздохнул и ушел в прихожую, где у него было
свое место с клетчатым матрасиком. Костя заметил в про-
сторной кухне, кстати, тоже великолепно оборудованной, с
хромированными полками, уставленными грилями, кофевар-
ками, смесителями, жаровнями и красивой иностранной ме-
таллической посудой, на которой ничто не подгорает, круглую
желтую собачью миску, стоявшую на возвышении, чтобы пес
не слишком низко наклонялся при еде. Не горбился, он же —
Граф!
Когда они подняли рюмки с водкой «Абсолют», налитой
из будто заиндевелой с цветами бутылки, ротвейлер снова
сунул громадную голову с невыразительными темными гла-
зами в комнату.
— Забыла ему еду положить в миску, — сказала Марго,
поднимаясь с кресла.
— Все правильно, — улыбнулся Костя. — У Королевы и
слуга — траф.
457
— Это дурацкое прозвище «Королева Марго» ты приду-
мал, — сказала Маргарита.— Больше никто меня так не
называет... Я не поленилась и прочитала роман Дюма. Коро-
лева Марго была удивительной красавицей, поэты средневеко-
вья сравнивали ее с Авророй и с Киферой, иностранный посол
восторженно рассказывал у себя на родине, мол, побывать при
дворе, не повидав Маргариту Валуа, значит не увидать ни
Франции, ни французского двора... Общего у меня с королевой
Марго, мой милый Костик, разве что имя — Маргарита.
Костя этот роман Дюма не читал, но почему-то имя
королевы Марго было у него на слуху. Скорее всего потому,
что слишком уж часто эту книжку издавали во всех издатель-
ствах. Хорошо еще, что Марго оказалась красавицей, а если
бы уродиной? Были ведь и такие королевы в Европе?..
Маргарита скоро вернулась, они снова выпили, закусывая
бутербродами с черной паюсной икрой. Негромко играл
музыкальный центр «Сони», что рядом с зеркальным трюмо
на низкой тумбочке. В нем и лазерный проигрыватель,
который сам ставит компакт-диски. Из черных колонок
слышался сильный голос Вики Цыгановой, исполнявшей
«Любовь-цыганка». Косте нравилась эта певица, репертуар у
нее своеобразный, встречаются и блатные песни, но голос
душевный, ничего не скажешь.
— Я часто последнее время по радио-телевидению слышу:
«новые русские», «граждане мира», а кто это такие, смутно
себе представляю... — начал Костя, но Марго перебила:
— «Новые русские»? По-видимому, так называют богатых
людей, сумевших после этой «перестройки^ нажить большие
деньги. Ну и что тут плохого? Раньше власти не давали
способным, энергичным людям развернуться, а теперь, по-
жалуйста, делайте, люди добрые, деньги, зарабатывайте их,
платите налоги и живите, как вам нравится... Что же тут
ненормального, Костя? Мои родители сумели создать акци-
онерное общество с ограниченной ответственностью закры-
того типа...
— И что же они... создают?
— Выпускают научно-популярную литературу, словари,
философские трактаты... — она протянула руку и достала с
незастекленной книжной полки толстый том в суперобложке
«Энциклопедическое изложение масонской, герметической,
каббалистической и розенкрейцеровской символической фи-
лософии» Менди П.Холл.
Костя полистал хорошо иллюстрированную книгу, взвесил
ее и поставил на прежнее место.
— Ты читала? — поинтересовался он.
— В ней много интересного, — небрежно ответила она. —
Главное в другом, Костя, людям теперь стали доступны любые
книги, которые прежде находились под запретом. И вообще,
45S
кто-то за весь народ решал, что нам нужно читать и что не
нужно. Мои родители теперь выпускают новинки для нас,
хотя бы могли поставить на книжный поток всякую дешевку,
как другие издательства,— Она снова повернула голову к
полке.— «Дверь в иные миры» Карлоса Кастанеда, «Жизнь
земная и последующая», «Скрижали Тибетского Ламы»,
«Очерк тайноведения»...
— В дневнике Эдмонда Гонкура я прочел: «Для того,
чтобы зарабатывать деньги, не нужно принадлежать к тем,
кто работает, нужно устроиться так, чтобы стать одним из
тех, кто заставляет работать».
— Мои родители работают по десять-одиннадцать часов
в сутки, — с ноткой неудовольствия сказала Маргарита. — В
Америке говорят: при капитализме сначала человек работает
на дядю, потом на себя, а потом на него работают... Мои
родители все это прошли. Я пока работаю на «дядю». Думаю,
и ты тоже.
— Я сейчас нигде не работаю,— усмехнулся Костя.—
Ты только не подумай, что я осуждаю твоих родителей —
они нашли себя в бизнесе и, наверное, делают полезное
дело... Как это у Шекспира? Мой друг, Горацио, в мире
еще столько удивительного, чего и нашим мудрецам не
снилось!..
— Не точно, но мысль верная,— улыбнулась Маргари-
та.— Мне нравится, что сейчас появилось в магазинах так
много самых разнообразных книг. Можно выбирать, находить
то, что тебе по душе. А раньше? Как свиньям в корыто,
государство вываливало политизированную, профильтрован-
ную на лояльность существующему строю книжную макула-
туру, ешьте люди, что вам дают...
— Были и хорошие книги, — возразил Костя.
— Были... Так они по начальству распределялись, а спе-
кулянты за них три шкуры драли! Разве не так?
— Так. Отец из обкома привозил пакеты с дефицитной
литературой. Они спекулянтам не переплачивали.
Водка была такая чистая и прозрачная, приятная на вкус,
что можно и не закусывать. На столе стояли и коньяк, ликер,
апельсиновый напиток, датское пиво. На тарелках — сыро-
копченая колбаса, ноздреватый желтый сыр, прозрачные
ломти осетрины холодного копчения. Таких деликатесов Лан-
ской давно не пробовал! Он налил в рюмки еще водки, налег
на закуску. Марго встала и поставила на проигрыватель другой
компакт-диск. Из мигающего красными и зелеными огонь-
ками музыкального центра полилась могучая шестая симфо-
ния Чайковского. Классику Костя очень любил, предпочитал
всем модным эстрадникам.
— Вот что значит настоящая музыка,— посмотрела ему
в глаза Маргарита. — У тебя даже лицо просветлело, Костя!
459
— Там, где был я... Совсем другая была музыка, — вдруг
вырвалось у него.
— А где ты был? — с любопытством посмотрела на него
Маргарита.
— A-а, не хочется рассказывать! — махнул рукой Костя.
Он вспомнил, что сестренка просила, чтобы он на ее день
рождения, когда будут гости, надел боевой орден и медали.
— Не хочется — не рассказывай, — спокойно сказала она.
Ему действительно не хотелось об этом говорить, но он
не мог понять одного: не любопытная по натуре Королева
Марго или просто равнодушна ко всему на свете? Кроме
своих компьютеров?
— Я тоже не обо всем люблю рассказывать даже самым
близким людям,— прибавила она.— В моей жизни часто
было так: я поделюсь с кем-нибудь своими мыслями, а позже
все обернется против меня. У меня такая мама! Прикинется
ласковой, нежной, все выспросит, а потом, при удобном
случае, меня же и попрекнет моей откровенностью.
Тоже верно, с Костей случалось нечто подобное и, кстати,
тоже с матерью. Она, пока он еще был несмышленышем,
тоже выпытывала у него все мальчишеские секреты, а потом
над ним же насмехалась, вспоминая их...
Маргарита пила из маленькой рюмки и мешала водку с
ликером. Тонкий шелковистый халатик разошелся на ее
коленях, рука Кости сама по себе скользнула к ее бедрам,
потом выше. Грудь у Королевы небольшая, но упругая, кожа
немного смуглая. Она не уклонялась от его несколько гру-
боватых ласк, однако карие глаза ее были невозмутимыми,
разве что на чуть обозначившихся скулах выступили два
розовых пятна. Маргарита была, по-видимому, фригидной
женщиной: она отдавалась спокойно, без сопротивления,
никогда не произносила нежных слов, могла лишь дотраги-
ваться до него кончиками пальцев, что его возбуждало, потому
что эти нежные поглаживания были хоть какими-то прояв-
лениями чувств, точнее, чувственности. Может, работа с
компьютерами делает девушек такими экономными даже в
скупых проявлениях страсти? Петя Ванин рассказывал, что,
по-видимому, в двадцать первом веке женщины станут более
деловыми, чем мужчины. Они лезут в политику, экономику,
бизнес, в прокуратуру, милицию. Постепенно вытесняют
мужчин. А все эти качества идут в ущерб женственности.
Если друг прав, то Маргарита и есть яркая представительница
двадцать первого века. Секс в ее жизни занимал далеко не
главное место. И вот сейчас он пытался ее расшевелить.
Неужели королевы тоже были так расчетливы и холодны в
любви?
— Я чувствую, тебе уже невтерпеж, — мягко высвободи-
лась из его объятий девушка. — Я сейчас...
460
Ушла в ванную, поплескалась там, потом достала спальные
принадлежности из нижнего ящика стенки, застелила диван-
кровать. Все чистое, хрустящее. Костя вспомнил, как прихо-
дилось спать в камуфляжной форме в Грозном, даже не
снимая сапог. Мылись в укрытии возле полевой кухни. Добрая
душа повар грел для них мутную воду и выдавал по полведра
на брата...
Фригидная не фригидная, но Маргарита получала какое-то
удовольствие, щеки ее разгорелись, карие глаза увлажнились,
а розовые губы целовали его в шею, грудь.
— Мне нравится, что ты не павиан... — немного охрип-
шим голосом сообщила она в самый разгар любви.
— Павиан? — ничего не соображая, повторил он. На него
накатывало блаженство, смуглое крепкое тело девушки было
покорным ему, правда, само тело вяло помогало, движения
ее под ним были ровными, ритмичными, но без нарастающей
страсти.
— Я не терплю волосатых мужчин, — пояснила она с
легкой улыбкой. — В них есть что-то от павианов и шимпанзе.
— Марго, мы потом об этом поговорим, — с придыханием
вырвалось у Кости и, чтобы она замолчала, он своим ртом
накрепко замкнул ее розовый сладковатый от помады ротик.
Потом они лежали рядом на диване-кровати и молчали.
Оба смотрели в ослепительно белый потолок, с которого
свисала хрустальная люстра. По потолку бежали легкие тени —
это от колышащихся тяжелых занавесей на окнах.
— Странно, но я вспоминала тебя,— вдруг негромко
произнесла Маргарита.
— Почему странно? — поражаясь ее непредсказуемости
(Королева говорила будто для себя), — спросил он.
— Ты мне писем не писал, уехал, как в воду канул.
— Ты сама сказала, что не любишь отвечать на письма.
Она повернула к нему раскрасневшееся лицо с мерцаю-
щими глазами, легкая улыбка раздвинула ее полные губы:
— Ты понимаешь все так буквально, Костя!
— Я и сам не любитель писанины, — буркнул он. Знала
бы она, что он написал ей шесть писем и уже в госпитале
все до единого порвал и спустил в унитаз. Какой-то непо-
стижимый внутренний голос подсказал, что так будет лучше.
— В общем-то я догадалась, где ты был... эти полгода.
В Чечне? — она дотронулась кончиками длинных пальцев до
белесого шрама с точечками швов.
Он промолчал.
— Ты по натуре откровенный парень, Костя, — продол-
жала она. — Но об этом не хочешь рассказывать... Уж не
тебя ли твоя мать увезла под мышкой оттуда? Об этом много
рассказывали по телевидению. «Марш матерей»...
— И ты веришь?
461
— Кому?
— По телевидению не сказали всей правды о войне в
Чечне. Или это сговор, или Дудаев и впрямь купил некоторые
общественные партии и почти всю левую прессу вместе с
телевидением, — зло проговорил он. - Я бы на всю жизнь
возненавидел свою мать, если бы она приехала туда за мной.
— Не злись, милый, я пошутила! — серьезно сказала
она. — Неужели я не вижу, что ты за человек? Таких, как
ты, под мышкой из окопов не увозят домой.
— Таких, как я, бандиты стараются из-за угла там подстре-
лить, в спину. Или в плен взять, чтобы вволю поиздеваться!
— Извини, Костя, что я заговорила об этом, но...
— Что «но»...
— Ты мне не совсем безразличен.
— Не совсем? — усмехнулся он. — Ну спасибо, Королева
Марго! Прямо-таки королевский комплимент!
— Ну что я могу поделать, милый, если я такая бесчув-
ственная? — горячо вдруг заговорила она. — Лучше было бы,
если бы на тебе прыгала, как блоха, и вопила, закатывая
глаза, на всю квартиру, как это делают платные красотки в
порнофильмах? Сюсюкала и причитала?
— Только не это! — рассмеялся он. Все-таки Марго
проняло, и это было ему приятно.
— Я умею притворяться, но это ниже моего достоинства,
Костик!
Оля тоже часто называет его Костиком. У сестры это
звучит родственно, а у Маргариты — как нежность.
— Может, это и глупо, но я хочу перед собой и людьми
быть честной во всем. Мать называет меня «Айсбергом», а
отец — «Джокондой».
— Сколько у тебя прозвищ! Но при чем здесь Джоконда?
Ты совсем не похожа на нее, и улыбка у тебя красивая...
— Договаривай... И холодная, так ведь?
— А что, бывают и горячие улыбки? — пошутил он.
— Тебе было хорошо со мной? — как всегда, непосле-
довательно спросила она.
— Могло бы быть и лучше...
Она навалилась на него и застучала своими маленькими
острыми кулачками по его широкой груди, глаза ее сердито
округлились.
— Мог бы и соврать, нахал!
— Моя милая Королева Марго, в том-то и дело, что я
тоже не умею врать, — терпел он. — Мы тут с тобой два
сапога пара.
— Я-то сапог? Вот что значит цивилизованному человеку
пробыть полгода в казарме!
— В казарме — ладно, я побывал и в помойной яме,—
нехотя сказал он. Черт бы побрал эту Марго! Не мытьем,
462
так катаньем постепенно вытянет из него все, что захочет.
Помнится, когда они познакомились в спортивном зале
Зимнего стадиона, что у цирка, Марго тогда пришла с
ним на Шпалерную. Родителей в тот вечер не было дома;
они тоже чего-то крепкого выпили, включили магнитофон
и предались любовным утехам, в тот раз Костя был так
возбужден, что и не заметил в постели свойственной Мар-
гарите холодности. Тогда у него страсти хватило на двоих.
А потом она стала выспрашивать его про женщин, с ко-
торыми он спал. Слово-то какое неточное: с женщинами
не спят, кто с ними засыпает, тот не мужчина. А вот
почему-то принято говорить «Ты спал с ней?», «Я спала
с ним». Любовники встречаются, как правило, при стес-
ненных обстоятельствах: в отсутствие родных и близких,
на квартирах приятелей, а то в летнюю пору и на природе,
за городом. Спят лишь с женой, но и то не все. На
каком-то году семейной жизни супруги предпочитают спать
по отдельности. Нелепо слышать от мужчины, охладевшего
женщиной чуть ли не в подъезде: «Я спал с ней!» Ну
ладно, у нас была ханжеская страна, но и в свободном
мире так говорят: «Я спал или не спал с ней!» Или это
переводчики с иностранных языков вставляют в романы
изобретенный у нас расхожий штамп?
Размягченный близостью, а Костя всегда после любовного
экстаза чувствовал себя опустошенным, мягким, как воск,
лениво размышлял. Ему было понятно, как умело во все века
пользовались мужской размягченностью умные и хитрые лю-
бовницы. Обычно великий и могущественный человек в
страстных объятиях женщины становится размазней, мог
подарить царство, выболтать военные секреты...
И вот, лежа с Королевой Марго на кровати, Костя
рассказал ей про свою великолукскую любовницу — Татьяну
Белову, с которой познакомился сразу после приезда на работу
в лесничество. В деревне Спасское, что неподалеку от озера
Янтарное, было несколько дач. Таня Белова приезжала туда
в летние месяцы с отцом и малолетней дочерью. С мужем
она развелась. Она была полной, яркой, голубоглазой блон-
динкой. Работала медицинской сестрой в городской больнице.
Когда дед Глеб Мстиславович двуручной пилой располосовал
себе тыльную сторону ладони — он имел привычку один
пилить на козлах дрова, — Костя бросился в деревню за
помощью. Из руки кровь хлестала фонтаном. Таня Белова,
захватив, что надо из аптечки, обработала рваную рану,
перевязала и заявила, что нужно срочно в больницу, где
наложат швы. Дело было в воскресенье, на попутной машине
и доставили деда к дежурному хирургу.
А позже, как-то прошлым летом, Костя встретил Таню
одну на озере. Она загорала на берегу на клетчатом покрывале.
463
Тело у нее белое, не очень крупная грудь, гладкие ноги. Про
такие говорят, что они сексуальные. Плечи и спина с глубокой
ложбинкой покраснели от жаркого августовского солнца.
— Вы одна здесь? — удивился Костя. Он был в белых
парусиновых брюках и синей безрукавке. На озеро пришел
посмотреть на пущенные утром кружки на щук. — Вы —
бесстрашная женщина!
— Я знала, что вы придете, — мягким грудным голосом
произнесла Таня. Уселась на покрывале, чуть подогнув полные
белые ноги. Темные ресницы ее трепетали, когда снизу вверх
посмотрела на стоящего перед ней Костю.
— Знали? — опешил он от такого заявления.
— Вы только не удивляйтесь, но у меня сильно развито
чувство, как это сказать? Предвидения, что ли? Я знаю, что
вы думали обо мне. Сегодня утром. И сюда пришли потому,
что я вас позвала...
— Вот как! — только и вымолвил он. Ведь и впрямь он
утром вспомнил ее: округлую, голубоглазую, с сексуальными
ногами...
— Я лежу на берегу, смотрю на небо, облака и... разго-
вариваю с вами. Все это отчетливо представилось мне вчера
в городе. Села на автобус и приехала сюда.
— Я рад, — сказал он. Таня ему нравилась.
Костя знал, что многие последние годы увлекаются мис-
тикой, экстрасенсами, колдунами, гадалками, да и он сам
относился ко всему таинственному и непознанному с гро-
мадным любопытством. Но многие стесняются об этом се-
рьезно говорить, как и о летающих тарелках, а молодая
женщина с уклончивым взглядом голубых глаз говорила так,
будто все это для нее самое обычное дело.
— А где ваша дочь? — после паузы спросил он. Свер-
кающее синевой озеро, вокруг него сосновый бор, в при-
брежном тростнике крякают подросшие утята, на белых ли-
лиях пристроились большие коричневые стрекозы, слышны
голоса птиц — и никого вокруг. Правда, был понедельник,
а на природу в основном из Великих Лук приезжают в
выходные дни.
— Костя, вы такой высокий, по-видимому, сильный и
вместе с тем непосредственный, наивный, что ли?
Из тесного черного лифчика вызывающе торчали округлые
груди, черные трусики обтягивали округлый зад, пышные
бедра. Ее роскошную фигуру не портили даже небольшие
складки на животе, что бывают у рожавших женщин. Кра-
сивые, с тонкой, будто прозрачной кожей, руки с темными
впадинами подмышек. Костя не любил, когда девушки вы-
бривают подмышками, так же, как не любил сильно напо-
маженных и наманикюренных, с приклеенными ресницами.
У Татьяны все было в меру. В посадке ее желтоволосой
464
головы, нежной улыбке несколько широкого рта, взмахе
темных ресниц, да и вообще в каждом движении было много
женственности. Костя смотрел на нее и чувствовал, как им
овладевает желание. Она лежала навзничь, чуть раздвинув
ноги, и смотрела на него. Он даже скосил глаза на свои
брюки. Будто прочтя его мысли, она предложила:
— Садитесь рядом.
Он уселся. Теперь ее круглые колени были прямо перед
ним, в ложбинке между грудями можно было засунуть пол-
ладони. И запах исходил от нее лесной, цветочный. А когда
они неделю назад хлопотали возле поранившегося деда, Таня
была в джинсах и короткой кофточке. Костя обратил вни-
мание на ее пышный зад, грудь, но так, мельком. Тогда
запомнились ему ее густые золотистые волосы, липгь у самых
корней они были немного темными. Тогда Таня была оза-
бочена, с йодом и бинтом в руках, голубые глаза казались
холодными, а сейчас солнце разбавило их теплом, отчего
они стали янтарными.
Костя и сам не заметил, как его ладони коснулись ее
гладких бедер, а губы приблизились к ее губам. Она не
закрыла глаза, когда он ее поцеловал, не отстранилась, лишь
когда он навалился на нее, мягко высвободилась и сказала:
— Лучше отойдем немного подальше...
Они встали, ему не хотелось отпускать ее, и он снова
поцеловал в немного подкрашенные губы, на этот раз она
прижалась к нему, прикрыла ресницами глаза. Забрав покры-
вало, они нашли удобное место под огромной сосной на
зеленом мху. Таня стыдливо прикрылась растопыренной ладо-
нью, когда он снял с нее трусики, другой рукой прикрыла
обнаженную грудь. Она у нее оказалась не очень большой,
круглой, с маленькими красными сосками, Костя не удержался
и поцеловал, ее ладонь стала гладить его темно-русые волосы,
щеки зарделись, губы приоткрылись. До чего бы он ни
дотронулся, она сильно вздрагивала, будто хотела отодвинуть-
ся, но в конце концов еще теснее прижималась горячим, будто
впитавшим солнечную энергию роскошным белым телом.
Это, конечно, был подарок судьбы. И там, в Грозном,
Костя чаще, чем кого-либо, вспоминал Таню Белову на берегу
Янтарного озера. Таню, раскинувшуюся с подогнутыми но-
гами на клетчатом покрывале с полузакрытыми глазами,
стонущую от наслаждения, необыкновенно чуткую к каждому
его движению и щедро дарившую ему ласку, любовь, а иначе
как можно было бы назвать это нежданное счастье на берегу
Янтарного?.. Запомнились синее небо, медленно раскачиваю-
щиеся вершины сосен, плывущие над ними облака...
Потом они долго говорили о родстве душ, телепатии.
Таня собрала богатую литературу, вырезки из газет и жур-
налов и искренне верила в переселение душ, приметы и
465
предчувствия... Поведала, что, познакомившись с ним у ра-
неного деда, сразу поняла, что они должны быть вместе.
И не противилась этому мгновенному чувству. Она год как
развелась с мужем. Не было измен, скандалов, просто они
стали чужими людьми. Первой поняла это она. Муж был
бесчувственным. Настолько чужим, что она не смогла больше
ложиться с ним в постель. Да и он особенно не настаивал.
Таня задолго почувствовала, что он уходит куда-то в глубины
ее сознания, как мелькнувшая ярко мысль, а затем стер-
шаяся, просто перестала его воспринимать. И ее бывший
муж вскоре женился на другой женщине, которая, очевидно,
была предназначена ему. Таня же вышла замуж на него
по девичьей неопытности. Тогда она еще не умела выбирать
мужчину. И не прислушивалась к своим предчувствиям.
Но ничуть не сожалеет ни о чем: у нее замечательная
дочь, к бывшему мужу у нее нет никакого зла, иногда
даже встречаются, обедают вместе, разговаривают... Но это
так, из-за дочери, интереса он у нее никакого не вызывает.
— А я, выходит, вызвал? — поинтересовался Костя.—
Этот... интерес?
— Не сразу, — призналась она. — Сначала я тебя никак
не восприняла, пока мы не заговорили. Издали-то я тебя
видела. А потом, когда ты с дедушкой из больницы уехал
домой, я вдруг отчетливо увидела тебя, даже мысленно по-
говорила с тобой. И ты мне понравился. И сегодня, когда
ехала в Спасское, я знала, что все так и будет, как и
произошло.
— А я ни черта не знал и не думал!? — искренне вырвалось
у него.
— Этому, мой дорогой, нужно учиться,— улыбнулась
она. — Я тебя научу. У нас теперь будет так: когда ты захочешь
меня — ты мысленно позови, много раз подумай обо мне,
увидь меня и позови... И я приду, вот увидишь! Может, сразу
не получится, но потом это придет к тебе, как и ко мне
пришло. Я тебя звать не буду в город, потому что живу сейчас
с отцом и дочерью.
— Я представлю, как мы с тобой на берегу... — улыбнулся
он. — На мху, под сосной...
— И ты должен очень хотеть меня, — сказала Она. —
Тогда я услышу и...
— Прилечу... на помеле!
— Ну и шутки у тебя, Костя!
Помнится, расставшись с ней, он подумал, что Таня,
наверное, все-таки колдунья, потому что ее мягкий грудной
голос завораживал, глаза ее впитывали его в себя. Но уж что
точно он ощущал — это тепло и Добро, исходившие от нее.
И до самого отъезда в Псков на военную службу он изред-
ка встречался с Таней Беловой на берегу озера Янтарное,
466
познакомился с ее пятилетней дочерью Эльвирой, видел
издали на даче отца — крепкого седоволосого старика, под-
резающего ножовкой в их саду яблони. Он мысленно звал
ее, и впрямь иногда перед ним отчетливо возникало ее
овальное лицо с голубыми глазами, обрамленное золотыми
прядями. Волосы она, наверное, красила. Она улыбалась,
что-то говорила и кивала, мол, слышу тебя, милый, приеду...
И, случалось, приезжала. Он шел к автобусу и встречал ее,
хотя они и не договаривались заранее именно на этот день.
И это казалось чудом, но были и срывы: он звал, умолял,
сердился, если не приезжала, ругал, но ее не было. Потом
она говорила, что слышала его, но не могла никак вырваться.
Иногда бесцветным голосом, в такие моменты глаза ее заво-
лакивала холодная дымка, говорила, что не слышала его, не
чувствовала призыва, а наоборот — равнодушие с его стороны
и обыкновенную похоть, без душевного тепла...
Ей виднее, возможно, случалось и такое... Так что чудо
встреч с ней перемежалось раздражением и горечью обманутых
ожиданий. Так легко и просто началась их любовь на берегу
Янтарного, и так мучительно она продолжалась. Костя на
своем еще небольшом опыте уже заметил, что все в нашей
жизни соразмерно, и что сначала кажется легкой победой,
потом бывает аукается горьким поражением...
Обо всем этом подумал он, лежа рядом на хрустящей
накрахмаленными простынями постели рядом с Королевой
Марго. И, сравнивая ее с Таней Беловой, он подумал, что
Маргарита там, в лесу, не смотрелась бы так соблазнительно,
как Таня. А белотелая провинциалка Белова не показалась
бы ему здесь, в Санкт-Петербурге, такой же интересной и
загадочной, как Королева Марго. Даже мелькнула циничная
мысль: «Каждому овощу свое место...» К Тане Беловой его
тянуло, в Чечне он ощущал мысленный ее призыв и сам
часто посылал, как пишут в статьях, «умственную энергию»
в далекие Великие Луки, к ней, роскошной и щедрой на
любовь колдунье. С ней тоже он не виделся больше полугода.
Не написал ни одного письма, ему только и оставалось
оттуда мысленно общаться с любимыми женщинами. Кстати,
его мысленные обращения, кроме Тани, как ему казалось,
доходили и до деда, самого близкого ему человека на этом
свете. И мысли Глеба Мстиславовича доходили до него.
Дед вселял в него мужество, храбрость, а Таня — нежность
и тепло. И он обоим им благодарен за это.
А вот мысли о Королеве Марго натыкались на непри-
ступную каменную стену. Ни ответа, ни отклика. Значит, не
с каждым человеком можно даже мысленно общаться? Ладно,
приедет в Великие Луки, Таня ему все растолкует и разложит
по полочкам. Она в этих вопросах специалист. Как-то об-
молвилась, что видит ауру у некоторых людей и сама может
467
оказывать помощь заболевшим людям, так как владеет био-
полем...
— Где ты, дорогой? — толкнула его худеньким плечом в
грудь Маргарита. — Будто улетел на другую планету! И забыл
про меня. Я наблюдала за твоим лицом: то оно светлело,
становилось добрым, то обострялось, глаза сужались, похо-
дили на две стальные щелки... Ты умеешь полностью отклю-
чаться от сиюминутной действительности. Не пробовал ме-
дитировать? Вызывать духов, отрываться от своего тела и
парить в космосе? Есть люди, которые это умеют... Счаст-
ливчики!
— Ты пробовала? — сбоку взглянул он на нее. Маленькое
розовое ухо с золотой сережкой светилось в ее темных густых
волосах, длинные ресницы вздрагивали, губы трогала чуть
приметная улыбка. По ней не скажешь, что они только что
были вместе. Фригидная женщина... Но ведь хоть что-то она
чувствует? Или только терпит? Вот Таня Белова — это совсем
другое дело! Таня вся преображается в постели: глаза заго-
раются голубым огнем, губы вспухают, как и маленькие соски,
все ее большое белое тело тянется к тебе, вбирает, всасывает
в себя, и этот протяжный стон... Таню не назовешь фригидной
женщиной, чаще всего она в постели перехватывает иници-
ативу, и сама начинает руководить тобой, а Королева Марго?
Королева она и есть Королева: снисходит до тебя, одаривает
своим телом, но сердце ее, душа — холодны. Это и есть
фригидность?
— Я знаю, о чем ты думаешь, — улыбнулась Маргарита
и провела узкой ладошкой с длинными музыкальными паль-
цами — она не только на компьютере «играет», но и на
пианино — по его выпуклой смуглой груди. — Мне с тобой
приятно, Костя, иначе я не пригласила бы тебя... к себе.
Знаю, что я не страстная, но ты не думай, что я бревно,
айсберг. Я чувствую тебя, мне хорошо в эти моменты, но
все это почему-то прячется глубоко внутри — наружу не
прорывается. А притворяться я не умею. А ты любишь
страстных женщин? Твоя Таня Белова страстная, ты сам
рассказывал...
И он уж в который раз пожалел, что тогда, в первый
раз, был слишком откровенным с ней. И что на него накатило?
Обычно о своих девушках он никогда ни с кем не делился,
больше того, ему было неприятно, когда в казарме ребята
хвастались своими любовными успехами, он переставал ува-
жать таких парней. А тут взял и все рассказал почти незна-
комой девушке, похожей на японку с красочного календаря.
Не такой уж и большой опыт у Кости Ланского по этой
части, но он уже начал понимать, что некоторые женщины
могут иметь власть над мужчиной, причем более глубокую и
сильную, чем какой-нибудь важный начальник, например,
468
командир полка... Мужчин, полностью подчиняющихся жен-
щинам, называют «подкаблучниками». К таким относится и
его отец. Ладно бы, женщина была умной, а если глупа?
Быть под каблуком у глупой женщины!
— Мне с тобой тоже было хорошо, — честно при-
знался он.
И тут Королева Марго удивила: перекатилась с края
широкой кровати прямо на него, долгим затяжным поцелуем
приникла к его губам, а, оторвавшись, произнесла:
— Теперь еще раз докажи мне, что я тебе нравлюсь,
слышишь, герой-любовник?
И хотя эти иронические слова и прозвучали вызывающе,
сердце его радостно заколотилось, прилив нежности к ней,
Королеве Марго, вновь, с еще большей силой, охватил его.
Он ласкал обеими руками ее гладкое смуглое тело, целовал
в небольшие упругие труди, видел, как розовеет ее красивое
лицо, загораются карие глаза, припухлые губы раздвигаются
в зовущей улыбке.
Ты такой сильный, вон какие мускулы, и в глазах —
дьявольский блеск... — негромко говорила она, соскальзывая
по его труди все ниже и ниже. — Я этого еще никогда не
делала, милый.. А сейчас хочется...
Это уже была совсем другая Маргарита Вольская:
порывистая, возбужденная, со сверкающими глазами, ро-
зовым ртом и требовательными руками. Эго уже была
не просто любовь, а яростная борьба рук, ног, тел, где
верх явно одерживала она. И, когда все это сплетение,
расплетение и синхронное содрогание молодых, гибких,
скользких тел завершилось пронзительно-ликующим кри-
ком девушки и чуть ли не судорогами, Костя даже
немного испугался.
— Маргарита, ты что? — нагнулся он над ней, рывком
сбрасывая с глаз свои спутавшиеся волосы. — Тебе плохо?
Глаза девушки были закрыты, по красивому, строгому
лицу разлилась бледность, пальцы на руках сжались в тугие
кулачки, грудь порывисто поднималась и опускалась, на
высокой шее билась синяя жилка.
— Дурачок, — обдав его жаром все еще сверкающих глаз,
прошептала она. — Плохо... Мне хорошо! Просто замечатель-
но! Такого еще никогда не было. Ты что сделал со мной,
тигр?
И тогда, облегченно вздохнув, он понял, что в ней
пробудилась женщина. Королева Марго наконец заняла по-
добающий ее высокому званию любовный трон. Редкий,
запоминающийся момент, наполняющий мужчину гордостью,
уважением к самому себе. Это ощущение гораздо сильнее,
чем лишить девушку невинности... Правда, невинных девушек
пока еще не встречалось Косте.
469
5. Подарок деда
Уже неделю Костя Ланской живет в Спасском у деда. Из
окна дома видно озеро Янтарное. Наверное, его так прозвали
за прозрачность воды, ибо цвета оно самого обычного: серого,
когда рябит, синего в солнечный день. Лишь на заре и при
закате солнечные лучи подкрашивают его в желтый, янтарный
цвет. Весна здесь ощущается гораздо сильнее, чем в городе.
Из воды уже лезет зелеными стрелками молодая осока, камыш,
лилово светятся в глубине круглые листья кувшинок и лилий.
Скоро они поднимутся на поверхность, и на них будут
отдыхать озерные стрекозы и бабочки. Солнце на мелководье
высвечивает песчаное дно. В таких чистых озерах водятся
раки. Рыбалка, прогулки по одевшемуся в кружевную зелень
лесу, долгие беседы с дедом — все это очищало душу
Константина от скверны войны, крови, убийства. Он не
понимал, почему журналисты создали для народа какой-то
извращенный образ солдат, воевавших еще в Афганистане?
Будто бы всех их поразил некий вирус нигилизма и мизан-
тропии, мол, война была несправедливой и ненужной, и это
отразилось на всей будущей жизни «афганцев», вернувшихся
домой? Он, Костя, тоже воевал, и в условиях, в точности
напоминавших афганскую войну, но он ведь остался преж-
ним? Или и в нем что-то изменилось? Да, поначалу было
трудно привыкать к мирной жизни, хотя теперь мирной жизни
при таком гигантском росте преступности нигде нет в России.
Так же стреляют, взрывают, режут, грабят, насилуют, пытают,
убивают... Он не ощущал в себе никакого демонизма, при-
писываемого бывшим солдатам в Афганистане. Выполнял
свой гражданский долг, никого не обвинял и не обличал.
Есть командиры, есть солдаты, существует такое святое по-
нятие, как воинский долг и воинская честь. И еще присяга
на верность Родине. Ему не надо было все это усваивать —
это было внутри него, как и в других военнослужащих в
Чечне. Это только в печати и по телевидению велись беско-
нечные дебаты по поводу войны там, сами же солдаты и
офицеры делали свое дело, и все без исключения верили,
что они делают правое дело, потому что в отличие от
гостей-журналистов они все видели собственными глазами.
Подбирали растерзанные трупы своих товарищей, хоронили
их. И в каждом разгорался гнев против садистов, преступников
разных национальностей, взявших за доллары самое совре-
менное оружие в руки. Им приходилось сталкиваться с еще
более жестокими и безжалостными наемниками, чем те,
которых показывают в американских боевиках и которых
называют «перелетные гуси». Что нужно было в Чечне эс-
тонцу, латышу, литовцу, украинцу, русскому, азербайджанцу,
защищавшим антинародный режим проклятого честными
470
людьми Дудаева? У каждого захваченного в плен были кар-
маны набиты долларами. Им в высшей степени было напле-
вать, как на русских, так и на чеченцев — платите «зелеными»,
и мы готовы любого убивать, резать, пытать! И Дудаев,
продавая нефть за границу, щедро платил за каждый выстрел
в русских солдат, за каждого убитого офицера... Так что в
душе Константина Ланского не произошло никакого серьез-
ного надлома: он так же беспощадно бы сражался против
преступников, воров, убийц и здесь у себя — дома. Как
говорил дед — это нелюди, дети ада. И появились они на
свет, чтобы делать только зло. И бог их — дьявол!
Единственный человек, с которым у него состоялся от-
кровенный разговор о войне в Грозном — в других местах
Чечни ему не довелось побывать — это с дедом Глебом
Мстиславовичем Ланским. Самым уважаемым им человеком
в этом сдвинутом мире. Отец после приезда Кости в Великие
Луки уехал в Санкт-Петербург — начиналась летняя сессия,
и он должен принимать экзамены у студентов Педагогического
института. Волосы у Василия Глебовича еще дальше отступили
ото лба, полное тяжелое лицо было с желтизной, под глазами
появились дряблые мешки. Без лекарств он не ходил. Не-
большие светлые глаза будто мутью разбавили. После обшир-
ного инфаркта, чуть было не отправившего его на тот свет,
он совсем перестал выпивать и бросил курить. После чего
сильно прибавил в весе и округлился. Походка у него стала
тяжеловатой, на прогулках в лес он всегда отставал от Глеба
Мстиславовича и сына. Вырезал для себя палку. Полюбил
рыбачить на утренней зорьке. Вставал чуть свет и, никого не
беспокоя, тихо собирался и шел к лодке на берег Янтарного,
еще окутанного полупрозрачным утренним туманом. В обще-
нии с людьми был мягким, покладистым, но старался по-
меньше общаться с незнакомыми. Когда к деду приезжали
из Великих Лук, он старался побыстрее уйти из дома.
Костя рассказывал им с дедом про все то, что он
пережил в Грозном, отец смотрел на него печальными гла-
зами и вздыхал. Сын не писал оттуда домой про все эти
ужасы. Правда, хватало этих страстей и в передачах теле-
видения.
— Я всегда говорил, что ты пошел в деда,— грустно
улыбнувшись, сказал он.— Вы — Ланские все отчаянные
храбрецы... Подумать только: Мстислав Юрьевич был полный
Георгиевский кавалер. Глеб Мстиславович — Герой Совет-
ского Союза, мой сьш — орденоносец!
— А ты что, не Ланской? — бросил сбоку взгляд из-под
кустистых седых бровей Глеб Мстиславович.
— Я — не герой, отец... Вот сейчас я думаю, что ни наш
предок — Мстислав Юрьевич, ни ты, папа, ни мой сын не
допустили бы того, что сотворили со мной и Ириной грязные
471
выродки, бандиты, будь они трижды прокляты! До сих пор
снятся по ночам...
— Не казни себя, Вася, — добродушно заметил дед. —
Господь Бог делает людей не по заказу и мерке, а как Ему
надобно. Значит, судьбе было угодно, чтобы ты был таким,
каков есть. У тебя замечательный сын, красавица дочь... И
ты продолжил наш старинный род Ланских, за что огромное
спасибо тебе!
— Ты добр ко мне, отец, — печально улыбнулся Василий
Глебович. — Раньше я не понимал тебя, а теперь горжусь,
что ты мой отец, — повернул крупную голову с залысинами
к сыну. — И тобой, Костя, горжусь! Ты даже не написал, что
тебя наградили боевым орденом?
— Забыл,— без всякой рисовки сказал Костя. Честно
говоря, он как-то не мог еще свыкнуться с мыслью, что там,
в Грозном, совершил подвиг. Считал, что точно так же
поступил бы любой из его взвода. А носить на груди даже
заслуженные награды стало теперь не модно. Кстати, и дед
его никогда почему-то не надевал Звезду Героя и другие
ордена-медали, полученные на войне в 1941—45 годах. Ему
давно все их вернули после реабилитации. Не любил расска-
зывать и о своей лагерной жизни. Из всех писателей-лагер-
ников выделял Варлаама Шаламова. И, само собой,— Со-
лженицына. Он прочел «Архипелаг ГУЛАГ», как только тот
вышел. Наверное, это у всех Ланских в крови не распростра-
няться о себе. «Товарищи Ленин и Сталин» отучили старшее
поколение от естественного желания человека открывать душу
перед другими. В те годы за каждое неосторожное слово
можно было расплатиться годами лагерей. Прадеду Мстиславу
Юрьевичу пришлось даже жить после семнадцатого года под
чужой фамилией. Это была фамилия его погибшего в граж-
данскую войну денщика Егора Анисимовича Телятникова. И
только дед — Глеб Мстиславович — не побоялся вернуть себе
дворянскую фамилию Ланских. До сих пор в бессилии скре-
жещет зубами его враг Лев Александрович Псурцев, бывший
великолукский гэбист, сменивший не по своей воле профес-
сию чекиста на банщика при Оздоровительном комплексе
для спортсменов, а на самом деле — для обкомовских
работников. Жив ли он еще? После ухода Василия Глебовича
на пенсию по инвалидности они не встречались. А дед не
видел его с молодых лет. Да и видеть не хотел.
Отец уехал в Петербург, а внук с дедом остались жить
вдвоем в еще крепком доме в Спасском. Дом был на отшибе,
у озера. Жена деда — Марианна Евгеньевна Соболева —
уехала еще раньше, Костя уже знал от матери, что у нее
подозревают рак матки. Она похудела, на лице выделялись
печальные синие глаза. Перед близкими бабушка вида не
подавала, что серьезно больна. Дед запретил ей стирать и
472
полоскать в озере белье, следил, чтобы одевалась потеплее в
холода, но болезнь подтачивала старую женщину изнутри. И
в больших, окруженных тонкими морщинками глазах затаи-
лась смертная печаль. Марианна, которую дед в молодости
называл Мадонной, угасала прямо на глазах. Ирина Анато-
льевна, пользуясь старыми связями, доставала ей дефицитные
лекарства, мази. Уговаривала ее полечиться у экстрасенсов.
Был теплый майский вечер. В сосновом бору звонко
куковала кукушка, над головами со свистом проносились
утки, их много было на Янтарном. С крыльца, где сидели
дед и внук, было видно озеро с отражающимися в нем белыми
облаками и рано выпорхнувшим откуда-то месяцем. Он блед-
ным серпом висел над высоченными соснами. На собачьей
конуре сидела сизоворонка и, вертя большой красивой голо-
вой, посматривала на людей. Дед подкармливал птиц зимой
и весной, а летом они сами добывали себе корм. Овчарка
Рэкс год тому назад, уже став старой и полуслепой, как-то
ушла в лес и больше не вернулась, так умирают в старости
благородные собаки. Дед переживал, но пока больше собаки
не завел.
Глеб Мстиславович был в клетчатой рубашке с засучен-
ными рукавами. Седая борода спускалась ему на грудь, сейчас
и усы сравнялись своим цветом с бородой. К старости дед
высох, немного ссутулился, ему в этом году исполнилось
семьдесят восемь лет. Лицо морщинистое, руки жилистые с
удивительно ровными пожелтевшими ногтями. Серые глаза,
спрятавшиеся под широкими бровями, были живыми и чис-
тыми. Но сила в руках еще была, сам ворочал тяжелые
березовые бревна, когда укладывал их на козлы. На руке
остался беловатый шрам от пилы. Но несчастный случай,
когда он сильно порезался, не повлиял на его привычку
одному пилить двуручной пилой дрова. Дед сам готовил на
плите в холода или на электрической плитке летом еду. На
небольшом огороде за домом уже поднималась картофельная
ботва, на грядках зеленели укроп, петрушка, салат. Прижились
несколько фруктовых деревьев. Главной едой у них была
все-таки рыба. Она не надоедала. Когда не хотелось жареной,
дед коптил крупную плотву, мелких щук и окуней. Раздувал
костер под толстой березой, а, когда накапливались красные
угли, ставил на них коптильню из нержавейки. Через пят-
надцать минут можно было есть вкусную, пахнущую можже-
вельником и дымком свежекопченую рыбу. Несколько раз
уже жарили с дедом на большой сковороде самые ранние
весенние грибы — строчки и сморчки. Перед этим отваривали
их в двух водах. Эти грибы считались ядовитыми, какая-то
паутинка гнездилась в них, а в кипятке погибала. Мелко
нарезанные, хорошо прожаренные с картошкой и луком
сморчки так и таяли во рту.
473
— Вот ты удивляешься, Костя, — продолжал разговор о
войне дед, — что остался жив в Грозном. А я не удивляюсь:
у меня тоже в войну были моменты, когда смерть казалась
неизбежной, как говорится, курносая прямо смотрела в глаза,
но Бог всегда спасал меня, будь это на самолете в небе или
на земле в окопе. Да и в колымском лагере несколько раз
видел ее, вот как тебя, курносую...
— А почему смерть зовут курносой? — задал наивный
вопрос Костя. Он сидел в выгоревших джинсах и без рубашки
на чурбаке, чтобы видеть лицо деда. Неудобно говорить, сидя
рядом на верхней ступеньке крыльца под навесом.
— Ну а как художники эпохи Возрождения изображали
Смерть? — усмехнулся дед. — Вспомни хотя бы Апокалипсис?
Небесные всадники мчатся с мечами и пиками по полю брани
и среди них Смерть? Она ведь без носа.
— Та смерть, которую я там видел, была вообще без
лица — черный проем окна или подвала, и вдруг яркая
вспышка! В нас стреляли подло, из-за угла, больше в сумраке.
Веришь, за все то время, что я там пробыл, я лицом к лицу
не видел ни одного врага. За исключением последней вылазки
в катакомбы. Не было атак, рукопашных. Снайперы высле-
живали нас через оптику, спрятавшись так, что невозможно
было найти, ответить выстрелом на выстрел. Нападали по
нескольку человек на одного, часами караулили у отхожих
мест, без штанов-то какой ты боец? На часовых и постовых
набрасывались скопом, когда наступал самый тяжелый для
бодрствующего предрассветный час. Вот ты рассказывал, когда
Мстислава Юрьевича немцы захватили в плен в бессозна-
тельном состоянии под Ржевом, где его рота подбила много
танков и положила солдат, то немецкий генерал, думая, что
советский командир мертв, приказал с почестями похоронить
его и дать салют... А эти звери? Живьем резали наших ребят
на куски!.. Отрезали члены и засовывали в рты мертвым!
Почему же «правозащитники» молчали об этом? Да и теле-
видение подло вякало вскользь, мол, это чеченские бойцы
сделали для устрашения федеральных войск — и все! Больше
ни слова! Сволочи!.. Дедушка, ни при каком Апокалипсисе
не было такого сатанинского изуверства над живыми и
мертвыми, который творили бандиты в Грозном! Если бы
меня не комиссовали после ранения, я снова поехал бы туда
воевать — мстить гадам за зверски замученных!..
— Я расскажу тебе одну притчу, — сказал дед. — Господь
Бог и человек шли по дикой пустыне, населенной страшными
гадами и зверями. И когда человеку приходилось совсем
трудно, близка была смерть, он замечал, что в самых опасных
местах следы на песке только одни, а других следов, Бога,
нет. И человек упрекнул Господа, мол, где Ты был, когда
мне грозила смертельная опасность — след-то на песке только
474
один? И Бог отвечал: «Когда тебе хрозила опасность — я
брал тебя на руки. И след на песке — это мой след, Человек!»
— Мудрая притча! — подивился Костя. — Но будет ли
Бог поддерживать и спасать неверующего? Я даже не знаю,
крещен ли я?
— Мы с Марианной, Костя, еще в младенчестве окрес-
тили в Спасо-Преображенском соборе тебя и Олю. Разве я
мог, православный, допустить, чтобы вы были нехристями?
— А мне родители ничего не сказали...
— Они и не знали, — усмехнулся дед. — Твой батька тогда
был на партийной работе, а за крещение детей в церкви
могли и из партии исключить. Ненависть к религии больше-
виками передавалась по наследству, начиная с семнадцатого.
Ильич лично спускал палачам в кожаных тужурках циркуляры,
в которых призывал без суда и следствия расстреливать
десятки тысяч священников.
— Я сейчас, дед, вспоминаю, что там, в Грозном, ребята
постоянно думали о Боге, но... понимаешь, как-то стеснялись
говорить вслух. Но крестики на груди носили. Мы там
слышали, что в армию теперь будут назначаться священники.
А пока все с оглядкой, вслепую молодежь идет к Богу. Как
по пословице, пока хром не хрянет, человек не перекрестится...
— Ну что вы с Петькой надумали насчет птицефабри-
ки? — перевел дед разговор на другое.
Вчера они допоздна толковали с приехавшим из Великих
Лук Петром Ваниным. Вдова убитого фермера готова продать
участок со строениями и птицефабрикой за восемнадцать
тысяч долларов, это последняя цена. И еще оформление,
налог на землю. Если в течение недели не купят, фабрика
уплывет в другие руки. Есть тут такой босс из Белоруссии,
он уже несколько раз осматривал участок, постройки. Вроде
бы хочет из бывшего пионерлагеря организовать шикарную
турбазу — места-то райские! — для богатеньких... «Новых
русских»... Он, Петр, умолял вдову не давать объявление в
газетах, припугнул, что рэкетиры заинтересуются и обложат
ее данью... Наскребли они на двоих лишь три с половиной
тысячи долларов и восемь миллионов рублей. Петр продал
свой подержанный «Москвич». А где еще взять денег, они
не знали...
Костя обо всем этом и рассказал Глебу Мстиславовичу.
Старик задумчиво щурился на сизоворонку, подобравшуюся
к ним поближе. Красивая, коричневая, с радужным оперением
большеголовая птица посверкивала на них глазами, скрипуче
вскрикивала, будто чего-то требовала. Точно, эта сизоворонка
зимой прилетала к кормушке вместе с синицами и дятлами.
Не за хлебом же она прилетела из леса? Сейчас для птиц
там корма полно. Неужели просто так потянуло к людям,
подкармливавшим ее?..
475
— Тебе, значит, нужны эти... доллары? — сказал Глеб
Мстиславович, погладив седую бороду.— Живем в России,
а уже за все расплачиваемся долларами! Ну и времена
пошли...
— Где их взять-то? — безнадежно махнул рукой Костя. —
Чертова баба не хочет продавать в рассрочку: после убийства
мужа собирается уехать в Германию. Муж-то ее работал в
какой-то совместной фирме, там с большой скидкой и при-
обрел эту птицефабрику. Президент фирмы берет ее туда
на работу. Вдова по какой-то ускоренной программе изучает
немецкий язык. Там, в Германии, ей уже присмотрели не-
большой домик. Так что ждать ей нет никакого смысла.
Если через неделю-две не получит доллары — даст объ-
явление в рекламные издания, и тут же прилетят со всех
концов покупатели. Оборудование для птицефабрики-то по
немецкому каталогу стоит не менее пятидесяти тысяч дол-
ларов.
— А сумеешь ты за неделю-две слетать в Канаду за этими
самыми долларами? — спокойно спросил дед.
— А что их там даром дают? — озадаченно взглянул на
него внук. Чего это Глебу Мстиславовичу вздумалось его
разыгрывать?
— Даром не даром, но, думаю, тысяч семьдесят долларов,
а может, и больше ты сможешь оттуда привезти.
— У тебя там счет в банке? — рассмеялся Костя, хотя и
не понял юмора.
— Что-то вроде этого,— сказал дед,— есть еще и ис-
правный дом на берегу речки или озера, где бобры строят
свои плотины.
Голос деда звучит ровно, спокойно, не похоже, что он
смеется над ним, но к чему весь этот розьпрыш? Кстати,
совсем неумный. Раньше дед так над ним не шутил.
— Я за этими долларами полетел бы хоть на край света, —
помолчав, сказал Костя. — Если Петька не купит эту фабрику,
то всю жизнь будет переживать. И меня убедил, что менее,
чем за год, птицефабрика вернет все затраты. Он ведь пос-
леднее время днюет и ночует там... Готов был жениться на
вдове, лишь бы не упустить выгодную сделку!
— Брак по расчету! — усмехнулся в бороду дед. Он
поднялся с верхней ступеньки и, скрипя половицами, ушел
в дом, вскоре вернулся с очками в черной оправе и плотным
желтым заграничным конвертом.
— Читай! — протянул его внуку. Стопку мелких листков
Костя отложил в сторону — их и за час не прочтешь все —
а напечатанные с фиолетовыми печатями документы на рус-
ском языке стал внимательно просматривать. И чем больше
он углублялся в них; тем шире распахивались его большие
серые глаза.
476
— Я думал, ты меня разыгрываешь, — вырвалось у него. —
Но как...
— Твой трусливый папочка много лет продержал эти
документы о наследстве в тайнике. Боялся, что пронюхает
его начальство или КГБ и начнутся большие неприятности, —
осуждающе покачал головой дед. — А после того, как жизнь
его жестоко тряхнула, я имею в виду ограбление и... Он сразу
после больницы принес мне эти бумаги... Оформляй дове-
ренность, Костя, и какие надо документы здесь в Великих
Луках, я сегодня же из поселкового позвоню Главе админи-
страции, чтобы быстро все тебе оформили, — и дуй в Канаду,
которую я только и видел, что в школе на карте.
— Ты говоришь, папа не отдал тебе это письмо?
— Отдал же, — снова усмехнулся дед. — Ты не осуждай
его, время было такое...
— Время было такое... — мрачно повторил Костя. — Так
часто я теперь это слышу. В любое время были порядочные
люди и...
— Я не виню Василия,— нахмурился Глеб Мстиславо-
вич. — Он мало чего унаследовал от Ланских. Верой и правдой
служил партии, советской власти. А какие были власть,
партия, такими были и ее верные слуги. Твой отец и не мог
быть другим, иначе партия. вышвырнула бы его из своих
рядов.
— Ой, дедушка! — спохватился Костя и неловко ткнулся
в бороду Ланскому. — Ты спас нас с Петькой! Как это еще
можно назвать, если не свершившееся чудо?
— Я рад, что невостребованное наследство твоего пра-
деда перешло к тебе, — сказал дед. — В те времена все
равно эти доллары бы мне не пригодились, да меня никто
бы и не выпустил из страны. А если бы отпустили — так
все равно бы отобрали эти деньги. Так что получилось
правильно... И не вини отца.— Дед погладил бороду и,
глядя на синюю полоску озера, видневшуюся из-за ограды,
прибавил: — А может, тебе остаться в Канаде? Пожить
среди других людей, как говорится, вблизи посмотреть на
этот самый капитализм? Теперь все это можно. Там русских
эмигрантов много.
— Сначала птицефабрика, — сказал Костя. Его уже рас-
пирала радость. Хотелось поскорее другу все рассказать.
Все проблемы разрешатся, если он получит эти деньги!
Нужно немедленно мчаться в Великие Луки. Вдове они
покажут эти документы, дадут задаток — и в Канаду! Он,
как и дед, тоже знал о ней лишь из учебников. Ну, разве
еще видел какие-нибудь отрывки об этой стране трех кле-
новых листьев по телевидению. Канадцы когда-то гремели
на весь мир, как самые сильные хоккеисты, пока русские
их не победили, на льду...
477
— Не забудь поклониться могиле своего прадеда — Мсти-
слава Юрьевича Ланского, — негромко произнес Глеб Мсти-
славович. — Привези хотя бы фотографии.
— Дедушка! — спохватился Костя. — А может, мы вместе
в Канаду, а?
— Будь это годков двадцать назад, может, и слетал бы, —
сказал дед.— А сейчас... Нет такого у меня желания. Это
только американские туристы в преклонном возрасте шастают
по всему миру с фотоаппаратами на груди...— он обвел
сузившимися глазами окрест.— Вон какая красота вокруг!
Пожалуй, наши леса, озера, речки не уступят и канадским,
как ты думаешь, Костя?
— Я бегом на автобус! — вскочил с чурбака внук.—
Петька с ума сойдет от радости! Ночевать останусь у него,
чтобы с утра заняться оформлением документов.
— Утром и я подъеду в администрацию, — пообещал Глеб
Мстиславович.— Вместе пойдем по начальству. Без меня
никуда не суйтесь! Еще примут за рэкетиров...
— Побойся Бога, дед! — нарочито обиделся Костя.—
Разве я похож на бандита?
— Кто теперь отличит потомственного дворянина граф-
ского рода от...
— ...от простого советского «совка», — ввернул возбуж-
денный Костя.
— Не называй так людей, Костя, — поморщился Глеб
Мстиславович. — «Совок!» Кто это придумал-то? В газетах, по
телевидению только и сльштипп» разные нерусские слова: «во-
просанты», «подписанты», «подвижки», «ментальность», «блок
вопросов или пакет», «консенсус», а последнее время «родили»
какой-то «самит»... Нарочно коверкают, уродуют русский язык!
Но Костя уже не слышал последних слов старика: он
поспешно переодевался в просторной комнате. Не стал даже
дожидаться обеда. Сложив все документы в наплечную сумку
«адидас», помахал деду рукой и бегом припустил через лес к
большаку, где останавливался рейсовый автобус. До него
оставалось всего двадцать минут. На ходу подумал, что, когда
вернется из этой далекой таинственной Канады, где много
лет после войны прожил его героический прадед Мстислав
Юрьевич Ланской, сразу же купит микроавтобус и «Ниву».
Эту машину он предпочитал всем зарубежным маркам, кроме
джипа. Можно было бы привезти из Канады джип, но,
наверное, это дело хлопотное. Таможня, налоги... Да и как
машину доставишь в Россию? Не на самолете же? Он тогда
не подумал, что за доллары можно любую машину купить в
заграничных фирменных автосалонах у нас.
Не заметил, как его, перелетая с дерева на дерево,
сопровождает любопытная сизоворонка, та самая, что сидела
на ветке и смотрела на них с дедом.
478
6. Нежданное наследство
— Есть Бог на свете! Есть! — ликовал Петр Ванин,
вышагивая перед сидящим на скамье у озера Костей. Чтобы
за полмесяца все это провернуть! Неслыханно! Я думал, только
одно оформление, пересылка денег, налоги с наследства —
все это займет уйму времени. И наша птицефабрика уплывет.
Костя — ты гений!
— Не я, а Иван Георгиевич Царев — сын лучшего
друга моего прадеда Ланского Мстислава Юрьевича. Они
оба воевали еще в первую мировую, во вторую тоже,
только по разные стороны баррикад. Я был на могиле
прадеда. Мраморный обелиск с православным крестом.
Иван Георгиевич — он крупный там бизнесмен — построил
небольшую церквушку неподалеку от могилы... У него,
оказывается, прочные связи с петербургскими и москов-
ским «Инкомбанком». Мне не пришлось деньги везти
с собой —• все было переведено на мою фамилию через
банк. А мне выдали чековую книжку. Ну, конечно, налог,
но, по-моему, Иван Георгиевич сам заплатил налоги.
На открытый счет на мое имя в петербургском «Ин-
комбанке» переведено больше пятидесяти тысяч долларов,
это не считая уже оплаченных вездехода джипа «мерседес»
и микроавтобуса «форд».
— Я же говорю — это Бог, Костя! — весь расплылся в
широкой улыбке Петр. Он был в полотняных брюках и синей
безрукавке. Русая челка спускалась на его загорелый лоб,
густые усы топорщились над верхней губой, а светлые глаза
лучились радостью. — Когда разбогатеем от своей птицефаб-
рики, давай тоже построим прямо на берегу часовенку, а?
От моих предков сохранились несколько старинных икон, мы
их повесим там, а?
— Дед обрадуется, — улыбнулся Костя. — У него дома
тоже несколько старинных икон. А сколько церковных
книг!
— Видишь, умнейший человек и в Бога верит, — сказал
Петр. — А нам, Костя, еще ой-ой как понадобится помощь
Всевидящего!
Костя вытянул длинные ноги в джинсах. На нем
рубашки не было. Мощный загорелый торс, выпуклая
грудь, крепкая шея с ямочкой под подбородком. Русые
волосы спускаются на высокий лоб, закрывают уши. Если
у Петра Ванина глаза светло-голубые, то у Кости сейчас —
гораздо гуще, темнее, почти синие. А вообще они у
него серые, хотя иногда и меняют цвет. И он выше
почти на голову своего друга. Дед говорил, что он похож
на своего прадеда — Мстислава Юрьевича Ланского, там,
в Канаде, у Царевых, было много фотографий. И Костя
479
убедился, что это так: наверное, прадед в молодости
выглядел таким же. У Царевых сохранилось несколько
старинных фотографий, где Мстислав Юрьевич и Георгий
Святославович Царев сфотографированы в Петербурге
перед отправкой на фронт. Оба в офицерской форме,
молодые, рослые, красивые. Остальные фотографии Лан-
ского были сделаны в Канаде, когда он был уже стариком.
Последние годы передвигался с палкой — у него одна
нога была отнята, протез он носил до самой смерти.
Кое-какие фотографии ему отдали, и. он привез их деду.
У длинного деревянного корпуса, где была птицефаб-
рика, работали плотники и монтажники. Слышался стук
топора, лязг металла. Петр то и дело посматривал в ту
сторону.
— Ну, иди, я же вижу, что тебе не терпится поругаться
с прорабом! — улыбнулся Костя.
— Да нет, он парень толковый, — сказал Петр. — Хорошо,
что все чертежи сохранились у вдовы и сделан перевод. Кровь
из носу, к июню запустим фабрику, Костя! Я готов день и
ночь вкалывать! Побегу посмотрю, как они будут устанавли-
вать электронный щит.
Ванин почти бегом бросился к корпусу фабрики, сто-
явшему на пригорке среди высоких сосен. Раньше здесь
жили пионеры. Берег от озера поднимался к сосновому
бору. Над деревьями медленно проплывали облака, слы-
шался птичий гомон. Озеро расстилалось прямо перед
Костей. Оно было большим и овальным, с густо за-
росшими кустарником берегами. Кое-где они были бо-
лотистыми. Ближайшая деревня Спасское пряталась за
широким перелеском, напрямик меньше километра. Это
озеро служило продолжением Янтарного и так же на-
зывалось. Хорошо накатанная песчаная дорога извивалась
сквозь лес и выводила прямо к большаку. Когда действовал
пионерлагерь, дорогу расчищали грейдером, теперь она
кое-где заросла травой, конским щавелем. Бизнесмен завез
птицефабрику сюда вместе со всем оборудованием год
назад по шоссейной дороге на «Татрах». Приземистый
длинный жилой корпус из крепкого бруса будто и пред-
назначен был для птицефабрики. Пригодились и другие
подсобные помещения. Пионерлагерь, прежде чем пришел
в негодность из-за воровства — детей сюда уже года
три не привозили на автобусах — бизнесмен и закупил
у прогоревшего треста. Так что этот райский уголок с
озером и лесом теперь принадлежал компаньонам Косте
Ланскому и Петру Ванину.
Из Канады Ланской вернулся месяц назад. В Монреале
его встретил Иван Георгиевич, которому телеграфировал
дед. Он уже был в курсе всех дел — наверное, Глеб
480
Мстиславович разорился на столь длинную заграничную
телеграмму — и подготовил все, что было необходимо
для получения наследства. Даже дом Ланского продал,
точнее, себе оставил, выплатив за него немалую сумму.
Царев со своими родственниками разводил здесь бобров,
заготовлял в тайге древесину на продажу, ловил красную
рыбу в реке, даже построил небольшой консервный за-
водик. Очень хорошо встретил в аэропорту Костю, на
джипе поехали в город, он по старинке назывался фортом
Нельсон. Еще со времен колонизации. Надо сказать, что
природа в Канаде и впрямь очень напоминает нашу
российскую: такие же густые сосновые леса, есть и сме-
шанные, только в отличие от наших очень чистые, ухо-
женные. Там, где производилась вырубка, не увидишь
древесного гниющего хлама, завалов, неубранной древе-
сины — все чисто, сучья сожжены, на место вырубленных
деревьев посажен молодняк. Речки тоже не загажены,
как и озера. Иван Георгиевич рассказывал, что и у
них пошаливают браконьеры, но им спуску тут не дают.
Как-то обмолвился, что был бы рад, если бы Костя
остался тут. Жили бы рядом, стали компаньонами, но...
знает, как русские люди, особенно из первой эмиграции,
стремятся в Россию. И на него, сына Георгия Свято-
славовича Царева, иногда накатывается тоска по Родине,
которую он толком-то и не знает, потому что увезли
его оттуда совсем маленьким, но с детства все время
слышал о России, дома разговаривали только по-русски.
Теперь он, Царев, имеет возможность, когда захочет, при-
езжать в Россию...
Тут Костя сообразил пригласить его к себе в Санкт-
Петербург и в Великие Луки, написал свои адреса, рас-
сказал про птицефабрику, своего друга Петра Ванина.
Вместе с Царевым по каталогам фирм выбрали машины.
Их оказалось совсем не нужно было и везти в Россию —
там были отделения автомобильных фирм, которые в
течение нескольких часов оформили документы, уладили
таможенные вопросы и выдали обе машины, заправленные,
с ключами и накачанными шинами. Все это было уди-
вительным для Кости, привыкшего иметь дело с уто-
мительной волокитой на родине с оформлением покупки
и продажи. Когда же у нас научатся вот так быстро
все делать и оформлять? Царев выдал ему несколько
тысяч долларов на расходы, а билеты, оплата за две
машины, музыкальный центр, понравившийся Косте, ви-
деотехнику, цветной телевизор «Сони» — все это тоже
не нужно было везти в Санкт-Петербург из Канады.
Оказалось, все это есть у нас, в фирменных магазинах.
И «Инкомбанк» взял на себя оплату по безналичному
16 В. Козлов
481
расчету. Фирмы доставили все приобретенное в Канаде
прямо на дом Ланскому... Это соприкосновение с за-
рубежным сервисом, пожалуй, оставило самое сильное
впечатление от поездки. Туристы прут чуть ли не на
себе заграничную технику из Арабских Эмиратов, а всю
эту технику, оказывается, можно без всяких хлопот при-
обрести у нас и даже со скидкой, если ты имеешь
дело с солидной фирмой, вернее, ее филиалом. В общем-
то, это, конечно, несравнимые вещи: Иван Георгиевич
имел дела с банками и фирмами, а «челноки», как на-
зывают спекулянтов, непосредственно с магазинами. Они
экономят на каждом долларе, чтобы что-то заработать
на этой поездке, а Костя и представления не имел,
сколько и чего берут с его счета фирмы за обслуживание.
Он сразу доверился Ивану Георгиевичу, так как этот
богатый человек все делал, чтобы поменьше истратить
наследных долларов и, как Ланской подозревал, часть
расходов оплачивал из своего кармана. Прадед здесь не
занимался накопительством. И очень сильно скучал по
России...
Костя познакомился с родственниками Царева, детьми,
внуками — все говорили по-русски, но с небольшим ак-
центом. А как загорались их глаза, когда он рассказывал
о.бо всем, что происходит сейчас в стране. Как и русские
у себя на родине, так и они не очень-то доверяли своим
средствам массовой информации. Договорились, что Царевы
вместе со своим «патриархом» Иваном Георгиевичем на-
вестят Ланских в Санкт-Петербурге и поживут на Янтарном
под Великими Луками. Может, даже еще в этом году. Ближе
к осени.
Из «Инкомбанка» пришла бумага, что на счету Кон-
стантина Ланского — законного наследника Мстислава
Юрьевича — осталось более пятидесяти тысяч долларов.
По нашим временам — это огромная сумма для бывшего
старшего сержанта стрелковой роты в Грозном. Дед сказал,
что ему ничего не нужно, разве что лишь на лекарства...
И очень был растроган, что внук не забыл про Марианну
Евгеньевну и привез ей целую коробку необходимых при
ее заболевании лекарств. Уговорил старую женщину Костя
и принять от него хотя бы пять тысяч долларов, сказав,
что настоящий наследник всего этого богатства Глеб Мсти-
славович. Он все переоформил на внука, и помогли ему
в этом глава администрации и его аппарат, а так бы,
еще .неизвестно, сколько крови попортили им бюрократы.
Дела с получением наследства иногда тянутся годами,
особенно, если это еще и связано с заграницей. А доллар
теперь в России диктовал все цены: на продукты, про-
мтовары, автомобили, квартиры, дачи. И он каждый день
482
по сравнению с рублем все полз и полз вверх, изредка
в летний период отдыхая и даже понижаясь, вызывая
у людей чувство полной безнадежности и неуверенности
в завтрашнем дне. Почти никто из обывателей не понимал:
зачем все это делается? Почему доллар дорожает, а рубль,
которым в общем-то рассчитываются за все в стране,
катится вниз? У пунктов обмена валюты толпились и
молодые люди, и пенсионеры, сэкономившие рубли. Ме-
няли их на доллары. Инфляция сжирала сбережения в
сбербанках, а вот чужой нам доллар рос и рос. И
бабушки и дедушки покупали пять-десять долларов и
спешили дома спрятать их в «чулок». В Сбербанк не
клали, кто знает, что может в любое время у нас про-
изойти? Возьмут и заморозят валютные счета или снова
объявят валюту незаконной, как это было раньше. И
на всех этих общенародных бедствиях, нестабильности,
всеобщей безысходности и неуверенности наживались мел-
кие и крупные жулики, проходимцы. У этих же пунктов
обмена валюты они хватали покупавших и продававших
валюту за рукав и делали свой бизнес. Купят подешевле,
а продадут тут же подороже. Мелкие жулики ворочали
сотнями, тысячами долларов и марок, а крупные — де-
сятками, сотнями тысяч, а то и миллионами...
Иван Георгиевич Царев — он родился в России, но вырос
в Канаде — уговаривал Костю пожить в доме прадеда не-
сколько лет, пока в России не наведут порядок. До них через
прессу и телевидение доходят вести о страшном развале,
разгуле преступности, безвластии, беззаконии.
— Костя, у вас могут любого ограбить, искалечить,
убить, — говорил он перед его отъездом домой. — Наши
бизнесмены боятся ездить к вам. Я слышал, что ваши
спекулянты скупают в западных странах недоброкачест-
венные продукты, спирт — и продают своим по высоким
ценам.
— А у вас? — спросил Ланской.
— У нас уважают покупателя, а наша полиция рано
или поздно обязательно найдет преступника — она ведь
существует на средства налогоплательщиков. И шерифов
мы сами выбираем, как и мэров. И такого произвола
здесь нет! Канада — спокойная страна. Кстати, «новые
русские» и у нас стали организовывать мафиозные группы.
Пока грабили и убивали своих же русских, полиция и
власти сквозь пальцы смотрели на это, но когда затронули
и коренных жителей — началась энергичная борьба против
них. Арестовывают, сажают в тюрьмы... Ваш адвокат Яку-
бовский здесь жил тихо-мирно. Я слышал, его посадили
в России.
— Прохлаждается «генерал Дима» в Крестах.
483
— В Крестах?
— Есть в Петербурге такая тюрьма,— объяснил Костя.
— Богатый человек. Зачем ему было воровать какие-то
рукописи?
— Не знаю.
— Вы переплюнули даже рассадник наркомафии в Ко-
лумбии. Ей-богу, Костя, лучше бы вам переждать здесь весь
этот... как это? Бардак!
— Пусть там за меня все наладят, устроят, расчистят,
а я потом приеду на все готовенькое? — усмехнулся Костя. —
Я русский и, как вы, — дворянин по происхождению. И
ваш отец Георгий Святославович и мой прадед — Мстислав
Юрьевич Ланской даже после семнадцатого не уехали из
России, а тогда было там пострашнее, чем сейчас. И только
Вторая мировая война заставила их уехать в Канаду. Разве
не так? У меня там родители, дед... И если честно, то
при всей вашей обеспеченной зажиточной жизни мне бы
здесь долго не выдержать. Мой дед называет наше время
«потерянным веком». Весь двадцатый век. Наверное, для
русских... Пусть потерянный, но это и мой век. Уехать и
остаться сейчас за рубежом — это в моем понимании пре-
дательство. Не только по отношению к Родине, но и к
самому себе.
Иван Георгиевич долго смотрел ему в глаза, потом улыб-
нулся и сказал:
— Мой отец всегда говорил про вашего прадеда, да
и про деда, что они, наверное, более русские, чем он
сам.
— С большевизмом, по-моему, в России покончено, —
сказал Костя. — По крайней мере, с тем, при котором
жили наши предки в украденном у народа большевиками
веке. Пусть мучительно, уродливо, но Россия все же
старается встать на путь развития цивилизованного мира.
Иначе, разве бы мы с вами встретились в Канаде? Уже
что-то сдвинулось в политике, сдвинется и в сознании
людей. А преступность, грабежи, убийства — это тоже
уродливое понимание «прав человека». Окопавшиеся в
правительстве преступники, коррумпированные чиновники,
купленные мафией депутаты Думы — все они тормозят
принятие жестких законов против бандитизма. Для этого
их и наняли мафиозные группы, за это им и платят
большие деньги. А когда люди запуганы, когда в них
стреляют, грабят, то им не до политики. Они жмутся
к любой власти, мол, может, и защитит? А зачем их
защищать властям? Они в страхе куда сговорчивее и
покорнее, запуганными легче управлять, обирать их, об-
манывать. Но придут новые честные люди в правительство
и объявят настоящую войну бандитам и мафиози, введут,
484
как в Америке, газовые камеры, пожизненное заключение,
бросят все военизированные силы на борьбу с ними.
И покончат с организовашюй преступностью, но, по-
вторяю, — новые честные люди! Не замаранные корруп-
цией. На нынешних правителей рассчитывать не прихо-
дится. Эти сами себя защитили огромной охраной, а
на народ им наплевать! Уж это-то сейчас и самые тупые
слои населения в России поняли.
— А мне страшно было бы жить у вас, — помолчав,
признался Иван Георгиевич. — На меня ведь напали двое
в Москве в прошлом году в номере гостиницы «Наци-
ональ».
— И вы? — с любопытством взглянул на него Костя.
— В номере на круглом столе стояла тяжелая бронзовая
старинная лампа... — улыбнулся Царев. — Одному бандиту я
проломил голову, а второго нокаутировал... В молодости
занимался боксом.
— Дедушка рассказывал, что ваш отец Георгий Свято-
славович был храбрым офицером. Он, кажется, тоже Георги-
евский кавалер?
— О-о! — рассмеялся Иван Георгиевич. — Чего только я
мальчишкой не наслушался про их подвиги в первую мировую!
Мой отец гораздо позже вашего прадеда женился. А я у
родителей — поздний ребенок!
— Мстислав Юрьевич не сообщил жене и сыну, что он
жив, — сказал Константин. — Но дед мне говорил, что мать
его, Елена Прекрасная, как ее звал муж, и он, Глеб Мсти-
славович, чувствовали, что он жив и находится далеко от
Родины.
— Он боялся за них, Костя, — ответил Иван Геор-
гиевич. — Вспомните то время: за связь с заграницей
расстреливали. Могучий человек, лишившийся на фронте
ноги и попавший в бессознательном состоянии в плен
к немцам — ведь мой отец буквально вытащил его из
могилы, —• он посчитал себя конченым человеком. И да-
леко не сразу вернулся к нормальной жизни здесь, в
Канаде. Окрестности форта Нельсон очень ему напоминали
среднюю Россию.
— Мы это понимали, — кивнул Костя. Прадед настолько
был ему знаком по рассказам деда, что он мысленно всегда
мог представить себе его фигуру, лицо. Только всегда пред-
ставлял в старинной офицерской форме с четырьмя Георги-
евскими крестами на широкой груди.
— Костя-я! — позвал его Петр Ванин. — Ты не забыл
про автобус?
Забыл. Вот уже почти неделю всякий раз ездит на джипе
к автобусной остановке встречать Татьяну Белову. Он ее
не видел с тех самых пор, когда ушел из Великолукского
485
лесничества в армию. Уже отсюда написал ей письмо, что
ждет ее в бывшем пионерлагере «Строитель». В Спасском
она что-то не появляется. После его приезда из Канады
он от деда перебрался сюда, благо сохранился крепкий
благоустроенный домик, где раньше жили воспитатели. Петр
облюбовал себе комнату, из окна которой видна птице-
фабрика, а он — угловую, с видом на озеро. Мебели и
кроватей с железными сетками тут хватало, хотя многое
успели украсть, когда лагерь стал бесхозным. Ничего бы
тут не осталось, если бы покойный фермер не купил весь
участок с постройками. Не так дорого по тому времени
ему это и обошлось.
Костя не раз был в Великих Луках, заезжал к Тане
на работу, но она уехала в Калугу к родственникам,
должна была вернуться в середине июня. Наступил конец
июня, а от нее все не было никаких известий, хотя
письмо на ее имя он оставил в регистратуре. Домашнего
адреса он не знал. Таня жила в новом районе за Ловатью.
Ланской уже не раз замечал, что великолукские знакомые
очень не обязательные: пообещают что-нибудь сделать
или, например, приехать в такой-то день — разных дел
с местными организациями и специалистами у них с
Петром Ваниным теперь было много — и не приедут
и ничего не сделают. Смотаешься за двадцать километров
В город, а тебе ничего не сделали, хотя срок был твердо
оговорен. И так везде и во всем. Привыкший быть
пунктуальным и обязательным, Костя из себя выходил
из-за этой провинциальной расхлябанности. Он несколько
раз выговаривал знакомым, мол, так нельзя поступать,
они с компаньоном планируют свои дела, ждут, готовятся
к встрече — и все впустую! Знакомые отделывались реп-
ликами, мол, так сложились обстоятельства, что не смогли
сделать в срок и тому подобное. И не видно было,
что они чувствуют себя виноватыми. И вот Таня Белова
такая же... Если Ланского это злило, то Ванин лишь
посмеивался:
— У нас всегда так, — говорил он. — Нужно десять
раз напомнить, позвонить, самому приехать, чтобы дело
хотя бы чуть сдвинулось с места, а ты хочешь сразу?
Сразу у нас в Луках ни один начальник даже самую
пустяковую бумагу не подписывает. На станцию техни-
ческого обслуживания за месяц запишешься, так и то
сразу тебя на яму не поставят. Это же глубинка Рос-
сии-матушки, дружище, а не какая-нибудь Америка! Где
время — деньги.
Ну ладно, знакомые по разным делам, связанным с
птицефермой, но Таня-то почему так поступает? Толковала,
что слышит призывы Кости, «чувствует» на любом расстоянии,
486
так вот он каждый день и даже ночью мысленно зовет ее...
Чего же не едет?
Он подошел к стоящему под сосной вместительному
новенькому джипу «мерседес», был он вишневого цвета
с широкими колесами, внушительными бамперами. Пре-
красная машина, одно удовольствие на ней ездить. И
никакие станции техобслуживания, если верить рекламе,
не понадобятся много лет. Фирма «Мерседес» славится
надежностью своих машин. Полмиллиона километров без
капремонта. И микроавтобус «форд» с раздвижными две-
рями, высокой посадкой будет незаменим, когда фабрика
заработает. Иван Георгиевич слышал про российское без-
дорожье и выбирал крепкие и надежные машины. Правда,
на гравийный большак грех жаловаться, разве что летом
пыли бывает много.
Мотор завелся с полоборота, на сверкающем капоте
скопились сухие сосновые иголки. Надо будет одно из пи-
онерлагерных помещений оборудовать под гараж. Может,
придется еще покупать и большой грузовик для доставки
потребителям готовой продукции... Но это еще не скоро,
хотя Петр уверен, что к осени продукция пойдет с конвейера.
Он аж весь светится от счастья. Еще бы, сбылась его
самая заветная мечта: иметь собственное дело! Ни от кого
не зависеть, никому не подчиняться. Об этом он прожужжал
все уши Ланскому в Грозном, где смерть ходила за ними
по пятам, вынюхивала их из каждого разбитого окна полу-
разрушенного здания, ползучей гадиной подбиралась ночью
вплотную к палаткам и окопам... Не его бы энтузиазм,
может, Костя и не ввязался бы в это не очень-то знакомое
ему дело. Но Ванин был не только энтузиаст, но и спе-
циалист. Он и в Сельхозакадемии изучал птицеводство и
животноводство. Сам руководил сборкой и установкой всех
механических агрегатов птицефабрики. Великое дело, что
покойный бизнесмен привез из Германии полный перевод
на русский язык всей документации и инструкций по ус-
тановке агрегатов и их эксплуатации. А немцы — дотошный
народ, все до мелочей расписали, нарисовали схемы.
Побибикав у распахнутых дверей помещения, Костя
вырулил через высокие металлические ворота лагерной
арки с надписью наверху: «Пионерлагерь Строитель». Надо
будет содрать эту вывеску, а какую повесить? «Птице-
фабрика Яйцо Динозавра»? Теперь ведь модно чем-нибудь
ошеломить покупателя, потребителя...
Он улыбнулся и, прибавив газу, покатил по желтой
песчаной дороге. По обе стороны возвышались огромные
сосны и ели. Здесь осенью Костя не раз собирал белые
грибы вдоль дороги и противопожарных траншей. Ин-
тересно, встретит он сегодня с автобуса Татьяну?..
487
7. Таня Белова
Джип стоит на травянистом с островками серого мха
пригорке, сквозь сосны и ели синеет Янтарное озеро. Небо
голубое с редкими прозрачными облаками. На траве рас-
стелен плед, на брезенте рядом высокая бутылка «Мартини»
с красивой этикеткой, коробка с шоколадными конфетами,
пластиковые стаканы — все это Костя привез из Санкт-
Петербурга, когда вместе с Петром Ваниным перегонял на
птицефабрику «мерседес» и микроавтобус «форд». Много
чего накупили они в магазинах заграничного в шелестящих
целлофаном упаковках: печенья, соков, конфет, колбас, га-
зированных напитков, баночного пива в коробках, разных
вин. На доллары все это цветное, шуршащее изобилие вы-
ходило вроде бы и не так дорого. Приобрели два больших
с морозилками холодильника, микроволновую печь, электро-
кипятильник, кофеварку, соковыжималку, даже видеотехнику
с несколькими десятками разных фильмов. Кассеты теперь
на каждом шагу продают. Костя готов был сорить долларами
направо-налево, но хозяйственный Ванин удерживал его.
Птицефабрика еще не пущена, понадобятся деньги на строй-
материалы, цыплят, яйца. И рабочим еще пару месяцев
придется платить за монтаж оборудования и расчистку от
липшего хлама территории. Петр задумал все лишние по-
мещения убрать, два финских дома продать дачникам —
их легко перевезти на грузовике или тракторе. В общем,
на птицефабрике будет производственный корпус, три под-
собных складских помещения, жилой дом. Все ненужное
должно быть убрано, оставшиеся строительные материалы
сложены в одно место и накрыты рубероидом. Костя и
сам любил во всем чистоту и порядок. Немного беспокоило
друзей, что от комплекса, когда он будет задействован, от
запаха куриного помета никуда не денешься. Утешало лишь
то, что жилой дом находился в другой стороне, ближе к
озеру. Петр уже договорился с директором ближайшего сов-
хоза, где выращивали норку, сдавать ему отходы производ-
ства. Ведь птицефабрика сконструирована таким образом,
что из яйца появляется цыпленок, который превращается
в курицу, которая два-три года несет яйца, а потом идет
на мясо, как и петухи. Механически обработанные тушки,
охлажденные в морозильной камере, поступят оптовикам,
а те уже будут доставлять птицу, яйца в столовые, санатории,
пионерлагеря, в магазины. Выгоднее было бы самим сразу
доставлять потребителям готовую продукцию, но пока это
им не под силу. Уж тогда точно нужен будет грузовик с
шофером. В дальнейшем видно будет. Пока Ванин готов
был делать все сам.
488
Костя полулежит на пледе, в руке у него стакан с
«Мартини», сквозь прибрежный кустарник он видит у воды
Таню Белову, она только что помылась на мелководье. Держа
в руках трусики, встряхнула их и стала просовывать в них
белые ноги. По-девичьи крепкие ее груди не изменяли свою
форму, когда она нагибалась. С лица ее, обрамленного зо-
лотистыми, чуть подвитыми волосами, еще не сошел румянец
возбуждения. Любовная схватка их на этом смятом пледе
была стремительной, бурной, страстной. Молодую женщину
трясло, как в лихорадке. К этой привычке ее он все еще не
мог привыкнуть: случалось, Таня, судорожно изгибаясь всем
телом, сбрасывала его с себя, он даже не подозревал, что
женщина в порыве страсти может быть такой сильной. Глаза
ее мерцали голубым огнем, гладкие щеки пылали, из нее
рвался наружу непрекращающийся стон, ногти впивались в
его плечи, спину. Хорошо еще, что в этот будний день никого
из приезжих не было на Янтарном. Да и место Костя выбрал
уединенное, вдали от причалов и естественных пляжей. С
лесистого холма, окруженного соснами и елями, все окрест
просматривалось, а их из-за береговых кустов было трудно
заметить.
И вот она, его «белорыбица», как про себя прозвал Таню
Белову Ланской, стоит в одних трусиках, плотно охвативших
ее полные бедра. Круглые, ослепительно белые груди с
крошечными красными сосками притягивают его взгляд, как
и соблазнительные полные ноги. В белокурых густых волосах
запутались несколько сосновых иголок, на полных губах —
отрешенная улыбка.
— Это наш день, мой дорогой, — чуть глуховатым, вол-
нующим голосом произнесла она, надевая через голову коф-
точку. — Я знала, что ты приехал... чувствовала...
— Я звал тебя каждый день,— отхлебнув из стакана,
сказал он. — А тебя все нет и нет... Налить тебе?
— Я ведь с тобой, — улыбнулась она.— Какое вкусное
вино!
Таня никогда не отказывалась от выпивки, но не было
случая, чтобы сильно опьянела. Иногда голубые глаза ее
светлели, в них появлялся хмельной блеск, обычно медли-
тельная речь становилась быстрее, легкая соблазнительная
улыбка трогала ее губы. Алкоголь оказывал на нее благотвор-
ное воздействие, хотя потом и сетовала, что все-таки много
с ним выпила, но на то, что болит голова, никогда не
жаловалась.
Они чокнулись пластиковыми с рисунками стаканами и
выпили, он протянул ей шоколадную конфету. Таня присела
на плед, подобрав под себя ноги. Колени у нее на удивление
круглые, соблазнительные, да и вся она сегодня теплая,
солнечная, сияющая.
489
— Что же ты мне ничего не написал, дорогой? —
сказала она. — Пропал на полгода! Что-то случилось с
тобой, Костя? Я знаю, что тебе было очень плохо, оди-
ноко.
— На деревню дедушке? — усмехнулся он.
— На больницу написал бы.
Он с автобуса так ее и не дождался. Рванул на
джипе в Великие Луки, разыскал ее на третьем этаже
в комнате хирургических сестер, хотел сразу увезти с
собой, но она дежурила в операционной. Он переночевал
в квартире Петра Ванина, а утром привез ее сюда, на
солнечный берег Янтарного озера. И будут они вместе
до завтрашнего утра. Переночевать решили у Тани на
даче. Тут все близко: деревня Спасское, дом деда, летняя
дача с небольшим участком Татьяны Беловой, точнее,
ее .отца, а через лес — птицефабрика... Петр знает, что
его компаньон сегодня занят личными делами. Ванина
настолько увлекла работа, что он ни о чем другом и
не помышляет, хотя у него есть знакомые женщины в
городе. До приезда Кости он с одной брюнеткой встре-
чался и даже один раз привозил ее сюда.
— Я не только звал тебя, Таня, — сказал он, снова наливая
теплый «Мартини» в стаканы.— Кричал, орал, но ты не
слышала.
— Слышала, милый, но я рассердилась на тебя — полгода
ни звука! Ни строчки!
— Я же говорил, что меня в армию призывают, — вяло
оправдывался он. Действительно, почему было не написать
ей? Вертолеты забирали солдатскую почту, но из России в
Грозный письма редко к кому приходили.
— Иногда я тебя слышала, дорогой, — говорила она,
потягивая «Мартини». — Ты был очень далеко. И я тебя не
звала, потому что знала, что не сможешь приехать, даже
прилететь... Ты воевал, Костя?
— Немного, — ответил он. — Прости, Таня, но мне не
хочется об этом говорить.
— Это... там? — нежно провела она по зарубцевавшейся
красноватой коже на предплечье. — Раньше у тебя этого не
было.
— На войне стреляют,— усмехнулся он и допил из
стакана до конца. — И даже убивают, но это еще не самое
страшное...
— Я знала, что ты там и молила Бога, чтобы ты остался
живым. И Бог услышал меня. А это... — она снова дотронулась
до рубца, — пройдет без следа.
— След-то останется...
— Мужчину только украшают шрамы,— улыбнулась
она. — Я где-то это прочла.
490
Он привлек ее, поцеловал взасос и снова почувствовал
приятное возбуждение. Ее грудь без лифчика щекотала со-
сками его грудь, ладонь гладила ее белые бедра. Блондинки
плохо загорают, его кожа стала коричневой, особенно грудь,
плечи, спина, а она все такая же белая. Таня Белова... Они
с Петром работают на птицефабрике без рубашек, да и
остальные рабочие — тоже.
— Подожди, Костя, — попросила она. — Я еще не хочу...
Немного позже, дорогой?
Это расхожее слово «дорогой» у каждой женщины звучит
по-своему: у Королевы Марго чуть насмешливо, у другой его
знакомой — фальшиво, а у Тани Беловой — возбуждающе.
Она вкладывает в это слово много чувства, тепла. Она сказала
«сегодня наш день», это правда. Таня подарила ему замеча-
тельный день! В этой озерно-лесной тишине в молодой
женщине есть что-то от сказочной русалки, таинственной и
соблазнительной. Только русалки завлекали доверчивых муж-
чин в глубокие омуты, а Таня — в бурную пучину наслаж-
дения...
Он уже рассказал ей о птицефабрике, своей неожи-
данной поездке в Канаду, о прадедовском наследстве,
преподнес ей пачку колготок, настоящего бразильского
растворимого кофе в больших банках — знал, что она
его любит, — разных конфет и даже бутылку виски «Джон-
ни Уокера» с блоком сигарет «Пелл-Мелл». Таня курила,
но старалась это делать не в присутствии Кости. Надо
сказать, она вообще была иногда чрезмерно стеснительной
с ним. Раздевалась, заставляя его отворачиваться, первое
время прикрывала груди и рыжеватый треугольник ла-
донями. И, лишь войдя в раж, напрочь отбрасывала
всякую стыдливость. Опыта в любовных играх ей было
не занимать, кое-чему даже научила Ланского. Петя Ванин,
познакомившись с ней и посидев за одним столом, до-
вольно метко заметил:
— У твоей Татьяны — пугливо-блудливые глаза, дружище!
Будь осторожен: такие женщины — опасные лгуньи!
Ванин неплохо разбирался в людях, но Костя не
принял всерьез его слова: он был влюблен в эту рос-
кошную блондинку, и ее ласковые голубые глаза излучали
для него одну нежность. И говорила Таня ему только
приятные вещи.
— Мне еще никто столько разных замечательных вещей
не дарил! — в восторге произнесла она и бросилась
ему на шею с горячими благодарными поцелуями. И,
может, впервые Костя понял, как приятно что-то дарить
женщине! А Петр Ванин, видя, как он набивает в кра-
сочный полиэтиленовый пакет подарки для нее, неодоб-
рительно заметил:
491
— Нельзя женщин баловать дорогими подарками! Как
это кто-то из известных циников сказал: «Плохое нужно
делать быстро и все сразу, а хорошее — потихоньку, по-
маленьку...»
Мысль, глубокая для века интриг и коварства, но к
Тане это не имело никакого отношения. Ее детская радость,
всплеснувшаяся в голубых глазах, искренняя благодарность
были ему приятны. И, как она потом заметила, самым
ценным для нее было то, что он не забыл ее, даже вспомнил
там, в далекой таинственной Канаде. Странно, но эту да-
лекую страну все знакомые Ланского очень мало знали...
Костя не стал ее разочаровывать: все эти подарки были
куплены в Санкт-Петербургских магазинах... В Канаде ему
было не до покупок. И потом форт Нельсон был далековат
от поместья Царевых. Вместо беготни по магазинам — у
нас тоже теперь в больших городах можно купить то, что
и за рубежом, ну разве что более низкого качества —
Костя с новыми канадскими знакомыми бродил по лесам,
озерам, наблюдал за интересной жизнью бобров. Иван Ге-
оргиевич подарил ему хорошее охотничье ружье и несколько
пачек патронов. Удивительно, но таможенники не придра-
лись в Пулково, теперь ружье висит в доме деда на стене.
К охоте Костя не пристрастился в отличие от Глеба Мсти-
славовича, который все еще нет-нет и выбирался в лес на
рябчиков или осенью на озеро пострелять уток. Разумеется,
после того, как откроется охотничий сезон.
— Я уж думала, теперь и нет таких людей, как твой
дедушка Глеб Мстиславович, — сказала Таня, потягивая ма-
ленькими глотками «Мартини». Солнце на минуту зашло за
большое лохматое облако, выплывшее из-за бора, и от дере-
вьев упали на плед колышащиеся тени, а озеро из синего
стало кофейного цвета. В камышах несколько раз крякнула
утка, наверное, вывела своих утят на прогулку. Смешно было
наблюдать, как след в след за важной мамой гуськом плывут
маленькие коричневые комочки, повторяя все ее движения.
Вслед за ней они на некоторое время исчезали под водой.
Учит она их, что ли?
— Что ты имеешь в виду? — привалившись спиной к
сосне, спросил Костя. Серые глаза его были устремлены
чуть повыше ее пушистой головы. Над Таней на толстом
суку сидела изящная дымчатого цвета белка и, поворачивая
точеную головку с кисточками на ушах то в одну, то в
другую сторону, с любопытством и без всякого страха смот-
рела на них.
— Сто тысяч долларов! Это ведь громадные деньги в
переводе на рубли. И он все отдал... подарил тебе! Теперь за
деньги, дорогой мой, убивают! В мае в Зеленой Зоне зарезали
шофера такси, и всего-то за двадцать тысяч рублей, что он
492
накрутил за баранкой. По телевидению почти каждый день
сообщают об убийствах. В нашу дачу уже два раза забирались
воры: украли в подвале все консервы, из кухонного шкафа
выгребли посуду, вилки с ложками...
— Ну, а дед-то мой тут причем?
— Он будто из другого века!..— воскликнула Таня.
— Потерянного, века... — вспомнив слова Глеба Мстисла-
вовича, вставил Костя. Дед часто толковал про потерянный
век, убогую жизнь россиян, безверие и хаос. — Потерянного
для всех нас...
— Все считают эти несчастные, все дешевеющие рубли,
какие рубли? Тысячи, цена которым копейки! А дед
твой отваливает внуку на какую-то птицефабрику целое
состояние!
— Дед мой Ланской княжеского рода, — улыбнулся
Костя. — А гены передаются по наследству. Мои предки были
богатые люди: имели дворцы, поместья под Питером.
— И ты, выходит, княжеского рода? — посмотрела на
него повлажневшими глазами Таня.
— Выходит, — пожал он плечами. — Меня даже пригла-
сили вступить в Дворянское собрание.
— И вступил?
— Дедушка сказал, что настоящие дворяне известных
русских фамилий находятся за рубежом. Они уже давно
оторвались от Родины и не очень-то стремятся сюда,
в нашу погибающую Россию. Я был на одном собрании
во дворце Белосельских-Б ел озерских... Те, что собрались,
не очень-то похожи на дворян. Если у нас и сохранились
потомки настоящих дворян, так они измельчали от этой
скотской жизни, растворились в толпе «совков», как не-
которые называют русских. Да и как было им сохранить
достоинство, если их всячески преследовали, сажали в
лагеря, расстреливали? Раньше боялись и вякнуть, что
дворянского рода, это теперь все заговорили, что про-
исходят из дворян...
— Я сразу обратила на тебя внимание,— сказала Таня.
В тебе есть нечто такое, такое... — она запнулась, не найдя
подходящего слова. Даже на лоб набежала поперечная мор-
щинка.
— Такое, такое... — засмеялся Костя. — Ну и что же во
мне есть? Так приятно узнать от любимой женщины!
— Такими вещами не шутят, Костя, — упрекнула
Таня. — Я — не твоя любимая женщина, и ты это
прекрасно знаешь.
— А кто же ты?
— Есть такое слово — любовница, — сказала она. — И
ничего в нем плохого нет. Лучше быть любовницей, чем
нелюбимой женой.
493
— Глубокая мысль!
— А ты не смейся, — упрекнула она. — Нам хорошо, я
чувствую, даже очень... Чего еще желать?
— Тебя... — потянулся он к ней.
Кто для него Таня Белова, Костя никогда не заду-
мывался. Она права: его устраивали их отношения, хо-
телось, чтобы и впредь было так, как сегодня. Таня
ему нравится, с ней хорошо, вот сегодня как раз было
так хорошо, как еще ни с кем не бывало. И это надо
ценить. И он действительно скучал, думал о ней. Когда
Таня рядом, он не вспоминает свою Королеву Марго.
Но любит ли он Белову? Этого он не знал. Он еще
не испытал этого чувства. Когда ходил и ездил встречать
ее с автобуса, думал лишь о том, как он ее разденет,
прижмет к себе, будет целовать в тугую грудь, смотреть
в ее «пугливо-блудливые» глаза, загорающиеся голубой
страстью... А, проводив в Великие Луки, забывал. Пред-
ставить ее своей женой он не мог, потому что и себя
не мог представить женатым человеком. Еще ни одна
девушка, повстречавшаяся на его пути, не вызывала у
него желание сделать ей предложение. Костя никогда
их не обманывал, ничего не обещал, впрочем, его зна-
комые девушки, а их было уже не мало, тоже о замужестве
не думали. Да и мог ли он представлять для них особый
интерес? Какой-то лесник в провинции! Многие и про
такой город-то Великие Луки не слышали. Современные
неглупые девушки, если они к тому же красивы, выбирали
себе в мужья богатых людей, которых кругом уже было
немало. Богатые люди разъезжают на «мерседесах», «воль-
во», БМВ, японских и германских, сверкающих облицовкой
джипах, одеваются в костюмы от Кардена, длинные пальто
и умопомрачительные кожаные куртки, стоящие за два
миллиона рублей. Богатые люди носят в бумажниках дол-
лары, ходят только в фирменные магазины, где покупают
самое лучшее для своих женщин. А у Кости до поездки
в Канаду даже паршивого советского «Запорожца» не
было! Зато было, как выразилась Таня, нечто «такое,
такое...» И даже слов не нашла, как это назвать!
Еще до неожиданной поездки за ней, уже разуве-
рившись, что она приедет когда-нибудь на автобусе, он
вместе с Петром Ваниным в Великих Луках —• они
были там у нотариуса, когда оформляли купчую на пти-
цефабрику — из окна присутственного места на улице
Ленина увидели Таню и рослого полного молодого муж-
чину с черными усами, вьющейся шевелюрой. Сверху
видна была розовая плешь с детскую ладошку в этой
черной густоте. Они стояли у вишневого «фольксвагена»
и оживленно разговаривали. Первым желанием Ланского
494
было выскочить из конторы, подбежать к ней, но тут
черноусый мужчина вдруг нахально обнял Таню, привлек
к себе и сочно поцеловал в губы. Таня была в голубых
джинсах, обтягивающих ее аппетитный зад, белой коф-
точке, белокурые волосы ее блестели на солнце. Она
вырвалась от него, обеспокоенно завертела головой по
сторонам, что-то произнесла с легкой улыбкой и на-
правилась по тротуару в сторону драмтеатра, где зеленел
ухоженный сквер с фонтаном и бюстом Рокоссовского
на круглом красноватом постаменте. Круглолицый усатый
мужчина в светлом спортивном костюме «адидас» с по-
хотливой улыбкой смотрел на ее покачивающийся в джин-
сах круглый зад. Таня остановилась у автобусной оста-
новки, повернулась к нему и с улыбкой помахала рукой...
Все это сейчас явственно промелькнуло перед мысленным
взором Ланского. Он не был ревнивым, и уж Таню-то Белову
ему совсем не пристало ревновать, однако, не удержался и
рассказал ей об увиденном неделю назад из окна нотариальной
конторы.
— А-а, это был Сема Борин,— улыбнулась она.— Он
здесь, на Янтарном, иногда бывает. У него маленькая такая
машина...
— «Фольксваген», — подсказал Костя. — Такого же цвета,
как мой джип.
— Я в машинах не разбираюсь, — ответила Таня.— Он
ко всем девушкам и женщинам пристает! Он всех знает, и
его все знают. Работает при гостинице в баре. Его и прозвали
Борманом. Одним словом, отчаянный «б»... — Таня никогда
похабных слов не произносила и не любила, когда при ней
матерились. И, сказав «б», даже немного покраснела. — Гряз-
ный, неразборчивый тип. Много раз приходил к нашему
венерологу по поводу гонореи.
— И ты с ним целовалась! — брезгливо вырвалось у
Кости.
— Не я с ним, — поправила Таня, а он меня поцеловал...
Вернувшись на работу, я спиртом протерла свои губы, дорогой!
А ты, оказывается, ревнивый, а? Может, расскажешь о своих
девушках в Санкт-Петербурге?
— Их не так уж и много, — смущенно пробормотал Костя.
Врать он не умел, а про своих девушек, даже подвыпив в
веселой компании, не любил распространяться. Терял уваже-
ние и к приятелям, которые хвастались своими победами, не
скупясь на интимные подробности. Он считал, что отношения
между девушкой и парнем касаются только их одних. Это
совсем другой мир, в который доступа посторонним нет.
Помнится, в пионерлагере под Гатчиной произошел такой
случай: его приятель — они и познакомились-то с Толиком
Плюховым в лагере — сверх всякой меры интересовался
495
девочками. Им было тогда по одиннадцать лет. Причем
проявлял любопытство не только к их обособленной от
мальчиков жизни, но любил подсматривать в окно, как они
моются в душе, раздеваются перед сном в спальном корпусе,
даже ухитрялся заглядывать через зарешеченное круглое окно
в уборную, стоящую на отшибе. И потом взахлеб рассказывал,
что он там увидел. «У Машки Селезневой во-от такие тить-
ки! — шлепал он толстыми красными губами. — А у Люськи
Меркуловой вот туг черные волосы...» — и показывал на свой
пах. Люська Меркулова немного нравилась Косте, грудь у
нее действительно была заметна под кофточкой, но не это
привлекало к ней мальчика: Люся, как и он, увлекалась в то
время инопланетянами, летающими тарелками. Костя расска-
зывал ей о том, что где-то услышал или прочел, а она —
ему. Им было интересно друг с другом. Костя уже, конечно,
знал о взаимоотношениях полов — мальчишки частенько
показывали порнографические журналы, — и если на неко-
торых голых девушек приятно было смотреть, то волосатые
мужчины с громадными членами и искаженными якобы
страстью тупыми харями вызывали отвращение. Перед похо-
дом в лес с воспитателями Толик Плюхов подошел к Ланскому
и зашептал на ухо:
— Костик, пойдем, что я тебе покажу! —- он заговорщи-
чески кивал на корпус, где жили девочки. Со стороны леса
у забора с металлической сеткой был поставлен деревянный
ящик, как раз под окном общежития.
— Сначала я! — сказал Толик и ловко, по-обезьяньи
вскочил на ящик и расплющил свой толстый нос о запыленное
стекло. Соскочив, воровато огляделся и подтолкнул к ящику
приятеля. —- Полезай! Только недолго, я еще хочу позырить!
То, что он увидел, отложилось в его памяти на всю жизнь:
на железной кровати, застеленной желтым одеялом с поло-
сами, сидел пионервожатый — студент какого-то института,
шорты у него были спущены ниже колен. Между его раз-
двинутых ног примостилась Люся Меркулова, кофточка у нее
расстегнута до пупка, маленькие круглые груди, как теннисные
мячики. Люся что-то делала своим маленьким ртом с красным
пенисом пионервожатого, а он, закинув назад лохматую
голову, с прижмуренными глазами, балдел, как потом пояснил
Плюхов. Длинной рукой он тискал маленькую грудь сопящей,
с обслюнявленным ртом девочки и противно ерзал задницей
на одеяле...
Костя спрыгнул с ящика, отбежал к забору и поманил к
себе Толика. Тот, уже было вознамерившийся снова забраться
на ящик, неохотно подошел.
— Ну, чего тебе? — толстые красные губы у него шеве-
лились, в узких глазах нехороший блеск.— Минетом зани-
маются, пол?
496
Костя размахнулся и ударил его в лицо, потом еще и
еще... Толик завопил на весь пионерлагерь, прибежал из
служебного корпуса воспитатель.
— У него чердак поехал! — орал Плюхов, показывая на
Ланского. — Ни с того ни с сего в морду...
Костю сурово отчитал сам начальник пионерлагеря,
но тот так и не сказал, за что избил Толика Плюхова.
Впрочем, он и сам толком не знал. Только с тех пор
они до конца смены не разговаривали, Костя слышал
от других ребят, что Плюхов подговаривал мальчишек
из старшей группы поколотить Ланского, но все обошлось.
Уже тогда Костя был высоким крепким мальчиком и
мог подтянуться на турнике двадцать раз, лучше всех
играл в футбол, победил всех в беге на три километра
вокруг лесного озера.
Пионервожатый вскоре куда-то исчез, а грудастую
Люсю Меркулову он избегал. Она особенно и не опе-
чалилась. С мальчишками из старшей группы дружила.
Наверное, тоже рассказывала им, как инопланетяне на
летающей тарелке показали ей нашу планету с космической
высоты...
Таня положила свою белокурую голову ему на загорелые
колени, голубые глаза ее ласково смотрели на него. Полная
белая рука поднялась и потрогала его короткие русые во-
лосы. Он нагнулся и поцеловал ее в горячие губы. Рука
нашарила за спиной край кофточки, и вот она уже на
пледе, а ее молочно-белые груди смотрят сосками ему в
глаза, ноги ее раздвинулись, зад приподнялся, когда он
стал стаскивать трусики. От нее пахло озерной свежестью
и хвоей.
— Днем, при свете солнца...— негромко произнесла
она. — А вдруг кто-нибудь наблюдает за нами?
— Разве что белка, — улыбнулся Костя, рывком снимая
свои плавки.
Едва он дотронулся до нее, как Таня вскрикнула, судо-
рожно дернулась и привлекла его к себе. Глаза ее полуза-
крылись, большое белое тело расслабилось, ноги согнулись
в коленях.
— Господи, как хорошо, Костя! И даже комаров нет.
Только Бог и мог подарить людям такое счастье...
Слившись с ней, он вдруг подумал, что они с Таней
сейчас одно целое, у которого одно бухающее сердце, одно
сплетенное тело и двуглавая голова, как на российском
гербе. И в этот раз они и чувствовали друг друга одинаково,
одновременно застонали, содрогнулись, сжав друг друга и
переплетаясь руками и ногами, расслабленно замерли. И
только позже вяло распались снова на два самостоятельных
тела: гладкое белое с мраморными прожилками на груди,
497
округлых бедрах, и смуглое, мускулистое, чуть блестящее
от пота...
И все-таки они были не одни: с обломанного сука на
них, весело поблескивая круглыми глазами, смотрела дымча-
тая белка с изогнутым лирой пушистым хвостом. И еще
солнце пыталось сквозь колючие елочные лапы взглянуть на
них и погладить по обнаженным молодым телам ласковым
желтым лучом.
8. Отец Святогор вступает в должность
В начале июня на Казанском кладбище родные и близкие
похоронили Марианну Евгеньевну Соболеву. В церкви отпевал
ее отец Иоанн. Могила была неподалеку от места упокоения
отца Константина. Костя предложил поставить памятник, но
Глеб Мстиславович сказал, что достаточно будет плиты и
мраморного креста. После смерти жены он какое-то время
сторонился людей, даже близких. Не успела на могиле Ма-
донны — Костя знал, что дед так звал в молодости Марианну
Евгеньевну — вырасти молодая трава, еще не завяли цветы
в горшочках, как дед уехал в Санкт-Петербург. Вернулся он
оттуда в длинной черной рясе с серебряным священническим
крестом.
Костя думал, что у деда нет от него секретов, но за
те полгода, что он был в армии, оказывается, в жизни
Глеба Мстиславовича кое-что произошло: он уже несколько
лет поддерживал самые тесные отношения со священно-
служителями Александро-Невской лавры и лично с Мит-
рополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Иоанном. Он
уже давно готовился принять священнический сан. Костя
и раньше замечал — и в городе и деревенском доме деда
много было икон и книг религиозного содержания, но не
придавал этому особенного значения. Он и сам в военном
госпитале от корки до корки прочел Библию, которую ему
принес туда Глеб Мстиславович. И вот митрополит руко-
положил его в сан священника. Дед посещал в зимние
месяцы Духовную академию, присутствовал на многих служ-
бах, религиозных бдениях. Но родных и близких, кроме
жены, не' ставил о своих замыслах в известность. У Ма-
рианны Евгеньевны была неизлечимая болезнь, и Глеб Мсти-
славович знал, что дни ее сочтены. Догадывались об этом
Василий Глебович с женой, а Костя с Олей ничего не
знали. Старики старались о своих болезнях не распростра-
няться. А вот о том, что их дед задумал стать священником,
вообще никто не знал. Герой Советского Союза — и свя-
щенник! Случись это двумя десятками лет раньше, Василий
Глебович работы и партбилета бы лишился...
498
Костя отвез на микроавтобусе деда с пожитками в боль-
шое село Григино, где чудом сохранилась на самом жи-
вописном месте церковь. В двадцатых годах на пороге ее
был расстрелян большевиками старичок-священник, не по-
зволявший разорять Божий храм. Его ухоженная могила
была рядом. Церковь с тремя покрашенными куполами сто-
яла на холме, с которого открывался вид на село, неширокую
речку, заливные луга. На горизонте бурой зубчатой стеной
виднелся сосновый лес. Село Григино когда-то было рай-
онным центром, находилось от Великих Лук в пятидесяти
километрах. После хрущевских реформ по объединению об-
ластей Нечерноземья Григино захирело, закрылся кожевен-
ный завод, другие промышленные предприятия. Часть на-
селения уехала, а кто остались, стали работать в животно-
водческом совхозе и в пионерлагерях, которые были по-
близости.
Церковь была действующей, сюда приходили помолиться
даже из дальних деревень. Службы вел дьякон. И вот на-
значили нового священника. Местные, конечно, не знали
о военном прошлом Глеба Мстиславовича, приняли его ра-
душно. Дед выглядел в рясе очень солидно: высокий, с
длинной бородой, мужественным лицом, изборожденным
морщинами. Смерть жены он принял со смирением, не
убивался, по крайней мере, на людях, вообще никак не
выказывал своих чувств. Последнюю ночь в церкви он про-
вел у гроба со свечами. Но близкие-то знали, как он любил
свою «Мадонну»! Бог послал ей даже при страшной болезни
легкую кончину. Лицо у нее было умиротворенным, почти
прозрачным. Костя было вызвался выкопать могилу, но дед
не позволил, сказал, что яму не должны рыть близкие и
родные усопшего — только посторонние. Этого Костя и
не знал.
И вот они с дедом сидят на широкой скамье у гри-
гинской церкви. Здесь было когда-то кладбище, как и у
всех старых церквей в России, но уже давно хоронили на
другом — за рекой, ближе к лесу. Новое кладбище тоже
было красивым, просторным: много крестов, но есть и ме-
таллические пирамидки со звездами. Костя уже задумывался,
бывая на старых кладбищах, почему раньше все было так
торжественно, красиво? На могилах — мраморные обелиски,
отшлифованные гранитные кресты, плиты с выбитыми зо-
лотом надписями и эпитафиями, а если уж скульптурный
памятник или склеп, так это настоящее произведение ис-
кусства. И рядом жестяные пирамидки, пародия на кресты
из арматурного железа, а то и просто четырехугольная же-
лезобетонная плита с надписью... И тут жизнь в потерянном
веке обокрала не только живых, но и мертвых! Может,
Костя сам бы до этого и не додумался, но дед ему еще
499
давно все объяснил. От него он впервые и услышал про
потерянный век... Услышать-то услышал, но как-то к себе
применить не мог. Выходит, этот век и для него потерян?
Он ведь родился и живет в этом Потерянном веке и о
другом знает только из истории и книг! Оказывается, были
века и Железные, и Серебряные, и даже Золотые. По словам
Глеба Мстиславовича или теперь отца Святогора — такое
редкое имя дали ему при посвящении в сан, — Потерянный
век наступил для России в начале девятисотых годов. И
продолжается до сих пор...
Ни одна ветка не пошевелится на старых кладбищенских
деревьях, не слышно и птиц. Они прилетают на новое
кладбище, где родные и близкие умерших по древней тради-
ции рассыпают на могилах крошки сваренного вкрутую яйца,
хлеб, крупу.
— Когда мы закончим с птицефабрикой, — нарушил мол-
чание Костя, — привезем сюда строительных рабочих, пусть
побелят стены, покрасят хоть бронзовой краской купола. Ты
скажи, дед, что еще нужно подремонтировать?
— Хорошо, что об этом заговорил, — улыбнулся в седые
усы Глеб Мстиславович. — Помощь потребуется. Прихожане
тоже внесут свою лепту в Божье дело.
— Ты говори, что надо, может, какие иконы, бронзовые
распятия, кресты, панагии? Сейчас много всего можно купить
в антикварных комиссионках.
— В Невской лавре мне подобрали несколько освящен-
ных икон и фресок — их конфисковали у контрабандистов.
Хотели вывезти в Прибалтику. Я дам тебе письмо к отцу-
эконому, заберешь и привезешь сюда... Когда в Питер-то
собираешься?
— Недели через две.
— Мало ли как у вас молодых жизнь сложится, —
помолчав, заговорил Глеб Мстиславович. — Я о тебе и
Оле. Мне квартира в Санкт-Петербурге больше не по-
надобится. Вон мой дом! — кивнул он на добротный
деревянный, из желтого бруса дом метрах в тридцати
от церкви. Тропинка к нему заросла невысокой травой
и была чуть примята.
В доме две комнаты и просторная кухня, водопровод,
газ, а вот туалет был в стороне, где виднелись при-
усадебные постройки. Дом священника находился по ту
сторону кладбищенского забора. Местная прихожанка все
привела в порядок к приезду отца Святогора, пообещала
и впредь вести его немудреное хозяйство. Костя видел
ее: худенькая старушка лет восьмидесяти, почему-то на
голове у нее в любую погоду наверчено два теплых
платка. Третий, белый, выглядывает из-под них. Глаза
живые, нос острый, блеклые старушечьи губы все время
500
в движении, будто она что-то жует. Звать ее Мария
Ивановна. Дед сказал, что отец дьякон прислал старушку.
Она и в церкви будет прислуживать.
— Я, наверное, в Спасском поживу, — сказал Костя. —
Не бросать же Петра Ванина одного? Мы ведь компа-
ньоны.
Дед внимательно посмотрел в глаза внуку. Легкая
улыбка тронула его губы, почти полностью спрятавшиеся
в усах.
— Это хорошо, что ты нашел настоящего друга, но...
нашел ли ты, Константин Васильевич Ланской, себя?
— Себя? — непонимающе уставился на деда внук.
— Не верю я, что из потомка дворян Ланских по-
лучится современный бизнесмен. Не твое это дело, Кон-
стантин.
Костя перевел взгляд на покосившуюся ограду. Та, что
осталась от старых времен, была кирпичная, с витыми чу-
гунными решетками, а современная, которая прикрыла про-
ломы, из серого штакетника.
— Кирпичную ограду надо бы,— проговорил Костя.—
Хочешь, восстановим, как было раньше?
— Решетку чугунную не восстановите, — заметил дед. —
Теперь так не льют чугун. Разве что реставраторы в
Питере.
— Ладно, что-нибудь придумаем, — сказал внук.— Цер-
ковь уж очень красивая.
Но Глеб Мстиславович уже думал о другом. Ветерок
пошевелил его длинную седую бороду, солнечный луч кос-
нулся серебряного креста на груди.
— Один Господь Бог знает, как все у вас там сложится.
Квартиру мы с Марианной еще в конце . восьмидесятых
приватизировали... Слово-то какое нехорошее! Не русское. В
завещании я назвал тебя и Олю... Сами разберетесь или что
надо поправить?
— Ты столько сделал для нас всех...— Костя, как и
все Ланские, был скуп на нежности, но как еще выразить
деду всю свою огромную признательность? Начинается через
пять лет новый двадцать первый век... Неужели он тоже
будет потерянным? Появились «новые русские», новые от-
ношения между людьми, канула в небытие некогда могу-
щественная партия, ленинско-сталинский социализм, при-
несший народам России, неисчислимые бедствия, и все
равно, такие люди, как Мстислав Юрьевич, Глеб Мстисла-
вович Ланские сумели в этих страшных условиях нечело-
веческого существования сохранить благородство, достоин-
ство и, наконец, свою незапятнанную честь. «Новые русские»
по трупам шагали к своему благополучию, изобилию, бо-
гатству. Некоторые, будто сорвавшись с цепи, старались
501
поскорее наверстать все то, чего были лишены долгие годы
Потерянного века их прадеды, деды, отцы. Научившись в
начавшейся неразберихе всеми правдами и неправдами де-
лать большие деньги, они много ели, много пили, растра-
чивали себя в разврате и кровавых разборках с конкурентами.
Популяция «новых русских», конечно, отличается от пар-
тийной популяции, «старых русских», но много было у
них и общего — грузность, щекастость, округлость и над-
менность. Внешне «новые русские» отличались от «старых»:
одевались в кожу и длиннющие пальто-балахоны, душились
дорогими французскими одеколонами и лосьонами, многие
отпускали усы, ездили только на иномарках, сверкающих
джипах, посещали фешенебельные фирменные магазины. Иг-
рали в казино, любили покрасоваться на телеэкране. В от-
личие от «старых» они не скрывали своего богатства, не
маскировались под «друзей и слуг» народа, как это делали
партбоссы.
Наверное, когда кончится, по выражению Петра Ванина,
«бардак» в Отечестве, «новые русские» займут достойное место
в нашем распадающемся обществе, когда не нужно будет
грязными методами бороться с конкурентами, сотрудничать
с криминальными группировками, заниматься спекуляцией,
покупать по дешевке за рубежом залежалые, подпорченные
товары и продукты и продавать их тут по бешеным ценам.
После того, как рухнула уравниловка, навязанная обществу
большевиками и их строем, будут, как везде в мире, богатые
и бедные, бездарные и талантливые, работящие и лентяи.
Чтобы выжить в этом жестоком мире, нужно будет каждому
проявлять максимум ума и способностей. В новом обществе
уже не идеология и вранье будут влиять на сознание людей,
а реклама, сенсация, неприкрытая и неприглядная правда о
нашей жизни. Начинает, как стрекоза из уродливой личинки,
вылезать на свет Божий свободно мыслящий, независимый
от давления сверху Человек. Человек — Личность. Но для
того, чтобы стать настоящей свободной личностью, необхо-
димо самоусовершенствоваться, развивать свои способности,
быть образованным, культурным, ценить искусство и никогда
не забывать, что есть Бог и сатана, есть Добро и зло. И
только следуя дорогой Добра, соблюдая Божьи заповеди,
Человек станет воистину Личностью, с честью исполнит свое
предназначение на земле. И вместо Потерянного века в
России воссияет век Возрождения.
Все эти высокие мысли пронеслись в голове Константина
Ланского. Высказывать деду их он не стал. На долю Глеба
Мстиславовича выпало родиться и жить в Потерянном веке,
и он будет молить Бога, чтобы его внуки и правнуки,
перешагнув через обломки прошлого, вступили в век Воз-
рождения.
502
— Когда Оля вернется? — спросил дед.
— Через неделю, — ответил Костя.
Сестра с группой студентов университета на две недели
уехала в Англию. Туристская поездка по обмену. В десятом
классе она ездила со школьниками и учителями во Францию.
Теперь это стало возможным.
— Не захочется ей теперь в Ниццу или на Канарские
острова? — с улыбкой сбоку взглянул на него Глеб Мсти-
славович.
— Мы вместе с ней вернемся сюда из Петербурга. Оля
будет нам готовить, убираться в доме, помогать и на птице-
фабрике.
— Ты присматривай за ней, — посоветовал отец Святогор
(Костя пока не мог привыкнуть к священническому имени
деда).— У нее такой возраст, а соблазнов теперь кругом
много. Лукавый только и ищет лазейку, чтобы смутить не-
винную душу.
— Оля умна и с характером.
— Красивым девушкам бывает трудно устоять в суете-
сует перед богатством, иностранной мишурой, я читал,
многие выходят замуж на негров, арабов, евреев, евро-
пейцев и уезжают из России. Не допусти, Костя, этого:
сам женись на благородной русской и Олю выдай замуж
за русского, хорошо бы дворянского рода... Еще есть
такие. Только вы двое — продолжатели нашего древнего
рода Ланских! На вас вся моя надежда. Я смолоду со-
вершил ошибку, женившись на официантке из полевого
аэродрома... Бог наказал меня сыном — твоим отцом —
не унаследовавшим черты Ланских. Прости за горькую
правду. И я молил нашего Господа, денно и нощно,
чтобы он даровал мне достойных внуков. И Бог внял
моим горячим молитвам: ты и Оля — настоящие Ланские.
И наш род не прервется, как прервались многие дво-
рянские роды в России. Почему я против брака Оли
с иноверцем и иностранцем? Те русские, которые покинули
Родину после семнадцатого, оборвали связи со своей зем-
лей. И на чужбине народились другие русские, не по-
мнящие Родины и живущие по другим законам, чуждым
нам. Хотя вроде бы и держатся общинами. Ты же видел,
какие приезжают к нам престолонаследники? Что в них
осталось русского? Да ничего, разве что еще язык не
совсем позабыли. Нельзя русскому человеку отрываться
от своей земли. Чужая земля и чужая кровь сотворяют
другого человека, в котором мало русского остается. Помни
об этом, Константин! И внуши Оле.
— Ты и сам с ней поговоришь!
— Кто мы, старики, для вас, молодежи? Осколки про-
шлого с устаревшими понятиями, непонятной моралью,
503
скучными наставлениями? Я радуюсь, что в церковь при-
ходит все больше молодежи, но я не ощущаю во многих
искренней веры в Господа. Нет, я не осуждаю молодежь —
она не виновата, что весь Потерянный век ее отлучали от
веры, Бога. А к Богу можно приблизиться только с чистой
душой, верой в Него. Бог не отталкивает никого от Себя,
даже раскаявшихся злодеев, но на любовь Его могут рас-
считывать только люди с чистой душой, чистыми помыс-
лами. Я вот, как видишь, только к старости пришел к
Богу.
— Ты всегда верил в Него, — заметил внук.
— А Черные люди имеют другого бога — сатану. И
упаси Господь, допустить в наш род Черного человека! Мы,
дворяне, всегда помнили об этом! А вы? В Потерянном
веке все смешалось! Ты все понял, научи этому пониманию
и- свою сестру. Я рад, что она учится на историческом
факультете, любит историю... Хочу верить в нее, как и в
тебя. Тогда смогу умереть спокойно... Да защитит тебя,
Константин, и сестру твою Ольгу Всемилостивейший Бог
и ваши ангелы-хранители. Я буду, дети, постоянно молиться
за вас.
Суровое, но вместе с тем и доброе лицо Глеба Мсти-
славовича показалось сейчас Косте будто освещенным из-
нутри голубоватым сиянием. И, может, впервые молодой
Ланской вдруг понял, что Бог в жизни всех Ланских
занимает очень большое место. Верил ли он в Бога?
Всерьез над этой проблемой не задумывался до приезда
в Чечню, только там мысли о Боге стали все чаще
приходить ему в голову, да и не только ему — Петр
Ванин тоже часто вспоминал Бога. И не оттого, что
им было страшно и они цеплялись за соломинку, чтобы
спастись из этого ада, просто все происходящее не ук-
ладывалось в привычные рамки жизни . и смерти чело-
веческого существа — происходили, на первый взгляд,
не очень и заметные события, знамения, которые влияли
на сознание, мировоззрение солдат и офицеров. Например,
Костя пугающе точно знал, что тот или иной знакомый
однополчанин скоро погибнет, и он погибал. Конечно,
он об этом никому не говорил, даже Петру. Чувствовал
опасность там, где, казалось, ее не было. И когда что-то
происходило, он уже был начеку. Иногда кто-то неви-
димый, будто за рукав, его останавливал, и в том месте,
куда он направлялся, взрывался снаряд или мина. Ангел-
хранитель... Дед утверждает, что он есть у каждого пра-
вославного, не творящего зло. Он оберегает, спасает, пред-
упреждает. Нет ангелов-хранителей лишь у сатанистов,
бесов с черной душой и повадками шакала — их оберегают
черные ангелы зла, жестокости, мрака. А внешне очень
504
трудно отличить детей ада от Божьего воинства. Некоторые
люди обладают этим внутренним зрением, они видят во*
круг головы человека ауру, различают Божью благодать
и бесовскую силу. Они знают, кто Белый человек, а
кто Черный. К таким, по-видимому, относится и дед
его — отец Святогор. Он про такое имя раньше и не
слышал.
Как-то Глеб Мстиславович рассказал ему, что перед
самой войной отец его — Мстислав Юрьевич — пошел
на кладбище и раскопал одну могилу, из которой извлек
останки некоего Якова Ползуна, им же самим захоро-
ненного в могиле Ивана Порфирьевича Лепехина... Убий-
цу-чекиста Мстислав Юрьевич сам лично задушил, когда
тот пришел к нему домой в двадцатых годах и стал
его шантажировать. Ползун знал, что Егор Анисимович
Телятников не кто иной, как бывший подполковник белой
армии, Георгиевский кавалер Мстислав Юрьевич Ланской...
Дело было зимой, и отец Глеба захоронил сатаниста с
черной душой в могиле только что закопанного на Ка-
занском кладбище убиенного Лепехина. И долгие годы,
вплоть до самой войны, с которой Мстислав Юрьевич
не вернулся домой, его мучила мысль, что он совершил
грех. Рассказывал, что ему снился Лепехин и просил
убрать от него кости гада. И вот он осенней ночью
искупил свой грех, вырыв останки Ползуна и закопав
их за кладбищенской стеной, ближе к железной дороге,
что у висячего моста через Ловать. И Мстислав Юрьевич
сразу же будто бы освободился от тяжести: стал спокойно
спать, не терзали его жуткие сны, в которых Лепехин
упрекал его за содеянное. Дело в том, что этот самый
Яков Ползун и отправил в застенках Чека на тот свет
Ивана Порфирьевича. И тому не хотелось находиться в
одной могиле с бесовским отродьем...
— Я тоже немало людей убил на войне... — сказал ему
тогда Костя.
— А я? — усмехнулся дед. — Когда был летчиком? Даже
одного выродка в зоне приговорил! И меня не мучает рас-
каяние — это были дети ада, Костя! И в войну, сражаясь
с врагом за Отечество, солдаты выполняют Божью волю.
И побеждают. У войны другие законы. Там гибнет зло, и
чаще всего побеждает Добро... А когда торжествует зло, то
наступает потерянный век. Значит, люди заслужили Божье
наказание. Именно это случилось с Россией в двадцатом
веке. И только Создатель знает, когда люди искупят вину
своих предков.
С толстой березы слетел сухой лист и прилепился к
дедовой рясе. Глаза отца Святогора из-под кустистых бровей
смотрели вдаль, где над лесом набухала синяя с солнечными
505
прожилками туча. Изредка оттуда доносилось добродушное
ворчание летнего грома.
— Ты не поезжай сегодня, — сказал дед. — Будет сильная
гроза, ураган. Переночуй у меня, а утром поедешь.
Костя промолчал. На выпуклом боку потемневшей тучи
древесным скелетом расцвела ветвистая серебряная молния,
а через некоторое время пришедший гром уже не был
добродушным — в нем зарокотали гневные ноты. Солнце
еще окрашивало в розовый цвет низкие кучевые облака, но
ветер уже с нарастающей силой зашумел в кронах огромных
кладбищенских деревьев, зазвенел жестяными венками, сорвал
еще несколько листьев с березы.
9. Спасите Бормана!
— Мальчики, спасите Бормана! — именно это услышал
от Татьяны Беловой в субботу утром Константин Ланской,
работая с Петром на птицефабрике. Они под наблюдением
инженера-электрика подключали к автоматическим предохра-
нителям на электрощите проводку. Пахло канифолью, рас-
плавленной оболочкой проводов. Дымил паяльник. Таня за-
пыхалась, круглое лицо ее, обрамленное будто нимбом жел-
тыми короткими волосами было взволнованным, голубые
глаза испуганно расширились. Она была в джинсах в обтяжку
и светлой льняной кофточке с вышивкой. Ее округлые полные
руки нервно теребили черную сумочку.
— Они вышли из леса у самого озера, один вытащил из
Семиной машины ключи, открыли багажник, достали домкрат
и стали отвинчивать колеса.
— Кто они? — спросил Петр, обертывая изоляционной
лентой оголенный конец провода. Один палец на правой руке
у него был завязан бинтом.
— Ну, эти... Леня Болт и его компания! Они с
Сергеем Дмитриевичем Квашниным иногда приезжают. На
Янтарное.
— А чего им было нужно? — подал голос и Костя,
выдергивая из розетки вилку паяльника.
— Сказали, что если Борин не заплатит пять миллионов
рублей, то утопят его в озере...
— А ты тут причем?
Я ведь приехала с Борманом! Как увидела, что они
подошли к нему и стали бить в лицо, повернулась и побежала
через лес напрямик к вам, — рассказывала Таня. — Меня бы
они не послушались...
— А чего тебя с... Борманом занесло на озеро? — полю-
бопытствовал Ланской.
— Господи, да я его сто лет знаю — он часто меня
подвозит в Спасское. У него туг знакомые дачники...
506
— Сама говорила, что он... нехороший человек, — вспом-
нил Костя. — Этот твой Борман. Видно, прозвище в самую
точку!
— Человека, может, убивают, а ты? — с упреком посмот-
рела на него Таня. — Я видела: у одного в руке был нейло-
новый шнур. Такие и повесить и утопить в озере могут.
— Ты не ответила на мой вопрос, — спокойно сказал
Ланской. О великолукском бармене из гостиницы по про-
звищу Борман он уже был наслышан: знакомые утверж-
дали, что он якшается с преступными элементами, берет
у бизнесменов деньги в долг под проценты, а потом
надолго исчезает, несколько раз сам пускал слух о себе,
что его убили и тело не найти. Слухи эти распространяли
его знакомый швейцар из гостиницы и дежурный ми-
лиционер. А потом снова объявлялся в городе, кое-как
разбирался со своими кредиторами, пускался в разные
аферы, пил, гулял широко, морочил головы девчонкам,
пьяный хвастался, что уже трахнул больше тысячи дев-
чонок и женщин. Была какая-то грязная история с из-
насилованием малолетней, ее родственники требовали с
него деньги, вроде бы откупился, но потом выяснилось,
что малолетняя проститутка — ей было пятнадцать —
вместе со своими родичами не первый раз шантажировала
богатеньких сладколюбцев, грозя судом и вынимая с них
изрядные суммы.
— Я же говорю: Сема подвез меня из города, — вздохнула
Таня.— Прямо прихватил с автобусной остановки. У него
какие-то дела в Невеле, а это по пути. Что, мне нужно было
отказаться?
— Ну и высадил бы тебя у поворота.
— Я так и думала, а он сказал, что жара, надо бы
выкупаться в озере... Мы и приехали на Янтарное. Больше
вопросов не будет?
— Понятно,— уронил Костя, он уже заметил на чуть
тронутой розовым загаром руке Тани повыше локтя темно-
ватые следы чьих-то пальцев.
— Он только что разделся, а тут вышли из леса
они, трое...
— А ты?
— Что я?
— Ты разделась?
— Послушай, Костя, с человеком беда, а ты пристаешь
ко мне со всякими глупостями! Надо помочь ему.
— Человек ли он? — усмехнулся Ланской. — Спасите
Бормана! Он и впрямь, как тот таинственный Мартин Борман,
то возникнет, то исчезнет... с чужими деньгами! Стоит ли
такому уроду помогать? Да еще спаивает некачественным
зельем народ.
507
— Извините, что побеспокоила, — поджала полные губы
Таня. Глаза ее будто ледяной пленкой подернулись. — Видно,
я не по адресу...
Она повернулась и зашагала по траве к лесной дороге.
Круглый зад ее соблазнительно покачивался, завитые волосы
сияли на солнце.
— Я бы этого подонка, Костя, не стал выручать, —
негромко произнес Петр. — Патологический блядун! Никого
не пропускает! Трясет тысячами перед носом наших вели-
колукских дурочек, угощает «Амаретто», водярой, а те на-
жрутся, и ноги кверху! Причем, ему все равно: молодая
или старая.
Но Костя его не слушал, он направился к своему джипу,
стоящему поблизости под сосной, завел мотор и, резко рванув
с места, туг же затормозил рядом с шедшей по тропинке
Таней.
— Садись, — коротко сказал он.
— Я знала, что ты ближнего в беде не оставишь,—
повернула она к нему улыбающееся лицо.
Он распахнул тяжелую дверцу, и она уселась рядом. Его
рука погладила ее круглое колено, однако с лица еще не
сошло суровое выражение.
— Я просто ненавижу воров, рэкетиров, бандитов, — резко
сказал он.
— Погоди, Командир! — услышал он голос Ванина.—
Один против троих? Может, и я пригожусь?
— Теперь нам не страшен серый волк, — улыбнулся
Костя.
Петр уселся на заднее сидение, в руке у него — толстенный
резиновый кабель с внутренней свинцовой оплеткой. Он
напоминал полицейскую дубинку. Ванин сказал, что в городе
кто-то нарезает их и продает. Он у многих такие «дубинки»
видел. Бьют наповал.
— В Великих Луках прямо у ларька бандиты расстреляли
двоих торговцев, — сказала Таня.
— Думаешь, и у этих оружие? — спросил Костя.
— Сема Борин весь побелел, когда их увидел, — сказала
Таня. — Поджилки затряслись и усы обвисли. Все, говорит,
берите, только не бейте.
— Ты наблюдательная! — насмешливо покосился на нее
Костя. Ему очень не понравилось, что она снова связалась
с Борманом. По первому приглашению, как резвая коза,
прыгает в его машину и едет...
— Он мне противен, Костя, — нежно провела ладонью
по его колену Таня. — Но не должна же я от него шарахаться,
как от чумы? Мы же сто лет знакомы.
— Борман в прошлом году взял у меня под расписку на
две недели взаймы двести тысяч рублей, а вернул через год
508
и без всяких процентов, — вспомнил Петр. — Да я рад был,
что хоть эти-то деньги получил. Другим не отдал ни копейки!
Скорее всего, за дело его мужики прихватили! Моя бы воля,
я за него не стал вступаться. Темный человек...
— Черный человек, — сворачивая к озеру, подтвердил
Костя.
Картина перед ними, когда они вышли из джипа,
предстала редкостная! «Фольксваген» Бормана показался
кладущей яйца черепахой — без всех четырех колес он
распластался на прибрежном песке у самой воды. Сиденья
валялись рядом, лобовое стекло разбито, где был маг-
нитофон и колонки, торчали из торпеды оборванные раз-
ноцветные проводки, круглые динамики были вырваны
из дверей вместе с облицовкой. А сам Сема Борин
распятым грешником белел своим обнаженным жирным
телом, привязанный к толстой сосне. Во рту у него
была грязная замасленная тряпка, темные глаза закатились
вверх, так что белки блестели, усы топорщились кры-
сиными хвостами. А к его оттянутой мошонке был при-
вязан мокрой бечевкой красный кирпич, по-видимому,
служивший на лодке грузом. Таня ойкнула, но глаза не
отвела от этой страдальческой белой, густо поросшей
местами черным волосом фигуры. Она — медсестра и
на голых мужчин насмотрелась в операционной.
Когда освободили от пут Бормана, он бессильно рухнул
на желтый песок, привалившись к пню волосатой жирной
спиной. Отхаркавшись и откашлявшись, он поочередно обвел
всех туманным взглядом и хрипло, однако, тонким голосом
произнес:
— Я думал, яйца оторвутся... Черт, какая это дикая боль!
Костя бросил ему валявшиеся неподалеку джинсы —
Борману и в голову не пришло прикрыть свой травмирован-
ный срам — и взглянул на него:
— Обстоятельно тут... ребята поработали! Знаешь хоть их?
— Еще бы! Это наши дела,— угрюмо уронил Борин.—
У меня с ними старые счеты...— его рассеянный взгляд
скользнул по разутой и раздетой, как и ее хозяин, машине. —
Как с телегой-то быть? Не бросать же?
Петр Ванин обошел «фольксваген», поставил на траву
вырванное сиденье, уселся на него. Насмешливо посмотрел
на натягивающего выгоревшие джинсы бармена.
— Резина от «Жигулей» подойдет, — авторитетно заявил
он. — Вот только совпадут ли болты на ступице с дисками?
— Не украдут? — кивнул на машину черной лохматой
головой с ранней лысиной Сема Борин.
— Все, что можно, взяли, — усмехнулся Ванин. — Не
найдешь резину — приезжай за этой черепахой на грузовике
с краном.
509
— Черт с ней, вздохнул Борман. — Новую куплю. Хоть
и дизель, а мотор барахлил. Я один раз вместо масла в картер
залил тормозную жидкость.
Кроме потертых джинсов грабители больше ничего из
одежды не оставили Борману, так что пришлось ему заби-
раться в джип до половины голышом. Даже фирменный
ремень, как он сказал, выдернули из джинсов.
— Неужели клиенты тебя, парень, так жестоко обрабо-
тали? — покачал головой, трогая джип, Костя. — Сильно же
ты им насолил.
— Хорошо, хоть не порезали, — вставила Таня.
— Заплачу крутым ребятам, и они... — Сема со всхлипом
вздохнул и дотронулся ладонью с короткими толстыми паль-
цами до паха. Молния на ширинке у него была сорвана. —
Кишки им выпустят!
— Куда тебя? — не оборачиваясь, спросил Костя. Он уже
понял, что им придется ехать в Великие Луки, а так хотелось
сегодня с электрощитом разобраться. — В милицию?
— Я заплачу... Подбросьте до города? — попросил он. —
Милиция тут не поможет. Да на мне и штаны не держатся.
— Хозяин — барин! — усмехнулся Костя.
Он высадил Ванина у корпуса, где они монтировали щит,
думал, что из машины выйдет и Таня, но она пожелала
прокатиться с ними в город. «Волнуется за его распухшие
причендалы! — подумал Ланской.— Блядун, говорят, а эта
штучка у него чуть побольше воробьиного клюва!» От этой
мысли ему стало смешно, и он, не выдержав, фыркнул, чем
немало озадачил и Бормана, и Таню.
— Вспомнил про кирпич...— рассмеялся еще пуще
Костя.— Надо же такое придумать! Ну прямо китайская
казнь...
— Китайцы в древности сажали приговоренного к смерти
в железный чан, в котором держали голодных крыс, — блес-
нула эрудицией Татьяна Белова. — Представляете, что это за
пытка?
— Отольются коту мышкины слезки, — шмыгнул малень-
ким носом Сема.
— И все-таки надо тебе обратиться в милицию, — сказал
Костя, выезжая на гравийную дорогу и прибавляя газу.
— Милиция! Милиция! — вдруг взорвался Борман.—
Да что она может? Будет мои колеса искать? Или шмотки?
Эти не боятся никакой милиции. Только авторитет может
их урезонить...— он с всхлипом вздохнул.— а авторитету
нужно платить баксами... И еще неизвестно, что дороже
обойдется!
— Не все же на деньги меряется!
— А на что еще? — повернул к нему злое усатое лицо
Сема. — Теперь у нас все продается и покупается. И если ты
510
заработал какие-то деньги, то туг же найдутся желающие
отстегнуть от тебя хороший процент. Все чин по чину: скажут,
что будут защищать, не позволят другим рэкетирам обирать
свою курочку, несущую золотые яички... — видно, вспомнив
и про свои, Борин скривился и снова потрогал джинсы в
районе паха. Наверное, с полчаса провисел на них увесистый
кирпич!..
— Ну и защищают?
— В первый раз со мной такое, — пробурчал Борман, —
тут я и сам, признаться, сглупил. Не надо было с ними
связываться. Черт дернул меня согласиться на кабальный
процент! Не могли еще месяц подождать! Этот Болт на меня
зуб точит.
— Говорят, Сема, что ты тоже не чист на руку? — заметил
Костя.
— Говорят, что кур доят,— хмыкнул он и до самого
дома в центре города больше не произнес ни слова. Вы-
скочив из джипа, он бросил, что сейчас принесет бабки,
но Костя только усмехнулся и, развернувшись у кинотеатра,
поехал по асфальтированной улице к каменному мосту через
Ловать.
— Тебя тоже домой? — взглянул он на примолкшую
рядом Белову.
— Костя, скажи мне, что происходит в нашем мире? —
отрешенно произнесла она.— Вез меня в Спасское такой
счастливый, довольный, рассказывал смешные истории, ему
не откажешь в обаянии, да и не жмот, когда особенно выпьет...
— Выпивала с ним?
— Раньше я не замечала в тебе ревности,— тусклым
голосом произнесла она.— Какое все это имеет значение,
Костя? Есть ты, есть я — нам хорошо вдвоем...
— Если бы только вдвоем... — иронично заметил он.
— Если ты будешь к каждому моему слову придираться...
— Молчу! — сказал он, почувствовав жгучее желание к
этой аппетитной женщине с пугливо-блудливыми глазами. Он
вспомнил ее атласное белое тело там на берегу Янтарного,
где они провели чудесный день. Почему бы и сегодня все
это не повторить?
— Я не слышала, дорогой, твоих призывов, — проворко-
вала она, прижимаясь к нему упругим плечом.
— Мы много работали с Петром,— честно признался
он. — Но сегодня уже с утра я думал о тебе.
Но она, видно, думала о другом.
— Какой он смешной был под деревом с этим кирпи-
чом! — рассмеялась Таня.
— Ему было не смешно, — буркнул Костя, сворачивая с
Юбилейной площади вверх к железнодорожному переезду. До
Янтарного отсюда и всего-то полчаса езды.
511
— Костя, а вы с Петей не боитесь рэкетиров? — вдруг
спросила Таня, глядя на дорогу. — В городе знают про
вашу птицефабрику, вы же покупаете все самое лучшее
для нее и меняете доллары на рубли в Сбербанке. А эти...
кто Бормана прижал, на все способны. У них есть Босс,
который до вас хотел эту фабрику купить. Правда, для
других дел.
— Может, это и прозвучит хвастливо, но после того, что
мы с Петром пережили в Чечне, мы никого не боимся,
Танечка! И если к нам сунутся эти грязные ублюдки, то,
думаю, потом долго будут жалеть.
— Они ведь действуют подло, исподтишка... Вон как
выследили Бормана! Когда я бежала к вам, в кустах видела
желтую машину: «Москвич» или «Жигули». Как они узнали,
что он поедет именно на Янтарное?
— По-видимому, следили за ним от самого города.
— И самое интересное, они же завсегдатаи семиного
бара, — продолжала Таня, — я знаю, пьют у него в долг. Без
команды Босса они бы его. не тронули. Видно, Борман чем-то
насолил.
— Босс, — проговорил Костя. — Прямо из американского
боевика!
— Вот-вот, смотрим по телевидению американские филь-
мы про гангстеров, а у нас все куда страшнее! — вырвалось
у Тани. Она даже плечами, как от озноба, передернула.
— И отвратительнее, — согласился Костя. — Дед мой
сказал, что русские от такой жизни вырождаются. В те
благословенные годы, когда люди верили в Бога, ходили в
церковь, они были совсем другими... Кинорежиссер Станислав
Говорухин открыто по телевидению назвал наше правитель-
ство воровским и бандитским. Читала его книжку «Страна
бандитов»?
— Мне он, Говорухин, нравится, — сказала Таня. — Те-
перь редко людям говорят правду, хотя и гласность, свобода
печати... Мне нравится и бывший чемпион мира Юрий
Власов. Таких смелых, честных людей, не показывают по
телевидению даже на заседаниях Думы. Зато сатанинские
рожи так и мелькают! И у этих, которые Бормана... у них
тоже сатанинские хари. Я их всех знаю. Насмотрелась на
многое в больнице. Иногда привозят парней с ножевыми
ранами, застрявшими пулями, с отрезанными ушами и паль-
цами. Пока лежат на койках, выздоравливают, вроде бы, и
нормальные люди, даже есть с юмором, а выйдут — и снова
за свое.
— Я думаю, твой Сема Борман одного поля с ними ягода!
И кару эту он заслужил, по роже видно.
— Он не мой, Костя! — резко оборвала Таня. — У
нас такой город, многие друг друга знают и отворачиваться
512
от знакомых, пусть даже таких, неприлично. И бар у
него неплохой: музыка, видео. Я ведь не враг себе,
чтобы с этим грязным типом иметь любовную связь?
Думаешь, я не заглядывала в историю его болезни? Надо
себя не уважать, чтобы лечь в постель с таким человеком.
— Я верю тебе, — улыбнулся Костя. — Странно, но
он, действительно, приревновал Таню к Борману. К Бор-
ману с подвешенным кирпичом к мошонке! Дед говорил
ему, что никто из Ланских по-настоящему не курил,
много не пил и не был ревнивым. Ланские всегда были
однолюбами, к своим женам относились трогательно, с
уважением. Тут, пожалуй, Костя не все хорошее унас-
ледовал у своих предков: по-настоящему он еще никого
не любил, хотя девушек у него было немало. Причем,
он их и не искал, как-то само собой получалось так,
что с кем-то сходился, правда, и без особого сожаления
расходился. На это Глеб Мстиславович, а у него на
все бывал мудрый ответ, заметил, что для большой любви,
значит, еще не пришло время...
— Время! — задумчиво вырвалось у него.— Вот, кто
властвует в нашем мире.
— Время? — наморщила белый лоб Таня.— Господи,
я совсем забыла: на автобусе ко мне в час дня приедет
моя подруга — Тоня Сенина! Ну, ничего, погода хорошая,
посидит на берегу, позагорает. Мы ведь к двум приедем
в Спасское?
«Интересная штука получается, — снова подумал
Костя,— иногда мы с ней мысленно слышим друг друга
за сотни, даже тысячи километров, а иногда сидим рядом,
как глухие?..»
10. Вечерний звон
В Санкт-Петербурге стояли белые ночи. Июнь выдался
теплым, солнечным, днем доходила температуры до трид-
цати градусов. Над Невой рдела широкая багровая полоса.
Будто огнем были охвачены Петропавловская крепость,
Стрелка Васильевского острова, двумя огромными свечками
пылали Ростральные колонны. В 1995 году в белые ночи
было пустынно на светлых улицах города, не то, что
раньше, когда до утра бродили нарядные выпускники
средних школ, студенты вузов. Опасно стало ходить поздно
по улицам Петербурга, даже в белые ночи. Ворье, жулье,
бандиты, будто серые крысы выползали из своих нор
и шныряли по улицам и переулкам, выслеживая случайных
прохожих, задержавшихся допоздна. Чаще всего это были
мужчины и женщины, возвращающиеся из гостей. Воры
наскакивали на них, затаскивали в подворотни, под арки
17 В. Козлов
513
они заявили, «толкнуть» «черным» на Некрасовском
рынке...
Адвокат пытался приписать Косте превышение допусти-
мой обороны, мол, его один подопечный находился на
излечении из-за сломанного носа, но пенсионеры подняли
его на смех. И даже невозмутимый судья неодобрительно
покачал головой.
После суда Костя повел девушек в ресторан «Нева»,
где, не моргнув, выложил за легкую закуску и шампанское
с коньяком четыреста тысяч. Девушек его широкий жест
ничуть не поразил: за соседним столом компания бизне-
сменов «отстегнула» официанту два миллиона, правда, и
стол у них ломился от закусок, пили они «Кремлевскую»
водку из желтых бутылок, закусывали икрой двух сортов,
крабами, копченым угрем. Когда довольный щедрыми чае-
выми официант в черной паре и с бабочкой удалился,
Аня Снегина заметила:
— Вот они, «новые русские» — господа жизни, все
могут...
— Да нет, не все, — улыбнулась Оля. — Меня этот розо-
волицый с бачками до подбородка перехватил у туалета и
предложил покататься на «мерседесе», мол, заедем в валютный
магазин, прибарахлимся, смотаемся на дачу в Грузино, где у
него трехэтажный особняк неподалеку от дачи Михаила Бо-
ярского...
— И ты? — нахмурив темные брови, посмотрел на нее
брат.
— Я ему сказала, что у него зуб со свистом, — беспечно
ответила Оля.
— Как со свистом? — удивилась Аня Снегина.
— Когда стал рассказывать про «мерседес», магазины и
дачу в три этажа, через дырку между зубов так подленько
подсвистывал.
— А он что? — метнув сердитый взгляд на встающих
из-за стола миллионеров, спросил Костя.
— Он свою золотозубую пасть распахнул, ну а я не стала
ждать, пока он с мыслями соберется, сделала ему ручкой и
ушла в туалет пописать... Меня всегда после шампанского
туда тянет. А тебя, Аня?
Костя фыркнул, злость улетучилась. Сестренка иногда
скажет — так скажет! Как говорится, хоть стой, хоть
падай.
Из ресторана они пошли в кино «Колизей», там шел
«Красавчик Джонни» с участием в главной роли Микки
Рурка. Оказалось, что этот американский популярный артист
им всем троим очень нравился. А после кино побрели по
Невскому через Аничков мост к Дворцовой площади, но
Костя, влюбленный в собор Спас-на-Крови, увлек их на
516
канал Грибоедова. Было одиннадцать вечера, темнее, по-
видимому, не станет. Отсюда можно мимо цирка, через
Литейный проспект пешком дойти до дома. После этой
красоты, а Санкт-Петербург этим летом был необычайно
светлым и чистым, даже вода в канале не была подернута
радужной пленкой нефти, не хотелось думать о плохом,
ворах, бандитах. Как только свернули с Литейного на улицу
Некрасова, там, в доме напротив сквера с памятником поэту,
жила Анна Снегина, прохожих совсем стало не видно, да
и машины уже проносились мимо не так часто, как на
Литейном. В подворотне у самого рынка послышался жен-
ский крик, его тут же заглушили мужские голоса. Костя
было замедлил шаги, глядя в темный провал арки, но де-
вушки потащили его за собой дальше.
— Я больше не хочу попасть в свидетельницы, —
заявила Аня Снегина. — Тут, возле рынка, все время
крутится разная шпана днем и ночью, у них свои по-
стоянные разборки. И женщины с ними пьяные. Нечего
туда и соваться.
— Я тоже так думаю, — поддержала подругу Оля.
Без всяких происшествий дошли до парадной ее дома. В
сквере бегал громадный, похожий на собаку Баскервилей,
ротвейлер. Он черной тенью метнулся к ним, но предосте-
регающий голос хозяина остановил его.
— Берг! — позвала Аня.
Пес степенно подошел к ней, медленно поднял массивную
голову, глаза его тускло блеснули.
— Берг, хороший! — Девушка потрепала непроявлявшего
никаких эмоций пса по шее в складках, издали поздоровалась
с хозяином — низкорослым пожилым мужчиной в плаще.
Когда они скрылись в парадной, сказала:
— Берг в апреле под вечер чуть не загрыз одного бандита.
Сунулся, идиот, к его хозяйке, когда та ведро относила к
мусорному баку — собаку, видно, не заметил. Женщина —
они живут двумя этажами выше нас — была в кожаной куртке,
бандит вытащил нож и велел снять куртку. Она закричала,
Берг примчался и молча бросился на бандита. Соседка рас-
сказывала, что тот месяц отлежал в тюремной больнице. Вот
это сторож!
— Наверное, такая собака и жрет много! — вставила
Оля.
И Костя снова подумал, что сестричка у него весьма
практичная особа!
— Жизнь-то дороже, — резонно заметила Аня.
По дороге домой им попалась компания из трех человек.
Молодые парни, модно одетые. Внимательно посмотрели на
Костю и Олю, но молча прошли мимо. Без традиционного
«нет ли у вас закурить?», после чего и начинается обработка
517
беспечного прохожего, осмелившегося бродить ночью по
улице.
— Понравилась тебе Аня? — спросила сестра. — Она
рассказывала, что с нее днем, у Финляндского вокзала, хотели
стащить новую шубу, но какой-то верзила с тупой рожей
помешал им... Вот уж не думала, что это был ты!
— Так и сказала: с тупой рожей?
— Так и сказала, — хихикнула Оля.
— А некоторые девушки утверждают, что у меня умные
глаза и лоб мыслителя.
— Наверное, льстят, Костик! — балагурила зловредная
сестричка. — Аня у нас в группе славится своей прямотой и
открове нностью.
— Ну и черт с ней! — сказал Костя. — Подумаешь,
принцесса!
— Самая красивая девчонка на курсе... После меня,
естественно!
— Это у нее ты собиралась отбить усача с «вольво»?
— Аня не терпит усатых, — сказала Оля, — она, как и я,
еще девушка. Стоит студенткам заговорить в перерыве между
лекциями об оргиях, в которых они принимали участие, как
мы, обозвав девочек «прошмандовками», гордо удаляемся.
Нам противно все это...— сестра сбоку заглянула ему в
глаза. — А фигурка у нее классная, верно?
— После тебя, естественно! — подковырнул ее брат.—
Значит, мы с Тамарой ходим парой?
— Не поверишь, но в нашей группе только мы двое из
девочек целомудренны! И нам это очень нравится.
— Я горжусь вами, — улыбнулся Костя.
— Я думаю, ты ей понравился, Костик, иначе она не
пошла бы в ресторан. Наша Анечка Снегина — девушка
строгих правил. Ненавидит порнографическую литературу, как
и я, не смотрит эротические фильмы — читает Монтеня,
Ницше, Шопенгауэра. Любимые писатели у нас — Сервантес
и Данге. Ну кто в наше время зачитывается до одури «Дон
Кихотом» или «Божественной комедией» Данте? Здесь наши
вкусы с ней расходятся, я люблю исторические романы,
французскую поэзию...
— У вас хороший вкус,— машинально ответил Костя.
Анна Снегина еще при первой встрече заинтересовала его,
но позже, занявшись на Янтарном птицефабрикой, встре-
чаясь там с Таней Беловой, он как-то забыл про девушку
в палевой шубке. После милиции ни он ей не позвонил,
ни она ему. А скоро он уехал в Великие Луки. И вот
сегодня они снова встретились в суде. И снова поразили
ее ярко-синие глаза, красивые пышные бронзовые волосы,
стройная, изящная фигурка. Она тоже была очень удивлена,
узнав, что ее спаситель — брат лучшей подруги, как она
518
назвала Олю. И в ресторан он повел их, чтобы побыть с
ней подольше, и к Спасу на Крови. Иногда он ловил на
себе ее изучающий взгляд, в общем-то, спокойный, если
не сказать, равнодушный, но все-таки какой-то интерес он
у нее вызвал?.. И сестра, конечно, заметила, что он не-
равнодушен к подружке.
— Завтра Аня придет к нам, я ее на обед пригласила, —
сказала Оля. — Родители ее в Москве по делам фирмы, так
что бедную девочку и накормить некому...
— Какие вы неженки! — вырвалось у Кости.
— Не забывай, братишка, мы только что с плеч скинули
летнюю сессию! Кстати, Аня все сдала на отлично.
— А ты?
— Я никогда не была первой в школе и здесь не
собираюсь у отличников оспаривать первенство, — в словах
девушки проскользнули презрительные нотки. Оля считала,
что кроме зубрежки существуют и другие способы раз-
вивать свой интеллект и стремиться к образованности.
А быть отличником — это своего рода спорт! Быть
первым во что бы то. ни стало. Но переусердствовавшие
спортсмены рано или поздно выдыхаются и наносят своему
здоровью, а в данном случае умственному, непоправимый
урон...
Довольно убедительная теория для бездельников, о чем
в свое время и сказал сестре Костя. Сам он тоже никогда
не был отличником, но в спорте старался никому не ус-
тупать. Сестра — женщина, и ей не понять отличие ум-
ственной физкультуры от физической. Сообразив, что в ба-
летной школе потребуется выкладываться на всю катушку,
она быстро прекратила в ней заниматься. И не помогли
уговоры матери, которая ее туда с большим трудом устроила,
пользуясь связями мужа — Василий Глебович тогда еще
работал в Смольном.
На своей лестничной площадке наткнулись на парочку:
совсем молоденькие, а смолят сигареты почем зря. На низ-
ком широком подоконнике бутылка из-под пепси — в ней
полно коричневых окурков. Костя хотел было их шугнуть
отсюда, но сестра дернула за рукав, показав глазами на
дверь у лифта, мол, соседи. Точнее, дочка соседей коротает
здесь белую ночь с парнишкой. У обоих вспухшие губы,
паренек всю помаду слизал, да и кофточка уже на груди
расстегнута...
Оля быстро вскипятила чай — теперь появились пласт-
массовые емкости с элементом, которые за три-четыре ми-
нуты закипали и сами отключались, издав музыкальный
сигнал, сделала бутерброды с колбасой и сыром. Мать спала
в своей комнате, а отец уже с полмесяца жил в доме
Глеба Мстиславовича в Спасском. Через два дня туда на
519
джипе отправятся Костя с сестрой, а отец должен со дня
на день вернуться в город. В отличие от своего отца Василий
Глебович не очень-то был приспособлен жить один. Готовить
не умел, за огородом ухаживать — тоже, вот рыбу наловчился
ловить. Иногда снимал с жерлиц довольно крупных щук.
На здоровье вроде бы и не жаловался, но был мрачен,
редко улыбался. Известие о том, что Глеб Мстиславович
принял сан и будет священником в селе Григино, воспринял
спокойно. Прошли те времена, когда поступки родного отца
казались Василию Глебовичу стариковским чудачеством. Те
боги, которым он искренне с детских лет привык покло-
няться и служить верой-правдой, вдруг в середине вось-
мидесятых, как глиняные идолы, рухнули с неба наземь,
подняв едкую архивную пыль. Да и пророчества отца стали
сбываться: Глеб Мстиславович никогда перед сыном не
скрывал своего отношения к большевикам, советской власти,
от которых, как и многие честные люди, сильно пострадал
в послевоенные годы. Хотя ему и вернули военные награды,
он никогда их не надевал, говоря, что они принадлежат
не ему, Ланскому Глебу Мстиславовичу, а Телятникову Егору
Анисимовичу... Так было написано в наградных дипломах
и орденских книжках.
Лишившись самозванных богов — теоретиков марксизма-
ленинизма, Василий Глебович ощупью шел к настоящему,
единому Богу. Теперь его часто можно было застать у дома
в тени с философской или религиозной книжкой в руках, да
и длительные беседы с отцом заставили Василия Глебовича
многое в жизни пересмотреть, подвергнуть переоценке быв-
шие незыблемые истины.
— Костик,— прихлебывая чай из фарфоровой кружки,
сказала Оля.— Ты не будешь против, если я приглашу в
деревню Аню Снегину?
Костя даже поперхнулся чаем, на глазах выступили
слезы.
— Кого? — выпучил он глаза.
— Ты что, брат, поглупел? — невинно взглянула на
него сестра. — Аня моя подруга, и мне будет веселее
с ней там.
- А... А...
— Ну, ну, рожай! — хихикнула Оля.
— Я говорю...
— Ты не говоришь, а мычишь!
— Родители отпустят ее?
— Аня старше меня на год, ей уже восемнадцать. Кто
ей может запретить? Она ведь со мной поедет, а не с
тобой. И потом там живет холостяк Петя Ванин, я их
познакомлю...
— С Петькой-губошлепом? — возмутился Костя.
520
— Так ты отзываешься о своем лучшем друге? —
с хитрой усмешкой покачала головой сестра. — О ком-
паньоне?
— Да она и не посмотрит в его сторону...
— Это ты судишь со своей точки зрения, а женщина
смотрит на мужчину совсем иначе, — невозмутимо философ-
ствовала Оля.— У Пети хороший характер, он не жадный,
на такую красивую девушку будет смотреть, раскрыв свой...
широкий рот! Полностью попадет под ее влияние и станет,
если они поженятся, типичным подкаблучником. А женщины
обожают мужей-подкаблучников!
— Откуда ты это все знаешь? — подивился Костя.—
Какая специалистка!
— Наш папа — типичный «подкаблучник», а живут они
с мамой — можно позавидовать...— она прищурилась на
брата.— Зато тебе это не грозит — ты никогда не будешь
подкаблучником, Костик!
— А кем же я буду? — попался он на удочку.
— Каблуком! — рассмеялась она. — Солдатским сапогом.
Как она у вас называется? Кирза?
— А ты знаешь кто? — не остался брат в долгу.—
Шпилька! Туфля на шпильке!
— Слава Богу, а то я думала, ты совсем чувство юмора
растерял...
— Вообще-то я не против, что есенинская Анна Снегина
поедет,— улыбнулся он.— Понятно, тебе будет веселее с
ней... Сама знаешь, какое там озеро, лес!
— Пой, братец, пой! — сказала сестра.— Я ведь тебя
насквозь вижу — ты совсем не умеешь хитрить! Сам рад без
памяти, что я ее уговорила, разве не так?
— Я же тебя не просил?
— Костик, не проморгай свое счастье.
— Счастье? — усомнился он.— Ну, не знаю! Счастье в
палевой шубке...
— В чем?
— Я пошел спать, сестренка, — сказал он.
Лежа на своем диване, Костя улыбался от уха до уха:
молодец Олька! Ему бы и в голову не пришло пригласить
Аню Снегину... Неужели действительно у него все на физио-
номии написано? Но он и сам толком еще не знает, что
значит для него эта глазастая стройная блондинка с незави-
симым, гордым характером. Таня Белова куда-то отодвину-
лась, он здесь ни разу о ней и не вспомнил. И ее биотоков
не ощущал. И потом, когда она прибежала на птицефабрику
и завопила: «Спасите Бормана!», ему было неприятно. И он
даже рад, что не пришлось связываться с расправившимися
с ним парнями-рэкетирами. Хорошо, что они восвояси уб-
рались. По тому, как вел себя Сема Борин, было ясно, что
521
он сам по уши в дерьме! Но хорошо он смотрелся с
привязанным к мошонке кирпичом!..
Костя не сдержался и засмеялся. И тотчас возникла на
пороге его комнаты сестра с кухонным полотенцем через
плечо и голубой чашкой в руке.
— Расскажи, Костя, что тебя так рассмешило? — с
истинно женским любопытством потребовала она.
— Завтра,— сказал он.— На ночь такие страсти не
рассказывают! Тебе кошмары, шпилька, будут сниться.
— Спокойной ночи, каблук, — сделала изящный реверанс
Оля и, встряхнув черными с глянцевитыми бликами длинными
волосами, гордо удалилась.
11. Такая у них работа.*.
Есть на белом свете люди, которые всем завидуют,
ни о ком никогда доброго слова не скажут, ни за что
готовы предать любого. Такие люди ненавидят даже тех,
кто сделал им доброе дело, помог, выручил из беды.
Иногда за все это платят черным злом. У таких людей
нет друзей, любимых женщин, но зато разных знакомых,
так называемых приятелей, — масса. И на лицах этих
людей не написано, что они отпетые негодяи, наоборот,
чаще всего они источают добродушие, рьяную готовность
выслушать тебя, даже дать вроде бы полезный совет.
И внешне выглядят симпатичными, милыми в обращении
с людьми... А злоба, зависть, ненависть у них надежно
запрятаны глубоко в их черных душах, если душа вообще
у них есть.
К таким людям и относился Сема Борин, по меткому
прозвищу Борман. Правда, ближайший помощник Гитлера
до глубины души возмутился бы таким сравнением! Никто
не знал, откуда родом Сема, не помнили, как он появился
в Великих Луках. До 1990 года сменил несколько про-
фессий, связанных с торговлей, а в 1995 году открыл
собственный бар при одной из городских гостиниц. Сам
стоял за стойкой, ловко наливал водку, коньяк, подавал
легкие закуски. К знакомым присаживался опрокинуть
стаканчик. В баре всегда играла музыка, можно было
посмотреть видеофильмы, в основном полупорнографи-
чёского содержания. Других Сема не признавал. Толстый,
розоволицый, усатый, с небольшими карими глазами, с
глянцевитой плешью на макушке, Сема Борин работал
весело, сноровисто, со многими здоровался за ручку. Для
важных гостей бармен держал под стойкой фирменную
водку, марочный коньяк, лучшее пиво. Публика в баре
бывала разная. Именно здесь он и познакомился с Таней
Беловой. Яркая женственная блондинка с бледно-голубыми
522
глазами и стыдливой улыбкой сразу понравилась ему.
Впрочем, ему все нравились. Сема был неравнодушен
ко всему женскому полу: мог переспать с блондинкой,
брюнеткой, рыжей, толстой или худой, молодой или по-
жилой. Умел к любой тут же подобрать ключик, дого-
вориться о встрече вечерком, а для экстренных случаев
имел темную кладовку при баре, где на ящиках из-под
водки лежал свернутый в рулон полосатый тюфяк с про-
стыней. Его можно было в мгновение ока развернуть,
и пошло дело... Знающие себе цену женщины, конечно,
не пойдут с ним в кладовку, а командировочные, под-
выпившие у него в баре молодки иногда давали себя
увлечь туда, не совладав с его могучим напором. Он
быстро в таких случаях закрывал изнутри бар, повесив
табличку: «поехал за товаром», выключал магнитофон и
ненадолго уединялся с дамой в кладовке. В его поспешной
суетливости было что-то петушиное.
От Тани Беловой — прежде чем впервые овладеть
ею, он напоил ее польским ликером «Амаретго» — Сема
Борин и узнал про купленную за доллары птицефабрику,
канадское наследство, роскошные джип и микроавтобус,
появившиеся в Спасском. Зависть мгновенно завладела
его черным сердцем, ему самому захотелось посмотреть
на все это. И особенно на сестру питерского фермера.
Сема снимал в великих Луках у одного алкоголика, жи-
вущего в деревне у родственников, однокомнатную квар-
тиру, подумывал и о том, что и ему было бы неплохо
приобрести дачу. Под этим предлогом он и наведался
с Таней в деревню. Константин Ланской был в Петербурге,
а все еще находящийся в эйфории Петр Ванин, с которым
пронырливый Борман сумел познакомиться в Великих
Луках, показал ему свое хозяйство на территории бывшего
пионерлагеря «Строитель». Сема пообещал, что как только
птицефабрика начнет давать продукцию, он будет ее по-
стоянным клиентом. Задумал коптить на колбасном про-
мкомбинате тушки кур и подавать к водке и пиву в
баре, где у него был большой холодильник. Петр, конечно,
не возражал... Сема Борин был первым потенциальным
оптовым покупателем.
Вторая встреча с компаньонами у Бормана состоялась
в тот памятный день, когда его на Янтарном прихватили
рэкетиры, «раздели и разули» «фольксваген», привязали
его, Борина, к смолистой сосне и сотворили с ним
такую подлую штуку... Петр и Костя его освободили,
даже довезли до дома, но то, что они видели его позор
и унижение, преисполнило Бормана к ним вместо бла-
годарности черной ненавистью. Хорошо еще, что он убедил
их не обращаться в милицию, не то были бы куда
523
большие неприятности... Сема Борин сам был кругом
виноват: нахапал в долг под проценты около пятидесяти
миллионов рублей, а потом, закрыв бар, исчез из Великих
Лук, решив заняться более, на его взгляд, выгодным
бизнесом в Витебске, где у него были знакомые торгаши.
Но белорусские дельцы быстро раскусили Бормана, пой-
мали на мошенничестве и, конфисковав приготовленный
для доставки в город Брест товар, с позором выставили
из Витебска, немного попортив круглую физиономию. А
в Великих Луках его уже ждали обманутые... С креди-
торами он кое-как разобрался, выложив им поднакоп-
ленную ранее валюту, а теперь деятельно поправлял свои
пошатнувшиеся коммерческие дела в баре при гостини-
це. Бар был в этом здании, но имел отдельный вход.
В узкой вытянутой комнате с настенными бра было и
всего-то с десяток столиков, но посетителей всегда хватало.
И были они самые разные...
Если одни кредиторы удовлетворились расчетом, то Босс,
хорошо знавший Бормана и пользующийся его баром, как
своим офисом, решил проучить беглеца. Босс не прощал
своим знакомым никакого надувательства. Вот Сему и про-
учили на озере Янтарном, причем те самые парни, что
часто пили у него в баре. А «капнуть» на Босса Борман
никогда бы не решился. Босс был скор и на более жестокую
расправу...
В этот июльский солнечный день, стоя за прилавком,
Сема Борин готовил миксером три коктейля. И посе-
тителей в баре было всего трое. И были они не кем
иными, как теми самыми рэкетирами, что надругались
над его машиной и им, Сеней, на Янтарном озере пару
недель назад. Борман на них обиды не таил: он мог
злом ответить на добро, но на зло не знал, как и
отвечать. По натуре он был миролюбивым, трусливым
человеком, ему всего-то двадцать пять лет, а вот уже
неумеренным пьянством, что редкость для барменов, и
беспутным образом жизни отрастил брюхо и заработал
самую, что ни на есть развратную плешь на макушке,
ладно бы волосы отступили со лба, так нет, на лбу
они были густыми и даже курчавились.
Рэкетиры попросили его закрыть дверь изнутри, им
нужно было обсудить под коктейли какие-то свои темные
дела. Такая уж у барменов должность, что посетители, под-
выпив, не отличают их от мебели, распускают языки и
говорят то, что в иных обстоятельствах не стоило бы делать.
Семе они сразу объяснили, что выполняли поручение своего
«босса», лично к нему, Борману, не имеют никаких пре-
тензий — рассчитался с Боссом, и снова для них Сема
друг и брат...
524
Сема, конечно, не разделял их мнения, но добродушно
улыбался в усы, угодливо подносил на подносе крепкие
коктейли.
— ...джип у него классный! — говорил один из них —
рослый с короткой красной шеей парень, нос у него чуть
повернут набок, одну бровь пересекает шрам. Явно из бывших
боксеров или драчунов. Светлые волосы коротко пострижены,
хрящеватые уши плотно прилегают к голове с мощным
затылком. Его кличут Болт. Личность, известная в городе:
силен, как бык, скор на кулачную расправу. Рука у него
тяжелая. У Босса он — правая рука. Если в дело включается
Болт, значит, дело серьезное. Пустяками он не занимается.
Может загореться у конкурента ларек или магазин, не по-
действует — конкурент неделями будет отлеживаться в го-
родской больнице. Почему его так прозвали — неизвестно,
но сам Болт, подвыпив, с ухмылкой намекает, что обладает
таким мужским достоинством, которое Семе Борману и не
снилось... Болт самолично привязывал ему кирпич к самому
нежному месгу. Болтом его называли приятели и, наверное,
Босс, а Борин величал его Леней. Фамилии не знал, как и
большинства своих посетителей из этого темного и страшного
мира.
Остальные двое были не столь колоритными, как Леня
Болт. Эти у него на подхвате: Толик Сивый и Гриша
Жук. Обычные парни в спортивных костюмах «адидас»
и грязных растрескавшихся кроссовках. Сивый, с длинным
невыразительным острым лицом и треугольным подбо-
родком, длинные волосы у него всегда слипшиеся и
спускаются на уши. Гриша Жук — черноволос, круглолиц,
с висящими до подбородка баками. Глаза маленькие, так
и шныряют туда-сюда.
— ...когда в Зеленой Зоне замочили Бубнова (это бизне-
смена, привезшего из Германии оборудование для птицефаб-
рики), так жена его продала Петьке Ванину за кучу баксов
участок с фабрикой,— лениво говорил Болт.— Мы хотели
ее перехватить с капиталом, но в самый последний момент,
сука, выбросила поездной билет и улетела на самолете в
Москву. И с ней были два лба под потолок. Не из наших,
видно, из столицы пригласила.
— Ну и что джип? — подал голос Гриша Жук.— Я
его видел — обалденная машина! Такую не угонишь —
заметная.
— «Мерседес»,— вставил Толик Сивый. Он знал все
известные марки машин. — У них еще и микроавтобус,
«вольво», кажется.
— Не «вольво», а «форд-транзит», — заметил Сема, жужжа
за стойкой электрическим миксером. За его спиной поблес-
кивают винные бутылки.
525
— Откуда знаешь? — покосился на него Леня Болт. Глаза
у него светлые, холодные. Неприятный взгляд. Такой еще
называют змеиным.
— Видел, — ухмыльнулся Борман.— Даже ехал с ними
на джипе в тот самый день, когда вы со мной сотворили эту
нехорошую каку! Ну, зачем вам нужно было кирпич привя-
зывать?
— А ты у Жука бабу из-под носа увел...— хохотнул
Болт. — Это была его, Гришкина, идея. Он вообще хотел тебе
херок-топорик кусочками отхватить, да я отговорил... Жив-
здоров, чего еще? Могло быть и хуже, не отдай Боссу баксы.
Сам знаешь, какой он крутой!
— Да, а что там еще за люди, на этой птицефабрике? —
поинтересовался Толик Сивый.
— Там сейчас народу много,— ответил Сема.— Весь
выводок Ланских: Костя, его сестра Оля с подружкой. Наняли
рабочих для монтажа птицефабрики. А девочки, скажу я
вам... — он даже облизнулся. — Перший сорт!
— Когда пустят-то? — полюбопытствовал Болт.
— Грозят курами и яйцами весь город завалить! — ус-
мехнулся Борман. — Я у них тоже буду отовариваться, если
дело пойдет.
— Петька Ванин воевал в Чечне, — заметил Гриша Жук. —
Говорят, орденом награжден.
— Может, ствол привез оттуда? — вставил Толик
Сивый.
— Этот Костя Ланской — опасный тип, — сказал Сема
Борин. — Я видел, как он с гирями играет! Вместе с Петькой
воевал в Грозном. Десантник или омоновец. Кулаки, как
кирпичи,— вспомнив про кирпичи, Борман нахмурился и
отвернулся от компании.
— Сема, а ты зря обижаешься, — хихикнул Гриша Жук. —
Это грузило тебе только на пользу пошло... Ребята, поглядите,
у него даже джинсы спереди оттопыриваются!
— Сволочи, — довольно мягко упрекнул их Борман.
— Так есть ствол или нет? — спросил Болт.
— Надо будет у Тани спросить,— пожал плечами
Сема.
Слышал он о Ланских от Тани Беловой, которой
много рассказывала о сыне Ирина Анатольевна. Таня и
она брали молоко у одной женщины в Спасском, где
и познакомились.
— Эту птицефабрику хотел купить наш Босс, — заговорил
Болт, прихлебывая из высокого стакана коктейль. — Но вдова
кокнутого фермера заломила такую цену... Босс бы обломал
ее, за полцены баба отдала бы, но тут влезли эти... Петька
Ванин с приятелем. Кто мог знать, что у них столько баксов?
Мне бы такого богатенького дедушку из Америки!
526
— Из Канады,— вставил Борман.
— А мой дед пьяный в Ловати под лед провалился
прошлой весной, — сказал Толик Сивый.
— С ними лучше не связываться,— осторожно стал
прощупывать своих клиентов Борман. — Вряд ли они вам и
дань будут платить! Там, в Чечне, они с убийцами и бандитами
имели дело. Оба были ранены.
— Нам-то что до них? — хмыкнул Болт. Пусть голова у
Босса болит. Сдается, что ему эта фабрика до фени. Он хотел
купить участок, оборудовать там русскую баню с сауной,
открыть ресторанчик и принимать крутых лохов со всей
округи. Доходное место. Янтарное — это у нас Швейцария!
Говорят, там даже судаки и утри водятся?
— Судаков мне приносили, а про угрей не слышал, —
сказал Сема Борин. Видя, что парни захмелели, он за свой
счет выставил им бутылку «Смирновской», бутерброды с
копченой колбасой, подсел за их стол, чокнулся, а когда
все выпили, напустил на себя несчастный вид и заныл:
— Ребята, вы же мне вместо фирменных колес вернули
лысую резину от «жигуленка». За мной не заржавеет —
отдайте фирменную, а?
— Твоя резина тю-тю-ю-ю, — ухмыльнулся Толик
Сивый. — Мы же ее в тот же день загнали дальнобойщику
на трассе, как и твой магнитофон с динамиками.
— Куда же теперь мне ее, на свалку?
— Не прибедняйся, Борман! — хохотнул Болт. — Сдела-
ешь пару рейсов в Белоруссию — и новую машину купишь.
Теперь иномарки недорого стоят.
— А вы снова «разденете»? — уныло посмотрел на него
Сема.
— Не ссорься с Боссом,— посерьезнев, сказал Болт.—
Он сразу раскусил, что ты смылся из города, когда туг
распустили слух, что тебя замочили в Бресте. Нашел, кого
дурачить! Да он тебя и под землей нашел бы, мудак!
— Отдал бы я ему бабки,— ответил Сема.— Просто
был на мели. Сорвалась одна крупная сделка, потом товар
накрылся... Думаете, там, в Белоруссии, мало рэкетиров?
Стригут транзитников почем зря! Снимают доллары прямо
в очереди на границе с Польшей. Не дашь — всю резину
порежут.
— Молодец, Сема, не разбавляешь водку! — опрокинув
в себя рюмку «Смирновской», похвалил Гриша Жук.
— Для хороших клиентов... — полыценно развел руками
Борман. Маленькие глазки его заблестели, круглое белое лицо
лоснилось. — Разве я вас напаривал когда-нибудь?
— Попробовал бы! — повертел в руках плоскую красивую
бутылку Леня Болт. — Твой бар, Сема, в самом центре, знаешь,
сколько на него охотников? Моли Бога, что Босс тебя простил,
527
не то пулей бы вылетел отсюда. Да и вообще из города!
Нашел, с кем козни строить: с Боссом!
— Я уважаю Сергея Дмитриевича, — вставил Борман.
— Уважаешь, а бабки зажал? — нажимал охмелевший
Болт.
— Я и исчез-то из Лук, чтобы бабками разжиться,—
оправдывался Сема. — Да Сергей Дмитриевич все знает. Дурак
я, что ли, с ним залупаться?
— Ты не дурак, а дешевый блядун. Это... мою девчонку,
раздолбай, больше в кладовку не затаскивай, — хмуро заметил
Гриша Жук.— Про тебя, козла вонючего, слава идет, что
можешь запросто триппером или трихомонадой наградить
любую...
— Врут, паскуды! — встрепенулся Борман. — У меня друг
врач-венеролог. Просто хожу к нему проверяться, мало ли
что? СПИД и все такое. Говорят, сифилис появился... Поза-
вчера только кровь на анализ сдавал.
— Точно, на сифилис тебя проверяли,— авторитетно
сказал Толик Сивый. — В городе уже с десяток баб загребли
в барак с сифилисом.
— Ежели и близко подойдешь к моей бабе — убью! —
грозно завращал темными глазами-пуговками черный Гриша
Жук. — Она, сука, за бутылку «Амаретто» на садовой скамейке
любому даст. Уж сколько раз блядюшку учил!
— Слаба твоя Нюрка на передок, Гриша, — заметил
Толик. — Найди другую! Что их, мало в городе?
— Заткни свое хайло, онанист! — огрызнулся Жук.
В дверь забухали с улицы. Борман вскочил со стула, чуть
отодвинул плотную занавесь, посмотрел в щель и повернул
к парням озабоченное усатое лицо:
— Лейтенант с сержантом — милиция, — негромко со-
общил он.
— А что нам милиция? — хмыкнул Болт.— Сидим,
выпиваем...
— Открывать? — спросил Борман.— Или сказать — на
обеде?
— Их не проведешь, — заметил Гриша Жук.
— Не угощай мусоров «Смирновской»,— предупредил
Толик Сивый. — Им сойдет и Торопецкая.
Болт не поленился, тоже подошел к окну, выглянул.
— Сема, открывай! Это же наши кореша... Есть у тебя
еще «Смирновская?» Выставляй бутылку, потом разберемся...
— Пить с мусорами? — поморщился Сивый. — Я лучше
пойду выкупаюсь.
— Не рыпайся, Толик,— прикрикнул на него Болт.—
Сиди и пасть свою не разевай, пол?
— А водку пить буду... носом, что ли? — сострил тот и
громко рассмеялся.
528
12. Босс
Ружье было черным, легким, с передергивающимся за-
твором. Из него можно было произвести подряд шесть вы-
стрелов. И фирма известная — «Ремингтон», 12-й калибр.
Боссу привезли его из Санкт-Петербурга. Обошлось оно
ему более, чем в два миллиона, одних фирменных патронов
было на три сотни тысяч. Впрочем, деньги для Босса не
имели никакого значения, потому что он был одним из
самых богатых людей в округе. Типичный «новый русский»
занимался самым разнообразным бизнесом, имел несколько
доходных магазинчиков, ларьков, прикупил порядочно акций
приватизированных предприятий, был совладельцем двух
торговых фирм, имеющих связи с поляками и немцами. В
Великие Луки Сергей Дмитриевич Квашнин приехал два
года назад, до этого жил в Витебске, но местные мафиози
из националистов объявили ему войну. После того как за
одну ночь сгорели два магазина и переполненный импорт-
ными товарами склад, он быстро свернул все свои дела в
негостеприимной Белоруссии, где он и родился, и пере-
брался в Великие Луки, предварительно «наведя большой
шорох» своим врагам. Так что они тоже почешутся. В зе-
леном городе на реке Ловати у него было много знакомых,
свой торговый бизнес он и начинал с того, что завозил
из Белоруссии сюда дешевые продукты, водку, промыш-
ленные товары. А когда в богатой Белоруссии все вздорожало
и вместо денег запрыгали по прилавкам обесценивающиеся
«зайчики», стал из России привозить туда пока еще дешевую
у нас водку и другие товары. Позже, крепко встав на ноги,
Сергей Дмитриевич перестал заниматься мелочевкой — у
него для этого были другие люди. Хорошую прибыль при-
носила продажа заграничных машин, которые пригоняли
из западных стран потоком, пошли оттуда и оптовые по-
ставки продуктов, промышленных товаров — это когда за-
работали совместные деньги. В общем, к лету 1995 года
Босс мог позволить себе и отдохнуть. Побывал на хваленых
Канарах-Канареях, спустил несколько тысяч долларов в
Монте-Карло, внутренне гордясь тем, что здесь когда-то
играл в рулетку сам Федор Михайлович Достоевский. Мог
съездить в Штаты, Японию, но после сообщений о много-
численных катастрофах и угонах самолетов террористами
как-то не захотелось пересекать по воздуху моря-океаны.
Вот если бы на пароходе... Природу Квашнин любил, каждый
сезон выезжал с приятелями-охотниками пострелять на озе-
рах уток, а по первой зимней пороше — зайцев и лис.
В прошлом году завалил несколько кабанов и даже одного
лося...
529
Но нынче Босс приехал на «вольво» на озеро Янтарное
не на охоту, а просто опробовать новенький «ремингтон».
С ним были бармен Сема Борин, Леня Болт и Гриша
Жук. День стоял солнечный, на озере у берегов в камышах
виднелись всего две лодки с растопыренными во все
стороны удочками. Хотелось Боссу и взглянуть на пти-
цефабрику, которую он проморгал из-за этой чертовой
бабы! Кто бы мог подумать, что она найдет в Великих
Луках покупателя, который выложит двадцать тысяч или
даже больше баксов? Местные бизнесмены не решились
бы перебежать дорогу Квашнину. Петра Ванина он знал,
но никогда всерьез как конкурента не воспринимал: кишка
тонка у него была против него, Босса! Кстати, прозвище
Босс ему нравилось, так называли в штатах крупных
бизнесменов, главарей мафий... В наше беспокойное время
просто необходимо, чтобы твое имя внушало трепет и
страх у других, будь это мелочь пузатая или конкуренты.
Конечно, с крупными бизнесменами Квашнин не зади-
рался, предпочитал жить с ними в мире и по возможности
в дружбе. Под «дружбой» подразумевалось мирное сосу-
ществование на общей территории. Совместный отдых
на турбазах, охота, иногда выпивка. Когда Сергей Дмит-
риевич сообщил знакомым, что собирается купить не-
действующую птицефабрику на территории бывшего пи-
онерлагеря, никому и в голову не пришло возразить.
Дела Босса — его дела. У него были свободные деньги,
и он хотел их вложить в недвижимость. Да и сама
идея создания там турбазы для богатых казалась заман-
чивой. К убийству бизнесмена Босс не имел никакого
отношения — тут поработали приезжие гангстеры, у ко-
торых был зуб на фермера, — он, Квашнин, не любил
мокрых дел — его молодцы могли любого в городе
проучить, но чтобы убить? Этого он не допускал. Зачем
осложнять отношения с органами правосудия? Чаще всего
разные грязные дела случаются, как говорится, на заре
бизнесменской юности, а когда человек разбогател, рас-
поряжается уже сотнями миллионов рублей, он думает
о том, как лучше легализовать свой бизнес, узаконить
его, таким человеком овладевают и честолюбивые помыслы:
хорошо бы стать членом городского Управления, а в
выборную кампанию и попытать счастье проскочить в
Думу?..
— Выставил ровно шесть штук, — перебил мысли Босса
Гриша Жук. Он на травянистом возвышении — здесь берег
круто вздымался вверх, где росли огромные сосны и стояли
для отдыхающих почерневшие чурбаки — расставил в ряд
пустые пивные банки.
— Не близко? — спросил Босс, поднимая ружье.
530
— Могу подальше переставить...
— Ладно, не суетись, — сказал Босс и, прижав приклад
к плечу, стал Целиться в крайнюю блестящую на солнце
зеленую банку «Бавария».
Леня Болт сидел на берегу на чурбаке ближе к воде и
курил. Ожидая выстрела, он даже глаза прикрыл. Однако
Босс, очевидно, чтобы продлить удовольствие, не спешил
нажимать на крючок. Опустив ружье на согнутую в локте
руку, повернул крупную голову к Леониду:
— А ты знаешь, Леня, эта сестричка Кости Ланского
прямо с обложки журнала «Плейбой»! Фигурка, грудь,
глаза!
— А мне больше нравится ее подружка — Аня Снегина, —
сказал подошедший Сема Борин. Он был в уже несвежей
белой махровой рубашке с открытым воротом и коротких
шортах, на ногах белые кроссовки. Карие глаза его поблес-
кивали, будто разбавленные дегтем, на губах под усами —
плотоядная улыбка. — Я люблю блондинок.
— Сема, про тебя в городе говорят, что ты пьешь все,
что горит, а трахаешь все, что шевелится,— усмехнулся
Босс.
— Враги, завистники,— убежденно заметил Борман.—
Уж для себя-то я в баре всегда могу выбрать фирменное
пойло! А вас, Сергей Дмитриевич, хоть раз угощал некачест-
венной водкой или коньяком?
— Попробовал бы! Я тебе бутылку в задницу бы засу-
нул! — хохотнул Босс.
Гриша Жук со скучающим видом стоял неподалеку и,
прищурившись от солнца, смотрел на озеро. Он вчера пере-
брал, что случалось с ним нередко, и теперь с нетерпением
ожидал, когда Босс отстреляется и он достанет из «вольво»
плед, корзину с прекрасной закуской — Квашнин — гурман,
и у него все самое вкусное — а из портативного автомо-
бильного холодильника бутылку «Абсолюта», упаковку им-
портного пива.
— Болт, сходи в Спасское, если Татьяна на даче — доставь
сюда, — распорядился Босс.
— Принести под мышкой? — ухмыльнулся Леня, затап-
тывая ногой окурок.
— Килу наживешь, Болт! — хихикнул Гриша Жук.— У
Тани одна задница на два пуда потянет!
— А ты откуда знаешь? — нахмурился Босс. Он не терпел,
чтобы к его женщинам «шестерки» проявляли повышенное
внимание.
— Так видно же, — почувствовав свою промашку, сказал
Жук. Этот, в отличие от своих дружков — Болта и Сивого,
слыл в их компании ходоком по женской части. Борман ему
частенько поставлял своих загульных клиенток.
531
— Твое дело — подать, принести, догнать, — сурово
заметил Босс. — А на чужих баб — грех заглядываться. Или
ты неверующий?
— Как это, неверующий, — хихикнул Болт. — Он в сель-
ских церквях иконы и свечные шандалы воровал!..
Леня Болт напрямик через лес отправился в Спасское,
Гриша Жук, присев у воды, следил за полосатым щуренком,
затаившимся у лопушины. Босс любовно разглядывал свой
«ремингтон», а над Янтарным, отражаясь в нем, плыли
облака.
Квашнину тридцать три года, как он хвастливо говорил,
у него возраст Иисуса Христа, правда, ему как-то и в
голову не приходило, что Сын Человеческий в этом
возрасте был распят на Голгофе. Потом, конечно, воскрес,
но он' — Бог, а люди, отдавшие Богу или дьяволу
душу, не воскресают... Высокий, плотный, но не ожи-
ревший, Сергей Дмитриевич обладал вполне располагающей
внешностью: немного удлиненное смуглое лицо с не-
большими, но выразительными темно-серыми глазами, су-
хими губами, красиво очерченным подбородком волевого
человека, каштановые волосы он зачесывал набок. Пред-
почитал стричься у самых лучших мастеров, употреблял
только французский одеколон или лаванду. Модно оде-
вался. В нынешнюю жару на нем были ослепительно
белые полотняные брюки, фирменная зеленая футболка
с надписью «Спорт», на запястье — квадратная «сейка»
с голубым циферблатом стоимостью за миллион, на ногах
легкие кожаные мокасины. Кроссовки Босс не носил,
говорил, что в них ноги преют. Лучшим подтверждением
этого заявления был Сема Борин — от его ног за
версту несло вонючей прелью. Борман вообще редко
мылся: круглое симпатичное лицо его, на котором «пере-
бор» никогда не оставлял свои следы, всегда было свежим,
розовым. Самое большое, что Сема позволял себе утром —
это сполоснуть глаза, выдавить на палец пасту и протереть
неровные зубы. Не любил русскую баню, сауну, а вот
купаться мог хоть весь день, если выезжал в компании
на природу. На стесняясь девиц — правда, его подруг
этим не смутишь, — купался голым, сверкая толстыми
белыми ягодицами.
Из всей этой компании Квашнин был самым предста-
вительным, высоким, элегантным. Голос у него звучный,
выразительный, слова не коверкает. Производит впечатление
вполне интеллигентного человека, что совсем не типично
для малообразованных провинциальных дельцов. В простор-
ной квартире у него много книг, особенно детективов и
фантастики — эти книги больше других бросались в глаза
в магазинах и на развалах. Детективы читал с удовольствием,
532
а фантастику — лишь тогда, когда нужно было поскорее
заснуть. Из детективов черпан для себя ценные сведения:
как жить в мире с милицией, как расправляться с наглыми
конкурентами, как обезопасить свое дело и себя от люби-
телей «снять дань». И как поставить себя в мире бизнеса
и рынка на первое место. Молодцы авторы! Они въедливо
в своих повестях и романах все объясняли и показывали
широкому читателю, в том числе и преступникам, как в
современных условиях нужно грабить, защищаться, подку-
пать и убивать...
. Был он разведен, бывшая жена с дочерью жили в
Витебске. Он им оставил двухкомнатную квартиру и ис-
правно пересылал деньги. На алименты жена не подавала.
Квашнин никогда не был скупердяем. Не курил, пил
редко, и только самые хорошие напитки. Нельзя было
сказать, что он сексуально озабочен: любовниц, конечно,
имел, но любви пока ни к одной из них не испытывал.
Одно время ему нравилась Таня Белова, наверное, с
полгода тянулся их роман, потом подвернулась приезжая
из Питера артисточка и закрутилось, понеслось! Но в
Великих Луках она долго не задержалась: позвонил зна-
комый кинорежиссер с «Ленфильма», и миниатюрная боль-
шеглазая артисточка, наплевав на его миллионы, упорхнула.
Фильм с ее участием так и не вышел на экраны, два-три
раза она позвонила ему, но он уже остыл. Это все
случилось совсем недавно. Таня, которой он как-то по-
звонил на работу, сказала, что у нее есть парень —
Костя Ланской. И еще, что у нее есть гордость: артисточку
она ему пока прощать не собирается. Таню ничего не
стоило бы и уломать, но что-то и к ней особенно не
тянуло. Раздражала ее глупая мнительность: «Ты, Сережа,
меня мысленно не звал, я тебя не чувствую...» Или:
«Сережа, ты сегодня чужой, я не ощущаю твои флюиды...»
Ладно бы, если бы она только болтала, так нет, втемяшит
себе в башку, что «не чувствует, не ощущает!» и обязательно
«прокрутит динамо!» Уж если она «не чувствует», ее не
уложишь в постель! Сколько раз договаривались встретиться
у него: сидит, ждет, в холодильнике хорошая водка, пиво,
закуска, а она не придет. Кстати, эта необязательность свой-
ственна многим великолучанам и великолучанкам. Как де-
ловой человек, Квашнин не терпел необязательности и тре-
потни, особенно в делах. Туг ведь чаще всего большие
деньги замешаны. Борману он преподал хороший урок! Те-
перь ходит кругами вокруг него и угодливо улыбается в
черные усы. А то взял в долг деньги, пообещал такого-то
вернуть — и исчез! Да еще слух распустил, что его убили...
Не он, конечно, а его знакомые. Накличет на себя, что
и впрямь замочат. Партнеров можно было всегда поставить
533
на место, а вот как быть с красивой женщиной? Подослать
Леню Болта или Толика Сивого? Это неблагородно, ниже
его достоинства. У Тани Беловой ему нравилось ее рос-
кошное белое тело, круглые девичьи труди, ласковость в
постели, нервная страстность... Все это возбуждало, хотя
можно и усомниться: Таня умела напустить мистического
туману! Губы произносят нежные слова, а холодные голубые
глаза иногда пустые. И эти ее конвульсивные вздрагивания
в постели, когда прикоснешься к ней,— не наигрыш ли
все это? Он ни разу не почувствовал, что доставил ей
по-настоящему удовольствие. Ее вскрики, стоны, переворо-
ты, частые-частые поцелуи — все это будто из порногра-
фического кино. А может, так оно и есть? Он уже не раз
ловил себя на мысли, что многие девушки копируют в
постели бесстыжих «героинь» порнофильмов.
Олю Ланскую с ее подругой Аней Снегиной он впервые
увидел в Великих Луках в сквере у драмтеатра. Две
высокие стройные девушки стояли у бюста Рокоссовского
и читали на круглом гранитном цоколе пространную над-
пись. Одна блондинка с бронзовыми волосами, другая —
брюнетка. Что-то в них было такое, что отличало от
местных девушек, которые тоже умели модно и нарядно
одеваться. Так экзотические птицы отличаются от при-
вычных. Было тепло, в сквере гомонили воробьи, а по
улице Ленина проносились машины. В Луках теперь тоже
можно было увидеть много заграничных машин, при-
надлежащих горожанам. Естественно, богатым — «новым
русским». Оля была одета в короткую белую юбку, высоко
открывающую ее стройные ноги, и джинсовую рубашку
с карманчиками, Аня — в «варенках» и тонком коричневом
свитере. Золотистые волосы спускались ей на плечи. В
сквере сидели несколько молодых мамаш с детишками
в колясках. Солнечные зайчики прыгали по никелиро-
ванным колесам.
Сергей Дмитриевич остановил свой серебристый «вольво»
возле киоска, чтобы купить американских сигарет «Кенг» или
«Филипп Морис». Знакомиться на улице он не любил, больше
того, привык, чтобы ему приводили в офис местных прелест-
ниц. По этой части большими специалистами были Сема
Борин и Гриша Жук. будучи хорошо осведомленным о ре-
путации Бормана, с его девушками, особенно если тот успел
уже с ними переспать, Босс предпочитал дел не иметь.
Постельные «подарки» ему совсем ни к чему. За два года
жизни в этом городе он уже более-менее знал, если и не
всех лично, то уж наглядно — это точно, почти всех красивых
девушек и женщин. А эти две у памятника прославленному
полководцу явно были нездешними: скорее всего, столичные
штучки.
534
На «вольво» ездил один, без телохранителя — Великие
Луки не такой уж огромный город, чтобы не знать,
угрожает кто-либо тебе или нет. Этим летом здесь было
относительное затишье: разборок между бандитами не на-
блюдалось, крупные бизнесмены вроде бы пока тоже ла-
дили между собой, но а мелкие драки, участившиеся
квартирные кражи, повальные ограбления дач и ларьков —
все это обычные приметы нынешнего времени. Есть из-
вестная большая река Ловать, а есть загаженная мутная,
зловонная Лазавица, что протекает рядом с автобусной
станцией. Так вот, Ловать — это мир крупных бизне-
сменов, а Лазавица — всякой мелочи, швали, ворья.
Это сравнение Сергей Дмитриевич сам придумал и гор-
дился этим.
— Добрый день, — вежливо поздоровался он, подойдя к
девушкам.
Те ответили, хотя особенного внимания и не проявили.
Оно и понятно: откуда им было знать, что с ними
заговорил сам Босс! Но «вольво»-то, припаркованную у
бывшего Дома пионеров, они наверняка заметили. Впро-
чем, «вольво» приезжих не удивишь, да как и местных.
Благодаря былой деятельности Квашнина сюда немало
перегнано заграничных машин из Прибалтики, Польши,
Германии...
— Любуетесь на нашего бронзового маршала? — любезно
продолжил он разговор.
— Вашего? — насмешливо стрельнула на него синими
глазами блондинка. — Мы вообще удивляемся: чего это он,
поляк, надумал себя увековечить в Великих Луках?
— Обижаете, — улыбнулся Сергей Дмитриевич. — Маршал
Рокоссовский родился здесь.— Приехав сюда из Витебска,
он досконально прочел туристический справочник «Великие
Луки».
— Но не жил, верно? — заметила брюнетка, тряхнув
своими роскошными черными волосами.
— А вы знаете, что Великим Лукам больше восьмисот
лет? — сказал Босс.
— Мы даже знаем, что здесь проходил знаменитый путь
из варяг в греки, — улыбнулась блондинка.
— Хотите, я вам покажу могилу Александра Матросова? —
предложил Квашнин. Брюнетка так ему понравилась, что он
забыл, куда сейчас и ехал, хотя попусту не привык время
тратить.
Девушки переглянулись.
— Мы как раз туда и собирались, — сказала блондинка.
Он сообщил, как его звать, а они назвали свои имена:
блондинку звали Анной Снегиной, а брюнетку с синими
глазами — Олей. Время теперь было такое, что скромным
535
девушкам садиться в чужую машину и не пристало бы,
но они без колебаний впорхнули в «вольво». Босс тут же
включил стереомагнитофон, извлек из ящичка две банки
датского пива.
— Есть ликер, шоколад, — небрежно сказал он. — Хо-
тите?
— На такой жаре пить? — поморщилась брюнетка. — Вы
очень любезны, Сережа, но мы не хотим.
— Не отвечай за двоих,— улыбнулась подруга.— Я с
удовольствием выпью пива.
В музее Александра Матросова, закрывшего своей грудью
амбразуру вражеского дзота, в деревне Чернушки они пробыли
недолго. В зале было пустынно и прохладно. Скучающая
смотрительница сидела в углу и читала «Великолукскую прав-
ду». По залу с экспозициями летал нахальный воробей и даже
чирикал. На полированном стенде со стеклом он оставил
несколько белых отметин.
— А почему этот город называется Великими Луками? —
спросила Оля.
— Я знаю, что на гербе города изображены три лука, —
сказал Сергей Дмитриевич. Его исторические познания об
этом городе на этом и исчерпывались.— Не хотите ли
пообедать в ресторане «Ловать»? — перевел он разговор на
Другое.
— Я бы выкупалась, — сказала Анна Снегина.
— Как прикажете! — расплылся в улыбке Квашнин. Оля
ему все больше нравилась, Анна тоже хороша, но его всегда
тянуло к брюнеткам.
На пляже девушки окончательно сразили наповал мест-
ного миллионера: обе были уже немного загорелыми,
стройными, как греческие статуэтки. Гладкие девичьи тела,
острые упругие труди, еще по-настоящему не округлив-
шиеся бедра, но уже волнующие, крепкие попки. Ку-
пальники едва прикрывали их девичьи прелести. Заго-
рающие на городском пляже мужчины не сводили с
них глаз. Два рослых парня поднялись было с желтого
песка и хотели подойти, но, наткнувшись на холодный
взгляд Квашнина, круто свернули к раздевалке, где за
дощатой стеной и задымили сигаретами. Босса в великих
Луках многие знали.
Девушки сняли с тонких запястий часы, золотые колечки
и все это протянули своему новому знакомому, отказавшемуся
лезть в воду.
— Вам на сохранность, — с улыбкой произнесла Оля.
— Доверяете? — подбросил на ладони их игрушки
Босс.
— Вы не похожи на злоумышленника,— сказала Аня
Снегина.
536
«Засранка!» — добродушно подумал Квашнин. — Говорят,
я похож на киноартиста Куравлева... Когда тот был молодым
и еще так позорно не облысел!»
Грациозно перебирая стройными ногами по мелко-
му золотистому песку, девушки посеменили к воде. Обе
знали, что хороши и на них смотрят, и соответственно
держались. В этом месте Ловать была довольно глубокой,
ближе к берегу виднелись несколько больших замшелых
валунов. Наплававшись, подружки уселись на них поза-
горать...
Все это вспомнилось Боссу на берегу Янтарного озера.
Знакомство с красивыми питерскими девушками закон-
чилось совсем не так, как он ожидал: на пляж пришли
Петр Ванин и незнакомый, широкоплечий парень с гус-
тыми русыми волосами, мужественным красивым лицом.
На предплечьи у него выделялась зарубцевавшаяся ог-
нестрельная рана. Еще заметны точечки швов. Квашнин
не купался, у него на лопатке вскочил фурункул, и он
не хотел его мочить под пластырем. Ванин познакомил
Босса с Константином Ланским, так он узнал, что тот —
брат понравившейся ему Оли. Странно только, что они
совсем не похожи. Губастый Петр Ванин смотрел вос-
хищенными глазами на нее, но, по-видимому, шансов
у него не было никаких. Рядом с ним высокий сим-
патичный Квашнин явно выигрывал. Так что расклад
получался таким: Анна Снегина, надо полагать, увлечена
Костей, а Оля — свободна. Не принимать же всерьез
Ванина? Таких молоденькие девушки не замечают.
Купались на острове Дятлинка, а машины, кто их
имел, оставляли на берегу Ловати. С пляжа их было
видно. Рядом с «вольво» возвышался сверкающий джип.
Все вместе дошли до машин, прощание было коротким,
но изучающий взгляд Оли Квашнину запомнился: в нем
явно сквозил некоторый интерес к нему, Сергею Дмит-
риевичу. С Ваниным он был давно знаком, одно время
держал зло на него за птицефабрику, но, как выяснилось,
Петр был тут сбоку припека: деньги достал этот богатырь
Ланской. Ему, как манна с неба, свалилось канадское
наследство... И чудак, доллары держит в банке, а вдруг
власть переменится, и все коту под хвост? Доллары нужно
вкладывать в дело, можно давать в долг под солидные
проценты, но держать в государственном банке, где ни-
щенские проценты,— это глупость! «Эта крайняя банка —
Петя Ванин... — вдруг подумалось ему. — А рядом —
Костя...»
Гулкий выстрел раскатился над озером, заставив взлететь
чаек и уток. Продырявленная дробью пивная банка запрыгала
по траве.
537
— Борман! — повелительно окликнул развалившегося
на траве Сему. Какой же дубина! Лежит в белой тенниске
и даже со своих вонючих ног почерневшие кроссовки
не снял.
—. Здорово ружье бьет! — восхищенно покачал головой
Сема, глядя на банку, которую проворно принес Гриша
Жук. — Ну и, конечно, стрелок отменный!
— Вот что, Бармалей, чеши на ту сторону, на пти-
цефабрику, разведай, где загорают девчонки и пригласи
их сюда... — Босс замешкался. — Скажи, американское
ружье опробываем, дадим и им пострелять... В общем,
притащи их сюда. Хорошо бы одну Олю, но она без
Анны не пойдет.
— Мы с Тамарой ходим парой! — хихикнул Сема.
Вскинув к плечу «ремингтон», Квашнин сделал еще
подряд пять выстрелов. Пять пустых продырявленных
банок банок зеленой стаей разлетелись по траве. Вспо-
лошная чайка сорвалась с воды и, пронзительно крича,
взмыла вверх.
— Что, Жук, в горле пересохло? — взглянул на свою
«шестерку» Босс.— Накрывай «стол» на травке, по капельке
выпьем и перекусим.
— Я по капле не умею...— заулыбался Гриша Жук.—
После вчерашнего...
— Ты у меня гляди,— посуровел Босс.— Похмельные
помощники мне не нужны. Когда со мной — будь трезв и
тверд, как молоток, понял?
— А что, драчка будет? — посмотрел в сторону, куда
потрусил Борман, Гриша,— После стакана я, как танк, на
любого попру!
Несмотря на средний рост Жук был жилистым, сильным
и в драках мало кому уступал. И был безжалостным. Если
ему поручали «поучить» провинившегося, то тот надолго
запоминал встречу с Гришей Жуком, Леней Болтом или
Толиком Сивым. После «обработки» должник или зарвав-
шийся конкурент становился как шелковый. Вон как «уче-
ный» Сема Борин теперь мелким бесом крутится вокруг!
Эти «шестерки» могли печень отбить, почки, руки-ноги пере-
ломать. Уходя «на работу», получали подробные инструкции
от Босса и выполняли их в точности. Все трое прошли
«курс» у бывшего десантника-афганца, подрабатывавшего
этим. Сам Сергей Дмитриевич никогда руки расправой не
марал, хотя силенкой Бог не обидел. Любил своим под-
чиненным напоминать, что его главное оружие — это ин-
теллект. ,
— Как ты считаешь, Гриша, — присев на чурбак, миро-
любиво заговорил Босс. — Справитесь вы втроем с Ваниным
и этим... питерским?
538
~ Ванин не смотри, что губошлеп, его просто так на
испуг не возьмешь, а про питерского не знаю... На вид
здоровенный лоб! Разве что, врасплох? Ну и при себе нужно
что-нибудь существенное в кармане иметь...
— Это я так, к слову, — задумчиво посмотрел на
тихую воду Квашнин. — Ссориться с ними я пока не
намерен...
— Копошатся на этой птицефабрике,— охотно про-
должил разговор Гриша Жук, прямо-таки светившийся
от ожидания похмелки. — А будет ли толк? Фабрика-то
германская.
— Будет ли толк...— задумчиво произнес Босс.— Это
мы, как говорят в Одессе, будем посмотреть...
— Я пойду? — кивнул на пригорок, где стояла под
соснами машина, Жук.
Босс не ответил, он размышлял о том, как бы умык-
нуть сегодня отсюда в город Олю Ланскую? С того
раза, когда он увидел ее с подругой у бюста Рокоссовского,
тоненькая, большеглазая девушка не выходила из головы.
Брат у нее, конечно, личность. Воевал в Чечне — об
этом Таня Белова поведала — такого, как говорит Жук,
на испуг не возьмешь. Да и вообще не возьмешь голыми
руками... Босса томило какое-то нехорошее предчувствие,
что ему еще придется серьезно столкнуться с этим атлетом.
Фабрика фабрикой, не возникли бы сложности из-за дев-
чонки! От Оли он не собирается отказываться, а узнав,
кто он такой, Костя наверняка не одобрит ее знакомства
с ним. Судя по деду — герою, он из этих, праведников...
По его виду там, на пляже, было заметно, что он
недоволен, что девушки без них уехали на Дятлинку с
незнакомым человеком... А уж Петя Ванин распишет ему,
каков он, Квашнин!..
Все тревожные мысли разом выветрились из его головы,
когда он увидел, как вдоль озера по тропинке направляются
к нему Борман, Оля и Аня. Девушки были в купальниках,
видно, Сема прямо с пляжа поднял их. Зарядив «ремингтон»,
он шесть раз подряд выпалил в чистое, синее небо и громко
провозгласил:
— Салют в вашу честь, красавицы-ы-ы!
13. Званый ужин
Костя слышал выстрелы на озере, а незадолго до этого
видел, как туда подъехала «вольво». Из нее вышли Квашнин,
Борман и двое незнакомых парней, явно с бандитскими
рожами. Первого он видел на пляже, когда приехал туда
за сбежавшими от него девушками. Петр сказал, что Босс —
так знакомые звали Квашнина — довольно опасный тип.
539
Это он давил на вдову, пытаясь перекупить по дешевке
птицефабрику, но та не поддалась ни на уговоры, ни на
угрозы. Это он, Петр, покрасил знакомых ребят защитить
ее во время отъезда с долларами из Великих Лук. Босс
способен был и отобрать у нее валюту. Не сам, конечно,
а его бандиты.
Заметил Костя и какими глазами смотрел на сестренку
этот Босс, выглядевший весьма презентабельно. Когда он
позже заметил Оле, что с такими темными личностями
лучше бы не связываться, сестра беспечно ответила, что
теперь все богатые люди почему-то считаются «темными
личностями». А разве они виноваты, что государство не
может обеспечить им безопасность? Вот и приходится
бедным миллионерам прибегать за плату к услугам бан-
дитов и гангстеров! А Сергей Дмитриевич — она его
не называла Боссом — очень даже симпатичный и веж-
ливый. И никаких им оскорбительных предложений не
делал, не хамил.
— Не успел, — хмуро сказал Костя. — Мы с Петей по-
мешали.
— Вы с Петей и не подумали нас пригласить в ресторан,
а он (Квашнин) пригласил.
Анна Снегина дипломатично помалкивала. Они с Олей
были неразлучными: купались в Янтарном, загорали на
берегу, ходили за молоком и сметаной в соседнюю де-
ревню, собирали в лесу малину и чернику. Наведывались
и на птицефабрику, где полным ходом шел монтаж обо-
рудования. Костя и Петр проводили там целые дни. И
ночевали не в Спасском, а там. Странные отношения
складывались у Ани и Кости: виделись, можно сказать,
постоянно, сидели за одним столом — еду готовили
девушки, — а вот душевной близости не было. Не то,
чтобы Анна сторонилась его, наоборот, она охотно смот-
рела, как они монтируют механизмы, пыталась даже по-
могать ему по мелочи. Часто Костя ловил на себе ее
внимательный, задумчивый взгляд. Да и Костя пригля-
дывался к девушке, пытался шутить, острить, но та дер-
жалась с ним холодновато. Такое ощущение, что между
ними что-то стоит... Не что-то, а, наверное, кто-то —
Татьяна Белова? Но с приездом сюда Снегиной Костя
почти и не виделся с медичкой.
Ванин же с обожанием смотрел на Олю, но в его
отношении к ней в основном сквозило откровенное вос-
хищение. Он не умел ухаживать за девушками. Костя знал,
что у друга была неудачная любовь с одноклассницей: когда
его призвали в армию, та написала ему всего одно письмо,
в котором сообщила, что выходит замуж за владельца про-
дуктового магазина. Владелец был в два раза старше Ванина
540
и уже лысый, но зато имел большие деньги, ездил за гра-
ницу, вкусно ел и пил. Встретив на улице Ленина свою
бывшую возлюбленную, Петр не узнал ее: разодетая, лу-
нолицая, толстая дама с высокомерным видом шествовала
от магазина мужа к цвета кофе с молоком «мерседесу». В
руке фирменная сумка. Ошарашенный Ванин даже не ре-
шился поздороваться с этой купчихой, как он провал ее
после этой случайной встречи. Да она и не посмотрела в
его сторону. Неужели деньги так меняют людей? И внешне
и внутренне.
Оля была совершенно равнодушна к Петру, что, впро-
чем, того ничуть не обижало. Ему было достаточно,
что на белом свете живет такая хорошенькая девушка
и он имеет возможность каждый день ею любоваться.
По сдержанным меркам Кости друг его явно был не-
современным человеком в этом новом мире, где все
больше набирали силу и авторитет «новые русские». Пете
родиться бы двумя веками раньше, когда женщинам ручки
целовали и подобострастные пажи носили шлейфы их
парчевых платьев.
Снегина тоже нравилась Ванину, но по его законам
чести даже смотреть в сторону девушки его друга не-
позволительно. А он искренне считал, что Аня и Костя —
отличная пара. Будучи сам высоко порядочным человеком,
он не понимал тех, для кого соблазнить чужую жену
или отбить у знакомого девушку считалось обычным делом.
Таких людей он сторонился и презирал, чем удивлял в
общем-то разделявшего его мораль Константина Ланского.
Глеб Мстиславович еще до принятия сана священника —
а он знал Петра как лучшего друга внука — как-то
сказал:
— Петр — светлый человек, он угоден Богу. Тебе повезло
с другом.
— Он же не верующий! — возразил Костя, тогда еще
сам мало задумывающийся над проблемами мироздания и
религии.
— Он сам придет к Богу, — сказал дед. — Наш Господь
светлых людей бережет и защищает.
Позже он сказал деду, мол, Ванину в Чечне сильно
досталось. На что Глеб Мстиславович ответил:
— Это было испытание для него и тебя, но живы-то вы
остались!..
Дед рассказал, что весь мир поделен на Белых, угодных
Богу, и Черных, почитающих дьявола. Так вот, покойный
отец Константин, похороненный у Казанской церкви, умел
различать по этому принципу людей. Встречаются угодные
Богу люди, которых Он наделил даром видеть ауру, по
которой и проявляются Белые и Черные люди. И аура
541
у них совершенно разная. Внешне они мало чем от-
личаются друг от друга, но внутренне так же далеки,
как небо и земля. Белые люди живут по Божьим за-
поведям, а Черные — выполняют волю самого дьявола,
хотя могут и не знать об этом. Душой Черных владеют
темные силы Зла.
Размышляя над мудрыми с мистическим уклоном сло-
вами деда, Костя завидовал Божьим угодникам, способным
различать Белых и Черных. От скольких бед и напастей
Черных этот редкостный дар мог бы избавить человека!
А так вот пойми: Белый или Черный этот Сергей Квашнин
по прозвищу Босс? Внешне респектабелен, благообразен,
даже симпатичен. И разговаривает интеллигентно, про-
скальзывает юмор, а послушаешь Ванина, так нет в Ве-
ликих Луках опаснее человека, чем он. Да и Сема Борин
не производит впечатление негодяя: округлый, розовоще-
кий, с ласковыми бархатистыми глазами, вечной улыбкой
под густыми черными усами. И говорят, когда выпивши,
может даже показаться широким: ребята, гуляй за счет
бара! А, протрезвев, может на другой день и счет предъ-
явить.
Костя работал у электрощита, он изолировал лентой
оголенные провода, присоединенные к автоматической сис-
теме. Специалист-электрик приезжал из Великих Лук дважды
в неделю, чтобы не заниматься неквалифицированной рабо-
той, Ланской предложил ему на живую нитку, как говорится
подключать провода, а уж он и Ванин все заделают, как
положено. В сложную электронную систему они и не лезли,
а вот изолировать провода, завернуть шурупы, зачистить
контакты — это было несложно. Главное — не перепутать
цветные провода, подведенные электриком к главному рас-
пределительному щиту.
Костя и не заметил, как Петр Ванин куда-то исчез.
Он окликнул его, но того поблизости не оказалось. Услышав
отдаленный шум машины, понял, что от озера Янтарное
мимо, по лесной дороге, проехала «вольво». Отсюда не-
большой кусок извилистой дороги просматривается. Ему
даже показалось, что в окне мелькнула чья-то белокурая
голова. Он выпрямился, снова позвал друга, но тот не
ответил. Спросил у рабочих, устанавливающих в помещении
клетки для несушек, те тоже не видели Ванина. Больше
не мешкая, Костя поспешил к ближайшему пляжу, на ко-
тором обычно загорали сестра с подружкой. Там лежал
полосатый плед, одежды не было. Бегом бросился в ту
сторону, откуда слышал выстрелы. Там и увидел Петра,
Бормана и Татьяну Белову. Они стояли на берегу и смотрели
на него. Лицо у друга было озабоченное, А Таня наоборот
улыбалась. Она была в белой футболке, джинсах, рельефно
542
обтягивающих ее круглый зад и полные бедра. Обнаженные
руки были белыми, казалось, загар ее не брал. Борман в
белом пляжном костюме что-то говорил ей, показывая рукой
ня лес.
— Упорхнули с мальчиками ваши питерские пташки! —
сказала Таня, одаряя Костю насмешливой улыбкой.
У него желваки заходили на щеках, но он сдержался,
ничего не ответил, лишь взглянул на Ванина. Тот вздохнул
и развел руками, мол, так оно и есть.
— Сергей Константинович пригласил в ресторан «Ловать»
Олю и Аню на званый ужин,— словоохотливо сообщил
Борман.
— Питерским девушкам в нашей деревенской глуши,
конечно, скучно,— елейным голосом подхватила Таня.—
Почему бы им не развлечься с интересными людьми?
— Значит, их не похитили? — криво усмехнулся Костя. —
И выкуп с нас не потребуют?
Таня и Петр промолчали, а Сема Борин сказал:
— Сергей Дмитриевич обещал привезти их сюда вечером,
а он слово держит.
— А ты что, его адвокат? — смерил его неприязненным
взглядом Костя.
— Чтобы вы не беспокоились,— прибавил Борман.
По нему не поймешь, сочувствует он или злорадствует.
Вот тут и без разглядывания ауры ему было ясно, кто
"жпед ним.— По приказу Босса ему к яйцам кирпич
подвесили, а он его величает по имени-отчеству! Про-
клятый слизняк!
— Питерские девочки с удовольствием впорхнули в «воль-
во», — все тем же елейным голоском прибавила Таня. — У
Сережи там такая музыка...
— Их звать: Оля и Аня, подавляя раздражение, сказал
Костя. Ему не понравилось, каким тоном она произносила
«питерские девочки»! Это можно было истолковать и «питер-
ские проститутки». Еще до приезда Анны Снегиной отноше-
ния Кости и Тани Беловой стали портиться: великолукская
блондинка все реже «слышала» его безмолвные призывы, а
Петя Ванин — он чаще друга бывал в городе — все чаще
видел ее там в компании Бормана и Босса. То на семином
«фольксвагене» мелькнет в центре, то вместе с Квашниным
подкатит к ресторану «Ловать» на «вольво». И на дачу в
Спасское стала реже приезжать. Отбросив мистические
«слышу—не слышу», Ланской несколько раз конкретно дого-
варивался с ней, что она приедет к нему в конце недели, но
Таня не приезжала, Константин злился, на весь день порти-
лось настроение, что замечали рабочие и Петр Ванин.
Таня Белова выглядела в своих джинсах в обтяжку
эффектно и, на какое-то время забыв про сестру и
543
Аню, он стал обдумывать, как с ней договориться е-
сегодняшний вечер... Но хитрюга Борман и сам c;X>tKi
делением поглядывал на молодую женщину и, наве ,ъ
уже успел с ней договориться: у чурбака стояла ~ вн
тигельная сумка, из которой торчали горлышки с в
товыми пробками иностранных винных бутылок и и
полиэтиленовых пузырей с прохладительными напит
Таня стояла на берегу и старательно отводила свои голуь.х*
глаза в сторону, когда Костя смотрел на нее.
вспомнил, как Ванин сказал, что у нее «пугливо-блудар-; ^
глаза...» В самую точку! Именно такие у нее и t ;г„0
сейчас глаза. Он все-таки решился и, отведя ее в стор^Л
от Бормана и Ванина, напрямую спросил: может
она вечером встретиться с ним?
— Я не одна, — сказала она. \
— Вижу, — нахмурился он.
— Я приехала с дочерью,— улыбнулась она.— I-
отцом. т
— С твоим? Или с отцом дочери? — вырватл
него.
— Не остроумно, — сказала она и взглянула на Бод'^
на. — Сема, ты меня проводишь? Папа ждет, ты вед ле#
ему развернуть телевизионную антенну.
«А ко мне не обратилась!» — с досаде оГ1
Костя. л
И тут Таня уж точно прочла его мысли: . доп-"’
— Была гроза с ветром — и антенну сместило,
она. — Я уж не стала из-за этого отвлекать вас от - /riot
Борин поспешно схватил сумку и подошел к ним.
глазки его довольно лоснились, пухлые щеки розовели,
два наливных яблока. Живот оттопыривал просторные ".
ровые шорты.
«Надо было тебя, сучонок, оставить на берегу Янтарно?.
с кирпичом между ног!» — подумал Костя. Угодливо-сладк?< >
Сема Борин все больше раздражал его.
— А вас что — не пригласили на званый ужин? — ядовито
осведомился Костя.
— Босс хотел прислать за нами машину, но...— нала,
было Борман.
— Но мы отказались, — вставила Таня. — Зачем возвра-
щаться с природы в жаркий, пыльный город? Нам и л •.
хорошо. - .
Они ушли, а Костя в сердцах пинал носком кроссовки
черный пень. Молчавший до сих пор Петр сказал:
— Я подкрался поближе, и все видел и слышал. ч ’
Ванин, как и Костя, часто ходил в Грозном на развеет
— Не надо было тебе отпускать их,— упрекнул
Ланской, хотя и понимал, что это несправедливо: не мог
544
. -Ля пойти один на троих? И мужики все крепкие, не слабаки.
J >от если бы они вдвоем... Но откуда было знать Косте, что
двушки так легко клюнут на этот чертов званый ужин? И
чЛ4ом, они загорали совсем в другом месте, как вообще они
очутились?
' _л — Этот Борман прав: Оля и Аня охотно приняли пред-
ложение этого смазливого гангстера.
— Что ты предлагаешь? — угрюмо посмотрел на него
хКЗЬтя. После того, как он в присутствии девушек покрити-
\ ... ал внешний облик современных бизнесменов: толстые,
и.гые, круглорожие, и даже сказал, что Петя разительно
^хож на Бормана, друг сбрил свои усы. На взгляд Ланского,
^^азу стал симпатичнее.
— Если не вернутся до одиннадцати, надо ехать за
ии!ми, — ответил Ванин. — Я не думаю, чтобы Босс на-
огг то удерживал их. Разговаривал с ними здесь, на
г. _ху, вежливо, эти Болт и Жук тянули в сторонке
_1Во из банок.
— Мы же с тобой предупреждали их, чтобы не связыва-
г? с этой темной компанией... Ну после того, как забрали
о; . Великих Луках с пляжа?
— Мы их только заинтриговали, — усмехнулся Петр. —
^°?ртом, им действительно скучно здесь... Прекрасно знают,
' ‘ их не оставим на растерзание этим... типам. Надо
гго они обе — не трусливого десятка! Не знаю, как
uXfa Снегина...
- Моя?
,.а Оля любит по острию ножа ходить...
Красиво выражаешься! — засмеялся Костя. Он по-
что и впрямь ничего страшного не случилось: пусть
Лчонки посидят в ресторане на званом ужине, ни одна,
вторая не падки на алкоголь, знают себе цену и не
Позволят никаких вольностей на свой счет. А быть бди-
тельным пастухом при них — это значит только злить и
вызывать на непредсказуемые действия. Ведь могли бы по-
ставить в известность, так нет! Проехали мимо и даже не
остановились!
— Девочки с характером, — продолжал гнуть свое
Ванин.— Давить на них, понимаешь, нельзя... Пусть сами
убедятся, с кем имеют дело. Уж на это-то ума у них хватит!
А Босс — он мало пьет — но все равно свое истинное нутро
йокажет. Захочет похвастаться, и все такое.
— Званый ужин... — покачал головой Костя. Его русый
чуб растрепал ветерок, потянувший с озера. — Это из купе-
ческого лексикона?
— Это в тебе течет, кроме дворянской, и купеческая
кровь, — в свою очередь рассмеялся Петр. — Тебе лучше и
;нать.
18 В. Козлов
545
— Ох, как бы мне хотелось испортить им... званый
ужин!
— Пойдем работать, — сказал Ванин.
* * *
По мнению девушек, званый ужин удался на славу.
По-видимому, склонный к театральным эффектам Сергей
Дмитриевич, высадив у ресторана «Ловать» Леню Болта
и Гришу Жука, повез девушек на «вольво» показать «фасад
города», как он выразился. Провез по длинной улице
Гагарина, показал виадук через железнодорожные пути,
мебельную фабрику, потом новые, застроенные современ-
ными зданиями микрорайоны. Вернувшись в центр, пере-
ехали каменный мост через Ловать, затем мимо кинотеатра
«Родина» свернули к Старой крепости. От нее мало что
осталось: Земляной вал с обелиском в честь воинов-ос-
вободителей.
День стоял солнечный, легкий ветер с Ловати шевелил
листья на деревьях, с городского пляжа доносились голоса
мальчишек, ныряющих с камней-валунов, бело-зеленое здание
Сельскохозяйственной академии все было облито солнцем,
блестел асфальт на квадратной площади перед гостиницей
«Ловать», где внизу и размещался ресторан.
— Красивый город, — заметила Оля, выйдя из машины. —
Сколько же ему было сейчас лет?
— Много, — улыбнулся Босс. Признаться, он этого не
знал. В справочнике вычитал, что много лет назад здесь
широко праздновали 800-летие.
— Город основан в тысяча сто шестьдесят шестом году, —
сказала Аня.
— Откуда ты знаешь? — удивился Квашнин.
— Я даже знаю, почему он назван Великими Луками, -
все так же авторитетно продолжала девушка. —• Ловать, ко-
торая разделяет город на две части, как вы знаете из учеб-
ников, служила знаменитым путем из варяг в греки. Этот
путь соединял Балтийское море с Черным. Ловать в пределах
города делает несколько крутых изгибов, их в старину назы-
вали луками.
— А почему же тогда на гербе изображены три золотых
лука? — удивляясь осведомленности подруги, спросила
Оля.
— В этих краях найден древний шлем. Он был такой
величины, что в нем можно было сварить целого козленка...
Вот какие были великолучане воинами-богатырями в старину!
В честь их и создан герб с золотыми луками.
— Да вы профессора, девочки! — изобразил восхищение
на своем продолговатом лице Босс.
546
— Мы — историки, — улыбнулась Аня. — Ладно, открою
вам секрет: в прошлый раз, когда вы нас покатали по городу,
я все это прочла в вашем краеведческом музее.
— А разве есть у нас такой? — удивился Квашнин.
— Я бы хотела побывать в доме-музее Софьи Ковалев-
ской, — сказала Оля. — Замечательная женщина!
— Без проблем, — живо откликнулся Босс. — Тут до
Полибино всего полчаса езды. Ковалевская, Ковалевская...
Она была биологом?
— Математиком, — сказала Оля. — Первая женщина в
России, удостоенная звания члена-корреспондента Петербург-
ской Академии наук.
— Кто-то пригласил нас на званый ужин? — напомнила
проголодавшаяся Аня. — Софья Васильевна еще писала прозу
и стихи.
— Просю, дамы! — сделал широкий жест рукой ухмыля-
ющийся Квашнин.
К великому изумлению девушек отдельный столик у окна,
занавешенного от солнечных лучей прозрачной портьерой,
был накрыт и сервирован. Высокий официант весь в белом
почтительно поклонился компании и спросил:
— Осетрину на вертеле подавать после холодных закусок?
Солянка в горшочках уже готова.
— Тащк, друг любезный, все, что полагается, — распо-
рядился Босс. — В первую очередь — французское шампанское
для прекрасных дам в ведерке!
На узких длинных тарелках аппетитно лоснилась севрюга
горячего копчения, семга, колбаса твердого копчения, в
хрустальных вазочках красная и черная икра, сизые маслины
1 оливковом масле, ветчина, карбонат и даже красивая от-
крытая банка крабов. В центре возвышалась ваза с грушами,
эананами, апельсинами. Рядом, на плоской тарелке, ощети-
нился похожий на древнюю панцирную рыбу золотистый
ананас.
— Не вижу рябчиков! — рассмеялась Оля, пораженная
таким изобилием.
— Рябчиков? — нахмурил лоб Босс и щелкнул пальцами.
— Что угодно? — тут же подлетел высокий в белом
официант.
— Рябчики у вас есть?
— Цыплята табака, индейка... — стал перечислять тот. —
А рябчиков, Сергей Дмитриевич, нет. Сколько я тут работаю,
и не было.
Девушки рассмеялись, а несколько сконфуженный офи-
циант удалился.
— Я вспомнила детское стихотворение, — пояснила
Оля. — Ешь ананасы, рябчиков жуй — день твой последний
приходит, буржуй!
547
Квашнин сдержанно посмеялся вместе с ними, броск
ВЗГЛЯД В сторону И будто ДЖИН ИЗ бутылки туг Ж',
возник официант с шампанским. Хотел было открыть,
но - Босс отобрал бутылку и сам откупорил, выстрелив
в потолок.
— Люблю стрелять, — сказал он.
За столом они сидели втроем: Босс дал указание
своим «шестеркам» распорядиться _ насчет званого ужина,
но за стол, разумеется, их не пригласил — много чести.
Да и рожи у обоих не располагают к аппетиту, не
говоря уже о том, что могут ляпнуть глупость, а то и
выматериться. В присутствии своих приятельниц не стес-
няются. У Квашнина была другая задача: Оля и Аня
(его исключительно интересовала Оля) — питерские сту-
дентки, не привыкли к хамству, бескультурью. Ему нужно
было произвести на подруг самое выгодное впечатление.
Себя он считал интеллигентом, пусть, провинциального
уровня, как-никак в свое время закончил в Минске Поли-
технический институт по специальности: приборы точной
механики, киноаппаратура. И с год не проработал в
Витебске на телестудии инженером звукозаписи, так как
деятельно занялся куплей-продажей радиотехники, магни-
тофонов, телевизоров, видеоаппаратуры. Институт помог
ему научиться разбираться в сложной технике, при случае
мог и отремонтировать незначительную неисправность.
Кстати, с этого и начался его бизнес.
Сергей Дмитриевич понимал, что завоевать Олю будет
нелегко, конечно, он мог и пойти напролом, что обычно
и делал с другими девушками. Времени терять на «подходы^
к ним, «подъезды» он не любил. Таней Беловой овладев
у себя на даче в Зеленой Зоне в первый же вечер, 1_
Таню и сравнить нельзя с этой невинной глазастой кра-
савицей. Здесь придется постараться, зато и победа будет
куда приятнее, чем обычная интрижка с местными девицами.
Их и завоевывать не надо: скажи Борману или Грише
Жуку — и тебе прямо на квартиру или дачу приведут по-
нравившуюся девушку. Квашнину надо было понравиться
Оле, увлечь ее, он понимал, что одним званым ужином
ни ей, ни Ане пыль в глаза не пустишь — Ванин и
Ланской тоже не нищие. Да и рестораны в Питере не
чета великолукской «Ловати».
Бизнес настолько измотал его, постоянно держит в на-
пряжении, чуть отпусти вожжи — и один Бог знает, как
все может для него, Босса, обернуться. Смешно сейчас
слышать старые лозунги: «Мир, равенство, братство!» Или:
«Человек человеку друг и брат!» Лишь распался СССР И
бывшие «братья» сразу показали свои волчьи клыки. Никто
и не ожидал, что в бывших братских народах сохранилось
548
лолько злобы и ненависти друг к другу. В мире бизнеса
жт друзей, нет врагов. Есть деньги, сила, авторитет. Кто
знает, что обман своего, предательство будут жестоко на-
казаны — никогда и не пойдет на это. Не из порядочности,
а из страха. Но чтобы выжить в криминальной среде биз-
несменов и откровенных бандитов и убийц, нужно быть
по-своему честным, жестоким и обладать чувством предви-
дения. Если ты нутром почувствуешь опасность, ты найдешь
возможность избежать ее, а если не трус, то и первым
нанести сокрушающий удар противнику. А противником
может быть для тебя любой, кто царит в мире бизнеса.
Утратил авторитет, ослаб, допустил несколько промахов —
и крышка тебе, хана! Если и не убьют, как это происходит
в крупных городах, то спокойно жить и делать деньги не
дадут. За примером далеко и ходить не надо: подобное
случилось с ним в Витебске. Более сильный первым нанес
удар. Не смотайся он оттуда вовремя, не сидеть бы ему
в этот прекрасный летний день в «Ловати» с двумя кра-
сивыми девушками и угощаться фирменным шампанским
и лучшими закусками.
Положение свое здесь Квашнин считал настолько сейчас
прочным, что мог позволить себе немного расслабиться,
без спешки поволочиться за Олей. Не зря говорят: запретный
плод слаще. И он не тешил себя легкой победой. За пос-
ледние два-три года никто еще ему так сильно не нравился,
как она. Что такое любовь, Босс толком не знал. Пока
утоляет свою страсть с понравившейся ему женщиной, ему
и кажется, что он ее любит. Но после нескольких встреч
волнение ослабевает, интерес утрачивается. До того, как
<>н окунулся в бизнес, отношения с женой были нормаль-
хми, но потом погоня за выгодными сделками, стычки
с конкурентами, рэкетирами изменили его характер, что
ли? Пошли скандалы, разборки, уходы-приходы. И наконец,
полный разрыв, и дочь не удержала его в семье. И хотя
бы немного сожаления, но нет, будто и не было у него
семьи, дочери. Не вспоминает о них, нет даже желания
дочь повидать. Где-то в глубине его ожесточенной и очер-
ствевшей души теплилась надежда, что он еще сможет по-
любить, и эта надежда с неожиданной силой вспыхнула в
нем, когда он впервые увидел у бюста маршала Рокоссов-
ского эту тоненькую большеглазую брюнетку с яркими си-
ними глазами. Так еще юна, а любознательна, многое знает,
совершенно не кокетничает.
И сейчас, сидя за роскошно сервированным столом,
он наслаждался жизнью, ему приятно было смотреть на
Олю — Аня тоже симпатичная, но только красавица
Оля царила в его сердце. Чувствует ли она это или
нет? По ней ничего не скажешь. Держится естественно,
549
с аппетитом ест, вот только пьет очень мало, как и
ее подружка. И не оттого, что осторожничают, просто
нет у них тяги даже к удивительно вкусному французскому
шампанскому. И что приятно, они совсем его, Босса,
не боятся, чего не скажешь о местных девушках. Те
старались сразу угодить, понравиться, почти не ломались.
Скорее всего, не он сам, а его «шестерки» внушали
им страх. Ведь Гришка Жук, Ленька Болт и Толик Сивый
почти всегда где-то неподалеку присутствовали. Они и
сейчас наверняка сидят в баре Семы Борина — в его
отсутствие там заправляет всеми делами его постоянная
сожительница, работающая по совместительству ларечни-
цей. Ларек тоже принадлежит Борману. Когда того нет,
Клава — так звать ларечницу — закрывает киоск и
становится за стойку бара. Клава яркая полногрудая блон-
динка с серыми глазами, стати ей не занимать, вот
только ноги тонковаты, а колени острые, как кроличьи
мордочки. Ей около тридцати лет, Борману она прощает
бесконечные измены, вместе с ним наведывается, когда
сожитель «проколется», к венерологу. Такой терпимости
к этому нечистоплотному типу Квашнин не понимал.
Клава еще может любому понравиться, а вот чего-то
держится за Бормана. До встречи с ним она работала
на трикотажной фабрике, шила детские трусики. Сема
сразу окунул ее в мир больших, по его, ' хтвенно,
масштабу, денег, и молодая женщина теперь тянется за
ним, как нитка за иголкой. Да и этих, которых к нему,
Боссу, приводят, ошарашивает его размах, подарки —
хорошенькой девушке, доставившей ему удовольствие, он
может джинсы подарить, несколько пар колготок, пар-
фюмерный набор... Последнее время девиц ем> поставляет
Сема Борин. У него через бар проходят десятки девушек,
если не сотни. Нынче совсем молодые девчонки пьют
и курят не меньше мужчин, и Борман знает, какие
ему, Боссу, больше нравятся.
— Вы совсем не пьете? — сказал он, подливая шипучее
шампанское в хрустальные высокие фужеры.
— А вы хотите споить нас? — насмешливо взглянула на
него Оля.
— Зачем? — простодушно сказал он. Такой цели сегодня
Босс перед собой и не ставил, так же, как и не надеялся на
что-то большее, чем званый ужин в «Ловати». Если коммер-
ческая сделка обещала быть выгодной и принести большую
прибыль, он не торопился форсировать события: выяснял
финансовые возможности «купца» или продавца, его связи,
ранее заключенные с другими бизнесменами сделки, наконец,
контакт с преступным миром. Информаторам из самых раз-
личных городских учреждений он щедро платил. Были у него
550
и свои адвокаты, врачи, работники правоохранительных ор-
ганов, даже экстрасенс. Так и теперь, нутром оценив «стои-
мость» Ольги' Ланской, не торопил события, памятуя древнее
присловье: «Если ты будешь тих и скромен, наткнулся на
отпор со стороны женщины, не торопись из этого делать
вывод в ее недоступности: придет час — и погонщик мулов
свое получит».
— Как здесь народу мало, — окинув взглядом пустой зал,
заметила Анна.
— Вечером будет повеселее, — сказал Сергей Дмитрие-
вич. Он и сам пил немного. С презрением относился к
пьющим бизнесменам, бандитам, киоскерам. В его торговой
«империи» пьяниц не было. Он просто их сразу вышвыривал.
Приходилось лишь мириться с мастерами «заплечных дел».
У. этих такая работа... Пьянство и серьезный бизнес —
несовместимы. Сколько головастых ребят, заворачивающих
крупными делами, на его глазах из бизнесменов преврати-
лись в обыкновенных неудачников. Он презирал пьющего
Бормана. Пьяный, тот выкобенивался перед женщинами,
швырял деньги направо и налево, а в трезвости был до
неприличия скуп и мелочен. Избегал Босс и азартных игр.
Тоже был свидетелем, когда богатые, преуспевающие люди
спускали в один вечер все свое состояние в рулетку или
за карточном столом.
Шампанское было достойным красоты сидящих с ним
за столом девушек. Он видел, как метрдотель и официанты
смотрели на Олю и Анну. В их взглядах не было ничего
обидного — лишь восхищение. Все это еще больше при-
поднимало Квашнина в его собственных глазах. Изменив
своей привычке не пить слишком много даже легких на-
питков, он тянул и тянул из фужера шампанское. Ему
нравилось смотреть на девушек, оркестр еще не пришел,
и играла магнитола. Пела Вика Цыганова: «Я вора полю-
била...»
Пустынно в ресторане еще и потому, что Болту было
дано задание не пропускать в зал всякую шушеру. Против
солидных людей Квашнин, конечно, ничего против не имел,
но бизнесмены с подружками появятся после семи вечера,
а сейчас еще половина шестого. Перед ними и не грех
похвастаться таким «товаром»! Его красивая «сойка» с брас-
летом посверкивала на запястье. Каштановая прядь спус-
тилась на широкий- лоб, темно-серые глаза излучали до-
вольство. Сергей Дмитриевич умел внушать к себе уважение,
доверие. Не обладай он такими достоинствами, разве эти
красотки поехали бы с ним в Великие Луки? И даже Костю
с Ваниным не поставили в известность. Понятно, хотели
тоже продемонстрировать свою самостоятельность, незави-
симость..
551
Солянка в горшочках, осетрина на вертеле с гарниром
были приготовлены на высшем уровне. Босса здесь хорошо
знали и старались угодить. Знали, что внакладе не останутся.
Девушки, хотя на вид и были хрупкими, изящными, с
завидным аппетитом все уничтожали подчистую. Дома им
приходилось для себя и мужчин готовить самим. Варили щи
из свежей капусты, щавеля, картофельные супы с мясом,
часто на стол подавалась рыба. Она уже и поднадоела по-
рядком. Вечером и рано утром Костя и Петр проверяли
кружки с живцами и жерлицы на щук. И без одной-двух
больших рыбин не возвращались. Мелочь и подлещиков
вялили на чердаке.
Но таких деликатесов, как в ресторане, они давно не
пробовали, не говоря уже о французском шампанском. В
Спасском им такого пить не доводилось. Мальчики их, правда,
хорошим пивом угощали.
— Мы вот тут сидим, такое изобилие, а у нас, в Санкт-
Петербурге, люди по помойкам ходят, — заметила Анна Сне-
гина.
Оля с недоумением взглянула на нее: чего это она вдруг
вспомнила?
— Великие Луки победнее Питера, — улыбнулся Кваш-
нин. — Здесь ничего стоящего не выбрасывают... Здесь
крадут во дворах с веревок выстиранное белье и штопаные
носки.
—- Сколько у нас в России богатых? — против своей
воли вступила в разговор и Оля. — Пять процентов? Или
десять?
— Не считал, — хмыкнул Босс, пригубляя шампанское. —
А что?
— На майских демонстрациях опять показывали колон-
ны с красными флагами и лозунгами: «Долой Ельцина с
его преступным правительством!», «Телевидение должно быть
русским!», «Возродим СССР!» Ну и все в таком духе, —•
сказала Анна.— Не нравится простым людям новый по-
рядок...
— Точнее, беспорядок, — вставил Квашнин. — Какой
может быть порядок в стране, где властвуют преступники?
— А вы кто? — наивно взглянула на него Оля.
— И вы поехали на машине с преступником? — рас-
смеялся Сергей Дмитриевич.— Ну тогда вы отчаянные де-
вушки!
— Мы так не думаем, — смягчила резкость подруги Аня.
— Давайте, девочки, разберемся кто есть кто! — начал
заводиться Квашнин. Он никогда себя не считал преступни-
ком и всерьез обижался, если кто так его называл. — Пре-
ступник >ют, занимаются рэкетом, убивают, грабят, на-
силье. jt... Чем занимаюсь я? Держу в городе несколько
552
магазинов, являюсь компаньоном в трех совместных фирмах,
вот хотел открыть турбазу на Янтарном, а может, и заняться
производством птичьего мяса и яиц, но...
— Мой брат и его друг Петя Ванин опередили вас, —
ввернула Оля.
— Будь бы я бандит, разве я допустил бы это? —
развел руками Квашнин. — Ради Бога, пусть они нала-
живают птицефабрику, выпускают продукцию, а я с удо-
вольствием буду у них ее оптом покупать для своих
городских торговых точек. Ну, а турбазу... Можно и на
другом озере построить. Там неподалеку Жемчужное. По-
чему бы не там?
— И все-таки это ненормально: тысячи у нас живут, как
восточные падишахи и эмиры, а миллионы нищенствуют, —
сказала Анна.
— Идет естественный отбор по Чарлзу Дарвину, —
посерьезнев, заговорил Босс. — Сильные, талантливые, спо-
собные, у кого ум, энергия, деловая хватка, твердость,
может, даже жестокость — эти выживут в нынешней
обстановке, а слабые, глупые, бездельники и пьяницы —
погибнут. Идет великий отсев в России. Как раньше
жили люди? Партия и правительство наполняло кормушки
дешевой, дерьмовой колбасой, почти дармовым мясом,
хлебом, маслом, крупами, яйцами. Промышленность гнала
некачественные товары, фабрики шили уродливые пальто,
костюмы. В общем, быдло жрало, пило, кое-как одевалось
и было довольно своей серой более-менее обеспеченной
жизнью. Кто выдвигался, богател, того быстренько объ-
являли преступником, нажитое конфисковали и упекали
в лагеря... И так шло долгие десятилетия. Умным людям
с практической торговой жилкой приходилось изворачи-
ваться, хитрить, подкупать чиновников, чтобы жить по-
человечески, хоть чуть-чуть приблизиться к Западу. Без-
дельники, пьяницы, ворюги всего государственного смот-
рели на таких людей, как на врагов, преступников! И
вдруг в восьмидесятых годах полная переориентация на
западный, цивилизованный образ жизни. Признали, что
социализм — дерьмо, а капитализм — рай. Без всякого
перехода вчерашние жулики, фарцовщики, спекулянты пре-
вратились в предпринимателей, кооператоров, бизнесме-
нов... В их руках стали прокручиваться огромные деньги...
А где много денег, там как грибы-поганки вырастают
преступники, желающие без особых хлопот урвать от этих
денег и для себя. У государства все, кому не лень,
воровали, а у бизнесменов деньги-то их собствен-
ные, своим трудом заработанные, пусть даже на биржах
или спекуляциях — и он не хотят эти ’отдавать
бандитам, рэкетирам! Обзаводятся собственной . праной,
553
потому что милиция не имеет возможности их защитить.
Не только потому, что она хилая и плохо оснащена,
но и психологически милиция и другие правоохрани-
тельные органы по старинке считают богатых людей жу-
ликами и преступниками... И лишь когда им платят во
много раз больше, чем на службе, они начинают про-
зревать и охотно сотрудничают с бизнесменами... Но по
большому счету богатым людям приходится надеяться толь-
ко на самих себя. И потом эта политическая свистопляска:
никто не уверен в завтрашнем дне. Придут снова к
власти кто-нибудь из этих... кто с красными флагами
митингуют на площадях, возьмут и повернут назад: разорят
бизнесменов, закроют фирмы, частные магазины, пред-
приятия, отберут у населения купленные на обменных
пунктах доллары... У нас все можно! Умные богатые
люди заблаговременно переводят в валюте свои сбережения
в заграничные банки на секретные номерные счета. Да
что вам говорить — об этом каждый день пишут в
газетах, талдычат по телевидению... Так что, дорогие мои
девушки, бизнесменов не стоило бы обзывать преступ-
никами, особенно вам, молодым, которым предстоит жить
в новом, капиталистическом мире. А к вонючему соци-
ализму возврата не будет, хотя бы эти с красными флаж-
ками лопнули от злости. И дармовой жатвы им больше
никто в корыто не станет наваливать... Хочешь красиво
жить, вкусно есть-пить — крутись, изворачивайся, изо-
бретай, лезь их кожи вон, чтобы что-то ценное создать,
сделать, продать, обменять. Не можешь сам — иди к
богатым в услужение, не пей, сукин сын, не воруй,
не бездельничай! Бизнесмен — это не доброе ничейное
государство, где все это возможно, а работай на совесть
и будь предан хозяину, который тебя будет кормить,
одевать, обувать... — Босс с усмешкой взглянул на девушек,
с интересом его слушавших. — А разве Костя и Петр
не бизнесмены? Сколько долларов вплюхали в эту пти-
цефабрику! Будут и они в понятии быдла «капиталистами»,
никто не вспомнит, как они спину гнут на этой еще
недействующей фабрике, но зато пальцем станут тыкать,
завидовать, ненавидеть как раз за то, что они будут
стараться обеспечивать всех куриным мясом и яйцами...
— Неужели люди такие злые! — вырвалось у Оли. — Брат
рассказывал, как деревенские в Спасском выжили фермера,
отравили скотину, подожгли телятник, ночью выпустили из
клеток всех кроликов, даже кто-то пытался дом поджечь.
Фермер плюнул на все и уехал в город, а ведь пять лет жизни
вложил в эту несчастную ферму.
— Один мой знакомый часто повторяет: не делай людям
добра — не будет тебе и зла! — сказал Босс. — Да, сейчас
554
люди злые... Кто признается, что он бездарь, лентяй, пьяница
или неудачник? Виноваты у таких всегда другие. А кто
разбогател, хорошо зажил, значит он — вор, жулик, лиходей!
Ведь так печать, литература, искусство больше семидесяти
лет внушали советским людям с пеленок? Не так-то просто
все это сломать! Понадобятся, как утверждают экономисты,
поколения, чтобы все понять и принять, как необходимую
неизбежность.
— Вы сказали, естественный отбор по Дарвину... — за-
думчиво произнесла Анна Снегина. — Пишут, что в России
сейчас больше людей умирает, чем нарождается... Но разве
люди виноваты, что им десятилетиями внушали совсем иные
понятия? Не все же способны так быстро перестроиться, как
некоторые? И теперь что же: они лишние люди и должны
исчезнуть?
— Се ля ви, — усмехнулся Босс. — Такова жизнь, как
говорят французы. Если раньше государство могло содер-
жать, кормить, лечить, обучать всех без разбора, то теперь
этого «новые русские» не будут делать. Зарплату будут пла-
тить лишь тем, кто хорошо работает, а кто баклуши привык
бить и воровать на государственных фабриках-заводах, тот
окажется за бортом. Ну подумайте сами: зачем мне без-
дельники, пьяницы, ворюги? Ведь все, что я имею, нажито
мною! Хватит бешеных налогов, что я плачу государству.
Конечно, я не позволяю другим себя обманывать, обкра-
дывать.
— Вы говорите, что раньше все было плохо, — возразила
Анна. — Но советские люди...
— Вы хотите сказать «совки»? — перебил Квашнин.
— Мне не нравится это слово, — поморщилась Оля. —
Какой-то идиот придумал, а многие подхватили! Советские
люди имели почти бесплатные квартиры, не платили за
обучение, медицинское обслуживание, ездили на курорты
по профсоюзным путевкам, даже не слышали ни про
какие «энергоносители», «либерализацию цен», «шоковую
терапию», в глаза не видели доллары, с которыми вы-
сокопоставленные жулики и банкиры уже который год
мухлюют, как хотят... Как бы не ругали коммунистов,
социалистический строй, но простым людям, а их боль-
шинство в стране, жилось в тысячу раз лучше, чем
сейчас.
— Вот и наплодило ваше хваленое государство без-
дельников, тунеядцев, воров! — сказал Босс. — Обжираясь
и купаясь в роскоши за счет народа партийные чиновники,
конечно, следили за тем, чтобы народные кормушки были
всегда наполнены недоброкачественной жратвой для всех,
вспомните хотя бы вареную колбасу с туалетной бумагой.
Но поймите, дорогие девочки, такое не должно было
555
продолжаться вечно! Над нами смеялась вся Европа, Аме-
рика! Что делали в СССР хорошо, качественно, так это
военную технику, ракеты, космические корабли, а все
остальное было уродливое, не шло ни в какое сравнение
с иностранными товарами народного потребления. Более-
менее обеспеченные люди гонялись за заграничными шмот-
ками, радиотехникой, продуктами. Наша рабочая пьянь
гнала на рынок дерьмо и брак! Разве нормальные люди
носили советские пальто, куртки, свитера, брюки? Да-
вились в магазинах за любой импортной тряпкой! Даже
за носками!
— Зато теперь, когда все магазины и ларьки зава-
лены заграничными продуктами, нормальные люди вы-
искивают российское масло, колбасу, сосиски, — заметила
Оля. — Красиво у них все упаковано, а есть нельзя...
Так что, Сергей Дмитриевич, и там не все, как говорится,
о’кей.
— Нечестные торгаши закупают за рубежом партии за-
лежалых товаров, продуктов, срок которым уже вышел, —
вяло возразил Квашнин. Ему уже надоело говорить на эти
темы. Ладно бы, старики-пенсионеры, но молоденькие дев-
чонки, выросшие в годы перестройки, тоже защищают старые
безвозвратно ушедшие времена!..
— В жестокое время мы живем, — подытожила сти-
хийно возникший разговор Анна Снегина.— Если верить
газетам и трепотне по телевидению, то в России правят
преступники и убийцы. Хуже, чем у нас, сейчас нигде
в мире нет.
— В России всегда все политические реформы происхо-
дили уродливо, — сказал Босс. — Возьмите семнадцатый год?
То же самое и теперь. Такой у нас народ, с которым все
можно вытворять. Идет за тем, кто горластее, голосует за
того, кто его ненавидит, чем больше его бьют, тем больше
ему палачи и нравятся! До сих пор на митингах и демон-
страциях таскают на палочках портреты Сталина. А уж он-то
как никто положил в могилы русских людей! А они его любят!
В правительстве почти не встретишь деятелей с истинно
русскими фамилиями! Хоть бы для юмора посадили туда
Иванова, Петрова...
— Сидорова, — ввернула Оля. — Русских и раньше не
допускали до власти. До Горбачева там сидели одни украинцы.
Они и Крым отдали Украине.
— Что же это за страна? — продолжал Босс. — Что
за народ? Отказался от веры, Бога, разрушили храмы, а
теперь через семьдесят с лишним лет взялись за восста-
новление.
— Костя перевел на счет восстановления храма Христа
Спасителя много тысяч, — сказала Оля.
556
— Ия переведу, — усмехнулся Сергей Дмитриевич. —* Я
русский и стараюсь поддерживать все, что идет на пользу
моему народу.
— То ругаете народ, то поддерживаете? — заметила
Анна.
— Вы, я, Костя, Петр, мои работнички — Болт, Жук,
Сивый и этот Борман — тоже все народ, но какие мы
разные? Разве не так? — философски произнес Босс. —
Есть толпа, чернь, массы — наши вожди любили так на-,
зывать народ, — но есть люди, личности, злые гении и
герои. Куда они поведут, туда и пойдет толпа. И туг уж
ничего не поделаешь.
— А вы — личность? — с затаенной улыбкой взглянула
на него Оля.
— Я — бизнесмен, люблю свое дело, — серьезно ответил
он. — А с народом не играл и не собираюсь играть ни в
какие игры. Эго пусть делают разные Мавроди. Вот вам еще
один пример: он ограбил на громадные миллиарды сотни
тысяч людей (народ!), а они ходили с лозунгами и плакатами
в его защиту, когда в тюрьме сидел, а вышел — в Думу
выбрали! И все это — народ!
К их столу подошел Леня Болт, нагнулся к уху Босса,
что он прошептал девушки не расслышали, но на лице
Квашнина появилось озабоченное выражение. Тут же возник
официант в белом с глянцево блестящей напомаженной
головой. Наверное, раньше так выглядели приказчики в
купеческих лавках.
— Вот мы тут о высоких материях толковали, о народе, —
счел нужным сказать Сергей Дмитриевич. — А какие-то при-
езжие подонки на вокзале ограбили мой ларек и до полусмерти
избили продавца.
— Почему приезжие! — поинтересовалась Оля.
— Местные не посмели бы, — коротко ответил он.
Официант протянул уже приготовленный счет. Мельком
взглянув на него, Босс вытащил из заднего кармана пачку
пятидесятитысячерублевок, отсчитал несколько штук и сунул
согнувшемуся чуть ли не пополам официанту. Когда тот стал
вытаскивать из кармана белого пиджака бумажник, чтобы
дать сдачу, Босс небрежно махнул рукой, мол, ничего не
надо. По своей ли инициативе, или так полагалось, но
официант дринес красивый полиэтиленовый пакет с проре-
зями и сложил туда бананы, груши, апельсины, нетронутый
ананас, две плитки шоколада и неоткрытую бутьигку шам-
панского.
— Не пропадать же добру? — с улыбкой сказал он,
протягивая пакет Оле. Та, поколебавшись, взяла.
У подъезда их ждала «вольво», за рулем сидел Гриша
Жук, Леня Болт ожидал шефа в светлой «Ниве».
557
— Гриша довезет вас, девочки, а я — на вокзал, — сказал
Босс. — Нужно разобраться с гастролерами.
— Спасибо, Сергей Дмитриевич, за званый ужин, — тепло
поблагодарили девушки, забираясь в машину. — Все было
очень вкусно!
— На будущей неделе я собираюсь в Витебск, — сказал
Квашнин. — Не составите мне компанию!
— В ближнее зарубежье? — посмотрела на него Анна. —
А что мы там будем делать?
— У меня небольшое дело... А вы посмотрите город.
Не дожидаясь ответа, вскочил в «Ниву» и та рванула со
стоянки на оживленную улицу. Солнце щедро заливало за-
асфальтированную площадь перед зданием Сельскохозяйст-
венной академии, у Ловати, по набережной прогуливались
хорошо одетые девушки и парни. Потянулись люди и в
ресторан, в дверях которого появился усатый швейцар в
черном костюме с золотыми галунами.
— А этих... гастролеров поймали? — поинтересовалась у
Гриши Жука Оля.
— Никуда не денутся, — усмехнулся тот, включая двига-
тель и тоже выруливая на улицу. — Этих заезжих гаденышей
мы давим как клопов!
— А кем вы, Гриша, будете при Сергее Дмитриевиче? —
спросила Аня.
Небрежно крутя баранку в цветной оплетке, Жук поймал
ее взгляд в зеркало заднего обзора, усмехнулся:
— Много будете знать, красавицы, скоро состаритесь.
— Ну нам это еще не грозит, — рассмеялась Оля.
Шампанское немного ударило ей в голову. Настроение
было хорошее, званый ужин прошел как нельзя лучше,
не пришлось выдерживать приставаний Босса, наоборот
он был предельно вежлив с ними. А Ванин опасался,
что от Босса и его компании можно ожидать всяких
пакостей... Бизнесмен понравился ей, она прекрасно по-
няла, что тоже ему нравится. И званый ужин был задуман
в ее честь. Это ей льстило. В Петербурге у нее от
редких встреч с «новыми русскими» не слишком-то хо-
рошее впечатление осталось: высокомерные, хамоватые,
кичащиеся своим богатством, «мерседесами», БМВ, «воль-
во», сверкающими лаком и хромированной облицовкой
джипами. Да и образованности и культуры у них маловато,
а Сергей Квашнин выгодно отличался от них. И уж
точно, что не глуп. Сказал про поездку в Витебск, что
ж, они с Аней не прочь посмотреть как теперь живут
белорусы, избравшие самого молодого президента в про-
шлом году. Немного беспокоило, как воспримут поездку
в Великие Луки брат и Петя Ванин, но ни ей, Оле,
ни Ане не нужны опекуны, следящие за каждым их
558
шагом. Это унижает. Она пригласила подругу еще и
потому, что надеялась их свести поближе. Аня ей нра-
вилась и было бы здорово, если бы брат влюбился в
нее. А он торчит с другом на этой птицефабрике с
утра до вечера. Вот они и убивают с Аней вдвоем
свое время... В какой-то мере и эта поездка с Боссом
была протестом против пусть не назойливой, но все же
опеки. Они с Аней стали нарочно уходить купаться куда-
нибудь подальше от всех. Ладно в Петербурге, где могут
среди бела дня напасть на тебя и украсть шубу, как
случилось со Снегиной, но здесь-то на природе чего
бояться? Соберутся в лес за ягодами, как тут же увяжутся
с ними Костя или Петр. А то и оба. Оля отлично
знала, что Костин друг к ней неравнодушен, она это
еще давно заметила в Санкт-Петербурге, когда Ванин
приходил к ним домой. Он ночевал у них не раз. Она
знала, что он верный друг брата, смелый человек —
тоже награжден за храбрость на фронте, — спокойный,
высокопорядочный, но не герой ее романа. Петя очень
уж увлечен птицефабрикой, только и толкует о ней, о
строительстве, перспективах. Неужели не понимает, что
Оля — городская девушка и никогда не «похоронит»
себя в глуши? После университета ей предстоит препо-
давать историю в вузах. Надо полагать она останется в
Петербурге, который любит и не променяет ни на какой
другой город, даже на Нью-Йорк. За границей ее жить
не тянет, так же как искать жениха среди иностранцев.
Тут она полностью согласна с дедушкой Глебом Мсти-
славовичем и братом, что дворянский род Ланских должен
продолжаться в их будущих детях... Дедушка молодец!
Все разъяснил ей, разложил по полочкам. И она слишком
глубоко уважает его, чтобы огорчить «изменой» этому
роду, сильно пострадавшему от революции...
— Как вас? С ветерком? — обернул к ним свое чер-
ноглазое улыбающееся лицо Гриша Жук, когда они выехали
на шоссе. Что это у него, фамилия или прозвище? Но
«шестерка» Квашнина был слишком безразличен Оле, чтобы
это выяснять. Да и напускает этот серый валенок на себя
таинственность, а сам наверняка у Квашнина на побегушках,
как и его приятели.
— А как было вам приказано? — ехидно спросила
она.
Но Гришу невозможно было обидеть или уязвить. Все с
той же будто приклеенной улыбкой он ответил:
— Мне было приказано, красавицы, в целости и со-
хранности доставить вас домой и сдать с рук на руки
вашим бдительным охранникам. Небось, от злости на стенку
лезут!
559
В последней фразе прозвучала насмешка. Молодец, в
точку попал!
— Не называйте нас красавицами, — заметила Оля. — Мы
же не называем вас Жуком.
— А кто же вы? Уродки?
— Вот он его уровень культуры!
— У нас есть имена: Оля, Аня.
— Запомню, — ухмыльнулся Жук.
— Гриша, а кто такая Таня Белова, с которой нас на
берегу озера познакомил Сема Борин? — спросила Аня.
— Танька-то? Несостоявшийся экстрасенс... — он хихик-
нул. — Говорит, что может мысли читать на расстоянии! Да
вы спросите у Кости Ланского — он хорошо знает ее...
— И давно?
— Костя после института был направлен сюда в наше
лесное Управление, — рассказал Жук. — Наверное, с того
времени. Потом его забрили в армию. Таня ведь ваша соседка
по даче. У нее дом в Спасском. Семилетняя дочь, отец —
пенсионер. Работает медсестрой в городской больнице.. Еще
вопросы будут?
— Исчерпывающая информация! — улыбнулась Оля. Она
догадывалась, что у брата было что-то с этой фигуристой,
попастой женщиной со странными голубыми глазами. Стран-
ными они ей показались тем, что неуловимо меняли свое
выражение: то ласковые, улыбчивые, то холодные, жесткие.
А то и просто пустые, как стекляшки. И какая-то она нервная,
пугливая, будто чего-то все время боится. Несколько раз
приходила на птицеферму, сидела на берегу озера с Костей
и подолгу разговаривала с ним. Это было раньше, а как
только здесь появилась Анна Снегина, Белова перестала к
ним приходить. Но вот подруга все равно что-то почувство-
вала...
— Гриша, включите, пожалуйста, музыку? — попросила
Оля.
— Пугачиху? Киркорова? Или Вику Цыганову? — живо
откликнулся Жук.
— Кого хотите, — сказала Анна и отвернулась к окну, за
которым мелькали кусты, багрово взблескивали под лучами
солнца лесные озера, а над шоссе летел тополиный пух.
14. Он и она
Жемчужное озеро мало чем отличалось от Янтарного,
разве что подходы к нему были неудобны: сразу за соснами
на холме начинался кустарник, седой хрустящий мох уступал
свое место пышному зеленому, а почва под ногами начинала
колебаться и пружинить, дальше осока и камыш. Тут не
позагораешь да и для купания не сразу найдешь подходящее
560
место. Костя знал такое, где дно песчаное, без коряг. Сюда
редко заглядывали и рыболовы, не видно черных кругов от
кострищ. Озеро продолговатое, с излучинами, но меньше
Янтарного и нет живописных островков. Костя и Аня сидели
на толстом с облезшей корой березовом стволе. Кое-где он
был продырявлен дятлами. Два года назад здесь шла рубка
леса, и вот забыли распилить и увезти огромную березу
отсюда. С возвышенности виден плес, кое-где уже всплыли
на поверхность круглые листья кувшинок, у берегов росли
еще не распустившиеся лилии. Мелкая рыбешка морщинила
водную гладь, у берегов гуляла крупная рыба. После каждого
всплеска из-за осоки разбегались круги.
Анна Снегина была в белых шортах и футболке.
Небольшие острые груди — бюстгальтер девушка не но-
сила, как и Оля — оттопыривали тонкую материю. Зо-
лотистые волосы спускались на узкие плечи. Глаза, при-
пухшие губы, небольшой нос — все у нее было красивым.
Босоножки она сбросила, и маленькие ступни утопали
во мху. Костя был в рабочих хлопчатобумажных брюках
со следами машинного масла и черной майке, обтяги-
вающей его мускулистый торс. Он уже загорел, русые
волосы косо спускались на лоб. Серые с голубизной
глаза смотрели на озеро. Слышались голоса лесных птиц,
доносилось негромкое кряканье уток. Небо над вершинами
сосен и елей пронзительно синее, точно такое же как
и крупные глаза девушки. И ни одного облака. Сразу
несколько солнц купались в озере.
Это она, Анна, попросила показать ей Жемчужное. Он
не очень-то охотно оторвался от своей работы на птице-
ферме, где они с Ваниным готовились к опробованию на
холостом ходу одной линии. В принципе, птицефабрика
готова, теперь дело за живым товаром, то есть, за инку-
баторными курицами. Ждали первую партию из Белоруссии.
Уже деньги внесли, там тоже попросили произвести оплату
в долларах. Их обесцененные «зайчики» покупатели при-
носили в магазин в пакетах. Американская валюта почти
полностью вытеснила в странах СНГ рубль, карбованец,
«зайчиков» и прочих местных бумажек. Люди покупали на
свои скромные сбережения, кто мог при этой дороговизне
что-то сэкономить, доллары и марки. А тут в мае 1995
года опять на валютных биржах стали играть на нервах
людей: то вздуют цены до 5500 рублей за доллар, то вдруг
начали снижать цены, уже довели до 4550 рублей. И опять
граждане России за головы хватаются: что делать? А вдруг
доллар покатится и дальше вниз и тогда все надежды на
стабильность хотя бы валюты рухнут?
Петр Ванин — он вел их финансовые дела — нервничал,
а Костя как-то был равнодушен ко всем этим валютно-
561
финансовым играм. Его вообще деньги мало интересовали,
хотя отлично понимал, что теперь деньги в нашей жизни —
это все. Раз пошли по капиталистическому пути, значит,
доллар или рубль будут править бал. Советские туристы
замечали благоговение иностранцев перед долларом, видели
прижимистость и экономность людей, живущих в мире ка-
питала. Теперь нечто подобное обрушилось и на нас, а
готовы были к наступившим переменам, как оказалось, еди-
ницы. Народ же оказался заложником доллара. Нищих в
бывшем СССР подавляющее большинство, богатых не так
уж много, а мультимиллионеров — десятки. И потом бо-
гатство на многих свалилось дурное. Птицеферму они ку-
пили, установили оборудование, конвейер, теперь надо за-
пускать, и пусть она приносит прогнозируемый доход, и
ему, Ланскому, можно будет руки умыть. Всерьез он никогда
не собирался всю душу вкладывать в это чуждое ему дело.
Петр знал настроения друга и в дальнейшем не очень рас-
считывал, что тот будет, засучив рукава, вкалывать на пти-
цеферме. Главное ее запустить, дождаться продукции, вы-
годно продать ее оптовикам, а пойдет прибыль, можно
будет нанять несколько специалистов, рабочих. А пока все
делали сами, не считая троих помощников из Великих Лук.
У Петра полно друзей-приятелей в Сельхозакадемии. И они
готовы им помогать. Конечно, за плату.
— Что-то мне не верится, что ты собираешься быть
курощупом, — будто отвечая его мыслям — он именно об
этом сейчас и размышлял — произнесла Анна Снегина.
— Курощупом? — с улыбкой произнес он. — А разве есть
такая профессия?
— Ну, а как вас еще можно назвать с Петей Ваниным?
— Ванин — генеральный директор птицефабрики, а я...
Я его как это... компаньон. Разве плохо звучит?
— Ни на бизнесмена, ни на компаньона ты не похож,
Ланской!
— На кого же я похож?
-- Есть такой артист — он часто играет в американских
боевиках полицейского — направо-налево укладывает пре-
ступников кулаками, — улыбнулась Аня. - Да и Петя
Ванин...
-- Что Петя Ванин?
-- Он работяга, а не бизнесмен. Даже с калькулятором
плохо считает.
— Взялся за гуж — не говори, что не дюж, — сказал
Костя, но слова девушки задели его за живое: иногда
он и сам ловил себя на мысли, что взялся не за свое
дело.
— Вот мы с Олей прозвали вас курощупами, —- насмеш-
ливо продолжала девушка. — Не обижаетесь?
562
— А чего обижаться? — бодро ответил он.— Может,
придется и щупать кур. Они же должны, наверное, яйца
нести?
— Я понимаю, конечно, бизнес теперь много значит в
нашей жизни, но ты, Костя, как-то не укладываешься в моем
представлении в провинциального бизнесмена, торгующего
курами и яйцами.
— И кем же я должен быть в твоем представлении? Раз
даже в курощупы не гожусь?
— Не знаю,— призналась она.— Оля рассказывала про
твоего прадеда, деда — они были героические личности,
да и ты — мне она показала твои награды. И вдруг пти-
цефабрика?
— У меня профессия — лесник, — улыбнулся он. — Ну
уж, если точно —- инженер лесного хозяйства. Я все-таки
Лесную академию закончил. Правда, сейчас у нее другое
название.
— А почему твой дедушка стал священником? Он ведь
был летчиком, Героем Советского Союза. Мне Оля дала про
него книжку прочесть.
— Он всегда был близок к Богу, — помолчав, ответил
Костя.— А когда умерла Мадонна...
— Мадонна? Я думала, Мадонны не умирают...
— Он так называл свою жену-красавицу Марианну Со-
болеву... После ее смерти дед и принял священнический
сан. Ты видела в Великих Луках Казанскую церковь? Дед
восстанавливал ее после войны, там и венчался со своей
Мадонной.
— Как красиво звучит: Мадонна! — задумчиво произнесла
Анна.
— Анна Снегина тоже красиво, — заметил он. И тут
только подумал, что девушка назвала прадеда, деда, а об
отце Василии Глебовиче не сказала ни слова... И дед го-
ворил, что в нем мало чего есть от Ланских... И еще дед
сказал, что может спокойно умереть, зная, что знаменитый
род дворян Ланских продолжится в его внуке. И Хрис-
том-Богом просил осмотрительно жениться: плохая наслед-
ственность передается от матери к. сыну, даже привел слова
знаменитого генетика, что от алкоголиков и рождаются ал-
коголики, а от преступников — преступники... Дед еще и
от себя прибавлял: а от доносчиков и палачей — доносчики
и палачи.
— Ты вот знаешь всю мою родословную, — сказал он. —
А я про тебя почти ничего не знаю.
— Обычная биохрафия обычного советского человека, —
с иронией сказала Анна.— Родители мои преподавали в
Институте культуры, а теперь торгуют в фирме с красивым
названием «Соболь» дорогой одеждой и мехами. Из института
563
они ушли, когда мы совсем обнищали. У них была мизерная
зарплата, в фирму их пригласил друг отца, после перестройки
ставший миллионером. Кстати, доктор филологических наук.
Мой дед...— она задумчиво скользнула взглядом по озеру,
где с всплеском за камышами приводнились сразу две утки. —
Дед был примечательной личностью: по политической статье
в конце тридцатых сидел в тюрьме, потом добровольцем
воевал в штрафном батальоне, имел много наград и офицер-
ское звание майора, ненавидел советскую власть и особенно
почему-то Хрущева. Говорил, что он по пьянке просто так
взял и отдал Украине Крым, чтобы мы потом снова отвое-
вывали его.
— Умный человек был твой дед! — заметил Костя. Он
внимательно слушал ее. — Был... Он что, умер?
— Когда молдавские националисты стали притеснять рус-
ских в Приднестровье, он надел свой офицерский мундир с
орденами-медалями и в самый разгар войны добровольцем
отправился туда... Привезли его через месяц истерзанного и
замученного бендеровцами в цинковом гробу без орденов и
медалей.
— Ты можешь гордиться своим замечательным дедом, —
серьезно сказал Ланской. — Настоящий русский патриот!
Царствие ему небесное.
— А папа с мамой сказали, что он просто старый
чудак!
— На таких чудаках пока Россия и держится, — сказал
Костя. — Будем в Петербурге обязательно сходим на его
могилу. Где он похоронен?
— На Волковском кладбище... Какие-то подонки опро-
кинули православный крест на его могиле!
— Подонков, бандитов и врагов у нас сейчас в России
хватает... Кому-то придется с ними серьезно разбираться!
— Кому-то? — посмотрела в глаза ему девушка. — А вдруг
тебе, Костя?
— Я ненавижу политику и политиканов, — угрюмо уронил
он, отводя взгляд в сторону. — Посмотри, на том берегу стоит
цапля!
Белый столбик неподвижно застыл на мелководье, где
зеленели камыши и осока. На точеной головке ее с
длинным красноватым клювом топорщился хохол. На Ян-
тарном цапель не было, а вот здесь, где людей мало,
поселились.
— Живем в городе, пьем отравленную воду, дышим
выхлопными газами, копотью, неба не видим и не знаем,
что есть такая красота, как здесь, — глядя на озеро,
неподвижную цаплю, негромко произнесла Анна. Голос
у нее приятного тембра, с таким бы голосом с экра-
на телевизора выступать. Она и впрямь напомнила ему
564
блондинку, ведущую какой-то информационной программы
Центрального телевидения, вот только фамилию забыл —
они там, дикторши, теперь часто меняются. Как и везде,
там тоже интриги, борьба, склоки. За идиотские рекламы
миллиарды получают, а все время жалуются, что денег
им не хватает. А за многомиллионные злоупотребления
недавно сняли руководство Лентелевидения. Включи любую
программу — сплошная мура! За редким исключением
смотреть нечего. Какие-то глупые игры, конкурсы — и
снова назойливая реклама!
— Я люблю деревню, но постоянно жить здесь не смог
бы, — сказал Костя. — Иногда на два-три дня могут свет
вырубить, в магазинах пусто. Вот дед мой любит деревню,
как вышел на пенсию, так все время жил с весны до глубокой
осени в Спасском.
— Ты говорил, он стал священником?
— Съездим к нему в Григино? — предложил Костя. Он
уже соскучился по деду. — Это от Спасского и всего-то
пятьдесят километров,
— Когда?
— А хоть сейчас! — загорелся Костя.
— А работа?
— Мы же сегодня делаем пробный холостой пуск
птицефабрики, — вспомнил он. — Ладно, тогда завтра с
утра.
— Оля обрадуется, — сказала Аня. -г- Она очень любит
деда. Говорит, что после беседы с ним ходит весь день
просветленная, очищенная от повседневной суеты. Неужели
только к глухой старости люди становятся такими муд-
рыми?
— Не все, — усмехнулся Костя. — Хватает и маразма-
тиков.
Глаза у девушки посветлели, то ли от яркого солнца, то
ли от блеска озерной воды. Кончик маленького носа покрас-
нел, а золотистые волосы светились нимбом. Когда солнечный
луч, пробившись сквозь ветви сосны, скользнул по ее коф-
точке, он увидел сквозь материю круглые небольшие груди
с крошечными розовыми сосками. С трудом удержался, чтобы
осторожно не взять одну в свою ладонь. Светло-синие глаза
Анны были устремлены на цаплю, которая зашевелилась,
вскинула хохлатую головку с длинным клювом вверх и потом
резко — вниз. И в ее клюве затрепетала небольшая серебряная
рыбешка.
— Надо же, поймала! — произнесла Анна. — Без удочки
и крючка. Проглотила и снова замерла, как белый столбик.
Завидное терпение!
Костя никак не мог разобраться в своем отношении
к этой красивой, стройной девушке с поэтической фа-
565
милией Анна Снегина. Закружившись в делах в Петербурге,
он так и не позвонил ей. У него там была Королева
Марго, потом оформление наследства, покупка транспор-
тера, необходимых материалов для фабрики. Да и здесь,
в Спасском, Таня Белова... Правда, как приехала сюда
Анна, с медсестрой они почти не встречаются. Она то
с Борманом приезжает на дачу к себе, то подвозит ее
мрачный тип Болт на «вольво». И тут же уезжает назад.
Видел здесь и Жука с Сивым. С Костей она всегда
приветлива, голубые глаза ее смотрят на него ласково,
призывно, но что-то пробежало черной кошкой между
ними. «Чувствую — не чувствую...» В общем, перестали
они «чувствовать» друг друга. Люди, с которыми хоро-
водилась Таня Белова, не нравились Ланскому. Одни
бандитские рожи Болта, Сивого, Жука чего стоят! Про
их Босса Квашнина такого не скажешь. Этот выглядит
по сравнению с ними настоящим джентльменом. Сестренка
Оля даже находит его умным, интересным. В ресторане
«Ловать» была с ним на званом ужине. И Анна Снегина —
тоже. Говорили, что давно так вкусно не ели-пили, как
в ресторане. На эту тему Костя не стал с девушками
и разговаривать. Приехали домой засветло, по ним было
видно, что все там прошло пристойно. Анна тоже вскользь
обронила, что «званый ужин» удался, даже бутылку шам-
панского с собой привезли вместе с большим ананасом
и апельсинами.
Сестра сама завела разговор о Сергее Дмитриевиче
Квашнине, сказала, что жизнь современного бизнесмена
такова, что ему волей-неволей приходится прибегать к
помощи рэкетиров и бандитов, потому что милиция их
не защищает, как это происходит в цивилизованных стра-
нах. Если Квашнин сам бы о себе не позаботился, его
давно бы разорили и выжили из города. Вот и приходится
защищать себя, свое дело, свои деньги. Государство-то
этого не делает? Наоборот, чиновники сами протягивают
лапу за взяткой, так что «бедному бизнесмену» приходится
кормить и поить целую ораву жуликов и прихлебателей...
Квашнин сказал, что и Костю с Петром Ваниным ожидает
судьба всех бизнесменов: рэкет, нападения, угрозы, под-
жоги, если они не наймут крепких парней для своей
защиты. А парням придется платить, и немало. Он, Кваш-
нин, не раз просыпался ночью от попыток грабителей
проникнуть в квартиру. Это было поначалу, когда он
только-только начинал свои торговые дела в Великих
Луках. Взломщиков в бессознательном состоянии «друзья»
увозили на грузовичке в больницу. Просто ночью вы-
брасывали у парадной и звонили... Правосудие у нас
теперь гуманное, как и милиция — нет доказательств
566
через три дня или тридцать выпустят на волю. А после
хорошей «обработки» воры и рэкетиры уже больше не
сунутся к надежно защищенному бизнесмену. Теперь он
живет спокойно, без всяких телохранителей. «Друзья», зна-
комый авторитет надежнее любой милиции защищают его.
Костя не стал спорить с Олей. Сестренка у него
умная и сама во всем прекрасно разбирается. Она как-то
весной призналась брату, что в группе она и Аня Сне-
гина — всего две девственницы. Остальные студентки
имеют любовников, которые их подкармливают. На сти-
пендию и недели не проживешь, а далеко не все родители
могут присылать денежные переводы. Так что она, Оля,
их ничуть не осуждает. Они с Аней поклялись друг
другу, что отдадутся мужчине только по любви. И вен-
чаться будут в церкви. Они историки и уже знают, как
раньше поступали честные русские девушки. Вся эта пор-
нографическая грязь, порнофильмы, гнусные телевизион-
ные передачи про сексуальные меньшинства — глубоко
отвратительны им с Аней. И хранят они свою невинность
не только для гипотетического любимого мужчины, а в
первую очередь для себя. Чувствовать себя целомудренной,
чистой, когда кругом грязь и разврат, очень даже приятно.
А сексуального зуда они с подругой пока не испытывают.
С удовольствием читают исторические романы Вальтера
Скотта, Дюма, Жорж Санд, в которых воспеваются ува-
жение к женщине, рыцарство, благородство, а современную
похабную муть, которой завалены все книжные полки,
противно и в руки-то брать, а не только читать...
В тот раз, когда он Анну спасал в Петербурге на Вы-
боргской стороне, она показалась ему, мягко говоря, свое-
образной. Просила, чтобы он, Глеб, поучил ее некоторым
приемам самозащиты, но он это воспринял как обычный
треп. Здесь, в Спасском, ему пришлось показать им с Олей
самые примитивные приемы самообороны, но очень со-
мневался, что им это пригодится. Обе тоненькие, хрупкие,
не очень-то и похожие на современных широкоплечих и
узкобедрых девушек, мало чем отличающихся от парней.
Со здоровенными хулиганами и зная приемы им не сладить.
В газетах писали, что все больше молодых женщин вступают
в криминальные сообщества и проявляют неслыханную ранее
жестокость по отношению к своим жертвам. Есть такая
странность у женщины: уж если запила, то быть ей алко-
голичкой, если стала воровкой, то до тюрьмы, вот и в
жестокости, садизме, оказывается, превосходят преступни-
ков-мужчин!
Здесь, на природе, они часто купались, загорали, Со-
вершали прогулки в лес. Автомобили стояли в гараже —
при бывшем пионерлагере нашлось подходящее помеще-
567
ние — и выезжали Костя и Петр только по необходимости:
за стройматериалами в Великие Луки или в Невель за про-
дуктами. Костя не проявлял повышенного внимания к по-
дружке сестры, та тоже относилась к нему ровно, точно
так же, как и к Петру Ванину. Но видеть - часто почти
обнаженную красивую девушку в купальнике и делать вид,
что тебе наплевать на нее, было бы глупо. Анна Снегина
Ланскому нравилась, но что-то останавливало его от ба-
нального ухаживания. При внешней инфантильности и ка-
жущейся простоте в девушке было нечто такое, что за-
ставляло его быть сдержанным. Вот и сейчас, сидя с ней
рядом на поваленной березе, он подавлял в себе желание
потрогать ее маленькую упругую грудь или поцеловать. На-
верное, есть в девичьей невинности некий невидимый шлаг-
баум, преграждающий вольности, которые естественны в от-
ношениях с опытной в любовных делах женщиной. На жиз-
ненном пути Константина Ланского пока еще не встретилось
ни одной целомудренной девушки и он просто не знал
как надо себя вести с ними. Конечно, Анна волновала
его, вон она какая женственная, несмотря на хрупкость,
ноги у нее не тонкие, колени круглые, высокая шея нежная,
в густой гриве золотистых волос посверкивают белые се-
режки.
— Я тебе нравлюсь? — спросила Анна, будто прочитав
его мысли. Глаза же ее смотрели на озеро, может быть, на
цаплю, снова превратившуюся в неподвижный белый столбик.
— Очень! — искренне вырвалось у него. И в предчувствии
чего-то волнующего, сильнее забилось сердце. Он даже по-
думал, что она сейчас услышит его удары.
— Но не любишь, — спокойно произнесла она.
И эта простая фраза сразу как-то охладила его, уняла
волнение. Вроде бы это не было вопросом, но ответить что-то
нужно было, это он чувствовал.
— Я про любовь читал только в книжках,— помолчав,
честно признался он. И это было правдой. Девчонками он
еще в школе интересовался, но спорт все равно больше
привлекал. Может, потому что не знал что такое любовь, он
легко сходился с женщинами и легко расходился. Ни одна
из знакомых девушек не оставалась надолго в его сердце.
Королева Марго казалось бы сосем покорила его, но стоило
покинуть Петербург и образ гордой и неприступной Марго
стерся в памяти. Одно время был убежден, что Таня Белова
создана для него, но ее «чувствую — не чувствую» доконало
его, остудило. Встречаются на берегу Янтарного, в Спасском,
но прежнего волнения он уже не испытывает... Может,
причиной Анна Снегина?
— А я любила, — сказала она. — Когда училась в десятом
классе.
568
Он помолчал, но что-то защемило внутри. Но потом
дошло: она сказала любила в десятом классе. Значит, это в
прошлом? А сейчас не любит?..
— И кто же счастливчик, если не секрет? — поинтере-
совался он.
— Ты будешь смеяться...
— Что ты! Мне хочется заплакать!
— Вот уж никогда бы не поверила, что ты способен хотя
бы одну слезу уронить.
— Это мне всегда вредило, — улыбнулся он. — Родители
в детстве всегда наказывают своих детей до первой горючей
слезы, а если ее неоткуда взять, что делать?
— Ты что, и вправду плакать не умеешь? — удивилась
она.
— Ни вправду, ни понарошке.
— А как же ты от стрессов избавляешься?
— У меня их не бывает!
— Все понятно: ты супермен. Без чувств, без страха, без
жалости. У тебя вместо сердца...
— Пламенный мотор... — вспомнив старую песню, под-
сказал он.
— Я не это хотела сказать...
— Скажи лучше, Аня, кого ты любила на заре туманной
юности?
— Ну, кого может полюбить глупая романтическая
девчонка в десятом классе? Конечно, знаменитого, та-
лантливого киноартиста. Моим кумиром был Гаррисон
Форд. Помнишь его фильмы: «Индиана Джонс», «На
грани безумия»? Мой папа собирал мне видеокассеты с
его участием. Целый год я была в него влюблена. Гоняла
его фильмы каждый день!
Костя вспомнил, что его сестра Оля восторгалась Дже-
ком Николсом. И тоже когда училась в школе. У нее
в комнате весь простенок был обклеен его портретами,
вырезанными из журналов. Что ж, надо отметить, что
у сестры и Анны Снегиной — отменный вкус. Актеры
действительно замечательные и вовсе не красавцы. Костя
с удовольствием смотрел все фильмы с их участием.
Одно время Оля беспрерывно гоняла фильм «Иствудские
ведьмы», где колдун Николс соблазнил трех подружек...
А вот он, Костя, никогда не влюблялся в киноактрис.
Уже одно то, что ими восхищается весь мир, что они
окружены многочисленными поклонниками, в газетах
пишут об их интимной жизни, громких скандалах —
отталкивало его, заставляло смотреть на кинозвезд, как
на обыкновенную рекламную приманку для зрителей...
У него было такое ощущение, что они ненастоящие,
искусственные. И живут как экзотические рыбы в ак-
569
вариуме для всеобщего обозрения. Как можно полюбить
такую женщину для всех? Такой ему казалась Мадонна
и другие кинокрасотки. Из всех них он выделял только
Уивер Сигурни — актрису сыгравшую в очень понра-
вившихся ему фильмах «Чужие», «Работающая девушка»,
где кстати тоже играл влюбленного бизнесмена Гаррисон
Форд. В этой актрисе чувствовался сильный характер,
личность. Наверное, она и в жизни такая же? По крайней
мере, хотелось в это верить. А вообще-то способность
влюбляться в ' кинозвезд — это детская блажь, свиде-
тельствующая об инфантилизме. Простительная блажь...
В нашей жизни столько сейчас грязи, жестокости, лжи,
что юным, наивным людям хочется верить в красивое,
чистое, романтическое... Наверное, поэтому таким успехом
пользуются у нас заграничные фильмы с красивыми ар-
тистами и артистками, живущими в красивых городах,
в своих домах, где всего в изобилии... А в наших фильмах
показывают одну «чернуху». Можно это назвать и правдой
нашей жизни, но кому захочется смотреть в кинозале
все это, если стоит выйти из зала и жестокая «правда»
нашей серой, нищенской жизни сразу окружает тебя со
всех сторон?..
— А ты никогда не влюблялся в кинозвезд? — спро-
сила она. — Ну хоть нравились тебе Арнольд Шварценеггер,
Чак Норрис, Жан-Клод ван Дамм? В тебе ведь тоже
есть что-то от них? Как ты расшвырял бандитов, напавших
на меня!
— Все они хорошие актеры, но я... не хотел бы походить
на них. И вообще ни на кого. Дед утверждал, что я похож
на своего легендарного прадеда — Мстислава Юрьевича
Ланского. Мне этого вполне достаточно.
— Но ты же никогда не видел его?
— Зато с самого раннего детства слышал о нем, — сказал
Костя.
— Я тоже любила своего деда, а мама и папа... В общем
относились к нему несерьезно.
— Меня учили уважать своих предков.
— Ты веришь в то, что некоторые люди проживают
несколько земных жизней?
— Человек умирает и возрождается в другом теле? Или
даже в теле животного, птицы, насекомого? Я об этом много
читал, так считают индийцы, африканцы. Но природа, Бог
не оставили нам достоверных доказательств этого. Не пого-
воришь ведь с животным? Даже с обезьяной или собакой? Я
верю, что существуют Белые люди, несущие в мир Добро, и
Черные, творящие только зло. Мой дед Глеб Мстиславович
умеет их различать, я пока нет. Вроде бы начинаю немного
чувствовать, но и только... И потом не все люди так уж точно
570
делятся на Белых и Черных. Часто бывает и такое, когда в
одном человеке одновременно уживаются силы Добра и зла.
И между ними происходит ожесточенная борьба. Борьба
внутри нас. Бог велик и могуч, но и дьявол наделен огромной
силой. Но Добро рано или поздно всегда побеждает зло.
Иначе и не было бы жизни на земле. И люди, творящие зло,
почти всегда бывают жестоко наказаны. Знахари, колдуны,
мелкие бесы, насылающие на хороших людей порчу, зло
бумерангом получают все это, увеличенное во много раз,
обратно. Как Добро зачтется душе и на том свете, так и зло
будет наказано.
— Откуда ты все это знаешь?
— У меня очень мудрый дед. Завтра ты познакомишься
с ним.
— Ты часто вспоминаешь его, а вот об отце ничего не
говоришь, — сказала она.
Костя уже не раз замечал, что Анна Снегина часто,
как говорится, попадает в десятку. Смотрит в самую
суть. И ее с толку не собьешь. Ну что он может
сказать об отце? Так уж случилось, что с малолетства
он больше проводил время с дедом, чем с отцом. Ни
одних каникул не пропустил, чтобы не побывать в Спас-
ском у Глеба Мстиславовича. Как можно объяснить, что
дед, по-видимому, заменил ему отца? Партийная работа
отнимала у Василия Глебовича очень много времени,
больше занималась с ними, детьми, мать. Олю устраивала
то в балетную, то в музыкальную, его — Костю в
школу дня одаренных детей. А чем он тогда был одарен?
Разве что, любил спорт, а в английской школе мало
чего получил, может немного говорить по-английски и
читать. В Канаде он свободно изъяснялся на английском,
но стать переводчиком или гидом, как хотела мать, он
не пожелал и поступил без всякой протекции в Сель-
хозакадемию. Как-то так уж случилось, что его желания,
Кости, и желания родителей не совпадали. Но надо отдать
должное отцу — он никогда не давил на сына. Чего
не было, того не было. Костя вообще не любил, когда
на него давили. Поэтому и в армии не остался, хотя
его соблазняли военной академией, офицерским званием.
Не каждый человек рожден подчиняться, да и командовать
людьми он не испытывал большого желания. Но если
путь в этой жизни предопределен Всевышним, как утверж-
дает дед, если он, Костя, столько лет тренировался в
спортзалах, накачивал свои мышцы, имеет первый разряд
по боксу, а в Чечне все отмечали, что у него необык-
новенно развита реакция на опасность, то, конечно, он
умел повести за собой людей, которые ему безоговорочно
верили. Но, по-видимому, ему еще предстоит себя в
571
чем-то проявить? Но в чем? Пока он этого не знал.
Нужно будет об этом поговорить завтра с дедом в Григино.
Эта девчонка Анна Снегина опять же совершенно точно
определила, что птицефабрика — это не его, Костин,
удел. Конечно, они ее пустят, она будет действовать и
приносить доход, но торчать на ней и быть этим...
курощупом он не собирается. Птицефабрика — любимое
детище Петра Ванина — у него потомственная крес-
тьянская жилка, вот он пусть и занимается ею. Хорошо,
если бы женился, все-таки молодому мужчине, тем более
увлеченному любимой работой, необходима женская по-
мощь по дому. Ведь ходит иногда в мятых брюках,
не глаженных рубашках с оторванными пуговицами, ест
всухомятку, когда остается один... И надо же ему было
влюбиться в Олю! Уж ничего общего у них нет. Сестра
уважает его как хорошего честного парня, лучшего друга
брата, но тронуть ее сердце Петру не суждено. Пожалуй,
он знает это, но как говорится, сердцу не прикажешь...
Оля пока загадка и для него самого.
— Ты что, не любишь своего отца? — вывела его из
задумчивости настырная девчонка. Эта ни на что не отвле-
кается, если задала вопрос, то заставит не мытьем так катаньем
на него ответить!
— Почему не люблю? Я на своего отца ни в чем
не могу пожаловаться, как и на мать, — сказал он. Но,
видно, в голосе его не прозвучала убежденность, потому
что синеглазая девушка пристально взглянула ему в глаза
и сказала:
— Ты совсем не похож на своего отца.
— Ну почему мы все обязательно должны на кого-то
походить? — излишне горячо вырвалось у него. — Человеку
вполне достаточно быть самим собой.
— Для этого, Костя, нужно быть личностью, — глубоко-
мысленно изрекла девушка.
И тут он, даже не отдавая себе в этом отчета,
повернулся к ней, придвинул к себе и поцеловал. Она
не стала вырываться, стучать по его широкой обнаженной
груди кулачками. Она даже большущие синие глаза не
закрыла. Пристально смотрела ему в самую душу и мол-
чала. И показалась ему столь маленькой и беззащитной,
что он тут же выпустил ее из своих медвежьих объятий,
даже немного отодвинулся. И поймал себя на мысли,
что ему стало стыдно и он не выдержал ее чистый,
чуть удивленный взгляд.
— Извини,— сказал он, глядя на озеро.
— Мне было приятно, — сказала она. — Только, только...
наверное надо было спросить меня: хочу ли я этого?
— Не хочешь? — не поворачивая головы, спросил он.
572
— Не знаю, — ответила она. — ты не подумай, что я
не целовалась. Это было еще в девятом классе, но тогда
мне не понравилось. Чужой жадный рот, чужой холодный
нос — и все это так близко... Будто щенок-боксер меня
облизал.
— Ну и сравнения у тебя! — рассмеялся он и почувст-
вовал, что ему стало легче, даже весело. Она не притворяется,
не оригинальничает — просто она такая. И он вспомнил, что
и тогда при первой встрече его удивили ее слова. В общем-то,
они обыкновенные, но выражают мысль своеобразно. А это
свойственно людям, которые не врут.
— Мне нравится, что ты не куришь, — помолчав, сказала
она.
— Удивительная вещь! — воскликнул он.— Никто из
Ланских никогда не курил, кроме...
— Твоего отца, — вставила она с улыбкой.
— Верно, Анна Снегина, — рассмеялся он. — И откуда
тебе все это известно?
— Не знаю, — пожала она плечами.
— Костя-я-я! — донесся до них далекий голос Оли.—
Аня-я-я, обедать!
На лесной тропинке показалась Оля в купальнике. Черные
волосы ее отливали вороненой сталью, она их стянула на
затылке белой заколкой.
— Вон куда вы от нас спрятались! — еще издали заулы-
балась она. — Петя уже сидит за столом. Я ему велела не
дожидаться нас.
— Без тебя он не поднесет и ложку ко рту, — заметил
Костя, поднимаясь с березы.
— Я так действую на его аппетит? — засмеялась
сестра.
— Оля, мы завтра едем в какое-то село Григино к вашему
дедушке, — сообщила Апиа.
— Это просто замечательно! Нам всем не мешало
бы у него исповедаться, и попросить, чтобы он отпустил
грехи.
Анна звонко шлепнула себя по щеке, раздавив уже на-
пившегося крови комара.
— Я согрешила? — произнесла она, рассматривая ладошку
с размазанным насекомым.
— Знаете, я о чем подумала? — задумчиво сказала Оля,
глядя на озеро. — Многие народные поверья устарели: по-
мните, говорят, что убей змею — и тебе сорок грехов
простится? И люди чуть не поубивали всех змей, а они
кусаются очень редко, когда только на них наступишь, зато
их яд в медицине ценится дороже золота, им излечивают
миллионы людей. Да и чаще всего вместо гадюк убивают ни
573
в чем неповинных, безобидных ужей. Я видела на берегу
Янтарного сразу двух рассеченных на куски.
— Эго рыбачки, — сказал Костя. — Пошли обедать!
— А может, сначала выкупаемся? — предложила Оля.
— Здесь дно илистое, и змей много, — усмехнулся
Костя.
— Я ни разу не купалась в Жемчужном озере, — сказала
Оля, направляясь к заболоченному берегу.— Сколько здесь
лилий!
— Я с тобой! — проворно вскочила с бревна Анна.
Сбросила шорты, кофточку. В одних белых трусиках тонень-
кая, стройная с разметавшимися золотистыми волосами на
узких плечах она бросилась вслед за подругой. Белые малень-
кие груди — она была без лифчика — чуть подрагивали, сзади
на изящных икрах отпечатались две розовые полоски — след
от березы, на которой она сидела. На какое-то мгновение
Анна скрылась в солнечном луче, затем послышался тяжелый
всплеск, звонкий смех — и обе девушки саженками поплыли
на середину озера.
Костя улыбнулся, стащил черную майку, полотняные
брюки и в голубых плавках, осторожно ставя ступни на
пружинящие кочки, пошел к воде. Белая цапля вскинула
голову вверх, громко крикнула и, сделав небольшой разбег
на мелководье, поднялась. Большая птица, медленно взмахи-
вая огромными крыльями, полетела навстречу солнцу пре-
вратившись в сказочную жар-птицу. Отлетев на порядочное
расстояние, цапля, вытянув длинные красноватые черные
ноги, плавно спикировала в камыши. Напомнила белый
лайнер с выпущенными шасси при посадке. А две девчоночьи
головы, одна черная, а вторая золотая все дальше удалялись
от берега.
15. Война объявлена
Об отъезде утром с птицефермы Ланского с девушками
Сергей Дмитриевич Квашнин узнал в тот же вечер. В
воскресенье с автобусом вернулась из Спасского Татьяна
Белова, по пути домой зашла в бар к Семе Борину.
День был жаркий, а у его всегда найдется хорошее
баночное пиво из холодильника или шипучий фирменный
напиток в пластиковых высоких бутылках. В баре негромко
играл магнитофон, две-три парочки расположились за сто-
лами. Полный розоволицый Борман как всегда уже был
на взводе. Впрочем, у него это почти не заметно. При
весе больше ста килограммов в него много можно было
влить спиртного. Да и пил Сема только дорогие марки
вина и водки. Для себя он ничего не жалел, а когда
подопьет, то может и по-купечески знакомую девушку
574
угостить. Даже ликером «Амаретга». Доходы у него не-
малые, он любит в присутствии женщин доставать из
подвешенного на поясе кошелька-сумочки крупные ку-
пюры, когда сдает сдачу клиентам.
— Чем угостить, любимая? — жизнерадостно, правда,
понизив голос, приветствовал Татьяну Борман.— Крепкого
или слабого? Ах, у нас с собой наличности нет? Ладно,
угощение за счет фирмы! Танюша, прости, но как увижу твою
сладкую попку...
— Сема, тебе не стыдно? Люди же... Мне апельсинового
напитка, — уже громче произнесла Таня. — На это у меня
наличности хватит.
Но Борман лучше ее знал, что ей надо: быстро открыл
бутылку водки, смешал с ликером, плеснул туда шипучки и
вместе с узкой плиткой импортного шоколада поставил перед
ней на стол. Спохватившись, то же самое быстро соорудил
и для себя. Черноусое лицо его лоснилось довольством, карие
глазки плотоядно щурились. Таня была в тонкой светлой
кофте с обнаженными полными руками, из-под короткой
джинсовой юбки аппетитно выглядывали круглые колени.
Светлые волосы в мелких кудряшках обрамляли круглое
голубоглазое лицо. Несколько широкий рот с подкрашенными
губами улыбался.
— Как на озере поживают питерские красотки — Оля и
Аня? Босс совсем потерял голову от Ланской! Влюбился, как
Александр Сергеевич Пушкин в Наталию Николаевну Гон-
чарову. Вот только стихи не пишет!
В разговоре болтливая Таня и обронила не менее бол-
тливому бармену, что завтра Костя с девушками уезжают на
весь день в Григино к отцу Святогору. Так теперь зовут Глеба
Мстиславовича Ланского — ее бывшего соседа по даче в
Спасском.
— Причащаться или как это у них, православных, назы-
вается? Креститься, поклоны бить, грехи замаливать?
— А ты разве не православный, Сема? — вскинула на
него голубые глаза Таня.
— Мой бог — деньги, — без улыбки сказал Борман. — А
самый любимый — это американский президент, что изобра-
жен на зеленой сторублевой ассигнации. Перед ним я готов
на колени стать!
Коктейль Таня выпила, Борман снова приготовил пару,
а потом еще несколько раз повторил. Из парочек в баре
осталась только одна. Завтра понедельник, и посетителей было
немного. Проворная ручонка бармена уже гладила Танино
выпуклое бедро. Она без чулок, и полные ноги ее чуть-чуть
загорели.
— Я прикрою свою лавочку и...— Сема с улыбкой за-
глянул ей в глаза. — И, как говорили в одном старом кино,
575
сольемся в экстазе? Ты такая сегодня аппетитная! И пахнет
от тебя полевыми цветами.
— Семочка, ты позабыл, что я работаю в городской
больнице? — улыбнулась немного опьяневшая женщина.
— А что, тебе в ночную? На дежурство? — расстроился
он. — Так мы по-быстрому, Танечка?
— Нет, дорогой, я просто знаю, что ты еще не вылечился
от трихомонады, — язвительно сообщила она.
— Я про такую и не слышал! — нарочито округлил
повлажневшие от желания глаза Борман. — Танечка, я чист,
как непорочная Дева Мария!
— Не богохульствуй, безбожник! — упрекнула Таня. — К
этому же врачу наведывается и твоя последняя пассия...
Кстати, у женщин эта хворь дольше не излечивается.
— Пассия? — кисло улыбнулся Борман. — Ну и словечки
ты выворачиваешь, Танюшка!
— Подлечись, толстячок, а потом поговорим об экстазе, —
поднялась со скамьи Таня. — Сколько я тебе должна?
— Много! — мстительно заметил Борман, явно расстро-
енный неудачей.
— Надеюсь, своим-то знакомым лишнего не приписы-
ваешь в свой талмуд? — сказала она. — С зарплаты рас-
считаюсь.
— Лучше бы натурой, — буркнул Сема, открывая дверь.
А позже позвонил Боссу и пересказал все, что услышал
от Беловой. Квашнин еще неделю назад поручил ему немед-
ленно сообщать всю информацию о Ланских, птицефабрике,
Петре Ванине...
— Напоил Татьяну и трахнул? — поинтересовался Кваш-
нин. Голос суровый.
— Обижаете, Сергей Дмитриевич! — проблеял уже изряд-
но набравшийся за вечер Борман. — Кесарю — кесарево, а
нам, грешным, что останется...
— Сема, я тебе еще раз на полном серьезе говорю: обходи
стороной моих знакомых баб! — предупредил Босс. — А то
не кирпич к яйцам в следующий раз подвешу, а двухпудовую
гирю, запомни, я не шучу!
— Клянусь, Босс... Да, я тут видел днем одну брюнеточку
командированную из Пскова... Привести вечерком?
Но Квашнин уже повесил трубку. Ему и вешать-то ее не
нужно — у него ведь радиотелефон.
* * *
В офисе Босса собрались самые доверенные лица, ес-
тественно, из тех, кого он использовал на мордобойных
работах: громила Леня Болт, Толик Сивый, Гриша Жук.
У них, само собой, имелись помощники, которых Босс
576
пред свои очи не допускал. Много чести. Мелкая сошка.
Если он Босс, то эти трое у него идут за лейтенантов.
Но обо всех лицах, которых они привлекали к операциям,
ему подробно докладывали. Босс сидел за письменным сто-
лом, а «лейтенанты» за круглым, на котором стояли две
двухлитровые пластиковые бутыли с мандариновым напит-
ком. Босс сам мало пил и не любил, когда в его присутствии
пили подчиненные. Позволял разрядиться только после опе-
рации. Но перед делом никто и в рот ничего не брал.
Эго было законом, который никто не нарушал. А кто хоть
раз нарушил, тот уже никогда бы не сидел в офисе Босса.
Частное предпринимательство — это не государственные ша-
рашки, где все можно, даже пьяному заявляться на работу.
Здесь потому и большие деньги платят, что люди выкла-
дываются полностью и дорожат любой работой.
Болт, потягивая шипучий оранжевый напиток, вяло до-
кладывал про торговые точки, принадлежащие Квашнину,
остальные молчали. При Боссе говорили только по одному,
и когда он даст знак.
Он слушал Леню Болта вполуха, другие мысли сейчас
одолевали Босса: стоит ли затевать всю эту операцию или
нет? Хотя он делал вид, что потеря облюбованного им для
себя бывшего пионерлагеря его больше не тревожит, он
все время помнил о своем провале в этом деле с вдовой
убитого фермера. Ничем не примечательная бабенка, а как
умно обвела его вокруг пальца! В процветание птицефабрики
он не верил. Тут нужны специалисты, рабочая сила, а что
сделают по сути дела вдвоем Ванин и Ланской? Где-то
даже в нем взьпрало благородное возмущение тем, что такое
прекрасное озеро, как Янтарное, загадят отходами этой ду-
рацкой птицефабрики! От нее же будет за версту нести
дерьмом. Место красивое, живописное, там можно открыть
роскошную турбазу. Дать рекламу, поставить на шоссе щиты
с указателем и повалят сюда в край голубых озер десят-
ки-сотни туристов! Кончилась золотая пора, когда сотни
тысяч автомобилистов да и просто отдыхающих проводили
свои летние отпуска на Кавказе и в Крыму. Кто сейчас
туда поедет? Туда, где война, грабежи, убийства? Да и
украинцы самым подлым образом захапали Крым со всеми
его дворцами отдыха и здравницами. Да что Крым — они
на флот замахнулись, на Севастополь. Заигрывают с аме-
риканцами, мол, если будет возмущаться их захватнической
деятельностью Россия, так нас поддержат Клинтон, НАТО...
Вот тебе и братья-славяне!
Короче говоря, Сергей Дмитриевич мечтал на берегу озера
Янтарное построить турбазу главным образом для крутых
бизнесменов. Он уже слух распустил среди толстосумов,
заказал в Финляндии пару саун, оборудование. И доллары в
19 В. Козлов
577
это вложил. Сколько пришлось сил приложить, чтобы рай-
онное начальство уговорить, кое-кому из мелких чиновников
пришлось дать в лапу... И теперь от всего этого отказаться?
Оборудование, сауны пылятся на складе. Хорошо что не успел
продать...
Есть всего два варианта: первый — это наложить вы-
сокую контрибуцию на птицефабрику, дескать, платите, ре-
бята дань, и Бог с вами выводите кур, продавайте яйца.
Но все зависит от того, как пойдут у них дела. Второй —
ликвидировать птицефабрику, создать компаньонам невы-
носимые условия существования и ждать, когда созревшее
яблочко — разбомбленная птицефабрика сама упадет ему
в руку... Не будет фабрики — районная власть отберет
проданный по дешевке участок. Они даже не догадались
навечно продлить срок аренды на землю!.. Это тоже под-
хлестнуло Босса к активным действиям, склонило ко второму
варианту.
Вот о чем думал в воскресный вечер в июне 1995 года
Сергей Дмитриевич Квашнин в своем уютном офисе на одной
из неприметных улиц старинного города Великие Луки. Он
отдавал себе отчет в том, что Константин Ланской и Петр
Ванин — крепкие парни. Прошли войну. Их на испуг не
возьмешь... Тут нужно что-то другое. А другое было самым
надежным и проверенным: разрушить их фабрику, уничтожить
дорогое оборудование так, чтобы было невозможно его вос-
становить. И спокойненько дожидаться, когда они свернут
все дела и уберутся с территории бывшего пионерлагеря...
Но как все провернуть так, чтобы они его, Квашнина, не
заподозрили? Значит, нужно кого-то другого подставить... И
очень бы не хотелось из-за всего этого потерять Олю Ланскую.
Правда, он еще ее и не приобрел, но это дело времени. Еще,
кажется, Суворов говорил, что нет в мире крепостей, которые
бы русский солдат не взял...
Босс поделился своими соображениями с «лейтенантами».
Гриша Жук и Толик Сивый дружно высказались за немед-
ленные действия, пока на птицефабрике нет людей. Уж они
постараются... Более умный их них Леня Болт выразил иную
точку зрения.
— Не надо забывать, что у Кости дед — Герой войны,
да и сам он отличился в Чечне, как и Петька Ванин. И
районное начальство и милиция не оставят это дело просто
так. Больно люди-то уж известные. Может, лучше с ними
по-хорошему?
— По-хорошему с ними ничего не выйдет,— возразил
Гриша Жук. — Они в эту шарагу вложили валюту.
— Да они с нами и разговаривать не станут, — поддержал
«коллегу» Толик Сивый. — Может, поджечь? Пустить красного
петуха?
578
— Нет, примчится «пожарка» — там близко военная
база, — потушат, — усомнился Жук. — В Спасском дом у
Егоровых занялся, так вмиг приехали и загасили.
— Как ты это себе представляешь? — обратился к Болту
Босс. Он бы не прочь «по-хорошему», но не видит путей
к разумному компромиссу. Ни каких контрибуций Ланской
и Ванин платить не станут — это не те люди. И эта
дурацкая фабрика — не настоящий бизнес, а скорее —
блажь. Конкурентами они никому в Великих Луках не будут,
кишка тонка. И неизвестно, что они будут иметь с этой,
еще не запущенной фабрики? Продать ему, Квашнину, все
свое дело, конечно, откажутся. Да и деньги тратить на их
фабрику у него нет никакого желания, он намерен на берегу
Янтарного открыть турбазу с рестораном и гостиницей, а
не вонючий курятник.
— Пусть платят нам дань якобы за охрану,— сказал
Леня.
— Рэкет с ними не пройдет, — заключил Босс. — И охрана
им не нужна. Я не удивлюсь, если у них окажется незареги-
стрированное оружие. Могли запросто автоматы из Чечни
привезти. Есть у вас желание устроить пальбу с ними?
— Пустим красного петуха и баста! — бубнил свое Толик
Сивый. — Еще неизвестно, когда пожарники хватятся и при-
едут. А сгорит корпус, все заново строить не будут. Я помню
та баба, ну которая продала им фабрику, говорила, что
оборудование очень дорогое и сложное. Все сгорит — и
концов не найдешь.
— Дурак ты, Сивый, — добродушно заметил Босс. — На
черта мне эта территория, если там останутся одни головешки?
Там все уже для турбазы есть, небольшой ремонт, постройка
пары финских бань — и встречай с хлебом-солью гостей с
толстой сумой!
— Тогда нужно вывести все оборудование из строя и так,
чтобы его невозможно было восстановить, — сказал и Леня
Болт.
— Втроем справитесь? — спросил Босс.— Чем меньше
народа, тем лучше.
— Борман говорил, что они целую бригаду отправили
в Григино ремонтировать церковь, так что народу там ни-
какого нет,— сказал Гриша Жук.— И сторожа пока не
наняли.
— Поедите завтра рано утром и на какой-нибудь задри-
панной машинешке без номеров, — решился действовать
Босс. — Лучше бы...
— Понял, Босс,— вылез Гриша Жук.— Я знаю один
гаражик, замок на котором можно гвоздем открыть. Мужик
в больнице лежит с желтухой, а его бабенка без понятия.
Никогда за рулем не сидела.
579
— Чтобы все чисто было, братцы кролики,— предуп-
редил Босс,— Я видел пульт в аппаратной — сплошная
электроника. Пройтись хорошей кувалдой — и прощай пти-
цефабрика!
— У меня идея! — осенило Болта.— Мы захватим в
машину еще пару алкашей. За водку и две сотни тысяч они
сделают всю черную работу. А если и подставятся, то пусть
с них и спрашивают!
— На вас и укажут, — сказал Босс.
— Мы их сначала как следует опохмелим, чтобы ничего
не соображали, а потом молотки в руки, — проговорил Гриша
Жук.
— Да и знают они меня только наглядно, — сказал Болт. —
Разговаривать с ними будете вы! — он взглянул на Гришу и
Толика. Вас они не знают.
— И все-таки не бросайте их там, привезите в город,
дайте капусты и пусть жрут водку хоть до усеру, чтоб все в
башках смешалось. Наверняка они в милиции на учете? —
уточнял Босс.
— Один из вытрезвителя не вылезает, а другой после
первого стакана начинает заговариваться. От них милиция
ничего толком не добьется, да и мы пригрозим... — Леня
Болт усмехнулся. — Меня они боятся больше милиции. Кое-
что для меня делали по мелочи — и никаких осложнений.
Пьянь, но за шкуру свою дрожат.
— И последнее: что бы там ни случилось, ко мне это не
имеет никакого отношения...
— Не впервой, Босс, — вставил Толик Сивый.
— Может, лучше вам смыться на это время из города?
— взглянул на Босса Леня Болт.
— Я уже об этом позаботился,— усмехнулся тот.— В
двадцать один пятнадцать вылетаю в Минск. Уже и билет
заказан.
— А вернетесь? — спросил Болт.
— Я тебе позвоню в мой офис на следующий день в
семнадцать ноль ноль. Скажешь коротко: да или нет.
— Понял, — кивнул Леня.
— Ну, а эти алкаши, — продолжал Босс, — поехали по-
рыбачить на Янтарное, заглянули в бывший пионерлагерь,
поддали на бережку и, мол, что на ребят нашло: принялись
все ломать, крушить... Только я думаю серьезное следствие
милиция и наводить не станет, тем более, если свидетелей
не будет.
— Следствие будут наводить Ланской и Ванин, — озабо-
ченно вставил Леня Болт.
— В конце-концов их всего двое, а нас...— Босс улыб-
нулся.— Я хотел сказать вас — много. И не с такими
справлялись.
580
— Да нет, с такими как раз не приходилось еще иметь
дело, — справедливо уточнил Болт. — Черт знает, как еще все
может повернуться... Деньги-то они большие в это дело
угрохали!
— Не черт должен знать, а вы, братцы-кролики, — сказал
Сергей Дмитриевич Квашнин. — Ну, как говорится, по коням!
Завтра звоню тебе, Леня, из Минска. Кстати, они все едут
на джипе в Григино?
— Борман говорит, что вроде бы все, — ответил Леня.
— Не хотелось бы свидетелей... В понедельник вряд ли
кто поедет на Янтарное. Все-таки рабочий день.
—- По домам, орлы! —- первым поднимаясь из-за стола,
скомандовал Болт. — И чтобы никто даже одним глазком не
заглянул сегодня в горлышко бутылки. Утром проверю!
— А этих, алкашей? — взглянул на него Толик Сивый. —
Их же придется опохмелять?
— Заткнись, Толик! — сердито зыркнул на него Леня. —
Сделаем дело — шеф нам выставит пару «Кремлевской» или
«Распутина» с черной икрой...
— Вы меня утомили, — вздохнул Квашнин. — Действуйте,
мальцы! Увидимся в среду.
16. Кровавая схватка
Петр Ванин мог себя считать счастливым человеком:
птицефабрика действует, вся поточная линия проверена, от-
регулирована, работает как часы, нет только инкубаторных
цыплят и первой партии несушек. Но из Минска сообщили,
что «шаланда» на этой неделе выедет к ним. Задержки в
Пути не будет: Ельцин и Лукашенко договорились, что все
пограничные столбы и таможни между двумя суверенными
государствами убираются. Белорусы нравились Ванину, в
их роте был солдат Василий Шалевич — однофамилец когда-
то известного киноартиста —- так он воевал хорошо, был
надежным товарищем. Решение открыть границы между Рос-
сией и Белоруссией Ванин и Ланской приветствовали, а
вот с Украиной... Тут что-то было не так. Украина хамски
вела себя в Крыму, Симферополе, Севастополе... Не было
русского патриота, которого бы не возмущала политика укра-
инских политиков. Братья-славяне, а ведут себя как враги.
Жмутся под бочок Америки, НАТО, а того не понимают,
что развитым капиталистическим странам они не нужны!
Разве только, как буфер между Россией и Европой. Что
может в экономическом отношении дать Западу или США
Украина? Это она благоденствовала, когда почти все Полит-
бюро, состоявшее из украинцев, заваливало республику всем
необходимым. Украина в те времена жила и процветала,
как русским и не снилось...
581
Очевидно, там много националистов, ненавидящих Рос-
сию, которые разжигают у украинцев неприязнь к своим
братьям-славянам. Зарятся на Черноморский флот, вы-
тесняют моряков из Севастополя, за который к далекие
времена пролита русская. кровь. И вот так просто, поль-
зуясь указом самодура Хрущева о передаче Крыма Украине,
вцепились во все наше, кровное, российское руками и
ногами и готовы воевать, чтобы не отдать не принад-
лежавшее им никогда...
В это раннее июньское утро Петру Ванину не хотелось
думать о политике, они с Костей только вечером включали
цветной телевизор и смотрели программу «Время». Больше
там нечего было и смотреть. Петр вставал, как и положено
сельскому жителю, рано, часов в шесть-семь. Уже солнце
вовсю сияло на голубом безоблачном небе, еще заливались
в роще у Янтарного соловьи, всплескивала у берегов рыба.
Слышалось тарахтенье трактора в Спасском, наверное, бо-
ронуют землю. Он уже проводил полусонных девушек с
Костей — они с полчаса назад уехали в село Григино,
это километров пятьдесят отсюда. Обещали к вечеру вер-
нуться, но кто знает? Могут и заночевать у Глеба Мсти-
славовича.
Одно только омрачало счастье Петра Ванина — Оля!
Она понравилась ему с первого взгляда, когда он увидел
ее у деда в Спасском. Девушка только что закончила
десятый класс и собиралась поступать в университет, а
сюда приехала с братом готовиться к вступительным эк-
заменам. Тогда Костя еще работал в районном лесничестве,
а Пезр был зоотехником в соседнем совхозе и часто
встречался с другом. Конечно, он и виду не подал,
что влюбился как мальчишка в тоненькую брюнетку с
длинными черными блестящими волосами до пояса и
синими глазами. Кстати, редкое сочетание. Оля несколько
раз с ними рыбачила на Янтарном, загорала на берегу,
не расставаясь с учебниками. И вот этим летом снова
приехала сюда с Костей и Аней. На все каникулы. Теперь
Оля не школьница, а студентка истфака. Кажется, она
стала еще красивее. К нему, Ванину, она относилась
ровно, доброжелательно, короче, по-товарищески. Она была
наделена чувством юмора, язычок у нее острый: не раз
им с Костей доставалось от нее, когда она была в
ударе. Петр уверен, что она приложила руку, точнее,
язык, чтобы оттолкнуть брата от Тани Беловой. Медсестра
одно время часто приходила к ним, по-видимому, старалась
завести дружбу с питерскими девушками, но Оля, хотя
и старалась не показывать этого, держала Татьяну на
расстоянии. Белова была не глупой и тоже стала все
реже появляться у них. Да и надо сказать, на берегу
582
в купальниках она выглядела рядом с красивыми строй-
ными девушками не подругой, а чуть ли не матерью.
Ведь она была вдвое полнее любой из них. В отличие
от подружек загар к Тане плохо приставал. Белая кожа
не становилась смуглой, как у них, красной и шелушилась.
Явно проигрывая в глазах мужчин рядом с Олей и Аней,
медсестра перестала приходить на берег, где те загорали —
устраивалась в гордом одиночестве на другом берегу, ближе
к деревне Спасское.
Ванин был неглупым человеком и отлично понимал, что
он Оле не пара. Остроумием он не блистал, в присутствии
Оли вообще терялся и коряво выражал свои мысли. Историю
он знал в пределах института, а девушки иногда залезали в
такие тонкости этого интересного предмета, что ему вообще
оставалось сидеть с открытым ртом и только слушать. Он
родился и жил в Великих Луках, а вот даже не знал почему
так назван этот город? А бойкие девчонки уже побывали в
краеведческом музее, прочли все справочники и все до
тонкостей знали, особенно про этот таинственный путь из
варяг в греки...
Как бы там ни было, но, пожалуй, только Костя до-
гадывался о душевных терзаниях друга, но помочь, конечно,
не мог. Да и у него самого что-то не ладилось с личной
жизнью. Петр знал, что друг нравится девушкам, слышал
про питерскую красотку Королеву Марго, хотя никогда ее
не видел. Раз или два в Спасское приходили письма от
нее. Это раньше, до приезда сюда Анны Снегиной. Друг
сам рассказал про Маргариту Вольскую, которую он называл
Королевой Марго... А вот что у них со Снегиной уж совсем
было непонятно. Вроде бы она нравилась Косте, но или
он ее, как женщину, еще не воспринимал всерьез, или
его еще тянуло к Королеве и Беловой, но явных ухаживаний
за Анной друг не проявлял, да и девушка вида не подавала,
что он ей нравится. Впрочем, Петр был плохим психологом,
может, многого и не замечал, но приставать к другу с
расспросами тоже не хотел. Если надо, Костя сам с ним
поделится, а раз молчит, значит нечего и ему, Ванину,
совать нос не в свои дела.
Об Оле можно было только мечтать в свободное от
работы время, а так как свободного времени почти не
было, то и думал он о ней лишь перед тем, как про-
валиться в глубокий сон после напряженного трудового
дня. И что лукавить, производственные дела, связанные
с птицефабрикой, занимали мысли Петра Ванина больше,
чем сердечные...
Озеро Янтарное багрово светилось, солнце все выше
поднималось над бором, утренняя густая небесная синь
уступала место подсвеченной на востоке розовым голу-
583
бизне. Плескались в поднявшихся камышах утки, над
головой с журчащим криком пролетали стремительные
стрижи. День обещал быть таким же теплым и солнечным
как и вчера. Перед завтраком Петр решил искупаться,
на территории никого не было, рабочие уже несколько
дней в Григине. Они с другом отвезли их туда, как
только КамАЗ доставил к церкви стройматериалы. Ог-
лядевшись на всякий случай, он быстро разделся догола
и с разбега бросился в прохладную воду. С утра она
всегда такая, а к вечеру станет теплой как парное молоко.
Саженками отплыл от берега, развернулся на плесе и
тут увидел на пригорке между двух сосен желтый нос
легковой машины. Чего это она забралась в лес? Дорога
гораздо ниже, она начинается от бывшего пионерлагеря
и тянется через лес к старому железнодорожному переезду,
потом сворачивает на большак, ведущий в Великие Луки.
Рыбаки? Но почему же он раньше их не видел? Да и
на озере не заметно лодки? Для грибников рано, сморчки
и строчки давно прошли, а настоящие грибы появятся
после ливневых дождей, если такие будут. Случается не-
делями нет дождей, тогда огородникам приходится таскать
воду из озера и поливать грядки. Хорошо у кого есть
электрические насосы со шлангами. Кстати, Таня Белова
давно просила его установить в колодце «Каму». И шланги
ее отец привез. Надо бы сходить и сделать. Таня в
пятницу вечером приедет. Последнее время её привозят
то на «вольво», то Борман на своем «фольксвагене».
Каждый живет, как ему нравится... Петр и сразу понимал,
что у цельного, целеустремленного Кости Ланского ничего
путного с медсестрой не получится. Таня симпатичная,
этакая попастая пышечка, но ум у нее холодный, рас-
четливый. Она всегда поступает так, как только ей вы-
годно. Надо же придумать такое: «чувствую — не чув-
ствую!» Костя как-то обмолвился, что эти ее причуды
раздражают его. Она «чувствует» только то, что ей нужно
в данный момент.
Выбравшись на берег, Петр оделся, хотел было прямо
идти в свою комнату, где электрическая плитка, чайник,
холодильник с продуктами, но что-то заставило его повер-
нуть к птицефабрике. Только встав, он уже заходил туда
и оставил дверь открытой. Да и кто тут может без спросу
зайти? Деревенские жители редко здесь бывают, разве что
забредут в грибной сезон за маслятами. На территории быв-
шего пионерлагеря на травянистых лужайках вырастало
много лоснящихся маслят, как говорится, хоть греби граб-
лями.
Подойдя к аппаратной, Ванин замедлил шаги: вроде
бы в черном дверном проеме мелькнула тень и что-то
584
скребнуло. Тревожно прострекотала с сосны сойка. Ме-
рещится что ли? Тем не менее по армейской привычке
он насторожился, подобрался, так всегда с ним случалось,
когда чувствовал опасность... Чепуха какая-то! Какая опас-
ность! Он ведь не в недалеком Грозном, где в каждой
развалине прячутся злобные бандиты с оружием. Со света,
когда он перешагнул порог аппаратной, он в первое
мгновение ничего не увидел, но в следующий момент
прямо перед ним возникла высокая фигура с длинным
чуть изогнутым предметом в руке. Удар пришелся по
руке, не отклонись в последний момент Петр, быть бы
ему оглушенным. Дубинка или толстый кабель явно со
свинцовой начинкой, такие в ракетной технике исполь-
зуются. Коротким ударом в лицо он отшвырнул вглубь
незнакомца. Глаза уже привыкли к полутемному поме-
щению. Человек отлетел к небольшому квадратному окну,
кабель выпал из его руки. Услышав шорох за спиной,
Петр резко обернулся и встретил мощным ударом в под-
бородок другого незванного гостя, пониже ростом первого,
но зато коренастого, широкоплечего. Схватив кабель с
пола, ударил по голове наступавшего на него первого,
который сразу же сполз по стене на пол. Второй, сидя
рядом, шарил в карманах. Подскочив к нему, Петр опус-
тил на его светлую макушку кабель. Тот хрюкнул и
затих. Обученный рукопашному бою Петр Ванин авто-
матически соразмерял свои удары, приноравливаясь к тя-
жести кабеля. Он знал, что они не смертельные, но
выключить на время могут. Все произошло настолько
быстро, что никто не обменялся ни одним словом, а
неплохо было бы узнать, каким ветром занесло сюда
злоумышленников? Оба были незнакомы Петру. Теперь
нужно найти веревку или провод и связать обоих. Лучше
друг с другом. Но пока он будет искать, а в аппаратной
ничего подходящего не видно, не очухались бы? Не
спуская с них глаз, Петр попятился к двери. Он вспомнил
про моток мягкого провода, висевшего на гвозде под
карнизом у двери. Услышав стук камешка, ударившегося
о ступеньку, он хотел обернуться и... вскрикнул от острой
боли, пронзившей его, казалось, насквозь. Не надо было
и гадать: тонкий, острый нож вошел ему сзади в под-
реберье с правой стороны. Мощный удар ногой в спину
откинул его обратно в аппаратную, зацепив ногой ле-
жавшего на полу, он ударился головой обо что-то твердое
и последнее, что запомнилось — это радужная вспышка
на черном фоне, красные пятна, а потом ничего, звенящая
пустота...
Леня Болт обтер окровавленный нож пучком травы,
вложил в чехол и спрятал в карман широких брюк.
585
— Ублюдки, — проворчал он в адрес двух мужчин, ше-
велящихся на полу аппаратной. — Вдвоем не могли справить-
ся! — он подошел поближе, попинал носком кроссовки одного
под бок, потом второго.— Хватит прохлаждаться, слабаки!
Быстро за дело!
Толик Сивый вышел из-за угла дома с ломом и кувалдой
в руках.
— От них толку мало,— осмотревшись в помещении,
сказал он. — Что крушить, Леня?
— Все подряд, — ответил тот. — Я вот думаю, что делать
с этим... — он злобно пнул ногой лежащего без сознания
Ванина. На белой майке его широко расползалось кровавое
пятно. — Чего доброго, копыта откинет!
— Хрен с ним, — подал голос высокий, с трудом
поднимаясь с пола. — Он первый начал... — пощупал го-
лову. — Вон какая шишка вскочила! Моей же дубиной
и меня, а?
— И мне врезал, так что память отшибло! — проворчал
и второй.
Сивый поднял повыше кувалду и обрушил ее на
электронный щит, сверкающий разноцветными огоньками
индикаторов. Трескучая оранжевая вспышка — и все по-
гасло.
— Отдай инструмент этим придуркам! — распорядился
Болт. — Пусть свою зарплату отрабатывают.
Сивый беспрекословно все отдал оклемавшимся мужчи-
нам. Оба пошатывались, от них несло сивухой.
— Крушите все, что есть, — сказал он. — А мы пока
посмотрим, что в других помещениях.
Мужчины, кряхтя и что-то ворча себе под нос, принялись
за работу. От щита отлетали детали, рвались разноцветные
провода, вдребезги разлетались диоды, транзисторы, платы.
Разрушители наступали на детали, и те хрустели под подош-
вами их обуви. Гриша Жук — он уже успел осмотреть другие
помещения — сообщил, что нужно заодно и конвейер вывести
из строя, клетки из оцинкованной сетки сплющиваются даже
от самого легкого удара. Он уже прошелся по длинному
помещению. Неожиданно из его кармана полилась приглу-
шенная музыка.
— А это что? — удивился Болт.— Ах ты, сука! Босс же
предупреждал, чтобы из личных вещей ничего не брать!
— Бес попутал, — пробормотал Жук, хлопая себя по
карману.
— Положи, где взял! — приказал Болт.— И гляди,
Гриша! В последний раз — сам знаешь нашего Босса. Вы-
турит в три шеи без выходного пособия, и будешь как
эти...— он кивнул на аппаратную, откуда доносились тя-
желые удары по металлу.
586
— Красивенький такой, наверное, японский, — сожалею-
чи проговаривал Жук.
— И ни-ни! — предупредил Леня. — Положи на место —
и пулей сюда!
— Одни начальники, а я кто? — пробормотал, идя к
двери, Жук.
— Ты? Битый фраер и в придачу вор! — бросил ему вслед
Леня.
Жук скрылся в жилом помещении, где жил Ванин, а
Болт, просунув руки под мышки раненому, вытащил его из
аппаратной наружу. Лицо бледное, глаза закрыты, кровавое
пятно на белой майке жирно расползлось до лямок. Губы
будто мукой присыпаны.
— Не хватало, чтобы в ящик сыграл! — поморщился Леня
Болт. — Эта сука Танька Белая здесь?
— В понедельник? — пожал плечами Толик Сивый. —
Она в пятницу приезжает с Борманом.
— Что же делать? Не вешать же нам на шею себе мокруху?
— Не нам, а тебе, Леня,— счел нужным вставить
Гриша Жук, вернувшийся из жилого домика. Он злился
на «старшого» за транзисторный японский приемник. Тут
такое натворили, что никто бы о приемничке и не
вспомнил...
— Ладно, работнички вшивые, заканчивайте все дела —
и в машину! Позвоним с первого телефона-автомата, мол,
видели на берегу Янтарного раненого человека, и повесим
трубку. «Скорая» приедет и заберет.
— Холодный труп, — заметил Гриша Жук. — Чего же ты
ему метил, Леня, в сердце? Это Боссу не понравится.
— Слепой, что ли? — окрысился на него Болт. — Погляди,
где рана? Справа, грешный мудило! Вон какой здоровый,
обоих алкашей уложил! Что же оставалось делать? И потом
совсем не нужно было, чтобы он меня узнал.
— Борман, сука, сказал же, что всей кодлой уезжают в
Григино! — вспомнил Гриша Жук. — А тут вон как получилось!
— С Борманом я разберусь... — пообещал Леня. — Ему
Танька напела, что все уматывают рано угром.
— Поможем? — кивнул Толик Сивый на длинное поме-
щение, откуда доносились глухие удары.
— Скорее заканчивайте, я буду вас в машине ждать, —
сказал Болт.— Не дай Бог, еще кто-то объявится.
— Может петуха красного пустим? — сказал Толик Сивый.
— Помешался на пожарах! — фыркнул Болт.— Делай,
что велено, дубина!
На бледное лицо Пера Ванина уселась большая синяя
муха, сползла с подбородка на грудь и, соприкоснувшись с
кровавой окровавленной майкой, замерла, трепеща прозрач-
ными крыльями.
587
17. Мустафа дорогу строил..»
— Его оперировал сам Карташев, — говорила Таня Бело-
ва. — Наш лучший хирург.
— Когда он выйдет?
— Недели через две, не раньше. Он много крови по-
терял.
Костя и медсестра сидели на серых деревянных кладях
бывшей купальни. За их спинами негромко шумели вы-
сокие сосны, с запада неторопливо плыли облака. Солнце
пряталось за ними, ветер гнал мелкую рябь по озеру,
в камышах происходило какое-то движение: то ли утки
плавали, то ли лещи кормились. Но Ланскому было не
до рыбалки: птицефабрика больше не существует, а лучший
друг выкарабкивается от смети в городской больнице,
где Белова работает хирургической медсестрой. Она ас-
систировала лучшему хирургу Карташеву, латавшему прон-
зенное насквозь финкой легкое Петра Ванина. Его до-
ставили туда истекающего кровью на скорой помощи,
вызванной по телефону гражданином, пожелавшим остаться
неизвестным. Можно было только догадываться, что по-
звонили сами же бандиты, не захотевшие брать на себя
еще и «мокруху».
Приехавший по просьбе Ланского инженер-электронщик,
руководивший монтажем птицефабрики, авторитетно заявил,
что сложное оборудование восстановлению не подлежит —
необходимо все совершенно новое. В России подобное обо-
рудование не делается, насколько ему известно. Его можно
приобрести только в Германии. Убыток на десятки тысяч
долларов. Несколько месяцев напряженной работы целого
коллектива, как говорится, коту под хвост! Какая же это
сволочь все им это устроила? Догадаться можно было, но
вот как доказать? Никаких следов не оставлено. Вызванная
бригада милиции не стала даже искать отпечатки пальцев,
потому что крушили и ломали все ломами и кувалдами.
Никаких окурков, следов. Да, была в сосновом перелеске
какая-то машина, но туг в летний сезон на озера ездят
десятки разных машин. А протектор во мху разве увидишь?
А туг еще как назло сразу после всего этого к вечеру
разразилась гроза с ливнем, если что и было на земле,
так смыло. На обычные в таких случаях вопросы: есть ли
у вас враги? На кого бы вы могли подумать? Не угрожали
ли вам? — невозможно было и ответить. Всплыла фамилия
Сергея Дмитриевича Квашнина, но как скоро выяснилось
его в тот день и в городе-то не было — срочно вылетел
по коммерческим делам в Минск. На столе его офиса лежала
телехрамма-молния, так что туг без подвоха.
588
— Так все точно рассчитать! — размышлял вслух Костя. —
Будто за нами следили.
— Про вас знали все в городе, — подхватила Белова. —
В местной газете была заметка о том, что молодые бизнесмены
скоро пустят в строй новейшую современную птицефабрику,
таких еще в Псковской области не было. И названы ваши
фамилии.
Константин об этом не знал — газеты он не выписывал
и не читал. Вспомнил, что друг говорил, что в городской
газете работает его школьный приятель.
— Не будет Петр инвалидом? — спросил он.
— У него много было разных ранений, думаю, и с этим
справится.
— Эх, Петька! Надо было и тебе с нами поехать в
Григино! — вырвалось у Кости.
— Ванин не так себя жалеет, как птицефабрику, — сказала
Таня.— Переживает, что столько твоих денег пропало! Все
наследство насмарку.
— Мустафа дорогу строил, а Жиган по ней ходил,—
продекламировал Ланской. — Мустафа по ней проехал, а
Жиган его убил...
— Ты о чем, Костя? — удивленно посмотрела на него
Белова.— Какой еще Жиган?
— И сам не знаю, чего это мне вспомнилось? Из како-
го-то старого фильма про беспризорников...
Над озером пролетела чайка, повернула точеную головку
в их сторону и неожиданно резко спикировала в камыши.
Гнездо у нее там, что ли?
— Наверное, что-то надо делать? — сбоку взглянула на
него Таня.
- Что?
— Я не знаю, — пожала она округлыми плечами. — Ми-
лиция, по-видимому, долго заниматься этим не будет, у нас
каждый день кражи, драки, даже убийства случаются.
— Чисто сработали, подонки, никаких следов не оста-
вили, — согласился Костя. Что делать, он еще не решил, но
зато точно знал, что без последствий это варварство не оставит!
Кое-какие идеи уже шевелились в его голове...
Петра он навещал уже несколько раз, друг не смог бы
опознать двух громил, которых свалил на пол в аппаратной:
там было темно. От узкого окна почти нет света. А уж кто
его пырнул сзади ножом, вообще не видел. Слишком быстро
отключился... Вроде бы раньше такого не было, даже на
фронте.
Друг сожалел, что втянул Ланского в это дело, но
откуда ему было знать, что подобное может случиться?
Хотя стоило бы насторожиться после убийства фермера,
владевшего бывшим пионерлагерем! Не исключено, что
589
все это взаимосвязано. Помнится* вдова покойного, про-
давшая участок с птицефабрикой, очень опасалась, что
как бы у нее не отобрали вырученные доллары и тайком
исчезла из Великих Лук. Но он-то, Ванин, коренной
великолучанин! Уж никогда не думал, что с ним может
что-либо подобное произойти! Видно, многое изменилось
и здесь, пока они служили в армии. Рано или поздно
кто все это сделал они узнают... Но о том, чтобы снова
заняться птицефабрикой, друг больше не заикался. По-
видимому, его «золотую мечту» убили на корню. Теперь
он больше толковал о возмездии: злоумышленники должны
перед ними за все ответить...
— Перед законом? — уточнил Костя, не веривший, что
милиция что-либо сумеет сделать, если даже дед Глеб Мсти-
славович обратится туда.
— Перед нами, — твердо ответил друг. — Перед тобой и
мной! Закон не смог нас защитить, значит, не фиг на него
и надеяться. Да и действуют ли сейчас законы в России?
— И мне сдается, что наши правители не желают пре-
следовать преступников и убийц, — согласился Костя.
— Как у тебя с этой... синеглазкой? — нарушила его
размышления Таня.
— Синеглазкой? — не сразу сообразил он. — Ты имеешь
в виду Аню? Никак.
— А мне показалось, что ты в нее влюблен...
— Хочешь прочту тебе отрывок из поэмы Есенина «Анна
Снегина»? — улыбнулся он.
— Ах да, ее же звать Анна Снегина.
«Сергей,
Вы такой нехороший.
Мне жалко,
Обидно мне,
Что пьяные ваши дебоши
Известны по всей стране.
Скажите:
Что с вами случилось?»
«Не знаю».
«Кому же знать?»
«Наверное, в осеннюю сырость
Меня родила моя мать».
«Шутник вы...»
«Вы тоже, Анна».
«Кого-нибудь любите?»
«Нет».
«Тогда еще более странно
Губить себя с этих лет:
Пред вами такая дорога...»
590
Сгущалась, туманилась даль...
Не знаю, зачем я трогал
Перчатки ее и шаль.
Луна хохотала, как клоун.
И в сердце хоть прежнего нет,
По странному был я полон
Наплывом шестнадцати лет.
Расстались мы с ней на рассвете
С загадкой движений и таз...
Есть что-то прекрасное в лете,
А с летом прекрасное в нас.
— Ты любишь ее,— помолчав, уверенно произнесла
Таня. — А стихи? Есенин — прекрасный поэт. Но я со школы
не слышала его стихов. Ни по радио, ни по телевидению.
Почему так, Костя?
— Спроси у них! — неопределенно тряхнул он русово-
лосой головой.
— У кого?
— Кто душит наше национальной искусство, культуру,
литературу... Ты знаешь, здесь в Спасском мой приемник
берет только одну станцию — это «Свободу». Ради ин-
формационного выпуска новостей — это они подают не-
плохо — я иногда слушаю. Так вот большего вранья
и пошлости я еще нигде и никогда не слышал! Брызжущие
злобой к русским, к России журналисты насаждают до-
верчивым слушателям, а таких у нас еще много, со-
вершенно чуждые русскому духу идеи, поддерживают всех,
кто против нас, это я еще в Чечне почувствовал, из-
деваются над понятием патриотизм, смешивают с грязью
наших солдат и офицеров, ведут длиннущие передачи о
враждебных России писателях, малейшее проявление рус-
ского самосознания называют национализмом и фашизмом.
Врут, вешают на уши лапшу, издеваются, клевещут! Ве-
ришь, я один приемник с размаху грохнул о пол!.. Неужели
среди русских людей есть такие, что верят всей этой
мерзости? На дню повторяют одно и тоже десятки раз...
Вот их литературные корифеи: Бродский, Мандельштам,
Пастернак! А Есенин? О нем если что и скажут, так
только гадость, даже за поэта его не считают. Более
злобной и подлой радиостанции, чем «Свобода», больше
нет в мире. Такое ощущение, что они вещают прямо
из преисподней, из ада! Ну и пусть бы вещали для
бесов — нет им необходимо развращать, дезинформировать
русских...
— Я эту чепуху вообще не слушаю, — сказала Таня.
— Чепуху! — воскликнул Ланской.— Это не чепуха,
а источающий из змеиной пасти смертельный яд! Вот
591
что это такое. Не все прошли Чечню, Афганистан, При-
днестровье, чтобы раскусить этих радиобандитов. Мил-
лионы, развесив уши, слушают и верят, особенно апо-
литичная молодежь.
—- Но ведь приемник можно выключить?
— Что? — переспросил Костя. — Ах да, верно. Но не
все, к сожалению, выключают. На это и рассчитывают ловкие
ребята из «Свободы»!
— Девочки уехали? — перевела разговор на другое Бе-
лова.
— Вчера я их отвез на вокзал и посадил на «Невель—
Санкт-Петербургский» поезд.
— Из-за этого? — бросила взгляд на птицефабрику Та-
тьяна.
— Вернутся, — сказал Костя. — Они не очень-то пугли-
вые. И им здесь нравится. Привезут книги, продукты.
— Я чувствую, Анна Снегина — это твоя судьба,—
печально произнесла Таня.
— Опять «чувствую — не чувствую»? — покосился на нее
Костя. — А я вот ничего не чувствую, кроме дикой ненависти
к этим ублюдкам! Ну зачем, Таня, Черные люди на белом
свете живут?
— А крысы, мыши, клопы, вши? — улыбнулась она.—
Значит, Бог позволил Люциферу — падшему ангелу — иметь
свою гвардию. Они слуги дьявола и по его велению творят
на земле зло. Особенно Белым людям. Мне об этом твой
дедушка Глеб Мстиславович рассказывал.
И он, Костя, о Белых и Черных людях-бесах впервые
услышал от деда. А поверив в это, стал внимательнее при-
глядываться к людям, очень уж хотелось распознать, кто
Белый, а кто Черный? Внешне-то трудно определить...
— Ну ладно, в газете написали, что мы собираемся
пустить в строй птицефабрику, — сказал Костя. — Но никто
же не дал информацию, что мы собираемся уехать на весь
день в Григино? А они точно знали, что нас не будет здесь!
Петр в самый последний момент отказался ехать — ему нужно
было на конвейере еще кое-что поправить. Да и машину мы
ждали из Минска.
Что-то мелькнуло в голубых глазах Татьяны: то ли какое-то
воспоминание, то ли сомнение, и это не укрылось от Лан-
ского. Она ведь была в Спасском накануне их отъезда,
разговаривала с Олей и Анной. А те, конечно, не делали из
этой поездки секрета...
— Это действительно странно, — задумчиво произнесла
она. Лоб ее перечеркнула тонкая морщинка, она отвела глаза
от Кости и стала смотреть на озеро. Большое белое облако,
чуть вытянутое в сторону бора, зависло над зеркальной по-
верхностью, у береговых сосен от солнечных лучей розово
592
вспыхнула кора. Было такое впечатление, что огромные де-
ревья загорелись, но луч скользнул дальше и сосны-свечи
погасли. На солнце наползало другое белое облако, напоми-
нающее вставшего на дыбы медведя.
— Ты кому-нибудь в городе говорила, что мы поедем в
Григино? — Костя спросил спокойно, даже как будто рав-
нодушно, но все равно в его голосе ощущалась напряженность.
И Таня Белова это почувствовала. Что-что, а чувствовать она
умела...
— Неужели ты мог подумать, что я нарочно кому-то об
этом сказала?
— Нарочно — нет, — ответил он. — А случайно могла...
Ну хотя бы этому Семе Борману?
— Он-то туг причем! — вырвалось у нее. — Вы ему —
не конкуренты. Наоборот он говорил, что с удовольствием
будет покупать у вас яйца и кур. Даже хотел предложить вам
соорудить коптильню и коптить тушки. Мол, это в его баре
был бы самый ходовой товар...
— Скользкий тип этот Борман, подлый человечишко!
— Он же сам от рэкетиров пострадал? Ты разве забыл?
— Не верю я ему ни на грош! — сказал Ланской. — И
ничуть не удивлюсь, если окажется, что он тоже из этой
шайки. Помнишь, когда мы его освободили... от кирпича?
Предложили сразу поехать в милицию? А что он? Ни в какую!
Заявил, что сам все уладит... А потом я его не раз видел в
этой самой компании, которая его казнила на берегу Янтар-
ного. Как это понять?
— Я в тот вечер, когда вернулась из Спасского в город,
заходила к Сене в бар, пила там апельсиновый напиток... —
вспомнила Таня. — Но вот был разговор о вашей поездке в
Григино или нет, убей Бог, не помню! Вообще-то Сема всегда
спрашивает, как вы? Интересуется, но он же известный
бабник, а тут такие питерские красотки в купальниках раз-
гуливают.
— Интересуется нашими делами? — испытующе посмот-
рел на нее Костя. — Или «питерскими девочками»?
— Я понимаю тебя,— провела по его руке ладонью
Таня. — После такого... наверное, и я стала бы недоверчивой.
Уж не подозреваешь ли ты и меня? Я ведь тоже бываю в
этой компании? Леня и Сема частенько меня подвозят в
Спасское. Они на Янтарном сети на судака ставят. И в баре
я иногда бываю. У нас выбор для развлечений не велик. А
они мне гадостей не делали.
— Вот ты все чувствуешь... Скажи мне: могли именно
они такое с нами сотворить?
Таня поболтала босой ногой, на лбу у нее появилась
маленькая прозрачная капелька. Облака ушли за бор и жаркое
летнее солнце все сильнее припекало.
593
— Не знаю, Костя,— помолчав, ответила она.— Сережа
Квашнин и Сема Борин не кажутся мне бандитами... А
вот Леня Болт, Гриша Жук и Толик Сивый, ну которые
Бормана привязали к дереву — эти, по-моему, способны
на все, но в милицию, на сколько я знаю, не попадали,
не слышала чтобы были замешаны в кровавой резне... К
нам ведь многих порезанных привозят на скорой. При боль-
нице и поликлиника. Знаю, что Квашнину, они называют
его Боссом, смотрят в рот. Думаю, что охраняют, выполняют
его разные поручения...
— Вот-вот! — оживился Костя. — Босс смылся в Минск,
а им мог поручить устроить нам большой погром! Он явно
поумнее их всех взятых вместе будет.
— Зачем это ему? Мне показалось, что Сережа по уши
влюблен в твою сестру Олю. И нужно было бы ему осложнять
с вами отношения? Он богат, процветает, у него два магазина,
ларьки.
— Он ведь хотел у вдовы купить эту птицефабрику с
участком,— сказал Костя.— Ну а когда сорвалось, мог ало
затаить... Он собирался здесь открыть турбазу для богатых
клиентов. А Борман бы тут торговал спиртным, а может, и
наркотиками?
— Это верно, в заведениях Квашнина да у Семы Борина
частенько можно увидеть черных, что торгуют на базаре
фруктами. А они привозят сюда и наркотики.
— А сам... Босс не употребляет?
— Что он, дурак? Пьянство, наркомания и большой
бизнес — несовместимы,— возразила Таня.— Я не могу
подумать на Сергея Дмитриевича — говорю же, он влюблен
в твою сестру. Не будет же он с вами ссориться...
— Это не ссора, Таня, а бандитизм, — мрачно за-
метил Костя. — И все было заранее продумано, спла-
нировано...
— Ну что мы гадаем, Костя? — прижалась к нему Таня. —
Если это сделали они — Бог их накажет!
— Долго ждать,— усмехнулся Ланской. Он хотел ска-
зать, что возмездие последует и очень скоро, но вовремя
прикусил язык: Таня могла и об этом проболтаться Бор-
ману в баре... Он ее и не винил: мало ли о чем
разговаривают знакомые люди? Да еще в баре? Вон в
газете написали про их птицефабрику — весь город знал...
Они в Петей Ваниным предполагали, что рано или поздно
придется столкнуться и с рэкетирами, но понадеялись
на свои собственные силы, да и до выпуска продукции,
когда появятся доходы, было еще далеко. Но уж что
их детище — фабрику расколошматят кувалдами и ломами
им и в голову не приходило. Даже самые наглые рэкетиры
сначала ставили какие-то условия, а потом уже начинали
594
действовать. А это варварство трудно было объяснить
даже самим себе...
— Выкупаемся? — предложила Таня. И сбросила с себя
легкое платье, оставшись в черном купальнике. Статная,
округлая, она встала на доску, покачалась на ней, соблазни-
тельно пошевелив пышными ягодицами, и головой вниз
бултыхнулась в воду.
Быстро раздевшись, вслед за ней нырнул с кладей и
Костя. Саженками догнал ее, обхватил за талию, потрогал
ладонями груди.
— Давай в воде, а? — вдруг предложила Таня. — Я читала
про это, но еще никогда не пробовала, а ты?
— В воде? — засмеялся он, плывя рядом. — Как ля-
гушки?
— Ты все испортил,— обиделась она и, вырвавшись
вперед, саженками поплыла на плес.
А потом, обсохнув на солнце, занялись было любовью за
ивовым кустом, но тут налетели рыжие слепни и им пришлось
убежать в помещение. Стащив с постели на дощатый пол
полосатый матрас с простыней, Костя уложил на него Татьяну
Белову. Она сама сбросила черные трусики, смешно цепляя
одной ногой их, стряхнула на пол. Голубые глаза ее излучали
свет, губы раскрылись, аккуратный треугольник был курча-
во-золотистым, все-таки она настоящая блондинка. Влажная
тень заволакивала ее широко распахнутые глаза, обеими
руками на обхватила Костю и с силой прижала его голову к
груди со вспухшими красными сосками. И он уж в который
раз поразился, какие они у нее крошечные.
— Что это сегодня со мной? — прижмуривая глаза,
пробормотала она. — Я готова съесть тебя, Костя!
Вдавливаясь в ее еще горячее после солнца роскошное
белое тело, он забыл про все несчастья и невзгоды — ее
круглые груди, живот, раскинутые белые ноги заслонили
весь мир. И последнее, о чем он подумал, входя в нее и
ощущая ни с чем не сравнимый глубинный трепет ее ес-
тества, что ради этого мгновения стоит жить и надеяться
на что-то...
А Анна Снегина? Ее стройная фигурка, большие синие
глаза, золотые раздуваемые ветром волосы мелькнули в глу-
бинах сознания и исчезли. Так облако заволакивает солнце.
Она далеко, а Таня здесь, в нем, и он в ней.
18» Око за око
Позже рассказывали, что ничего подобного еще не было
в городе Великие Луки. Чтобы разом сгорели два магазина,
с десяток ларьков, склады, набитые импортными товарами.
Все занялось пламенем ночью в одночасье, и пожарные
595
машины поливали из брандспойтов уже дымящиеся бревна
и доски. Некоторые даже подумали, что не акция ли это
террористов. После безнаказанного налета чеченских убийц
на Буденновск во второй половине июня жаркого лета
1995 года люди были вправе всего ожидать...
А началось все так.
Сема Борин, по прозвищу Борман, только что закрыл бар
при гостинице, уединился в закутке с подвыпившей рыжей
дылдой лет двадцати, которую он напоил, развернул на полу
матрас с несвежей простыней и, стаскивая с глупо ухмыля-
ющейся девицы платье, лифчик, трусики, слащаво выражал
свое восхищение ее прелестями. У него уже был отработан
привычный набор дешевых фраз, по его мнению ласкающих
уши девиц и полностью разоружавших их. Что касается
женщин, Сема Борин смотрел в их самую суть. А «суть»
существ противоположного пола, по мнению Бормана, нахо-
дилась как раз у них между ног. Все остальное более-менее
обрамляло женщину, придавая каждой некую индивидуаль-
ность.
Дылда позволяла ему все с собой делать, но только
не целовать в губы, путано пояснив, что целуется она
только со своим парнем, с которым, кстати, как раз
сегодня поругалась... Как и все сексуально озабоченные
мужчины, Борин в постели не был «бойцом». Все у
него происходило быстро и неэффективно. Возможно, по-
этому, переспав с женщиной, он снова лихорадочно искал
следующую, потому что неудовлетворенные им партнерши
впоследствии избегали ложиться с ним в душной, без
окна, комнатке на полосатый матрас. Да и Сема, будучи
эгоистом высшей пробы, никогда и не стремился в первую
очередь доставить удовольствие партнерше — главное само-
му его получить поскорее, любой ценой, а женщина?..
Их много, уйдет одна, появится другая...
В самый разгар его судорожно-потной суеты на хихи-
кающей рыжей дылде, изображавшей порнокиношную
страсть, послышался стук в дверь. Было около половины
двенадцатого, и стучать могли только очень хорошие его
знакомые, которым в любое время дня и ночи отказу не
бывает в выпивке.
— Не открывай, Сема, — попросила раскрасневшаяся
дылда. — Я же голая!
— Я только посмотрю, цыпка, — успокоил ее Борман,
натягивая на жирный белый зад полосатые со звездочками
плавки. Ему казалось, что затрепанный «американский
флаг» идет ему и возбуждает партнерш. Прежде, чем
стащить с себя звездно-полосатые плавки он какое-то
время прохаживался в сумрачной тесноте закутка перед
девицами.
596
— Кто там? — через дверь вежливо спросил Сема. У
него такая работа, что вежливым всегда надо быть. Вечером
прошел небольшой дождь и небо было обложено темными
облаками. Улицы не освещены, лишь наискосок в здании
Сельхозакадемии на втором этаже желто светилось квад-
ратное окно.
— Свои, открывай, Борман! — потребовали за дверью.
Голос вроде бы знакомый... Свои! В «своих» у Семы ходит
почти весь торговый город.
— Ты, Гриша? — спросил он. Наверное, Жук. Этот как
танк в любое время прет к нему за водкой. И причем чаще
всего в долг!
— Пару «Столичной», Сема, — невнятно сказали из-за
двери. — И из закуси что-нибудь.
— Ладно, готовьте деньги, — дрогнул Борин. Торговал он
спиртным в любое время, ночью к нему стучались знакомые
и в однокомнатную квартиру. — Только в ночное время стоит
дороже... За два бугыля — двадцать тонн!
— Пошевеливайся, нам некогда...
Идя к стойке за бутылками Сема гадал: Гриша Жук
это или Толик Сивый? То, что не Леня Болт, он был
уверен. У Лени голос хриплый, да и он ночью редко при-
ходит. У него дома имеется хороший запас спиртного и
пива в банках.
Борман открыл дверь — запоры у него солидные, да и
дверь обита изнутри железом — и протянул в щель пухлую
руку с раскрытой ладошкой, мол, сначала деньги...
— За закуску отдельно, — сказал он. — Хватит двух банок
шпрот? Тогда еще тонну!
Внезапно дверь ударила его по груди, так что он отлетел
чуть ли не к стойке. Трое рослых парней в камуфляжной
форме и в черных масках ворвались в бар. Сема с ужасом
смотрел на них и хлопал глазами. Хмель понемногу рас-
сеивался в голове. «Хорошо, что деньги спрятал дома, —
подумал он. — А здесь и всего-то с полмиллиона... Откуп-
люсь!»
— Не вздумай орать! — предупредил самый высокий из
них. — Кишки выпущу!
На’поясе у него десантный Нож с желтой рукояткой, у
двоих других небольшие черные автоматы с рожками. Ничем
не отличаются от омоновцев, которых часто показывают по
телевидению, когда они разоружают бандитов на улицах
городов.
— Ты один? — спросил высокий в маске, осветив ему
лицо ярким лучом фонарика. И, не дожидаясь ответа, нырнул
в закуток, откуда вскоре появился. — Голая рыжая баба на
матрасе! Я думал после того, как его наказали на Янтарном
озере, он хоть на время завязал с этим делом!
597
Этому заявлению Сема Борин не удивился: весь город
знал про его «казнь» на берегу. Но уж в одном был со-
вершенно уверен, что никого из этих ночных гостей не
знает. Это не местные. Тогда кто? Не было вора или
бандита в городе, которые бы не побывали у него в баре!
Приезжие? Гастролеры? Говорят без акцента, значит, не
кавказцы.
— Женщина пусть оденется и смирно сидит там, в
чулане, — сказал одному с автоматом на груди высокий. —
А мы с тобой, Сема Борин, сейчас по душам потолкуем...
— Деньги, водка, закуска, — с трудом выдавил из себя
со слезой Борин. — Все берите, только не бейте!
Разговор с Борманом не занял и десяти минут. Рыжая
дылда, после того как с ней поговорил один из «гостей»,
затаилась в закутке и ее было не слышно. Правда, тот отнес
ей туда бутылку «Амаретты» и плитку шоколада, которые взял
с полки. Высокий потребовал от бармена, чтобы он сейчас
же вместе с ними поехал на машине и показал все торговые
точки и склады Босса, а потом поедут на квартиру к Кваш-
нину, Болту, Жуку и Сивому. Его, Борина, они не тронут,
как тоже в свое время чувствительно пострадавшего от мест-
ных бандитов...
У Семы будто гора свалилась с плеч: значит, очередная
разборка и на этот раз обложили Босса! Ну что ж, он с
удовольствием все скажет про них и покажет. И чтобы «гости»
оценили по достоинству его лояльность, сказал:
— Сейф у Босса дома. Не знаю, что в нем хранит,
но валюты у него навалом! Дает под проценты бизне-
сменам. Сейчас, когда доллар стал падать в цене, наверное,
будет избавляться... А впрочем, вряд ли: Сережа верит,
что это падение доллара — явление временное. Банковские
игры.
— Умница,— похвалил его высокий.— Я знал, что на
тебя можно рассчитывать!
«Восьмерка» с залепленными грязью номерами стояла
в тупике у здания старой почты. Вчетвером они забрались
в нее, за руль сел высокий. Судя по всему он неплохо
ориентировался на улицах ночного города. Борман показал
два крупных склада на окраине, оба магазина и шесть
ларьков, угодливо предупредил, что все поставлено на
охрану. Может, не всегда она и срабатывает, но... милиция
выезжает на «газике», если случится проникновение на
объекты. Он видел, как из тьмы возникали какие-то
смутные фигуры, кажется, тоже в камуфляжной форме
и коротко переговаривались с вышедшим из «восьмерки»
вожаком. Их Сема заметил возле складов и магазинов.
У тускло освещенных ларьков вроде бы никого не видно.
Но вожак и здесь остановился и все тщательно осмотрел.
598
Что-то назревало серьезное... Но не спрашивать же у
них? Двое в масках, сидящих по обе стороны Бормана
были на редкость молчаливы.
— Ладно, теперь к тебе в бар. Заберем девицу — и к
Боссу! — сказал высокий, усаживаясь за руль.
Сема мучительно размышлял: где же он слышал этот
голос? Знакомый, а вот никак не вспомнить. Сбоку он
посмотрел на сидящего за рулем человека: могучего сложения,
крупная голова, большая часть лица закрыта черной маской
с прорезями для носа и глаз. Не какая-нибудь самодельная,
вроде капронового чулка, а именно такая маска в которой
«выступают» при облавах омоновцы и спецназовцы. В душе
Семы Борина гремели победные литавры: наконец-то его
лютые враги будут сегодня ночью наказаны! Нет, он не забыл
про кирпич, что навесили ему на мошонку Болт и компания
по приказу Босса... Он даже хотел предложить вожаку, а
высокий явно был тут старшим, не таиться от него, Семы,
он, мол, с ними заодно... Но удержался, Борман отлично
знал, что завтра же, если у этих сорвется и победят головорезы
Босса, то он вместе с ними будет рыскать на их машинах и
разыскивать ночных налетчиков! Такая уж натура у Семы
Борина: всегда быть заодно с сильными и никогда — со
слабыми.
— Направо в переулок, — сказал Борман. — Третий четы-
рехэтажный кирпичный дом.
— А теперь, Сема, тебе придется немного «поработать», —
останавливая «восьмерку», сказал вожак.
«Черт! Да это же Константин Ланской! — наконец осенило
Бормана.— И голос его, и рот, и глаза... Значит, Боссу
крышка! Эти парни не станут шутить после того, что банда
Квашнина натворила в Спасском!» Себя Сема Борин, разу-
меется, не причислял к банде Босса.
— «Поработать?» — растерянно переспросил Сема. Он
решил делать вид, что не узнал Ланского.— Я и в
школе-то никогда не дрался? Куда мне?
— Драться тебе и не придется, дружок! — улыбнулся
вожак. Улыбку Сема никак не мог увидеть, но по голосу
понял, что тот смеется. — Вот что ты сейчас сделаешь:
поднимешься на третий этаж, позвонишь Квашнину и ска-
жешь...
— Он меня убьет! — почти выкрикнул Борин.— Вы его
не знаете! Он...
— Знаем, Сема, мы все знаем,— голос вожака стал
суровым, в нем даже зазвучал металл.— Слушай, дружок,
внимательно и запоминай... И еще одно усвой, Сема, если
у нас сорвется что-либо, тебе все равно отвечать перед
Квашниным. Он тебя и под землей найдет, если ты даже
снова прикинешься покойником...
599
«И про это знают! — мелькнуло у Бормана.— Он прав,
надо теперь с ними до конца!»
— Ладно, говорите, — сказал он, и в голосе его, если и
не металл, то решимость явно прозвучала. Вспомнился крас-
ный кирпич и адская боль в распухшем паху...
Босс еще не ложился спать. Он только что посмотрел
по телевизору «Сони» последние новости из Буденновска.
В первый момент его как и миллионы русских людей
охватил гнев и возмущение бесчеловечными действиями
террористов в этом дотоле никому не известном городке.
Чтобы вот так без разбору убивать десятки, а говорят,
и сотни ни в чем не повинных людей — такого еще
в мире не было! Да об этом и комментаторы заявляют.
И не где-нибудь зверствовать, а в больнице, где бес-
помощные люди. Это было первое ощущение, а дальше,
видя как власти старательно, даже угодливо, выполняют
все требования террористов, Сергей Дмитриевич начал
проникаться презрением к такой слабой, бессильной влас-
ти. До чего дошло, премьер некогда великой страны,
которую уважал и боялся весь мир, мирно беседует по
телефону с ног до головы облитыми кровью женщин,
детей бандитами и обещает им свободный проезд в Чечню,
а Дудаев, которого тут же облепили его любимые «за-
щитники прав человека» и купленные с потрохами жур-
налисты, направо-налево дает интервью и уже празднует
победу. Да здравствует преступность, произвол, терроризм,
повальные убийства — все это власть в Кремле проглотит!
Молодцы журналисты, как никто помогли ему и его
«полевым командирам», как уважительно называют кро-
вожадных бандитов журналисты. И еще «боевиками»! Тоже
звучит... Значит, можно в этой стране творить все, что
захочешь, можно воровать, убивать, насиловать, плевать
в лицо целому народу, и все это сойдет с рук. Пра-
вительству нужно было бы еще в дорогу снабдить не
только всем необходимым, покидавшим Буденновск на
любезно предоставленных автобусах террористов с залож-
никами, но и вручить цветы... От этой мысли Сергею
Дмитриевичу стало смешно. Что ж, наверное, стоит по-
благодарить бандитов Дудаева за отличный пример, как
разговаривать смелым и готовым на все преступникам
с властями. И жизнь преступников будет куда легче,
чем раньше. Где же спецназ, омон, десантники, «Альфы»,
«Омеги»? Будут смотреть, как убийцы покатят в Чечню
на российских автобусах, и ручками вслед махать?..
В общем, события в Буденновске подняли настроение
Боссу. В страну пришел самый настоящий беспредел, о
котором до этого робко вякали по телевидению. Пришел и
получил благословение от самых высоких государственных
600
деятелей. Причем не тайно, как об этом тоже намекали в
печати, а открыто на весь мир!..
Как раз в этот момент и раздался в дверь мелодичный
звонок. Машинально Сергей Дмитриевич взглянул на часы:
без пятнадцати час ночи. Кто бы это мог быть? Причем без
телефонного звонка? В глазок он увидел Бормана и высокую
симпатичную рыжеволосую девушку со светлыми глазами.
Даже в тусклом свете на лестничной площадке ее волосы
блестели начищенной медью. И Квашнин подумал, что,
наверное, в постели она будет хороша: у рыжих ослепительно
белое тело да и страстности хватает... Но почему Сема не
позвонил, не предупредил? У того ведь в баре нет телефона.
Ладно, у него, у Квашнина, всего навалом в двух огромных
холодильниках его двухкомнатной квартиры в доме улучшен-
ной отделки.
— Ты чего, Сема? — придав голосу недовольные нотки,
спросил он, пожирая глазом рыжую. Да, бедра у нее
мощные и грудь чуть ли не вываливается из разреза
платья, а глаза голубые и блестят, наверное, Борман
подпоил ее... И тут он вспомнил, что сам пару дней
назад сказал бармену, чтобы «организовал» ему подходящую
бабенку... Оля Ланская — это сладкая перспектива на
будущее, а сейчас ему как раз подойдет вот такая. Как
это Сергей Есенин писал: «Мне бы вон ту, что посисястей
и поглупее!..»
— Сергей Дмитриевич, мы с Настенькой решили к вам
заглянуть в гости на полчасика, если вы еще не спите? —.
сладко пропел улыбающийся в глазок Борман. В руках у него
сумка с красными надписями. Наверное, набил водкой, конь-
яком, консервами...
— А чего не позвонил? Хотя бы из автомата? — щелкая
фирменными замками и запорами, просто так спросил Босс. —
Ты же знаешь, я не люблю ночных визитов.
— Настенька мечтает познакомиться с вами, Сергей
Дмитриевич...
«Пьяный мудак... — открывая дверь, подумал Босс. —
Нужно будет поскорее его выставить...»
Это было последнее, что он подумал в тот момент,
потому что бронированная дверь сама по себе вырвалась
из его рук и ушла к стене на лестничной площадке,
а вместо Бормана и рыжей девицы в прихожую ворвались
двое в камуфляже, черных масках, с автоматами. Он
хотел было захлопнуть вторую дверь, которая открывалась
вовнутрь, но мощный удар в подбородок высокого муж-
чины заставил его отлететь на середину прихожей. На
ногах он устоял. Вслед за налетчиками вошли в квартиру
и Сема с рыжухой. Один из незваных «гостей», осмотрев
запоры, закрыл двери. На круглом лице Бормана играла
601
глупая улыбка. Черные усы уныло обвисли. А рыжая
девушка с интересом оглядывала богато обставленную при-
хожую с вешалкой из красного дерева, деревянными шкаф-
чиками, тумбочками, на стенах —- африканские маски,
деревянные тарелки, поделки из бронзы и латуни.
— А я вас видела, — улыбнулась она, глядя на Квашни-
на. — Вы ездите на красивой серебристой машине?
Только сейчас он заметил, что Рыжуха основательно
пьяна, даже покачнулась и оперлась толстым задом о
дверь.
— Ну, Борман, заказывай в Казанской церкви по себе
панихиду, — метнул на него свирепый взгляд Босс.
— Меня так же прихватили, как и вас, Сергей Дмитри-
евич, — ответил тот. — Вы же знаете, я не герой.
— И мужик ты никудышный, — хихикнула рыжая На-
стенька.
Высокий подтолкнул Квашнина к раскрытым дверям
комнаты, где стоял письменный стол с бронзовыми фигурками
и шкатулками. Мебель была зеленоватой кожи, десятка два
книжных полок, забитых томами с красивыми обложками.
Высокий кивнул на кожаный диван, но Босс остановился
возле письменного стола, в углублении между столешницей
и тумбой был спрятан пистолет. Он понимал, что это един-
ственная возможность защититься... Сунул руку в тайник,
выхватил кольт, но снять с предохранителя не успел: высокий
омоновец резким движением руки выбил оружие, которое на
лету подхватил другой омоновец. Прямо артисты! Мельком
глянул на него, с мягким щелканьем провернул барабан и
положил в карман.
— Хорошая штучка! — сказал при этом.
— Еще есть оружие? — поинтересовался высокий.
— Ищите,— пожал плечами Квашнин, потирая руку.
Боль была такая, будто ее сломали. Он понял, что имеет
дело с профессионалами, с которыми еще ни разу не встре-
чался в Великих Луках. К нему пожаловали приезжие, точ-
нее, вызванные откуда-то специалисты. Эти знают свое дело
и придуриваться, изворачиваться нет никакого смысла, чего
уж себя-то обманывать! Он, Квашнин, знал, что Ланской
с другом не простят ему варварского уничтожения птице-
фабрики, да еще это тяжелое ранение в грудь Ванина. Но
прошло больше месяца и, видя что ничего не происходит —
милиция уже прекратила расследование из-за отсутствия
улик — Сергей Дмитриевич успокоился, хотя и наказал
Борману через Татьяну Белову в оба глаза следить за Лан-
ским... Он знал, что девушки после трагедии уехали в Пе-
тербург, а Константин, помотавшись на джипе в милицию
и в больницу к другу, вроде бы притих. Его видели с
ружьем в лесу, на лодке со спиннингом, загорающим с
602
Татьяной на берегу Янтарного. На разрушенной птицефаб-
рике он почти не бывал.
И Босс последнее время вспоминал лишь про Олю — ее
он забыть никак не мог. И даже подумал, что не лучше ли
было не воевать с Ланским и Ваниным, а подружиться? И
тогда Ольга... Почему бы ему не жениться на ней? Красавица,
неглупая и вроде бы неплохо после «званого ужина» стала к
нему, Квашнину, относится?..
Высокий, который ему чуть руку не сломал, подтолкнул
его к кожаному дивану, надавил на плечо — руки у него
железные! — а когда Босс провалился на мягком сидении,
ловко защелкнул на руках блестящие наручники. На круглом
синеватом подбородке Сергея Дмитриевича набухал пока еще
красноватый желвак. В комнату было сунулись Борин и
Настенька, но второй налетчик не пустил их, препроводил
на кухню.
— Выпить-то у него тут есть? — услышал Босс женский
голос. — Вот живут люди, а? Семочка, свари мне кофе, я не
знаю, как эта штука включается...
Когда высокий — он был без оружия, лишь с десантным
ножом на поясе — подошел к Квашнину, тот машинально
отодвинувшись, негромко произнес:
— Давайте без запугивания, избиений — я грамотный...
Что вам нужно? Какие условия?
Высокий ногой пододвинул кожаный пуфик, уселся
на него напротив Квашнина. Какое-то время молча рас-
сматривал его через прорези для глаз. Второй налетчик
с автоматом на груди прислонился плечом к притолоке
двери и равнодушно смотрел на них. Он тоже был рослым,
широкоплечим, на ногах высокие солдатские башмаки,
в них заправлены штанины камуфляжных брюк. Вылитые
омоновцы или десантники, таких теперь часто показывают
по телевидению. И такие же молчаливые, с закрытыми
лицами.
— Приятно с грамотным человеком разговаривать, — на-
смешливо проговорил высокий, все так же прямо глядя Боссу
в глаза. — В таком случае ты знаешь, Босс, зачем мы
пожаловали к тебе в гости в неурочный час?
— Догадываюсь, — уронил тот, изучая на стене напротив
картину в черной рамке, на которой была изображена ведьма
на помеле, летящая при свете луны над крышами домов на
шабаш.
— Тебе повезло, что Петр Ванин выжил,— все так же
спокойно продолжал высокий.— Иначе панихиду в Казан-
ской церкви заказывали бы по тебе, гнусный алчный вы-
родок!
И оттого, что эта последняя фраза прозвучала все
так же спокойно, в сердце Квашнина стал заползать
603
страх. Он не сомневался, что точно так бы и случилось.
Будь проклят Ленька Болт! Это он всадил финку в
Ванина. Сволочь тупая! А ведь он, Босс, предупреждал,
чтобы крови не было!
— Я не хотел этого, — сказал он. Надо отдать должное
Квашнину, он даже попытки не сделал что-либо отрицать.
Как только из-за спины Бормана и Рыжухи появились два
рослых парня в масках, он сразу все понял. Раз через
Бормана вышли на него, значит, им все известно. В не-
большом городе шила в мешке не утаишь. Да и не нужно
было иметь семь пядей в голове, чтобы не выйти на него.
Единственное, на что уповал Босс — это на свои обширные
связи в Великих Луках и на полное отсутствие улик. Оба
травмированные Ваниным алкаша были на следующий же
день отправлены из города аж на север, в город Кировск.
Им-то все равно, где пьянствовать, но зато болтать лишнего
здесь не будут. Просчетом оказалось и то, что он недооценил
Ванина и Ланского. Не думал, что после того, как милиция
провела следствие, они сами включатся в дело. Да и что
они вдвоем могли бы сделать? На всякий случай старался
быть в курсе их передвижений: знал через Бормана и Таню
Белову, что они восстанавливать птицефабрику не собира-
ются, как впрочем, пока и продавать участок. Да и вос-
становить сложное оборудование было невозможно: алкаши
и Болт с Жуком и Сивым на совесть поработали... И вот,
когда, казалось, уже все позади и Босс начал искать пути
для приобретения участка на месте бывшего пионерлагеря,
они появились... И не одни! Как же, армейское братство!
Знай Босс, что Ланской и Ванин способны на такие же
самые действия, которые применял он со своими тупого-
ловыми помощниками, никогда бы не связался с ними.
Но то, что он слышал от Бормана, Беловой, утвердило
его в мысли, что Ванин и Ланской — это обыкновенные
законопослушные граждане. Ни на какую самодеятельность
не способны. Да так оно поначалу и казалось: они обра-
тились с заявлением в милицию, началось расследование,
его, Квашнина, в тот период даже в городе не было. За-
ручились твердым алиби и Болт с дружками, Кстати, ми-
лиция их и не вызывала на допрос. Милиция искала угон-
щиков машины, которую украли в Великих Луках прямо
из гаража. Через две недели, когда вернулся из отлучки
хозяин, «Москвич», изрядно ободранный и без колес, нашли
в Зеленой Зоне. Логично было подумать, что пьяные угон-
щики и разгромили птицефабрику, а когда Ванин вступил
с ними в борьбу — саданули в спину финкой.
— Ну ладно, займемся арифметикой, — продолжал высо-
кий. Встал и взял с письменного стола японский калькулятор
со светящимся узким экраном.
604
— Я буду называть цифры, а ты, Квашнин, делай по-
правки, если с чем-то не согласен... Договорились?
Босс промолчал, но когда высокий, отложив в сторону
калькулятор, резко повернулся к нему всем туловищем, не-
сколько раз утвердительно кивнул головой и сказал:
— Я понял.
Высокий называл цифры: стоимость купленной у вдовы
птицефабрики, ее монтаж и выплаты за это специалистам,
моральный и физический ущерб, нанесенный Петру Ванину...
Конечные цифры оказались впечатляющими: Сергей Дмит-
риевич Квашнин должен был немедленно выплатить шесть-
десят семь тысяч долларов.
Ничто не дрогнуло в застывшем бледном лице Босса.
Все-таки былые разборки, после которых он оставался на
грани полного краха, закалили его. Признаться, он ожидал,
что налетчики затребуют больше. Они хозяева положения.
Его жизнь в их руках. У него хватило ума не торговаться,
лишь заметил, что дома сейчас у него такой суммы в
наличии нет...
— Ты не дурак, Квашнин,— сказал высокий.— Деньги
мы получим у тебя сейчас или...
— Здесь у меня что-то около пятидесяти тысяч долларов,
остальные в офисе, — сказал Босс.
— Ключ? — протянул руку вожак.
Квашнин приподнял скованные наручниками руки и
улыбнулся.
— Где ключ, я спрашиваю? Ключ от сейфа?
— В бронзовой чернильнице,— кивнул на письменный
стол Босс.
Омоновец или десантник с автоматом вразвалку подошел
к письменному столу, выудил из чернильницы замысловатый
двухбородочный ключ. Квашнин кивнул на малоприметную
тумбочку в углу у книжных полок. С минуту повозившись,
омоновец открыл небольшой цвета молока с кофе домаптний
сейф. Толстая дверца с лязгом отошла. Вытащил оттуда
несколько зеленых пачек, перетянутых желтыми резинками,
две пачки пятидесятитысячных купюр, папку с бумагами,
десятка два акций с треском лопнувшего акционерного об-
щества «МММ», еще какие-то акции.
Босс с деланным равнодушием продолжал смотреть на
черную картину с ведьмой, однако, когда зазвенели в дере-
вянной шкатулке драгоценности, не выдержал и повернул
большую голову с темно-русыми волосами в ту сторону.
Омоновец все выложил на кожаный диван, неподалеку от
смирно сидящего на нем хозяина. Вожак перебрал зеленые
пачки, открыл коробку, там оказались золотые кольца с
камнями, перстни, пара японских часов, золотые и платино-
вые монеты.
605
— Вместе с рублями здесь... — он замолчал, явно в уме
подсчитывая итог.— Пятьдесят четыре тысячи долларов...
Коробку с золотом и бумаги положи на место, — это было
сказано омоновцу. Тот беспрекословно все забрал с дивана
и положил в сейф, закрыл его, а ключ снова сунул в
звякнувшую чернильницу. Только сейчас Босс обратил вни-
мание на то, что у высокого и омоновца на руках тонкие
черные перчатки.
Вожак встал, подошел к письменному столу, быстро
посмотрел, что в ящиках, нашел кобуру, две пачки патронов.
Все это положил к себе в карман зеленой куртки. Подошел
к Квашнину, ключом отомкнул наручники и тоже запихал в
карман.
— С тебя еще тринадцать тысяч. По-быстрому одевайся
и едем в офис. У тебя их, кажется, три? Когда выйдем на
лестничную площадку, не вздумай шум поднимать — сразу
вырублю!
«Золото, часы не взяли... — с некоторым удовлетворением
подумал Босс. — Корчат из себя джентльменов! Я бы взял
все подчистую. В коробке добра минимум на двадцать тысяч
долларов... Эх, Сережа, Сережа! На какой хрен ты с ними
связался? Жадность фраера сгубила!..»
В офисе у него был сейф побольше, чем дома, но
долларов и рублей поменьше. Следуя указаниям омоновцев,
он отключил сигнализацию — явно Борман им сообщил! —
сам открыл номерной сейф и отошел в сторону. За ним
зорко наблюдал омоновец. Вожак отсчитал тринадцать тысяч
долларов — до пачек с деньгами даже не дотронулся, когда
стал закрывать сейф, к нему подошел омоновец и что-то
прошептал на ухо.
— Существенная поправка,— повернул голову в маске
вожак. — Моим помощникам тоже требуется некоторая ком-
пенсация за работу. Думаю, двух тысяч долларов хватит?
Нет возражений, Босс? — в голосе его прозвучала явная
насмешка. Но тому было не до смеха. Он подсчитал, что
в сейфе осталось еще тысяч двадцать долларов и минимум
пятьдесят миллионов рублей. Могли бы все забрать, но
вот не взяли!
— У меня нет возражений, — сказал Квашнин.
— Садись за письменный стол и коротко напиши, как
твоя команда раскурочила птицефабрику, назови исполните-
лей... Если забыл, я напомню: Гриша Жук, Леня Болт, Толик
Сивый... И кто ранил Петра.
— Тогда уж лучше поедем в милицию, — заикнулся Босс,
но вожак подтолкнул его в столу.
— Пиши!
Заставил Босса написать и расписку, что он добровольно
выдал двум неизвестным лицам шестьдесят девять тысяч
606
долларов за уничтоженную по его распоряжению птицефаб-
рику в Спасском.
—- Потому и разбойничаешь, Босс, что милиции не бо-
ишься. Все схвачено, да?
Квашнин помолчал, потом выдавил из себя:
— На суде эти расписки ничего не будут стоить. Туфта!
— Суд состоялся, Сергей Дмитриевич, как видишь, ско-
рый и без волокиты. Ты ведь грамотный...
— Суд под дулом автомата! — хмыкнул Квашнин.
— Сергей Дмитриевич, тебе ли, гангстеру, о законности
толковать?
— Я в суд и не собираюсь обращаться, — вынужден был
он сказать.
— Еще бы! — усмехнулся вожак.— Насмешил бы весь
город!
— Ключи-то от квартиры вернете? — другим тоном про-
изнес Босс.
— Борман с рыжей девушкой остались в твоих апар-
таментах под охраной, — сказал высокий. — Вставай, Босс!
Впрочем, какой ты теперь Босс? Рядовой гражданин быв-
шей страны Советов!.. Ну, а теперь осталась самая
малость, — он подтолкнул его к двери. — Навестим Леню
Болта, Гришу Жука и Толика Сивого — непосредственных
исполнителей операции «Птицефабрика». Так ты называл
эту аферу?
Когда ехали к Болту, который жил за Ловатью, навстречу
им пронеслась с голубыми мигалками на кабине красная
пожарная машина. Сразу за мостом с завывающей сиреной
вывернула из переулка вторая. «Где-то пожар...»— вяло по-
думал Квашнин. Он подсчитывал в уме, как ему выкрутиться
после всех этих сокрушительных расходов. Теперь вся надежда
на магазины, ларьки; на складах, к счастью, много завезено
из Польши, Прибалтики, Германии разных товаров и про-
дуктов...
Леонид Болт жил на самой окраине города, неподалеку
от нового кладбища, в собственном деревянном доме. Здесь
много сохранилось частных домов с огородами и садами.
Держали коров, свиней, птиц. Ночь была темной, на небе
не видно звезд. Да и долго стоявшая в городе жара заметно
спала после дождя. На огородах белели под пленкой парники.
В окнах не видно огней. Перед самым домом Болта чуть ли
не под колеса «вольво» — вожак распорядился ехать в офис
на машине Босса, которая стояла неподалеку от дома в
металлическом гараже — вымахнула большая серая собака.
На мгновение вспыхнули огнем глаза. Вожак — он сидел за
рулем — резко тормознул.
«Собаку пожалел или машину?» — невесело подумал
Квашнин. Он был подавлен, растерян, безразличен ко всему.
607
Когда они остановились, из тени, падающей от крыльца под
навесом, отделилась коренастая фигура. Еще один омоновец
в маске и камуфляжной форме. На поясе — армейский нож,
другого оружия не видно. Вожак вылез из-за руля. Ехавший
с ними омоновец — он за всю дорогу не произнес ни единого
слова — остался вместе с Боссом в салоне. Рожок его автомата
упирался Квашнину в бок. Сколько же их, этих в форме и
масках? Ему уже казалось, что омоновцы весь город навод-
нили. А его, Босса, люди дрыхнут...
Между вожаком и коренастым омоновцем состоялся не-
громкий разговор.
— Дома? — спросил вожак.
— Как тебе сказать...— тихонько засмеялся омоновец.
Вроде бы когда-то Квашнин уже слышал этот голос. — Точнее,
возле дома, в огороде.
— Огурцы сажает? — усмехнулся вожак, — Ты, я гляжу,
друг, везде успеваешь! А что с Жуком и Сивым?
— Обработаны по первому разряду, с кляпами во
рту, связаны и закрыты на висячий замок в гараже...
у склада.
— Не отдадут концы?
— Мой дружок утром позвонит в милицию насчет их...
— А ларьки, магазины, склады?
— Разве не видно? — удивился Петр Ванин. Это
был он. — Все горит, пылает... Я видел пожарные машины,
но вряд ли что там останется, когда они прибудут на
место.
В голосе Ванина слышалось ликование, он не мог стоять
на месте, чуть ли не приплясывал.
— А ты доллары взял? — спросил он Костю. Высокий
вожак и был Ланским.
— Все идет по плану... Покажи мне Леню Болта?
Обогнув приземистый сарай, они пошли по мокрой траве
в огород. Старались не ступать на грядки. Болт со связанными
руками и ногами лежал между двух грядок с высоко подняв-
шимися укропом и чесноком. Глаза зажмурены, а вместо лица
сплошная кровавая маска.
— Не подумай, что я его лежачего,— сказал Ванин.—
Один на один... Вот его финка! — он показал другу большой
бандитский нож.— Я думаю, это тот самый, которым он
сзади, сволочь, пырнул меня.
— Что с ним?
— В глубокой отключке,— усмехнулся Петр.— Рука
и нога, думаю, сломаны. Я пролежал в больнице три
недели, а он и через два месяца не выберется оттуда
на костылях.
— Я опасался, дружище, что ты его... приговоришь! — с
облегчением сказал Костя Ланской.
608
— Надо бы, — с отвращением взглянув на лежащего
окровавленного бандита, сказал Ванин. — Зачем они живут?
Ведь ничего, кроме вреда нет от них людям! Эх бы моя
воля...
— Теперь рано светает, — сказал Костя. — Надо сматы-
ваться!
— Погляди как красиво горит! — показал глазами на
город Петр.— Нет больше Босса! Лопнул, как мыльный
пузырь! Без денег, складов, магазинов он — пустое место!
Зарево поднималось из-за домов, оно то разрасталось до
облаков, то опадало.
— А как наши парни? — спросил Ванин.
— Как на фронте! — сказал Ланской. — Профессионалы!
Ни один следователь не найдет никаких следов, Все сделано
чисто.
— Еще бы! Почти половина наших ребят, что воевали в
Чечне, пошли в спецназ, омон, милицию...
— Молодцы, что форму нам привезли: я свою оставил в
Питере, — сказал Костя.
— А я свою как на парад сегодня надел!
— Не стреляли? — спросил Костя.
— Ни одного выстрела! Привыкли кучей нападать на
конкурентов, а как напоролись на крепких ребят, так лапки
кверху!
— Это хорошо, а то наша милиция совсем расстроится...
Детр еще раз посмотрел на зарево.
— Они знают, кто нам устроил эту пакость, но те тоже
не оставили следов. В милиции есть хорошие ребята, думаю,
они нас пойму?, Костя!
— Ладно, операция завершена, — сказал Ланской. — Надо
уезжать. — Не доходя до машшгы, обернулся к другу: — Иди
развяжи этого подонка в огороде...— но патом передумал,
бросив взгляд на насупившегося друга. — Ладно, лучше я «ллл-.
Со сломанной ногой он, если и придет в себя, так далеко
не уйдет.
— Не скоро он придет в себя, Костя, — заметил Петр. —
Дай Бог, к утру, когда на него наткнутся.
— А как ты сумел без шума выманить его из дома?
— Ну, вышел до ветру, а я тут как туг, — ответил Петр. —
Когда разинул пасть, чтобы заорать, я ему штук пять зубов
с одного удара выбил. Он за нож, а я силовым приемом
ручонку сломал, ну а потом...
— Я представляю, что было потом, — усмехнулся Костя.
Вместе с Боссом на «вольво» они без всяких хлопот
выехали за пределы города, свернули на шоссе Москва—Рига
и на двадцатом километре остановились. Петр, Костя и
омоновец — он и был именно им — вышли из «вольво»,
перетрусивший пленник хотел было тоже вылезти, но Костя
20 В. Козлов
609
не разрешил. Открыл багажник, убедился, что там одна
запаска и десантным ножом разрезал сбоку два колеса,
потом заглянул в салон, где притих бледный как смерть
Босс, это было даже в предрассветном сумраке заметно и
сказал:
— Прощай, Босс! Надеюсь мы с тобой больше никогда
не встретимся.
Босс промолчал. Он уже был готов к тому, что ма^ппгу
вместе с ним подожгут или взорвут. Иначе зачем эта ночная
поездка? И снова уж в который раз мысленно обозвал
себя кретином, что связался с Ланским и Ваниным. Он
уже не сомневался, что это были они, а с ними профес-
сионалы омоновцы. Или спецназовцы. Выходит, не пошла
ему наука в Витебске впрок! Опять зарвался и вот жестокая
расплата!
Босс еще не знал, что сгорели оба его склада, два магазина
и почти все ларьки. Сгорели со всем содержимым, которого
было на многие десятки миллионов рублей. Об этом он узнает
утром, а пока, выйдя из скособочившейся на одну сторону
машины, смотрел вслед троим уходящим по шоссе в сторону
Великих Лук парней, одетых в камуфляжную форму. Придется
куковать здесь до рассвета, пока кто-нибудь добросердечный
не остановится и не поможет завулканизировать порезанные
камеры и покрышки, а скорее всего возьмет на буксир его
красавицу «вольво». Правда, теперь автомобилисты в пустын-
ных местах не очень-то охотно останавливаются. И тут ’могут
пистолет к виску и, вышвырнув из машины, угнать е-е. Могут
и убить. Ворья и преступников все больше в России. До чего
дошло: его, Босса, ограбили!..
Он знал, что не будет заявлять в милицию — она тут
не поможет — и потом он* ведь дал расписку, что по его
приказу Г’риша Жук, Толик Сивый и два безымянных
-алкаша, которых он и в глаза не видел, нанесли непопра-
вимый урон готовой к пуску птицефермы... И никто не
поможет ни вернуть ему доллары и рубли, ни отомстить
налетчикам. В мире бизнеса законы жестокие: совершил
зло — будь готов к расплате! И не вмешивай во внутренние
разборки правоохранительные органы, если не хочешь еще
и за решетку загреметь. Он-то отлично знал, что при же-
лании ему можно большой счет за содеянное уже в этом
городе предъявить...
Светлеющее на востоке небо перечеркнула яркая падаю-
щая звезда. Не долетев до зубчатой неровной кромки леса,
рассыпалась на мелкие зеленые брызги. «Не моя ли это звезда
закатилась? — угрюмо подумал он. — Да нет, вроде бы рано...
Не надо сдаваться... Нужно уметь и проигрывать, Сергей
Дмитриевич, по прозвищу Босс... Только вот Босс я теперь
или уже нет?»
610
* * *
За поворотом шоссе, откуда не было видно обездви-
женной на две ноги «вольво», Ванина, Ланского и омоновца,
приехавшего с двумя другими бывшими однополчанами по
вызову великолукских друзей, ждала «восьмерка». Мерцали
в рассеивающемся ночном сумраке огоньки сигарет. На обо-
чинах шоссе клубился утренний туман. В салоне, положив
рыжую голову Борману на пухлое плечо, посапывала На-
стенька, да и Сема дремал, нагнув жирную шею. Двое
омоновцев, еще не дождавшись шагавших по шоссе Костю
с друзьями, бесцеремонно выдворили из машины Сему Бо-
рина и Настеньку. Сонно тараща на них глаза — все были
в масках — девушка, прикрывая рот ладошкой, зевала, а
се толстый кавалер, немного отойдя в сторону, бесстыдно
мочился на траву.
— Вы знаете в какой стороне город, — сказал им Костя
из машины.— А если есть желание — топайте в сторону
Москвы, там в одиночестве у своей «вольво» скучает ваш
Босс... Он вас прихватит, — рассмеялся и, хлопнув дверцей,
тронул машину. Фары осветили кусок серого асфальта, жел-
тыми мячиками запрыгали по обочинам, а скоро и задние
красные фонари скрылись за очередным изгибом шоссе.
— Ни фига себе! — сказала Настя. — Выбросили ночью
на дороге, как котят, и укатили!
— Могло быть и хуже,— мрачно заметил Борман.
— Сема, я слышала этот... Босс — опасный человек... Он
не простит, что мы привели к нему этих... в масках? Что
будет-то теперь, а?
— Ничего не будет,— отрезал Борман.— Нет больше
Босса, Настенька! Капут Боссу! Я видел, как горели его
магазины, склады... Думаю, не поздоровилось и его дружкам,
что на халяву пили в моем баре. Нет денег, нет товара —
нет и Босса! Кому он теперь нужен? Держал многих в городе
за глотку, вот и боялись его, а как самого взяли за шиворот —
все отдал, лишь бы свою шкуру спасти... Да я теперь и рюмки
ему в баре задаром не налью!
— Он и тебе напакостил, Сема? — взглянула на него
Рыжуха.
— Мне? — с подозрением покосился на нее Борман.—
С чего ты взяла?
— Мне девочки рассказывали, что тебе к одному месту
привязали кирпич... — она хихикнула.
— Врут дешевки! — обозлился Сема. — Брешут!
— Я тоже не поверила, Семочка, — сдерживая смех,
сказала Настя. — Мало ли чего люди болтают.
— Я тебе сейчас докажу, что это треп,— окинул заго-
ревшимся взглядом ее статную фигуру Борин. — Хочешь?
611
— Я, мой усатик, ихочу пописать, — заявила Настя и,
задрав легкое платье и спустив белые трусики, уселась прямо
на асфальте.
Глядя на ее расставленные белые ляжки, круглые колени,
слыша журчащий звук, Сема всхрапнул как конь ретивый и
сказал:
— Настасья, мы же с тобой там, в кладовке, не закон-
чили... Видишь, за канавой копешка? Разбросаем ее и... даешь
Варшаву!
— И ты после всего этого сможешь? — усомнилась
протрезвевшая девушка.
— Я всегда могу, — буркнул он, хотя былой уверенности
в себе совсем не чувствовал.
— Я забыла в машине бутылку «Амаретты», там еще
больше половины оставалось, — вздохнула Настя. — Ну
пойдем, толстячок, не торчать же нам пугалами посреди
дороги?
19. На пепелище в Чириках
Они сидели на обожженных толстых чурбаках напротив
полусгоревшего дома с рухнувшей крышей. Вся территория
перед пепелищем была обнесена врытыми до половины в
землю автомобильными покрышками. Сверху они покрашены
белым. Чурбаки, на которых они сидели, когда-то были вместо
стульев, а сидели на них вокруг автотуристы. В доме была
кухня, буфет, столовая. Еще в прошлом году, проезжая из
Санкт-Петербурга мимо, Константин Ланской здесь останав-
ливался и обедал. Всем заправляли несколько расторопных
грузин. Они купили в деревне дом, оборудовали его под
столовую-шашлычную. И автотуристы, проезжающие по
шоссе Санкт-Петербург—Киев, охотно останавливались. Кав-
казцы, кроме шашлыков, подавали шурпу, солянку, прохла-
дительные напитки. Спиртным на трассе в открытую не
торговали. Года три процветали здесь молодые черноусые
парни, а потом в местных газетах появились статьи, в которых
рассказывалось, что ловкие предприниматели за бесценок
скупали в окрестных колхозах больных полудохлых живот-
ных — у нас же рынок! — и из них готовили мясные блюда,
шашлыки. Несколько человек серьезно отравились, десятки
были госпитализированы. И никто не знает, сколько времени
кавказцы травили автотуристов. На них не сразу вышли. Когда
запахло жареным, они исчезли, уехали на белых «Волгах» с
вместительными прицепами «Витязь», набитыми разными
ценными товарами. Не исключено, что они сами и подожгли
дом, потому что после пожарища не было обнаружено доро-
гостоящее оборудование: холодильники, электрические при-
способления и прочее.
612
Все это рассказывал своим товарищам Константин Лан-
ской. Их, кроме него и Ванина, было еще трое. Все трое
служили в разных спецподразделениях на территории России.
А до этого воевали в Чечне. Это им написал письма Кон-
стантин Ланской после того как случилась беда на берегу
озера Янтарное. Сейчас его фронтовые товарищи были одеты
в обычную одежду: летние полотняные брюки, сорочки с
короткими рукавами, на ногах кроссовки. В этой деревне с
воробьиным названием Чирики они сделали остановку, чтобы
перекусить. Учитывая, что «шороху» они навели в Великих
Луках много, выехали из Спасского почти сразу после завер-
шения операции по ликвидации банды Босса. Но Петр Ванин
был убежден, что никто их преследовать не будет. Милиция
привыкла к бандитским разборкам в городе, там и стреляли,
и поджигали, и убивали. А банда Босса уже давно была на
примете у милиции, но явного повода тот старался не подавать
для привлечения его и помощников к ответственности. Он,
Квашнин, ни на кого не жаловался и на него никто не
жаловался.
На самом большом чурбаке, поставленном посередине
стояли несколько пластмассовых бутылок с соками, бу-
терброды с копченой колбасой и сыром, жареная курица.
Камуфляжная форма — аккуратно свернутой лежала в
джипе, надежно было спрятано и оружие. Кольт Босса
Костя оставил себе. Наверняка было огнестрельное оружие
и у Лени Болта, но оно теперь не скоро ему понадобится.
А, может, он профессию головореза сменит на более
мирную...
— Наш командир — майор Славин просил и Петру
передать, что он будет рад вас обоих зачислить в наш отряд, —
обращаясь к Ланскому, говорил рослый русоголовый крепыш
с загорелым лицом и светлыми глазами. Звали его Иваном
Климовым. Звание у него — старший лейтенант. — Поучитесь
на курсах — и через три месяца/ — диплом.
— А птицефабрика? — вырвалось у Петра Ванина. — Мы
с Костей хотели поехать в Германию и снова закупить
оборудование...
Костя удивленно взглянул на него: Петр впервые за-
говорил об этом. И Ланской вовсе не давал обещания
ехать в Германию... Ванин просто высказал вдруг свои мысли
вслух.
— Найдется другой Босс и на этот раз для разнообразия
сожжет ее! — засмеялся второй спецназовец, которого звали
Владимиром Кононовым.
Третий спецназовец был Григорием Селезневым. Они оба
были лейтенантами. Ровесники Ланского и Ванина. Все креп-
кие с накаченными мускулами, хорошими русскими откры-
тыми лицами. Иван Климов служил под Петербургом, а
613
Григорий и Владимир — в Острове. Так что они были почти
дома. До их летнего лагеря осталось не больше десяти
километров, Костя, Петр и Иван поедут дальше, в Санкт-
Петербург.
— Значит, честным людям в нашей стране нельзя за-
водить собственное дело? — сумрачно взглянул на Кононова
Петр.
— Выходит так, брат, — подтвердил Иван Климов. —
Прежде, чем честные люди смогут нормально налаживать
собственный бизнес, необходимо избавиться от бандитов и
всякой мрази, которая крутится вокруг преуспевающих
людей... Что, вы одни погорели? Да в России почти с каждым
бизнесменом, предпринимателем, банкиром что-нибудь слу-
чается! Вы что газеты не читаете, телевизор не смотрите? Да
и далеко не все еще сообщают.
Константин Ланской, признаться, тоже не верил, что
они вновь займутся птицефабрикой, просто не хотелось
огорчать друга: по-видимому, Петр опять загорелся идеей
все восстановить, благо деньги вернули... А то, что в
душу наплевали? А здоровье? У него рана еще не зажила,
Костя настаивал, чтобы Ванин не участвовал в операции,
но разве его удержишь? Это ведь он организовал все
поджоги. Для этого был доставлен в Великие Луки с
несколькими канистрами с бензином на два дня раньше.
У него все-таки там много знакомых, друзей. Нашлись
верные помощники, знавшие как с ним поступили бандиты
Босса... Так что к приезду Ланского и омоновцев на
«восьмерке» — ее тоже раздобыл Ванин — все уже было
готово. Оставалось только поджечь облитые бензином ларь-
ки, магазины, склады. И подожгли помощники Петра.
А что он сотворил с верзилой Леней Болтом? Мало
того, что избил до полусмерти, причем в честном бою,
так еще в назидание сломал ногу и руку. А ведь выйдя
из больницы, Петр еще покашливал. Кашлянет в платок
и посмотрит... Правда, старается это делать так, чтобы
никто не видел. И разве мог Костя сказать больному
другу, что он завязал с птицефабрикой? Прав был Глеб
Мстиславович, что бизнес, птицефабрика —• это не его
удел, Ланского. Неужели его предназначение — это бо-
роться не жизнь, а на смерть с разной преступной
сволочью, которой так много расплодилось вокруг? И
у которой находятся могущественные защитники на самом
верху? Если быть честным, то ему нравилось вместе с
Иваном Климовым разрабатывать всю операцию, а потом
осуществлять ее... Он почувствовал огромный подъем, был
в своей стихии. И справедливый гнев переполнял его.
Срывать маски с лиц — хотя в масках они были сами! —
внешне благопристойных и респектабельных бизнесменов
614
как Квашнин и обнажать подлинное мурло бандитов!
Да, он чувствовал себя в своей стихии...
— В России полный беспредел, власти ничего не
могут сделать или не хотят, как показали события в
Буденновске, — бальзамом падали ему в душу весомые
слова Ивана Климова. — Русские люди гибнут, — об этом
«голоса» молчат! — кругом предатели и враги! Ты смотри,
что происходит: чеченские бандиты убили более ста мир-
ных жителей, издевались над женщинами-роженицами,
детьми, а преданные Дудаеву журналисты поехали про-
вожать их до самой границы. Один из защитников «прав
человека», брызжа слюной, назвал главного бандита и
зверя Робин Гудом! Где еще может быть такой цинизм?
Что навяжут продажные журналисты правительству, то
оно и делает. Американские и западные президенты и
главы правительств никогда не вступают в переговоры
с террористами, убийцами! Наши ребята в спецназе зубами
скрипели, наблюдая за всем этим... Костя, Петр, в России
идет война...
«Белых людей с Черными», — подумал Ланской.
— ...самая жестокая, потому что враги кругом, враги
морочат через эти поганые средства массовой информации
головы простым людям, подталкивают политиков к анти-
народным действиям и поступкам. И в это время за-
ниматься личными делами, бизнесом недостойно насто-
ящего мужчины. Появился у нас волевой, принципиальный
генерал Лебедь, так и того в самом расцвете сил выбросили
из армии. Врагам России не нужны сильные личности —
им нужны предатели, соглашатели, слепые исполнители
их воли...
Еще долго говорил Иван Климов, сидя на толстом чурбаке
в деревне Чирики, и гневные слова его находили самый
непосредственный отклик в душах Кости и Петра.
— Подумайте, ребята, — поднимаясь с чурбака, сказал
Климов.— О вас в нашей части легенды рассказывают...
Все будут рады, если вы к нам вернетесь. Наведем порядок
в гибнущей стране, потом будем заниматься мирными
делами, а сейчас, ей-Богу, не время. Кто не хочет попасть
в еще более страшное рабство, чем было раньше, тот
должен быть воином. Другого выбора у нас, русских,
нет. Эта война, которая сейчас идет в России, пожалуй,
самая страшная и беспощадная. Какой смысл, — Климов
взглянул в глаза Петру Ванину, — что-то строить, вос-
станавливать, стараться, когда в любой момент к тебе
придут «с огнем и мечом», как говорили в старину, и
все уничтожат?..
Поднялись с чурбаков и остальные. Над Чириками
проплывали белые облака. Неподалеку, на травянистой
615
лужайке, что-то выискивали молодые отливающие медью
скворцы. По шоссе проносились машины. Высоко в небе
пролетел самолет, волоча за собой расширяющуюся белую
полосу.
— Спасибо вам, ребята, — сказал Ланской, направляясь
к джипу.— Без вас не смогли бы все так чисто обставить!
— Значит, можно воевать с ними, ублюдками, и побеж-
дать? — улыбнулся Иван Климов. — Они сами навязали нам
эту войну, а раз так, то придется и нам воевать с ними по
их же правилам! Око за око, зуб за зуб! И будь они прокляты,
радиоболтуны из «голосов», что защищают не права притес-
няемых и униженных честных людей, а только преступников
и убийц! У нас уже никто не слушает в части эту говорящую
помойку «Свободу»! Уши вянут что они несут! Чтобы еще
сильнее отравлять эфир, переехали из Мюнхена в Прагу,
поближе к нам, русским! И ничего больше приемники здесь
не ловят, кроме их станций. Для них враги России денег не
жалеют: поставили мощные передатчики, все наши радио-
станции заглушают... Неужели еще есть у нас дураки, которые
верят этим голосам?
— Верят, раз живут по их указке,— хмуро уронил
Костя. — А чем отличаются от них наши голоса и телевидение?
Те же песни и на тот же лад.
— Дирижер-то у них у всех один! — вставил Григорий
Селезнев.
— Кто платит, тот и музыку заказывает, — поддакнул ему
Владимир Кононов. — А платит, говорят, ЦРУ.
— Передайте наш привет Василию Ивановичу, — сказал
Костя.
— Нашему командиру? — улыбнулся Селезнев. — Обяза-
тельно. Он ведь и слова против не сказал, когда мы ему
показали твое письмо. Отпустил без звука. Лишь попросил
передать, что ждет вас, в части, в любое время.
— Он тоже возвратился из Чечни? — спросил Ванин.
— Два месяца назад,— ответил Кононов.— Он Герой
России. За таким командиром мы готовы в огонь и в воду!
Омоновцы забрались в джип. Костя сел за руль,
Селезнев рядом с ним. Он будет показывать дорогу в
расположение десантной части, расположившейся в этой
местности в летнем лагере. Проехав несколько километров
по шоссе, Костя по указанию Григория свернул на про-
селок. Сначала дорога шла вдоль ржаных полей, потом
углубилась .в смешанный лес.
— Петя, зайдем к Василию Ивановичу? — предложил
Костя, глядя на дорогу.
— К командиру? — откликнулся друг. — А он, думаешь,
на месте? Конечно, зайдем! Отличный мужик, он обучал нас
рукопашному бою.
616
20. Жестокий лик войны
Слова старшего лейтенанта Ивана Климова о том, что в
России идет жестокая, беспощадная война не на жизнь, а на
смерть, на выживание русского народа, Константин Ланской
не раз вспоминал, приехав с Ваниным в тот же день в
Санкт-Петербург. Три раза его останавливали на постах ГАИ,
проверяли документы. Работники милиции, спецназовцы в
бронежилетах с рациями и автоматами наперевес заглядывали
в багажники, салоны автомашин, тщательно изучали права,
техпаспорта. Можно было подумать, что в городе объявлено
военное положение. Пожалуй, так оно и было сразу после
неслыханных зверств террористов в Буденновске. Понимая
это, Костя и Петр не роптали, послушно выходили их джипа,
предъявляли документы, открывали багажник, а некоторые
автомобилисты, очевидно, возвращающиеся с дач, ворчали,
грозили пожаловаться куда-то... Мол, третий раз останавли-
вают, сколько же можно? Суровые парни в камуфляжной
форме никак не реагировали на это, спокойно делали свое
дело. У застекленной будки ГАИ было на приколе несколько
машин с номерами других городов, черноволосые люди в
огромных кепках стояли небольшими группками, о чем-то
гортанно не по-русски толковали, яростно жестикулируя, но
на них никто не обращал внимания. Даже два милиционера
с автоматами возле них смотрели в другую сторону. И лица
их были замкнутыми и мрачными.
— Наверное, из этих...— у Кости язык не повернулся
произнести слово «боевиков», так полюбившееся журналис-
там и телекомментаторам, потому что он на собственном
опыте убедился, что им подходит лишь одно точное слово:
бандиты!
— Наркота, оружие, патроны, фальшивые деньги, — ко-
ротко пояснил молодой омоновец, очевидно, сразу признав
в Ланском и Ванине своих — Ивана Климова они оставили
в Луге.— Везут и везут в Питер, сволочи! Ни стыда, ни
совести. Знают ведь, что посты на дорогах, так ухитряются
в объезд по полям и целине. Прямо какое-то нашествие
черных крыс!
Едва переступив порог квартиры, Костя и Петр почувст-
вовали неладное: Оля в ситцевом халатике и босиком сделала
большие глаза:
— Вот уж кого-кого, а вас мы не ждали! — вырвалось
у нее.
— А где папа, мама? — спросил Костя, неприятно по-
раженный словами сестры. Будто она и не рада, что они
приехали!
— На даче в Комарово, — понизив голос, сказала Оля. —
У нас тут такая дикая жара — дышать нечем!
617
— А кто там? — кивнул на закрытую дверь в другую
комнату Костя, он обратил внимание, что сестра уже не-
сколько раз бросала туда тревожные взгляды.
Петр Ванин смущенно топтался на паркете с синей сумкой
в руке. Он во все глаза смотрел на девушку и как всегда в
глазах его было восхищение.
— Поставь сумку-то в прихожей, Петя, — сказала Оля. —
Слава Богу, хоть ты на ногах и выздоровел.
— Что случилось-то? — уставился на сестру начи-
навший терять терпение брат. — Будто в нашем доме
покойник...
— Тише ты! — прошептала сестра и увлекла их обоих на
кухню. — Это ты в точку, брат! И не один покойник, а сразу
два!
И вот что услышали от Оли Ланской Костя и Петр,
только что приехавшие в знойный день в Санкт-Петербург.
* * *
В минувшее воскресенье, примерно в половине шестого
вечера по Петрозаводскому шоссе возвращались с дачи на
«девятке» отец и мать Анны Снегиной. Только что прошел
дождь, отгремел гром, над асфальтом проносились рваные
клочья облаков. В машине, кроме них, были двое хороших
знакомых, попросивших подвезти их до города. Анин отец
был опытным водителем и шел с небольшой скоростью.
Тихвинское шоссе, а они ехали именно с той стороны, было,
можно сказать, пустынным по сравнению с Приморским, по
которому в эту пору двигается непрерывный поток машин.
Миновав небольшое селение, «девятка» прибавила скорости.
Поля со злаками уступили место сначала негустому перелеску,
затем смешанному лесу. До Санкт-Петербурга оставалось всего
пятьдесят километров, когда милиционер в форме и с жезлом,
стоявший неподалеку от приткнувшейся к обочине желтой
машины, сделал знак остановиться. Вроде бы никакого на-
рушения не было. Законопослушный Снегов нажал на тор-
моза... Они даже никто не успел выйти из машины, как
«милиционер» открыл по ним огонь из автомата. Из желтой
машины выскочили еще несколько человек в гражданской
одежде. Раздались очереди...
Из четверых, ехавших в «девятке», остался в живых, но
с серьезными ранениями лишь один мужчина, жена его вместе
с родителями Анны Снегиной погибли. Да и он три дня
пролежал в реанимации без сознания. Следователь рассказал,
что в тот день были в упор расстреляны еще несколько
машин. Бандиты забрали права, документы, кошельки, без-
жалостно пристрелили раненых. Мужчину они приняли за
убитого, а то и его бы кончили.
618
Вчера похоронили отца и мать Анны Снегиной.
— Она там? — кивнул Костя.
— Я ее напичкала снотворными таблетками, она спит, —
сказала сестра. — Самое удивительное, Аня не плачет, но в
глазищах такая тоска, что мне волком хочется завыть!
— Волчицей, — машинально поправил брат.
— Это очень плохо, что она не плачет, со слезами
приходит хоть какое-то облегчение...
— А мы с бандитами, разрушившими нашу птицефабрику,
рассчитались, — сказал Костя.
— С Боссом?
— И с Боссом и с другими,— вступил в разговор Петр
Ванин.
Оля пристально посмотрела на него, вздохнула:
— Слава Богу, что хоть ты на ногах! Кашляешь?
— Меня не раз дырявили — выживал,— не рисуясь,
заметил Петр.— Думаю и на этот раз обойдется. В нашем
роду крепкие мужики...
— Пойдемте на кухню, я вас накормлю...
— В сумке два судака и щука, — вспомнил Петр. — Надо
бы в холодильник. Жара-то какая!
— Я поджарю, а из голов сварю уху, — сказала Оля.
— У нас есть водка? — спросил брат.
— Ты же непьющий? — удивилась Оля.
— Поставь в холодильник, — сказал Костя. — А у нее... —
он взглянул на дверь. — Есть родственники?
— Какие-то есть очень дальние по материнской линии,
но их даже адреса не сохранилось, Аня была единственной
дочерью.
— Тебе все еще хочется, Петя, заниматься птицефаб-
рикой? — мрачно взглянул на друга Костя. Лицо его осу-
нулось, вроде бы и серые глаза стали больше, рельефно
обозначились загорелые скулы. Русая прядь спустилась на
темную бровь.
— Не мы с тобой начали эту проклятую войну, — по-
молчав, ответил Ванин. — Но воевать и заканчивать ее при-
дется и нам с тобой, друг!
21. Отец и сын
Перед самым отъездом Кости и Петра из Санкт-Пе-
тербурга произошло еще одно немаловажное для Ланских
событие.
Василий Глебович и Ирина Анатольевна приехали из
институтской дачи во вторник, а Костя с Анной Снегиной,
Олей и другом собирался выехать утром в среду.
— Как я рад, что ты здесь! — обрадовался отец.— Из
Солнечного я послал тебе в Спасское телеграмму, чтобы
619
ты срочно выезжал... Я нашел его! Нашел и знаю, где он
живет!
— Кого нашел? — удивился сын.
— Ира не верит, что это он... выродок! Но я узнал его!
Узнал!
— Десять лет прошло, Вася, — сказала жена.
— Я бы узнал эту мразь и через тысячу лет на том свете!
Отец был очень возбужден, мать успокаивала его, ей не
верилось, что может быть правдой то, что рассказал муж.
Оказывается, Василий Глебович все эти годы — а он после
инфаркта по предписанию врачей почти все время ходил по
городу пешком — мучительно выискивал среди миллионного
скопища людей в Санкт-Петербурге своих жестоких обидчи-
ков, тех самых, которых его сын еще будучи мальчишкой
тоже пообещал отыскать и убить! Василий Глебович искал
во встречных прохожих намертво врезавшиеся в память черты
двух преступников, надругавшихся над ним и его женой. Это
стало навязчивой идеей. Некоторые прохожие, встретившись
с его пристальным взглядом, недоуменно пожимали плечами,
оглядывались, а он шел с увесистой палкой, которая в
общем-то ему была и не нужна, по тротуару и всматривался
в лица встречных. И ему было наплевать, что кому-то это
не нравится.
И судьба, очевидно, тронутая таким многолетним упрям-
ством, пошла ему навстречу: отец узнал в одном из встре-
ченных на Невском проспекте бандита, ограбившего квартиру
и на его глазах изнасиловавшего потерявшую сознание
Ирину...
— Это он, Костя! — возбужденно говорил отец. — Он у
меня...— Василий Глебович постучал ладонью по лбу. — На
всю оставшуюся жизнь отпечатался здесь! В моем сознании!
Я не ошибся! Не только глазами увидел его, но и всем своим
существом понял, что это он, выродок!
Поездку решили отложить, пока не будут выяснены все
обстоятельства. И выяснить их придется им. Отец не захотел
обращаться в милицию: столько лет прошло, дело об ог-
раблении квартиры наверняка закрыто. Пока Ланской был
при власти и то ничего не смогли сделать, а кто сейчас,
когда каждый день грабежи, нападения, похищения, убийства
будет ворошить дело пострадавшего десять лет назад пен-
сионера?..
Сын полностью разделял мысли отца. Костя вспомнил те
черные дни их жизни после нападения на родителей, вспом-
нил и данное отцу слово найти и убить бандитов и насиль-
ников! Конечно, в отличие от отца он не жил только жаждой
мести, хотя там, в Чечне, тоже пристально вглядывался в
рожи бандитов, ища сообщенные ему родителями приметы.
Ведь было немало и наемников из русских, украинцев. Но
620
если признаться, то он, как и мать, не мог вот так сразу
поверить, что отец действительно отыскал бандита и даже
выследил, где тот живет. Он мог и ошибиться. Такое бывает.
Но одна примета на теле бандита была настолько индивиду-
альной, что если она обнаружится, то все сомнения сразу
отпадут... Но для этого нужно было стащить с подозреваемого
брюки... На правой ягодице у него было давнишнее ранение,
оставившее характерный шрам. Этот шрам отец и видел, когда
грабитель насиловал мать...
Отправиться на квартиру к выслеженному отцом человеку
решили вечером следующего дня. Отец знал улицу, дом, этаж
и номер квартиры. Это было на Заневском проспекте, где
останавливались троллейбусы перед мостом через речку Ок-
кервиль. Обычный хрущевский дом, правда, не шлакоблоч-
ный, а из белого кирпича. Седьмой этаж. Дверь обшарпанная,
с оторванной кнопкой звонка. Ее ничего не стоит ногой или
плечом вышибить. Да и ее вышибали очевидно не раз вместе
с врезными замками. Поврежденную створку даже обили
оцинкованным железом. Приличные люди не содержат лест-
ничную площадку в такой грязноте: стены ободраны, исца-
рапанный лифт не работает, дверь внизу во вмятинах, такие
остаются от ударов ноги. Отец не решился поинтересоваться
у соседей, кто живет в этой квартире, чтобы не насторожить
бандюгу. Ждал сына, теперь они вдвоем будут действовать...
Костя сразу сказал другу, чтобы он не вмешивался в «семейное
дело». Петр было заартачился, как же это без него, но когда
его попросила об этом Оля, согласился с с обеими девушками
посидеть дома.
Костя предлагал самим отправиться на квартиру к бандиту
или его сожительницы, но отец настоял на том, чтобы
обратиться в районное отделение милиции, мол, самоуправ-
ством заниматься он не хочет и потом в архиве милиции
есть его дело по бандитскому нападению на квартиру на
улице Воинова. В районном отделении дежурный офицер
заставил их написать подробное заявление, выяснил по те-
лефону кто проживает по названному Василием Глебовичем
адресу на Заневском проспекте.
— В однокомнатной квартире сто сорок прописана Се-
ливанова Маргарита Ильинична, — сообщил он. — Пятьдесят
седьмого года рождения. Дважды привлекалась за мошенни-
чество, но за недостаточностью улик была судом оправдана.
Есть жалобы от соседей на шум после одиннадцати вечера,
пьянки, драки. Предупреждена о выселении, если не прекра-
тятся эти безобразия.
Посоветовавшись с начальством, дежурный офицер вы-
делил им двух милиционеров, предупредил, что придется ехать
на обществеш-юм транспорте, так как милицейские ПМГ все
в разъезде, да и с бензином у них напряженка. Не удержался
621
и посетовал, что после событий в Буденновске им вздохнуть
некогда...
К девятиэтажке на Заневском проспекте добрались на
двадцать втором троллейбусе. Милиционеры были в форме,
один старший сержант, второй — старшина. У обоих пис-
толеты в кобурах, резиновые дубинки и даже наручники
на поясе. На удивление молчаливы. Может, были недо-
вольны, что их направили с гражданскими по непроверен-
ному давнему делу. Но Василий Глебович, сегодня уже
побывавший на Заневском, заверил, что видел, как потре-
панного вида женщина — хозяйка квартиры, тащила в сумке
бутылки со спиртным и пивом, все это она купила в угловом
гастрономе. Костя только диву давался: откуда у отца такие
сыщицкие наклонности взялись? Видел отец, и как они
поднимались по лестнице — лифт не работал,— подозре-
ваемый с двумя среднего возраста мужчинами. Того высокого
блондина со шрамом на руке, который избивал его, среди
них не было. И это было всего два часа назад, так что
они наверняка пьянствуют в квартире...
Милиционеры, слушая его, помалкивали, но по их лицам
видно было, что они весь этот поход считают пустой затеей:
суетливый толстячок-пенсионер где-то кого-то увидел и при-
знал в нем бандита, когда-то напавшего на него... Честно
говоря, Костя и сам не был уверен, что отец не ошибся.
Мало ли похожих друг на друга людей?..
И вот они вчетвером перед дверью. И, конечно, никакого
глазка. Люди, живущие в этой квартире, никого не боялись,
а судя по письменным жалобам соседей сами вселяли страх.
— Вот что, папаша, — обратился к Василию Глебовичу
старшина — рослый плечистый мужчина лет тридцати пяти
с небольшими карими глазами, глубоко спрятавшимися под
золотистыми бровями. Сержант был моложе, ему от силы
двадцать пять. Он пониже старшины, но тоже не слабак.
Волосы под фуражкой белые с рыжинкой, глаза темно-серые,
не очень-то доверчивые, — Вы спуститесь вниз, хотя бы на
два этажа. Мы вас позовем для опознания.
— А почему не с вами? — вскинулся было отец.
— Вы слышали, гражданин? — подал басистый голос
сержант и поправил на поясе милицейской куртки кобуру с
пистолетом. Поколебавшись, расстегнул ее, старшина же не-
возмутимо проводил нехотя спустившегося по лестнице на
два этажа Ланского.
— Звонок не работает, — констатировал он. — Стучать
будем?
— Я бы ногой дверь вышиб, — сказал Костя.
Старшина окинул его рослую фигуру оценивающим взгля-
дом, легкая улыбка тронула его обветренные губы с заметной
синевой после бритья.
622
— Воевал? — негромко спросил он.
— Было дело, — нехотя ответил Костя, недоумевая: чего
они медлят?
— Дверь, молодой человек, выламывают, имея хотя бы
ордер на обыск, и когда ее не открывают, а у нас ничего
нет, кроме заявления... А если ваш папаша ошибся? Пред-
ставляете, что могут раздуть против нас? Питерская милиция
врывается в квартиры мирных граждан и все такое... Газетам
и телевизионщикам только повод дай!
Он глазами показал, чтобы Костя и сержант встали по
обе стороны двери, а сам костяшками пальцев постучал чуть
повыше разболтанной металлической дверной ручки.
Глухие голоса, музыку они слышали из-за двери и
раньше, а тут вдруг наступила полная тишина. Старшина
привычным движением тоже расстегнул кобуру на поясе.
Ему пришлось еще постучать, с каждым разом все сильнее
и настойчивее, прежде, чем послышался сиплый женский
голос:
— Чего надо?
— Гражданка Селиванова? — спросил старшина. — От-
кройте, мы по заявлению ваших соседей из сто сорок пятой
квартиры.
— Вот стукачи проклятые! — выругалась женщина. По
голосу было понятно, что она под хорошим хмельком. — Чего
им надо? Ладно, завтра приду в отделение... К какому часу?
Небось, Васильев опять вызывает?
— Ладно, тогда распишитесь в повестке, — старшина
достал из кармана бланк.
«Когда же они успели заполнить повестку?» — мелькнуло
у Кости. Он весь напрягся, однако, поймав изучающий взгляд
сержанта, немного расслабился.
— Носит вас тут... — пробормотала женщина за дверью
и, повозившись с внутренним засовом, немного приот-
крыла дверь, сунула в щель обнаженную худую руку.
По-видимому, пускать незваных гостей в прихожую она
не собиралась.
— Давайте вашу повестку?
Старшина вставил ногу в кожаном сапоге в щель и за
кромку двери потянул ее на себя. Женщина не отпускала,
что-то невнятное говорила, оглядываясь назад. Рванув дверь,
старшина первым вскочил в прихожую, судя по всему, свое
дело он знал. Вслед за ним туда ворвались и Костя с
сержантом. Рядом с женщиной стоял невысокий, черново-
лосый мужчина с побелевшими то ли от водки, то ли от
злости глазами. Обе руки в карманах. За ним, в комнате,
виднелись еще двое мужчин. Они поднялись из-за застав-
ленного бутылками и тарелками с закуской круглого стола.
Оружия в руках вроде бы не видно, правда, один из них
623
искоса поглядывал на темную бутылку, которую мог в любой
момент схватить — его растопыренная ладонь была вплотную
к ней.
И тут произошло то, чего никто не ожидал. Мужчина
оттолкнул хозяйку, выхватил из кармана нож с длинным
треугольным лезвием.
— Бей мусоров! — визгливо завопил черноволосый с
перекошенным от злобы бледным лицом.
Рука его с ножом взлетела вверх, и он бросился на
старшину. В самый последний момент тот немного откло-
нился, и нож почти по рукоятку вошел ему в предплечье.
Опередив рванувшегося к нему Костю, сержант — он уже
успел выхватить пистолет — в упор выстрелил в бандита с
белыми глазами. Как в кино, у того появилась на лбу
маленькая черная дырочка, она тут же стала красной, рот
был еще открыт, а бешеные глаза, казалось, вылезли из орбит.
Какую-то долю секунды он еще смотрел на них, затем с
ощеренным ртом и безвольно обвисшими руками повалился
на сержанта. Тот брезгливо отпихнул его, и бандит, скользнув
боком по оштукатуренной стене, упал на пол. Почти сразу
вокруг его черноволосой головы растеклась красная лужица.
— Берите остальных! — негромко произнес старшина,
кося темным глазом на рукоятку ножа, торчащую у него в
предплечьи. Голубая куртка вокруг этого места набухала
кровью.— Со мной потом!
Мужчина у стола все-таки успел схватить бутылку, замах-
нулся, но Костя сокрушительным ударом в лицо заставил его
отлететь к балконной двери. Второй под дулом пистолета
сержанта вдруг поднял обе руки и пробормотал:
— Сдаюсь, братцы!
Будь это в другой обстановке, можно было рассмеяться.
А полупьяная женщина, отскочившая во время этой стреми-
тельной схватки на кухню, в голос выла:
— Мово Ленечку убили-и-и!
— Заткнись, стерва! — грубо оборвал ее сержант. — Где
у тебя йод и бинт?
Не дожидаясь ответа, сорвал с пояса две пары наручников
и швырнул их Косте.
— Надень этим... лбам!
Распахнув шкафчик в ванной, сержант выгреб прямо в
раковину оттуда разные пузырьки и упаковки с лекарствами.
Найдя йод и бинт, подбежал к старшине, прислонившемуся
к стене в прихожей. Бледность все больше приливала к его
широкому лицу с потухшими будто провалившимися глазами.
Как-то совсем нелепо торчала из его предплечья полированная
деревянная рукоятка бандитского ножа. И тут удивил Костю
сержант: он подошел к старшине, ободряюще улыбнулся, и
вдруг неожиданно рывком выдернул нож из раны.
624
— Табуретку! — гаркнул он женщине, примолкшей на
кухне. Та тут же выставила в прихожую белую табуретку.
— Садись, Гриша, — ласково сказал сержант, поддер-
живая старшину. — Сам снимешь куртку, рубашку, или
помочь?
Старшина вскрикнул лишь один раз, когда выдергивали
нож. С помощью сержанта он разделся до пояса. Под про-
питанной кровью рубашкой у него больше ничего не было.
Порез был на вид небольшой, но, по-видимому, глубокий,
темная кровь уже подсыхала на труди.
— Наверное, ваты бы надо? — вяло произнес старшина. —
Дырку-то надо сначала заткнуть, а потом уж бинтом?
— Не учи ученого, Гриша,— ответил сержант, однако
принес из ванной надорванный пакет с гигиенической ватой
и, положив на рану клок, стал забинтовывать. Костя обоим
мужчинам надел наручники. Было такое впечатление, что те
еще толком не пришли в себя. А может, просто были здорово
пьяны. Они хлопали глазами, глядя, как сержант перевязывает
старшину, смотрели на распростертый у стены труп черно-
волосого.
— Сидели, выпивали, никого не трогали и... на тебе!
Стреляют! Врываются! — глухо бубнил один из них. На
волосатых руках — он был в синей бобочке — наколки.
— А Леньку мы и не знаем, — подал голос второй. — Он
хахаль этой... Селивановой. Живет тут с ней.
- — Закрой пасть, шелудивый! — злобно бросила ему из
прихожей хозяйка. — Ты и науськал Ленечку на милиционера,
фраер!
— Чего несешь, курва? — встрепенулся мужчина. — Я и
рта не раскрывал за столом!
— Граждане, помолчите! — оборвал их сержант. — В
отделении разберемся.
— Мы здесь не живем, — заговорил второй, который
замахнулся на Костю бутылкой. — Мы пришли в гости... —
он посмотрел на кухню, из которой доносилось невнятное
бормотанье. — К Маргарите. А этого... — взглянул на труп в
прихожей. — Истшпсый Бог, я вижу в первый раз.
— Говорю, хахаль Селивановой, — сказал первый. — Я и
не знал, что у него нож...
Старшина был крепким мужчиной: сознание он не терял,
сидел на небольшой белой табуретке, перепоясанный крест
накрест через грудь бинтами с проступившим кровавым пят-
ном, и спокойно смотрел на двух мужчин, скованных по всем
правилам блестящими наручниками. Костя сцепил их еще и
друг с другом.
— Погляди за ними! — отрывисто бросил Косте сер-
жант. — Я вызову своих и «скорую»... — и выскочил за
дверь.
625
— Сколько раз внушал себе — не подставляйся! — с
горечью произнес старшина. — И вот опять! Это уже за шесть
лет третий раз.
— У меня тоже почти такая же рана, — сказал Костя. —
Только навылет пулевая.
— Воевал? — с трудом повернул тяжелую голову в его
сторону старшина.
— В Чечне.
— Ну, там бандюги еще пострашнее наших, питерских, —
сказал старшина.— Да, позови своего папашу — бедный
извелся там внизу! — и даже попытался улыбнуться.
Но отец уже и сам осторожно протискивался мимо
старшины, сидящего на табуретке и бандита, растянувшегося
на полу.
— Тот самый? — спросил старшина, кивнув на труп.
— Он! — воскликнул Василий Глебович. — Я бы его и
на том свете узнал! Такую рожу никогда не забудешь! Только
хотелось бы... Есть одна верная примета, — отец переводил
взгляд со старшины на сына.
— Какая еще примета?
— Можно я с него штаны сниму? — понимая всю
трагичность и комичность происходящего, сказал Костя.
— Валяй! — то ли кивнул старшина, то ли голова его
сама опустилась на грудь.
— Он в вас выстрелил? — поинтересовался Василий
Глебович, глядя на могучий в бинтах торс старшины.
— Ты обыскал... тех? — спросил нагнувшегося над трупом
Костю старшина. — Они такие, постараются от улик изба-
виться... Посмотри под столом, на балконе.
— Уже посмотрел. Только финки — огнестрельного ору-
жия нет, — не поднимая головы, ответил Костя. Расстегнув
пряжку ремня, перевернул труп, но тут старшина попросил
подождать и взглянул на Василия Глебовича:
— Какая примета, папаша?
— На правой ягодице косой шрам, ну, который бывает
у дезертиров, убегающих с поля боя.
— Ну-ну! — только и сказал старшина.
Костя стащил с трупа брюки, спустил трусы. Косой шрам
бледным рубцом выделялся на волосатой ягодице.
— Вам бы следовало работать следователем или сы-
щиком, — уже с трудом ворочая языком, проговорил стар-
шина. Влажное кровавое пятно на бинте с ватой ста-
новилось все больше и больше, а карие глаза старшины
все тусклее и меньше. На бледном лбу выступили капельки
пота.
Вскоре прибыла оперативная группа на «газике», «скорая».
Защелкал затвор фотоаппарата. Санитары положили на но-
силки убитого и зашелестели с ним вниз по лестнице. Они
626
хотели первым забрать старшину, но тот сказал, что напарник
поможет ему своим ходом добраться до машины.
— Не привык, чтобы меня таскали на носилках, да и
тяжелый я... еще уроните! — он даже не утратил чувство
юмора. И Костя зауважал этого мужественного человека. Да
и сержант ему понравился: деловой, спокойный. И мастерски
владеет оружием. Слава, Богу, что теперь работники милиции
имеют полное право давать самый жестокий отпор бандитам,
убийцам! Не то что было раньше, когда за применение оружия
могли и осудить.
Двоих мужчин в наручниках и женщину тоже забрали в
«газик». На другом поехали в районное отделение милиции
Ланские.
— Это ты его... застрелил? — негромко спросил сына
Василий Глебович.
— Из чего? Из пальца? — улыбнулся тот. — Сержант
уложил его в упор, после того, как бандюга с финкой напал
на старшину Гришу.
— Гришу?
— Фамилии я его не знаю, — сказал Костя.
— Все-таки человека убили...— помолчав, проговорил
Василий Глебович.— А я... я жалею, что смерть его была
такой легкой!
— Разве это человек? — усмехнулся сын. — Дедушка
называет таких детьми ада. Черными людьми, творящими зло
на земле по воле дьявола.
— Я не верил, Костя в Бога, но теперь...— признался
отец. — Все больше склоняюсь, что Господь Бог существует
и помогает Белым людям бороться с Черными, несущими
миру мрак, хаос.
— Но, наверное, папа, надо помнить, мол, на Бога
надейся, но сам не плошай!
— Как видишь, я и не оплошал, — улыбнулся отец. —
Избавил мир хотя бы от одного Черного человека — дитяти
ада!
— А сколько их осталось? — с горечью произнес сын. —
Тьма!
22. Да поможет вам Бог!
Дождь молотил по гудящей крыше джипа, стекал изви-
листыми струйками по стеклам, плясал фонтанчиками на
широких вздрагивающих лопушиных листьях, добродушно
погромыхивала пронесшаяся над шоссе гроза, темно-синий
набухший бок тучи раскололся и в прореху, будто в узкое
окно, выглянул робкий луч солнца. Выглянул, и тут же исчез.
Дождь стал потише, в его равномерном шуршании было
что-то умиротворяющее.
627
Костя и Анна сидели на передних сиденьях и слушали
теплый летний дождь, застигнувший их по дороге в село
Григино. Когда прямо перед глазами засверкали молнии,
они свернули с неширокого заасфальтированного шоссе
на проселок прямо под сень трех огромных берез. Белые
с черными пятнами стволы, казалось, уходили прямо в
разбушевавшееся небо. Одна зеленоватая ветвистая молния
сверкнула так ярко и устрашающе, что Костя подумал,
не угодила ли она в одну из берез. Он раньше видел
следы молний на стволах одиноких на местности дере-
вьев — они напоминали зарубцевавшиеся черные раны,
иногда длиной в десятки метров. Молния по дереву ухо-
дила в землю.
— Почему так всегда страшно, когда молнии, гром? —
спросила Анна Снегина, глядя, как пляшут крошечные че-
ловечки дождя на лоснящемся капоте джипа. Это она заста-
вила Ланского остановиться и свернуть с шоссе. Когда близко
сверкали молнии, золотые волосы девушки вспыхивали крас-
ным огнем, а в синих глазах отражались яркие блики. Не
отсюда ли и пошло книжное выражение: в ее глазах засверкали
молнии!
— Все живое боится грозы, — сказал Костя. Он-то знал,
что разрывы бомб и снарядов на войне куда страшнее самой
свирепой грозы с громом.
— И я замечала, как собаки прячутся в конуры или в
сени, когда гроза, — вспомнила девушка.
— Древний инстинкт,— сказал Костя.— Самым могу-
щественным богом в Древней Греции считался Зевс-гро-
мовержец. Он посылал в гневе на землю, людей разящие
молнии!
— И все равно великий Зевс слушался свою жену богиню
Геру, — лукаво заметила Анна.
— Разве? — нарочито удивился Костя. — А я что-то не
помню.
Он видел золотую прядь, спустившуюся на нежную ро-
зовую щеку девушки, черные длинные ресницы ее то взлетали
вверх, когда гремел гром, то снова опускались. Когда раска-
тистый удар грома, казалось, обрушился на крышу джипа,
Анна схватила его за руку и прижалась боком к нему, прикрыв
глаза и стиснув зубы.
— Сколько в школе не объясняли, что такое гроза, я так
и не знаю, что это такое? Над нами небо — оно такое чистое,
воздушное — и вдруг эти ослепительные молнии, страшный
грохот, будто там настоящая война или разваливаются небос-
кребы.
— Ученые до сих пор не разгадали тайну шаровых мол-
ний, — заметил Костя.
— А ты видел их?
628
— Сам не видел и не слышал, чтобы кто-нибудь из моих
знакомых сталкивался с шаровой молнией, — ответил Костя. —
Фантасты утверждают, что они — живые сгустки Божествен-
ной энергии.
Анна долго молчала, потом тяжело вздохнула и, глядя
через лобовое стекло на мокрые белые стволы исполинских
берез, произнесла:
— Я очень часто, Костя, ощущаю, что папа и мама иногда
бывают где-то близко... Смотрят на меня, может, даже до-
трагиваются, что-то говорят, а я ничего не слышу и не вижу.
Только чувствую. Ты мне веришь?
— Конечно,— очень серьезно сказал он.
— А чувствуют ли убийцы присутствие своих жертв?
Неужели они могут спать спокойно и видеть сны?
— Это нелюди, Аня, — ответил Костя. — Черные люди
из Потерянного века — это дети ада. Их для того и создал
в человеческом образе дьявол, чтобы они преследовали, му-
чили, убивали Белых людей. Вызывали у них досаду, неверие
в Бога.
— А Бог? Ангелы-хранители? Почему же они не защи-
щают Белых людей?
— Защищают, но сколько существует человечество, столь-
ко лет и продолжается война между Белыми и Черными
людьми. А в войне погибают и хорошие и плохие. Мы же
были с тобой в Эрмитаже, Русском музее: все гениальные
художники тонко и глубоко чувствовали все это и создавали
картины, в которых отражена эта извечная борьба между
белыми и черными силами.
— И этому не будет конца?
— Философы утверждают, что на смену Потерянному
веку придет век Возрождения, а черные сатанинские силы
будут побеждены белыми, чистыми... В это свято верит и
мой дед Глеб Мстиславович.
— Костя, дорогой, — сказала Аня. — Ты — единственный
сейчас самый близкий мне человек...
— А Оля? — с улыбкой спросил он.
— И Оля, конечно, но ты...
— Что я?
Вместо ответа она повернулась к нему, обхватила его
крепкую загорелую шею тонкими руками и поцеловала в
губы. Они были горячими, упругими, ее маленькая твердая
грудь толкнулась в его широкую грудь, на миг золотистые
волосы с запахом дождя закрыли от него весь мир... Но она
разжала руки, отодвинулась, поправила волосы.
— Я опять почувствовала присутствие папы и мамы, —
совсем тихо произнесла она. — И что я еще заметила, Костя,
от них исходит тепло, спокойствие, Добро, Свет... И они как
бы благословляют меня.
629
Они помолчали, а потом Костя спросил:
— Ты сказала: «Но ты...» Что ты имела в виду?
— Тебе очень интересно? — слабо улыбнулась она.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, папа и мама там... на небе будут рады, если
я выйду замуж за тебя, — сказала она. — И очень удивляются,
что ты все еще не сделал мне предложения...
— Не может быть! — воскликнул он.— Я давно тебе
признался в любви.
— Я, наверное, глухая... Ничего такого от тебя не слы-
шала!
— Я люблю-ю тебя, Анна Снегина-а! — крикнул он. И
три белые березы согласно закивали зелеными кронами.
У него сильно бухнуло в груди сердце, потом снова ровно
забилось. Вообще-то он свое сердце до ранения в Грозном
не ощущал, но теперь при очень сильных эмоциональных
всплесках оно иногда давало о себе знать. До самого отъезда
из Санкт-Петербурга Анна Снегина жила у них на Шпалерной
улице. Первые дни она проводила на кладбище на могилах
родителей. Фирма, где они работали, взяла на себя похороны,
заказала мраморные кресты (это по просьбе дочери) и все
остальное, что требовалось в наше сложное время для пре-
дания земле безвинно погибших. Даже было отпевание в
Спасо-Преображенском соборе.
Анна медленно с трудом отходила от так внезапно об-
рушившегося на нее громадного несчастья. Все Ланские
были предупредительны к ней, особенно Ирина Анатольевна.
Она отнеслась к девушке как к собственной дочери, ок-
ружила ее неназойливым вниманием, заботой. Оля тоже не
отходила от подруги ни на шаг. Костя, приехавший в Санкт-
Петербург после «расплаты» с Боссом, тоже пытался по-
своему развлечь девушку: водил ее в Эрмитаж, в другие
музеи, в квартиры Пушкина, Некрасова, музей Достоевско-
го... Были и в церкви. И девушка мало-помалу начинала
отходить. Единственное, что ее всякий раз взрывало — это
показ по телевизору убитых и раненных на территории
России.
— Министры говорят, что они контролируют все пре-
ступные группировки, знают поименно главарей! — возмуща-
лась она после одной из передач. — Но почему они тогда не
арестуют их всех?! Почему позволяют им разгуливать по
городам-весям и похищать, убивать, расстреливать, пытать
невинных людей? Почему?! Объясните мне? У нас армия,
милиция, госбезопасность, что им стоит взять разом всех
бандитов, воров, убийц? У нас в стране отвратительные
дороги! Всех их надо заставить ремонтировать их, асфальти-
ровать. И армия была бы при деле, и преступники хоть
какую-то пользу приносили бы...
630
— А как же защитники прав человека? — ядовито осве-
домилась Оля.
— Будь они прокляты! — чуть ли не кричала девушка, в
огромных глазах ее и впрямь полыхали синие молнии. — Я
видела, что они вытворяли в Буденновске — показывали их
по телевизору. Чуть ли не обнимали убийц, даже поехали с
ними в автобусах, чтобы защитить от народной мести... Кто
же они тогда, эти «защитники»? Которые главного бандита
и убийцу называют Робин Гудом?!
— Черные люди, — ответил тогда ей Костя. Они все
вместе смотрели телевизор, где показывали пострадавших
от бандитского нашествия. — Черные люди сеют в России
хаос и смерть. Для того они и посланы на землю...
Черные люди и защищают Черных. Так утверждает мой
дед!..
Все это вспомнилось Косте под мерный шум дождя по
крыше джипа на безлюдном проселке, где царствовали три
огромных белых березы. Дождь затихал, гроза укатилась за
вершины деревьев, вслед за ней торопились дымчатые с
рваными краями облака, а солнечные лучи все чаще выгля-
дывали из-за них, расталкивая грозовую тьму. И там, куда
падал солнечный луч, мокрые листья вспыхивали, как брил-
лиантовые подвески, а стебли высокой травы казались нато-
ченными до блеска клинками.
— Что же ты молчишь, Костя? — не поворачивая головы,
тихо спросила Анна.
— Ты сказала: твои родители на небе будут рады, если
мы поженимся, — ответил он. — А мои туг, на земле, будут
тоже счастливы.
— А дед? Глеб Мстиславович? Я ведь знаю как ты его
любишь...
— Об этом мы его сегодня самого спросим.
Анна снова прижалась к Косте.
— Я боюсь, а вдруг я ему не понравлюсь?
— Ты не понравишься! — воскликнул он. — Да такого
быть не может! Я признаюсь тебе: мой дед, как только в
первый раз увидел тебя, сказал, что ты — моя судьба. А у
деда очень сильно развито чувство предвидения.
— Сильнее, чем у Тани Беловой? — лукаво спросила
она.
Он повернулся к ней, взял за плечи и посмотрел в ее
сияющие глаза:
— Мы, Ланские, однолюбы, Анна Снегина. Уж если кого
полюбим, то навсегда...
— И ты любишь меня?
— А ты?
— Костя, это не похоже на тебя: ты торгуешься! Я ведь
первая спросила — отвечай!
631
— Я уже небесам ответил. Ты разве не слышала? Я так
громко заявил об этом. Я люблю тебя, Анна Снегина,—
сказал он. — Наверное, с первой нашей встречи... Только...
— Только? — требовательно заглянула она ему в глаза.
Они у нее стали темно-синими, как бок еще не скрывшейся
за зубчатой кромкой леса тучи.
— Только я сразу не понял этого, — ответил он. — Не
знал.
— А когда же ты узнал? — настойчиво допрашивала Анна.
— Меня Бог просветил, когда мы гуляли по набережной
и смотрели на золотые купола Спаса на Крови, — сказал он.
— Я верю тебе, дорогой, — улыбнулась она, и глаза сразу
посветлели. — А я поняла, что тебя люблю, когда мы с Олей
сидели в ресторане «Ловать», пили французское шампанское
и закусывали апельсинами... Это вдруг нахлынуло на меня,
и я даже не слышала, о чем говорил Босс...
— У меня к тебе просьба, Аня,— сказал он.— Не
вспоминай больше про Татьяну Белову — мне это неприятно.
— Она тоже из банды Босса?
— Она, как киплинговская кошка, сама по себе, — по-
молчав, ответил он.— И человек она неплохой, но еще не
сделала выбор...
— Выбор? Какой выбор?
— В каждом человеке — тайна. В нем борятся черные и
белые силы. И я еще не знаю, кто победит в Татьяне Беловой.
Она, можно сказать, пока на распутье.
— Какое нам дело до нее, Костя?
— У меня было какое-то прошлое... Но я никого не
любил до встречи с тобой.
— Я верю, Костя.
— А ты знаешь, зачем я везу тебя к деду в Григино?
— Знаю, ты хочешь, чтобы он обвенчал нас с тобой в
сельской церквушке.
— Ты читаешь мои мысли, — улыбнулся он.
— Костя, но правильно ли будет это? — она умоляюще
заглянула ему в глаза. — Ведь папа и мама...
— Ты же сама сказала, что они будут рады?
— Да, но...
— Никаких «но»! — решительно заявил Ланской. — Нас
так воспитывали в советских школах, что мы совсем не знаем
религиозных традиций, не соблюдаем никаких правил, постов,
не ходим в церковь... Откуда мы знаем, что правильно с
позиций христианской морали, что нет? Я люблю тебя — ты
любишь меня — и это сейчас главное! А траур по твоим
родителям мы будем блюсти вместе, вам все ясно, Анна
Ланская?
— Ланская... — тихо повторила она. — Анна Ланская...
Почти как Наталия Ланская!
632
— А ты знаешь, что на нее похожа?
— Но она же была брюнеткой? — возразила Анна.
— У тебя с ней есть что-то общее, но ты... на мой взгляд
красивее ее.
— Спасибо, милый! — рассмеялась она и поцеловала его.
Но туг же лицо ее снова стало серьезным. — Вот что, Костя,
мы поступим так, как скажет твой дедушка. Если мы ничего
не знаем, то он, священник, знает, можно нам сейчас
обвенчаться или нет?
~ Опять моя судьба в руках деда! — сказал он и повернул
ключ зажигания, мотор заурчал, и джип стал пятиться задом
на пустынное мокрое шоссе. «Дворники» смахнули капли со
стекла.
Солнце наконец разогнало последние кучевые облака и
весело засияло на свежеумытом синем небе. Асфальт блестел,
сверкали листья на березах, изумрудно зеленела мокрая
трава. И когда джип уже набрал приличную скорость, стре-
мительная ласточка спикировала с сияющего неба чуть ли
не на капот, но тут же с мелодичным криком снова взмыла
в небо.
— Я думала, она сейчас разобьется! — испуганно вырва-
лось у Анны.
— Она первой поздравила нас, дорогая моя невеста,—
засмеялся Костя.
Она сбоку посмотрела на него, и улыбка осветила ее
красивое лицо.
— Надо же! — сказала она. — Ты даже умеешь произно-
сить нежные слова!
— А если дед нас не обвенчает? — думая о другом,
пробормотал Костя. — Я тогда утоплюсь! Слышишь, Аня?
— Я тебя спасу, сам знаешь, как я хорошо плаваю... И
потом... потом я уже чувствую себя твоей женой, мой люби-
мый воин! И ничто уже на этом свете не сможет нас разлучить.
— Аминь,— улыбнулся он и нежно погладил ее обна-
женное загорелое колено.
* * *
Церковь сияла на пригорке крашенными куполами не-
бесно-голубого цвета. Она была самым высоким сооружением
в Григино. И как всегда древние архитекторы выбрали самое
лучшее место для нее. Издали для подъезжающего или шед-
шего пешком первым делом видна была церковь, а потом
открывался вид на утопающее в зелени большое русское село,
в котором было несколько каменных домов и высоченная
силосная башня. Рабочие, привезенные сюда еще Костей до
всей этой заварушки с Боссом, церковь отремонтировали,
выкрасили купола и побелили стены. Красивая покрашенная
633
ограда окружала ее и кладбище, почти полностью спрятав-
шееся под сенью огромных деревьев.
Когда они въезжали в Григино, от тучи уже не осталось
на небе и следа, солнце заливало все кругом желтоватым
теплым сиянием. На травянистых лугах у реки паслись под
присмотром пастухов черно-белые коровы, ближе к селу —
щипали на привязи траву козы. Не было даже заметно, что
здесь дождь прошел. Асфальт высох, сбросили дождевые капли
и деревья, вот только шиферные крыши домов были темными
с проплешинами мха-лишайника.
— Мы будто с тобой, Костя, въезжаем в прошлое,—
сказала Анна, не отрывая взгляда от мирной сельской пано-
рамы. — Другой мир, другие люди...
— Тут ты ошибаешься, дорогая,— возразил он и сам
очарованный красотой отдаленного от бурной городской
жизни села. Здесь даже близко не проходит железная дорога.
Не видно людей на улицах, наверное, все на своих огородах:
после дождей на грядках буйно лезет сорняк. Где посажена
картошка, там поднялась высокая с белыми и голубыми
соцветиями ботва, уже заметны на яблонях матовые зеленые
желваки, а красная смородина кое-где щедро перевешивается
из-за изгородей, будто приглашая ее отведать.
— Люди сейчас везде одинаковые: обманутые, заморо-
ченные политиками, обнищавшие и оттого злые, завистливые
и способные на любые глупости,— продолжил он свою
мысль. — Ничему не научил их семнадцатый год, сталинско-
бериевский террор, издевательство над ними нынешних влас-
тей... Я перестаю, Аня, понимать свой народ! И верить ему.
И в словах его прозвучало столько горечи, что девушка
даже плечами передернула, как от озноба.
— Ты же сам говорил, что Потерянный век кончается, а
впереди — век Возрождения? — сказала она.
— На блюдечке век Возрождения никто нам не препод-
несет — за этот век придется всем честным людям, патриотам
земли русской воевать... Меня дед научил понимать, что
происходит в нашей стране, мире, а сколько миллионов людей
ничего не понимают? Разинув рот слушают и верят мелким
бесам из средств массовой информации? Ты смотри, как
ненавидящие Россию, русских журналисты все повернули в
Буденновске? Убийц, садистов-террористов превратили в ге-
роев! Весь город залит кровью русских людей, а эти... берут
у убийц интервью и по всем голосам расхваливают их, а в
подтексте звучит: мол, бейте и впредь русских! Уничтожайте,
совершайте террористические акты — вам ничего за это не
будет, наше «доброе» только к вам правительство простит
убийц, даст им амнистию...
— Костя, не надо об этом? — попросила Аня. — У тебя
лицо такое сейчас... Мне даже страшно! Посмотри, Глеб
634
Мстиславович вышел из церкви, идет нас встречать... Ну
улыбнись, милый?
— Я не вижу улыбки на лице деда, — несколько спокойнее
сказал Ланской, сворачивая на наезженную дорогу к храму.
— Костя, посмотри! — вдруг вцепилась в его руку, за-
ставив джип вильнуть, Анна. — Над Григиным плывут облака,
а над церковью одно будто замерло на месте. Не шелохнется!
Так оно и было: пухлое, пронизанное насквозь солнцем
облако высоко стояло над куполами сельской церкви.
— Я нечто подобное наблюдал вечером в Петербурге, —
медленно проговорил Ланской.— Все небо затянуто было
серой мутью, а над золотыми куполами Спаса-на-Крови сияло
синее небо, посверкивали звезды... Дед говорил, что над
Божьими храмами подобное часто случается, как и в Пасху
рано утром играют на небе сразу несколько солнц.
— Это же чудо, Костя!
— А сколько еще людей на белом свете, не верящих в
чудеса, — сказал он.
— Я верю, дорогой, и в чудеса и в Бога, — прошептала
она, улыбаясь через лобовое стекло священнику.
* * *
— А Петя Ванин? — спросил отец Святогор, глядя на
расстилающийся от церкви вид на неширокую речку с пой-
менными лугами, за которыми розовел сосновый бор. По
небу двигались облака, иногда они заслоняли солнце, и
тогда каждое облако превращалось в расцвеченный желтым
и розовым шар. Костя подумал, мол, как, наверное, удобно
и красиво путешествовать душам умерших на этих «кос-
мических кораблях», ведомых не двигателями, а воздушными
течениями. Уже неделю живут Костя с Аней в гостях у
священника. Никогда еще не было им так хорошо и спо-
койно, как здесь.
— Что Ванин? — ответил Костя. — Петр — идеалист, он
ближе нас, Ланских, к земле: верит, что и сейчас можно еще
что-то наладить, сделать.
— Не расстался с мыслью снова пустить птицефабрику?
— У него теперь другие идеи: хочет оборудовать по-
мещения бывшего пионерлагеря в детский дом для сирот,
у которых от рук бандитов и террористов погибли ро-
дители.
— Я буду молиться за него, — с чувством произнес Глеб
Мстиславович.— Рад, что не ошибся в нем! Это Белый
человек, Костя, и в его богоугодном начинании ему будет
сопутствовать удача.
— Я ему большую часть валюты и денег, отобранных у
Квашнина, отдал на это дело, — сообщил Костя.
635
— Я уверен, что в России найдутся добрые люди с
достатком и внесут свою лепту. Мне нужно будет по церков-
ным делам быть в Великих Луках, там хороший глава адми-
нистрации и его заместитель, я попрошу их, чтобы дали
объявление в местной газете, открыли счет в банке. Поверь,
Костя, это Господь Бог вразумил твоего друга на подвиг!
— Подвиг? — взглянул на деда внук.— Подвиг в наше
время не начать дело, а закончить.
— В век алчности, торгашества и чистогана — отдать все
средства на богоугодное дело — это подвиг! Даже более
мужественный, чем сражаться на поле брани.
Они спустились от кладбища и пошли вдоль речки по
протоптанной в густой траве тропинке. Вода была кофейного
цвета, но чистая, травянистые берега пологие, видно было,
как крупная рыба всплескивала в омутах. Течением колыхало
бледные водоросли на глубине, большие стрекозы присажи-
вались на лоснящиеся листья кувшинок и, изогнувшись,
макали в воду свои длинные туловища. Одну из них ловко
всосала в себя треугольная рыбья морда, на миг высунувшаяся
из воды. Жук-плавунец схватил с поверхности паука-водо-
мерку и тоже утащил в глубину. И здесь идет борьба на
выживание, сильный убивает слабого, но в природе все
гармонично и целесообразно, тут идет свой извечный круго-
ворот жизни. Точно такая же стрекоза, которую только что
сцапала рыбина, скорее всего язь, у самого лица схватывала
на лету комаров и мошек, вившихся возле них. А высоко в
синем небе с мелодичными криками охотились за мошкарой
стрижи и ласточки.
Отец Святогор был в рясе с крестом на груди, седоволосая
голова не покрыта. Он до глубокой старости сохранил густые
белые как снег волосы. Борода стала еще длиннее, она
доставала как раз до серебряного креста, висевшего на толстой
цепи. На кресте — распятый Христос. Широкие плечи свя-
щенника ссутулились, походка стала тяжеловатой. Серые глаза
излучали доброту, умиротворенность. Дед будто и не от мира
сего, если что и тревожит его душу, так по нему не заметно.
Он сказал, что не смотрит телевизор, не слушает радио, не
читает газет, кроме церковных, которые приходят в этот
далекий угол нерегулярно. От прихожан он в курсе всех
событий, что происходят в мире, старается внушить людям
веру в светлое будущее в веке Возрождения России, расска-
зывает им о Боге, Вере, Добре и зле. На проповеди его
собираются очень многие жители села Григино, приходят и
из окрестных деревень. Он замечает, что люди соскучились
по Божьему слову, все, что сейчас происходит в стране,
тревожит их, но стараются не говорить об этом в церкви,
лишь после службы располагаются у дома священника на
лужайке, и вот там и начинаются долгие разговоры о жизни,
636
политике, правительстве, творящемся беспределе... Далеко
Григино от города, а тут на днях случилось происшествие:
ночью воры украли с луга двух лошадей. Увезли на большом
крытом грузовике. Никто не понимал, как они туда их завели?
Наверное, по доскам, которые с собой привезли. В бане
повесился молодой безработный мужчина, недавно вернув-
шийся из города к отцу. Не оставил даже записки. Два пьяных
мужика на рыбалке опрокинули лодку и утонули в лесном
озере. Волк зарезал двух собак на окраине Григино.
— А как этот... Ну, кто разорил вашу птицефабрику? —
поинтересовался дед.
— Босс? — усмехнулся Костя.— Оказывается, можно с
ними бороться и побеждать... Только их же оружием! Сергей
Дмитриевич Квашнин свернул весь свой темный бизнес в
Великих Луках и подался в Москву. Он не дурак, надо
признать, может и там развернуться. Деньги-то мы у него
взяли только те, что нам и принадлежали. Его сообщники,
я думаю, тоже на всю оставшуюся жизнь запомнят, как
творить зло ближнему...
— Я бы не сказал, что бандитов и убийц, как и некоторых
политиканов, можно назвать нашими ближними... — раздум-
чиво заметил Глеб Мстиславович. — Это бесы в человеческом
облике.
— И я так считаю, — сказал внук. — Ты называл их —
дети ада. Но почему их так много развелось, дед?
Священник остановился на травянистом берегу у одино-
кой корявой березы со следами, оставленными на стволе
грозовым разрядом, оперся спиной о белый ствол, взглянул
на речку, несколько расширяющуюся в этом месте. Белая
лилия на изогнувшемся лиловом стебле будто любовалась
своим отражением в спокойной у берега воде.
— Синие мухи всегда слетаются на кровоточащую рану, —
заговорил отец Святогор. — Пьют кровь, откладывают яички,
из которых вылупляются трупные черви... Если их не унич-
тожать, они расплодятся и все сожрут. Зло исходит, как
наказание за грехи наши, от врага рода человеческого. Но
враг хитер и иногда рядится в белые одежды ангелов...
— Честное слово, дедушка, на войне и то было проще! —
сказал Костя. — Там хоть знаешь, кто твой враг.
— Я не одобряю насилие, но и не осуждаю вас... Зло
должно быть наказано! Даже добрейший страдалец за род
человеческий Иисус Христос посохом изгонял торгашей и
менял из храма. И Бог дает нам пример наказания зла. Разве
все, что произошло с Россией и ее народом в Потерянный
век — это не наказание Божие?
— А патриарх Алексий Второй по телевизору призывает
русских людей к всепрощению, чтобы с ними враги не
сделали, — сказал Костя.
637
— Я тебе говорил — я не смотрю телевизор, — немного
даже резко сказал дед. — Это политика, а Божья церковь
должна быть в стороне от политики. Где политика, там ложь,
нажим на церковь, желание использовать лидерами ее воз-
росшее влияние в народе в своих корыстных целях. Наш
патриарх, как и мой благодетель митрополит Иоанн — Белые
люди.
— Костя-я-я! — донесся до них голос Анны, которая
вместе с прислуживающей священнику старушкой осталась в
доме готовить обед.— Отец Святогор... У нас гости-и-и!
— Кто бы это? — удивился священник. Шоссейная до-
рога проходила в другой стороне, поэтому они никого не
заметили. Автобус приходил в шесть вечера, а сейчас еще
и двух нет.
Костя, приложив ладонь ко лбу, вглядывался в сторону
церкви, полные губы его тронула улыбка.
— Легок на помине, — сказал он. — Петя Ванин с Олей
пожаловали на нашем автобусе.
— Петр Ванин и Оля... — задумчиво произнес Глеб Мсти-
славович. — По-моему, была бы достойная пара! А как ты
думаешь, Костя?
— Не знаю, не знаю, — рассмеялся тот. — Моя сестренка
и твоя любимая внучка пока загадка для меня!
— Бог сотворил Еву...
— Из ребра Адама, — перебил внук. — Я читал Библию.
И знаю, что змей-искуситель уговорил Еву надкусить яблоко
древа Познания из райского сада. И с тех пор, дедушка,
женщины очень сильно изменились...
— Скажи на милость, какой знаток! — в свою очередь
усмехнулся священник. — Женщина для мужчины всегда была
тайной... Я вот смотрю на Олю и все больше замечаю в ней
черты Мадонны...
— Такая же красивая? — помолчав, спросил внук.
— Не только это... Такая же одухотворенная, — сказал
дед. — Готовая на самопожертвование. Кругом падение нравов,
а Оля — чиста и невинна как прекрасная лилия.
— Ты поэт, дедушка! — вырвалось у Кости.
— Я уверен, что моя внучка сама сделает правильный
выбор. И не надо ее к чему либо подталкивать.
— Да это и невозможно — она на все имеет свое
собственное мнение. Я раз заикнулся, мол, Квашнин — не
компания ей, так что ты думаешь? Поехала с Анной Снегиной
с ним в ресторан «Ловать»!
— Она — настоящая Ланская, — сказал Глеб Мстиславо-
вич. — И никогда не посрамит наш род. Я в это верю.
— Петя Ванин давно влюблен в нее, а она... — продолжил
Костя. — Этого никто не знает, даже она сама. Оля никого
еще не любила. Но после ранения Петра не находила себе
638
места, редкий день не заставляла меня отвозить ее в Великие
Луки в больницу.
— Я, конечно, обвенчаю тебя с Анной, — сказал дед, —
но не лучше ли это сделать позже, когда ты вернешься...
— С войны? — усмехнулся Костя. — А кто знает, дедушка,
когда эта необъявленная война закончится? Меня ждут в
десантной дивизии ребята. Командир части уже оформляет
документы на присвоение мне звания капитана...
— Капитана? Ты, я смотрю, стремительно продвигаешься
по воинской службе! С такими темпами и до генерала рукой
подать...
— Я ведь не знал, что меня еще до ранения в Грозном
представили на лейтенанта? — сказал Костя. — А уволили в
запас старшим лейтенантом.
— А как же Анна?
— Я возьму ее в военный городок,— твердо сказал
Костя. — Да она меня одного и не отпустит. Ты еще не
знаешь, какой у нее характер!
— Я знаю, Костя, что ты с ней вступишь из Потерянного
века в век Возрождения счастливым и вы народите кучу
ребятишек, которые будут носить фамилию Ланских! А то,
что ты идешь служить в спецназ — это хорошо! Ланские
никогда не были в стороне, когда над страной нависала
смертельная опасность. Никогда! Ланские были государствен-
ными мужами, как твой прапрадед, храбрыми воинами, как
прадед...
— И дед, — с улыбкой вставил Костя.
— Да поможет вам, родные мои, Бог! Я буду за всех вас
молиться!
Великие Луки — Санкт-Петербург
1993-1995 гг.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть первая, ДЕД. 1924 г.............................5
Часть вторая. СЫН. 1953 г...........................151
Часть третья. ВНУК. 1982 г..........................299
Часть четвертая. ПРАВНУК. 1995 г....................417
Подписано в печать 19.09.95. Формат 84Х 108 ‘/за.
Гарнитура «Таймс». Печать высокая.
Заказ № 1381. Тираж 25 000 экз.
АОЗТ «ВИС».
195273, С.-Петербург, пр. Большевиков, д. 1, кв. 121.
Отпечатано с оригинал-макета в ГПП «Печатный Двор»
Комитета Российской Федерации по печати.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
ВИЛЬЯМ
КОЗЛОВ
ПОТЕРЯННЫЙ
Петербургский писатель Вильям Федорович Козлов известен
широкому кругу читателей по романам: «Волосы Вероники»,
«Дети Ада», «Андреевский кавалер», «Когда боги глухи», «Вре-
мя любить» и др. В новом романе В. Козлова «Потерянный
век» более чем восьмидесятилетний период жизни России
представлен четырьмя поколениями одной семьи. Роман охва-
тывает промежуток от Первой мировой войны до лета 1995 го-
да. Динамичный и остросовременный сюжет, яркое и образное
описание характеров главных героев, правдивость и узнавае-
мость жизненных ситуаций — все это нашло отражение на стра-
ницах этого увлекательнейшего произведения.
РОССИЙСКИЙ