АЛЛА

ДРАБКИНА

РУССКИЕ
ГРИБНИКИ

УДК 882
ББК 84Р7
Д 76

Защиту интеллектуальной собственности и прав
издательской группы «Амфора»
осуществляет юридическая компания
«Усков и Партнеры»

©
Драбкина, А.
Д 76 Русские грибники: [роман] / Алла Драбкина. —
СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2004. — 445 с.
ISBN 5-94278-058-7
Алла Драбкина знакома читателям по своим журнальным
публикациям, а также по книгам повестей и рассказов, среди
которых можно назвать «Черно-белые улицы», «Далеко до ап­
реля», «Волшебные яблоки» и др.
Роман «Русские грибники» впервые выходит отдельным
изданием и представляет собой удивительные жизненные ис­
тории, в героях которых читатель легко узнает себя самого и
своих близких.
УДК 882
ББК 84Р7

ISBN 5-94278-058-7

© Драбкина А., 2001
© Оформление.
ЗАО ТИД «Амфора», 2004

ГРИБНИКИ
РАССКАЗЫВАЮТ

Я своему Болвану одно внушаю: может, и нет у нас ни­
чего, кроме природы. Хватай последние крохи, пока оста­
лись. Мы ведь все когда.-то от сохи, от огня пещерного,
от земли. Слушай меня, парень, и на ус мотай.
Я в этой жизни все правильно понимаю. Потому и уст­
роилась эта жизнь у меня как должно, всем на зависть.
А ведь могло бы...
По профессии я — экономист. Наконец-то занимаю то
положение, которого стою. Пришлось, правда, с места на
место побегать. Ну так ведь иначе у нас нельзя. Нету у нас
такого, чтоб свои кадры повышать и растить. Ты можешь
тыщу лет просидеть заместителем отдела, но начальни­
ком обязательно возьмут варяга. Почему? Не знаю. Но то
ли приглядятся к твоим грехам и огрешкам, то ли до­
стоинства твои им примелькаются — обязательно возьмут
варяга.
На первом заводе, где я десять лет отволок, меня ни за
что не повышали. Беспартийный, дескать. Хорошо, бес­
партийный, так возьмите меня в партию. Не взяли. Поче­
му? Не знаю. Кажется, процент партийности по ИТР был
перевыполнен.
Дернул я коньки, ушел на другое место. Там в партию
вступил. На третьем месте повысился, но оклад был мало­
ват. Долго я так бродил, пока на своем первом заводе не
оказался, там, откуда пришел. Вот уж и должность, и день­
ги дали. Работа — не бей лежачего. Нет, она сложная, ко­
нечно, будь я варяг, но когда ты всех и все тут знаешь —
хорошая работа. А уважают-то как! Да за это уважение...
В быту — что ж? Все о’кей. На уровне. С Наташей,
конечно, развелся, не без этого. На Наденьке женился.

7

Однако отношения со всеми поддерживаю. Современный
я человек или свинья?
У нас с Наденькой детей нет, зато Ивану-Болвану уже
двадцать три. Наташа его ко мне отпускает. Дружим, как
говорится, домами. Мы люди на уровне, не дикари. И у ме­
ня, и у Наташи — все как у людей. Она счастливо замуж
вышла. Рад. А за грибами Болваша со мной ездит.
Сколько помню я своего сына, всегда он вопросы зада­
ет. Ну, раньше они были попроще: почему дважды два —
четыре да почему земля вертится. Теперь вопросы слож­
нее, с подковырками. Только ведь я отец современный, я
насчет юношеского максимализма подкован, я на уровне,
потому отвечаю соответственно.
— Пап, а кто это так любит советский народ? — спра­
шивает меня Болван, глядя в окно электрички.
Я не сразу понимаю вопрос, пока не следую за взгля­
дом своего двухметрового сынка: «Да здравствует совет­
ский народ!»
Да, куда ни поедешь, куда ни пойдешь — везде эти
«слава» и «да здравствует» в разном материале. На полот­
нищах, из бетона, из железных конструкций. У нас около
завода металлической буквой «Р» одному пионеру ногу
сломало. Свалилась буква «Р» на пионера.
— Видимо, кто-то любит, — не сразу нахожусь я.
— Наверное, сам себя народ так любит, — заключает
Болван. Потом долго думает. — Пап, а это ведь плохо —
так себя любить. И на каждом углу себя славить.
— Ну, может, не сам народ... Договоримся о терминах:
кто у нас есть народ? — говорю я.
— Не знаю... Я так думаю, что тот, кто на своих двоих
ходит или в муниципальном транспорте ездит — тот на­
род. А которые на своих машинах — те, наверное, слуги
народа... — И смотрит на меня хитренько. Думает, что я
испугаюсь его смелости.
А я теперь ничего не боюсь. У меня еще с шестидеся­
тых закалка на смелость.
— Правильно мыслишь, паря, — говорю. — Вот в Древ­
нем Риме... Там золото и бриллианты только парикмахе­
ры-прислужники носили. А патриции — ни-ни.
— Значит, мы с тобой патриции, — говорит Болваша.

8

. .— .Мы лучше патрициев. Мы — грибники.
Рядом с нами остановился пьяненький, тоже грибник,
пр корзине видно.
— Да, — говорит он. — Мы, русские, — грибники. Ты
с нами что хошь делай, только грибов наших не трожь.
Мы — русские!
— Памятник тебе за это поставить? С грибом в виде
поллитры? — буркнул Болваша, потому что пьяный гриб­
ник плюхнулся рядом с нами и отключился.
— Вот все-то вы, молодежь, ругаете, все-то не по вам, —
сказал я Болвану. — А какая лично у вас позитивная про­
грамма?
— А у вас? — вопросом ответил он.
— Я первый спросил!
— Ну что ж, отвечу... Позитивная программа для нача­
ла: назвать бревно бревном, холуя холуем, а бездельни­
ка — просто нецензурно.
— Это не позитивная, Болваша. Это негативная. Давай
позитивную.
Поезд залязгал, заскрежетал. Слезай, приехали.
Ну, сгрузились мы кое-как. Пьяного грибника тоже вы­
грузили — жалко человека.
Я не стал приставать к Болваше с ответом на мой
косвенный вопрос. Он включился по собственному
почину:
— Видишь ли, папа, вот мы всю дороіу про народ и про
славу его читали, так?
— Ну, так.
— А скажи тогда, пожалуйста, почему же мы с тобой
и с этой вот толпой прикатили сюда не первой утренней,
а последней ночной?
— Потому что наш автобус, он первый и единствен­
ный, уходит за три минуты до того, как прибывает первая
электричка.
— Это из любви к народу мы тут всю ночь будем тусо­
ваться?
— Ну как тебе сказать... Не продумано.
— Вот я за то, чтоб было продумано, — резко сказал
мой двухметровый Болваша. — И против того, чтоб все
делалось назло людям.

9

И двинули мы подалее от станции. В лесок. Лесок, он,
конечно, загаженный, ну да я с собой специальную лопат­
ку ношу. Все перерою, все перекопаю, ненужное сожгу,
и будет вокруг меня чисто. Пленэр как пленэр. Все на
уровне.
Одного я на этот раз не учел — грибника пьяного. Он
очухался, благодетелем меня счел, ну и за нами с Болваш­
кой потащился.
— Мы грибники? — задавал он вопрос. — Грибники, —
сам отвечал. — А раз грибники, то должны помогать друг
другу. Масоны друг другу помогают — и мы должны.
Я думал, он только так, слова говорит, но оказалось, что
готов, бедняга, помочь и на деле. Только по-своему. Бу­
тылек достал.
— Мы не пьем, — сказал я.
— Подколотый-подштопанный-подшитый? — заподоз­
рил Грибник.
— Не любим, — резко оборвал его Болваша. \
Грибник глянул на него, понял, видимо, что-то, ооЦцелся:
— Да я что, да я ничего... Мне, может, только потрОндеть и надо. Я такой, я грибник. Мне все для компании.
Мы с Болвашей тем временем загаженный лесок при­
бираем, костерок разводим, всякую пакость в нем сжига­
ем. В общем, умно говоря, идем путем катарсиса. Все на
уровне.
Запылал наш огонек. А к нему и люди потянулись. Наш
компанейский товарищ всех хлебом-солью встречал, ну то
есть рюмахой такой выдвижной. Кто хотел — пил. Осталь­
ные так просто закусывать начали. Видимо-невидимо на­
роду образовалось. И мужчины, и женщины — всякой тва­
ри по паре. И заметьте, все грибники.
А пьяный наш зазывала все пьет да трезвеет, пьет да
трезвеет. Будто наоборот у него в организме устроено.
Вот он-то первым трендеть и начал.
— А чего, — говорит, — в жизни случается, тому ни за
что не поверите. Вот случай я скажу...
Люди сытые, бьют копытами. Случай так случай. Все
равно не спать — земля уж холодная, а всяких там тяже­
лых снаряжений настоящий грибник не любит, на себе же
таскать-то!

10

— Давай случай! — кричат со всех сторон.
— А называется этот случай «Снегурочка».
— Давай «Снегурочку».

СНЕГУРОЧКА
Да я что? Да я ничего, я сам знаю: главное в сказке —
это фешенебельность. В смысле лояльности и концепции.
А я, может, самородок, и нос у меня, может, внушитель­
ный и красный. Впечатляю я. Назначили меня вот поэто­
му. Ты, говорят, опытный, у тебя, говорят, нос красный.
А Снегурочку сам ищи. Только постарайся непьющую.
А что я, контуженый, сам, что ли, не знаю? Я невесту не
так искал, как эту Снегурочку. Потому что знаю — на­
пьюсь. Я где хотите напьюсь, хоть в вакууме. Ну а когда
в Новый год, да еще в виде Деда Мороза, — это железно.
Главное, чтоб она меня в машину сажала и высаживала из
нее (нам машину дали), а уж когда я у елки окажусь, то за­
говорю. И буду говорить, пока милиция не остановит, по­
тому — талант у меня. Вот дайте мне любое слово, хоть
«коридор» например, и я тут же в лад к нему другое под­
беру. И ведь что замечательно — слова у меня все цензур­
ные. Проза — она не то. А в стихах...
Белочки и зайчики!
Девочки и мальчики!
Мы явились, честно слово.
Где тут Оля Комарова?
Оля, Оля, выходи,
На дедулю погляди.
Если будешь паинька —
Вот тебе мозаика.
Покорми свово сынулю
Из игрушечной кастрюли.

А эту Машеньку я себе сам высмотрел. Кто же ее знал,
что она на такие дела способна? Главное, сразу видно —
не пьет. Есть ведь такие Снегурочки, что наравне с Дедом
Морозом хлещут. А она — извините. И с виду ничего себе,
хотя и не в моем вкусе. Но с пацанами и с нанайками ла­
дит — хоть бы хны. Они-то, пацаны и пацанки, как увидят

11

меня, как услышат — в слезы. А она с ними «тю-тю-тю» —
и через пять минут все в ажуре. Не скажу, что она в тот
вечер совсем мне не нравилась, нет, не скажу. Опять же
и другие хвалят. Ну не устоял я. Хотя я с виду такой му­
жик северный, такой ледовитый; но — грешен. Обнял ее
в темном парадняке. А она — возникла. Возникла и пих­
нула она меня. А я что? Я упал. Ну умная ли она — вы­
пившего человека пихать? Ох и зло же меня взяло!
— Ты, — говорю, — чего пихаешься, ты? Я тоже могу
пихнуть, поняла, ты? Да на какого ты мне сдалась, ты?
У меня Люська есть. Шинкаренко. Я женюсь на ней, по­
няла? Я тебя только в смысле лояльности обнял, поняла?
А она закаялась, видно. Но только я ее больше обни­
мать пока не стал, пусть теперь облизывается и вспоми­
нает чудное мгновенье.
Ну, поднялись мы в квартиру, там одна тетка с нашего
завода живет, Егорова, к внуку своему нас заказала. Я, зна­
чит, слова свои опять заговорил, какие положено.
— Вот и мы явились и не запылились, — говорю, —
шли мы лесом, шли мы бором: где тут Мишенька Егоров?
Я Дед Мороз — инструктор, принес ему конструктор...
Мужик Егоровой и ейный зять сгоношили выпить, са­
ма Егорова закусь подает. Все чин чинарем. А время, до­
ложу, уже пол-одиннадцатого.
— Много вам еще обойти осталось? — спрашивает
у меня Егорова.
— Только к Зотову, начальнику лаборатории, — от­
вечаю.
Егорова тут захихикала.
— Ты чего, — говорю, — тетка Энна?
— Спроси у своей Снегурочки, — говорит.
Я как-то не понял, но вдаваться не стал. Тетка Энна
и сама растолкует.
— То, — говорит, — что она в его влюбимши.
Ну, меня от нахальства этой Машеньки аж перекоре­
жило. В умного, большого, женатого человека втюрилась,
а меня еще пихает.
— Это не Снегурочка, а нахалюга, — только и сказал я.
— Но уж зато красивая, — примолвил зять Егоровой
и аж облизнулся.

12

Видел я всяких зятей, но чтоб такого дурака — извините.
— А что Зотову с ейной красоты, — говорит Егорова, —
у него Раиса хозяйка, каких поискать. Они, правда, пита­
ются отдельно. Масло неподписанное ни за что в холо;
дильник не положут. Обязательно чтоб подписать: где
евонное, а где ейное. Ну а все-таки с какой-то девчонкой
не сравнишь...
— Вот, — говорю на выходе Снегурочке, — придем мы
к Зотову, так там ты с хозяевами пей и любезничай, мне
не жалко. Там твоя малина будет. Не боись, не выдам.
Она молчит.
Лифт у Зотова на лестнице не работал, шкрабали мы
пешочком. Мне идти очень даже затруднительно, а Ма­
шенька меня сзади подталкивает. С грехом пополам до­
пилили. Только, значит, нашли ихнюю квартиру, как от­
туда другая парочка, вроде нашей, высыпается. Снегурка
помоднее моей, только очень злая и красная. Я даже по­
думал, что после таких снегурок детей в квартире может
не оказаться. Съедают они детей, что ли, или там что с ни­
ми делают.
— Привет, — говорит та Снегурка. — Еле вырвались.
Давайте перекурим, коллеги.
Перекурить так перекурить. Сели на окошечко, сидим.
Дед Мороз кирной, как и ни я, а Снегурка ничего, от зло­
сти отошла.
— Мы, — говорит, — с Раисиной работы, а вы, — гово­
рит, — наверное, с евонной?
— Ну, — отвечаю.
— Гну, — говорит, — только бы я на вашем месте рва­
ла отсюда когти.
— А что они там, масло делят? — спрашиваю.
— Какое масло? Ты назюзюкался, как и ни мой Федя.
Чего это он у тебя так назюзюкался? — Машеньке го­
ворит. — Про масло какое-то несет, тоже артист. Не в мас­
ле дело, а дрянь Раиса, в этом все дело. Федя, дай-ка мне
зеркало.
Федя дал ей зеркало, погляделась она в него и говорит:
— Ну вот, опять как в прошлом году! После ихней
квартиры всю красоту прыщами обкидало. Весь год те­
перь чесаться буду.

13

— Да что же там, блохи у них? — спрашиваю.
— Сам ты блохи. А вы вот что, там еще ребенок есть,
племянница ихняя. Так вы ей тоже что-нибудь подарите,
ребенок все-таки...
— Есть подарок.
— Ну, чао! — говорит та Снегурочка, хватает своего
Федю, который уже заснул на лестнице, и тащит за собой.
— Пошли, — говорю Машеньке, — а то Новый год в ма­
шине встретим. Не боись, не выдам.
Позвонили. Дверь открыла, наверное, жена Зотова.
— А кто к нам пришел! — кричит.
В прихожую выскочили пацан и пацанка, а за ними
и сам Зотов.
— У меня конец работы, где тут мальчик Витя Зотов? —
говорю. — Не пойму я спозаранку — незнакомая пацанка.
Хоть не знаю, как зовут, но подарок тут как тут.
Вот таким макаром я и выступаю. И вдруг — впервые
такое слышу от ребенка — зотовский Витенька и выдает:
— Здравствуй, Дедушка Мороз, голова из ваты! Ты по­
дарки нам принес, паразит горбатый?
Я прямо офонарел, потому впервые такого подвижно­
го мальчугана вижу. Сначала-то я не обиделся, мало ли
что пацан болтает, главное — всклад, а это я ценю, пото­
му что сам — самородок. И не только что я не разозлился,
а даже, помню, лыбился еще как дурак. Хотел, как поло­
жено, в комнату к елке пройти, только шагнул, а пацан
как зайдется:
— Сапоги кто за вас снимать будет — Пушкин?
Ну тут уж я лыбиться перестал. Дело дрянь. Нет, я не
нищий, конечно, у меня дома даже новые носки есть,
на Новый год купленные лежат, а только сейчас-то на мне
не новые, а драные. Штопать-то, пока я не обрачился, не­
кому, а тут разуваться. А Снегурочка-то моя вроде как по­
няла это, меня заслонила и с детьми и хозяевами здоро­
вается, верещит что-то, как утренняя белочка. Вроде ни­
кто мои драные носки и не заметил. А что, они и должны
бы не заметить, раз они культурные. Я в одной книжке
читал, что если культурные гости пришли к культурному
хозяину и культурно шандарахнули об пол хрустальную
пепельницу, то хозяин должен не заметить. И вот Снегу­

14

рочка-то верещит, а пацаненок Витя слушал, слушал,
да как скажет:
— Дед Мороз, у тебя Снегурка глухая, что ли? Я же
сказал, разуваться надо!
Хорош мальчик! Ну, я совсем растерялся. А вдруг, ду­
маю, у нее тоже чулки драные? Она покраснела, замолча­
ла и стала разуваться, а я на хозяев гляжу: как они-то? Ра­
иса — та вроде ни в одном глазу, будто так и надо, а вот
сам Зотов стоит ни жив ни мертв, только не понять с че­
го: тоже он втюрился в эту Машеньку, взаимно значит,
или носки мои драные увидел?
— Ну, дети, ведите меня к елке, — говорю я без всяких
стихов, потому что отказал мне вдруг мой талант.
Пошлепали. Впереди дети, потом мы с Машей, а сзади
хозяева. Ну и комнатку же я увидел! То есть такая это ха­
та, какие можно только в фантастических фильмах пока­
зывать. Ну, такие еще фильмы бывают, где показывают
всякие блестящие пещеры на других планетах. Все пере­
ливается, с потолка висит, разве что не капает. Машень­
ка взяла на себя все эти «пришли-принесли», говорит де­
тишкам:
— А теперь, дети, покажите, чему вы научились с про­
шлого Нового года, и тогда я вам дам подарки.
— «Тогда»! — говорит пацан Витенька. — Не тогда,
а все равно дашь! Папка за них деньги заплатил, а она
не даст.
И, не долго думая, шасть пацанчик к моему мешку,
хвать его из моих рук и давай там копошиться. А девчон­
ка та, которая племянница, только глазенками моргает,
но к мешку не подходит.
— Что же вы стоите? — говорит Раиса и плюхается на
диван. И так это она плюхнулась, что мне почему-то по­
думалось: одна она так не плюхается, пружины бережет,
а при нас — так это чтоб показать, что у них все как у лю­
дей, что у них на диване даже сидеть можно.
Сели и мы кое-как. Молчим, как дурни на экзаме­
нах. Ну, вижу, такое дело, да еще под градусом находясь,
говорю:
— Да, жизнь...
— Совершенно с вами согласна, — говорит Раиса.

15

— У вас, — говорю я, — очень фешенебельно, — гости
сегодня будут или сами куда намыливаетесь?
— Дома будем, — Раиса говорит.
— Вот это я себе заберу, — встревает пацанчик Витень­
ка и тянет из мешка огромную такую куклу, чуть не с себя
ростом. Зачем ему эта кукла? Мы думали ее девчонке пода­
рить, раз уж она тут в гостях оказалась. Да и не в кукле этой
самой дело, а в том, что вот застрелите, если лгу, да только
понимает этот мальчишка, что не ему подарок, даже навер­
няка знает, что подарок девчонке, а вот нарочно себе тянет:
и что вы, дескать, со мной делать будете, раз вы тут все Де­
ды Морозы-разморозы? Нет, я таких умных пацанов не
встречал еще: на три метра под землю видит. Да и не пацан
это вовсе, а мужичок такой портативный: личико морщи­
нистое, ручки ловкие, крысиные такие, сам бледненький,
и весь из себя вылитый вор на ярмарке. Такие моей бабке
перед смертью снились, она сама рассказывала: «Опять, го­
ворит, сонного старичка видела, липкими лапками меня ще­
котал и ухмылялся. Вроде как он мальчик, а сам старичок.
Сонный старичок — к худу». Конечно, может, она и другого
во сне видела, только мне думается, что такого.
— Зачем, — говорю Витеньке, — тебе кукла? Кукла —
женщинская игрушка, а ты мужик.
— А так, — отвечает, — я просто проверить хотел, дашь
ты мне ее или нет. Я-то знаю, что папа с мамой ее не по­
купали, вот ты и не даешь. А говоришь — подарки!
— Так она тебе только из-за того нужна, что на халя­
ву? — спрашиваю.
— Не только, — говорит, — я ее в полиэтиленовый ме­
шок запихну и на сервант поставлю.
Тут только до меня дошло, отчего в этой комнате все
так блестит: полиэтилен везде. Витенькин портрет в по­
лиэтилене, на стульях полиэтилен, поверх скатерти поли­
этилен, да и вообще мне показалось, что и хозяева все
в полиэтилене, по крайней мере Раиса — такая уж она
гладкая, ну как сосиска в целлофане.
— Хорошо живете, — говорю, — культурно. Чисто
у вас. И стены даже чистые.
— А мы их моем, — Раиса говорит, — у нас обои мою­
щиеся, с полиэтиленовой пленкой.

16

Опять посидели.
— Говорят, пришельцы к нам прилетали, — Снегуроч­
ка моя вдруг рот открыла.
— Ага, — Раиса отвечает, — на репчатый лук дефицит,
совершенно верно. Кстати, у вас есть свой мясник?
— Какой мясник? — Снегурочка спрашивает.
— Ну как же так — нет своего мясника! — это Раисато. — Хотите, устрою?
Маша пожимает плечами.
. — Только ему подписка нужна.
— Какая подписка?
— На собрание сочинений. У вас есть собрание сочи­
нений?
— Мельников-Печерский есть, — от нечего сказать го­
ворит Маша.
— Ну, тогда я ему позвоню, — говорит Раиса и тут же
набирает номер. (А Зотов уже не красный, а фиолетовый.)
— Фридерик Иваныч, — говорит Раиса в трубку, — вас
Мельников-Печерский устроит? — Закрывает трубку ла­
донью и нам объясняет: — Пошел у жены спрашивать. Ну,
что она сказала, Фридерик Иваныч? Ага, понятно. Гово­
рите, макулатурный Дюма? Заметано. С Новым годом
вас! — И хлопает трубку.
— Ему макулатурный Дюма в пяти сериях нужен, вы
можете это достать? — Машеньку она эдак делово спра­
шивает.
— А кто он такой? — та удивляется.
— Как кто? Да мясник же! Сами просили.
— Да не просила она ничего, — первый раз за вечер Зо­
тов рот открыл.
— Посмотрите на него! — взбеленилась Раиса. — Все
они, мужики, такие.
Я из этого разговора ничего не понимаю, ну просто го­
лова кружится. Видно, у Снегурочки тоже не те гайки
сцепились.
— Дюма в шоколаде, зефир в целлофане, — говорит
Машенька, — нельзя зефир в целлофане держать. Он ум­
рет. Цивилизация погибнет от полиэтилена. В океане
планктон вымер. Киты совершают массовый акт само­
убийства. Акулы покрываются бородавками. Скажем

17

«нет» полиэтилену, как сказал это всемирный симпози­
ум мясников.
— Вы, наверное, устали, — Раиса говорит.
— Нет, — отвечает Машенька, — что вы, я сыта. Если
хотите, чтоб ваш муж всегда был свеж и нов — запихните
его в полиэтиленовый мешок и поставьте на сервант.
— Это что же вы такое говорите! — кричит Раиса.
— Отстрел мужей и куропаток разрешен в период
линьки, — говорит Машенька таким голосом, как будто
просит прощения, — мужья, не желающие быть отстре­
ленными, должны написать заявление по месту работы.
За двадцать килограммов дружеской и любовной пе­
реписки вы можете получить палку финской кримпле­
новой колбасы-сервелата, хорошо моющейся после упо­
требления.
— Как вы ведете себя в приличном семейном доме,
при ребенке! — вопит Раиса.
— За ребенка в количестве одной штуки вы получите
долгоиграющее благосостояние новейшего образца, с веч­
ной иглой и финленовой записью. Всего один ребенок —
и вы шагнули в счастливую жизнь. Подумайте!
Тут Витенька-пацанчик оторвался от моего мешка
и уставился на мать. Вид у него почему-то стал до край­
ности запуганный. Вначале я не понял, почему бы это.
— Мамочка! — закричал пацанчик. — Не отдавай ме­
ня, пожалуйста, в утиль! Мамочка, ну пожалуйста! Отдай­
те Лизку, она чужая! У нее мать — одиночка! Отдайте ее!
Какой ни противный был этот сонный старичок-пацанчик Витенька, но даже мне сквозь дурноту стало его жал­
ко. Штука в том, что он тут же поверил, что его могут
сдать в обмен на что-то там такое. А ведь я уже говорил,
что он был совсем не дурак, а если испугался, значит, бы­
ло чего ему бояться.
— Мамочка, я никогда не буду рисовать красками, я их
сам выкину! Я больше ни разу не порву костюм, я не бу­
ду играть в мяч, я не выну из мешка медведя! Отдайте
Лизку! — И как пихнет бедную пацанку племянницу!
Та пролетела по скользкому полу от стенки до стенки и,
хлопнувшись лбом об пол, как заревет! А у Зотова лицо
уже синее. И вот с этим синим лицом он подходит к свое­

18

му сынуле и смотрит на него так, что мне делается жутко.
То есть я понимаю, что любить этого пацана нельзя, но ес­
ли б я был его отцом, то, может быть, хотя бы жалел. А Зо­
тов, вижу, его ненавидит. Ну так ненавидит, что хоть ты за­
стрелись. И вот заносит он над пацаном свою ручищу
и бьет его с размаху. Ну, тут я даже отрезвел начисто, по­
тому что такого не видывал. Не бил меня отец никогда, по­
тому что у меня и отца-то не было, а мать разве же так лу­
пит! И стало тихо. Я глянул на Машеньку и офонарел: она
вся заколыхалась, как отражение в воде. И вот слушайте,
раз уж так хотели знать, в чем тут дело: она начала таять.
— Вы не имеете права! — кричит Раиса.
А какое тут право, если человек тает? И таяла, и таяла,
и растаяла. Воды в комнате по колено, и на этой воде белая
ее шубейка колышется и белая шапочка. Это я точно гово­
рю, потому что алкоголизация моя уже сошла абсолютно.
Потому я к Люське на Новый год и опоздал, а когда явил­
ся — она передо мной дверь захлопнула. По-еенному, так
не бывает, видите ли. А где ж тогда Машенька? Вы ее, что
ли, с того Нового года хоть раз видели? И я не видел.

Выслушали мы этот страшный рассказ Деда Мороза,
и один такой старый хмырь, работяга старого закала (я та­
ких люблю), говорит:
— Однако жалко девушку. Считай, целый вид вымер.
Помолчали.
— Снегурочку я твою не видел, однако верю, — поддер­
жал Деда Мороза хиппарь дремучей наружности — хоть
сейчас у него в длиннющих волосах грибы собирай. — Да.
Верю. Меня семимесячного моя первая мамаша тоже
в утиль снесла, как твоего Витеньку-пацанчика. Спал я
в конвертике — она меня и приняла за неодушевленный
предмет. Потом неделю целую даже не искала. Забывчи­
вая была, не от мира сего.
— А папаша? — спросил я.
— Он тоже не от мира сего. Сколько их помню, они все
диссертации защищали. Диссерты свои.
— А почему ты говоришь «первая мамаша»? Она умер­
ла? Была вторая? — спросил Рабочий Класс.

19

— Нет. Я поменял.
— Как «поменял»?
— Спокойно. Незаметно. Скинул — и все дела.
— Отродясь такого не слышала, — сказала из темноты
женщина с насморком.
— Нет, ты нам расскажи, — потребовал Дед Мороз.
— Да простая история-то... Хотя... хотя продолжение
у нее было. Да, было... — И он задумался.
— Ой, парень! — сказала насморочная женщина. —
Что-то за тобой есть такое. Расскажи!
— Расскажи, — присоединились все.
— Ладно. Только вот название... А... есть и название:

ВСЕ ЛЮДИ - БРАТЬЯ
Ну, значит, после сдачи меня в макулатуру мои пред­
ки из деревни бабушку выписали. Хорошая была бабуш­
ка. В церковь меня водила, читать учила. Дорос я с ней
лет до десяти. Потом бабушка кинулась. Ну, кинулась —
это значит совсем умерла. Голяк!
Предки, конечно, об образовании моем прежде всего
думали. Английская школа там, музыкальная. Особо
и биться-то не пришлось: английская по микрорайону,
а к музыке у меня тяга. Я пою.
Все б ничего, но только скучно мне стало. Дом вроде
людьми набит, но это не люди, а сплошные диссерты. Ма­
маша кандидатскую писала, а папаша — докторскую. Ка­
жется, что-то там насчет слова «чтобы» в «Обломове». Серь­
езные диссерты. Разве тут до меня? От меня они одного
хотели — чтоб я тоже в итоге лайфа на умняк подсел. А по­
тому глупостей они мне читать не давали, беллетристики
то есть. Шкаф с Вальтером Скоттом, Стивенсоном и Дик­
кенсом заперли. Ну, я Аристотеля, Брежнева и Асадова чи­
тал. Умняк — на отруб.
Вот так я и жил. Хуже некуда. Смерть мухам. А рядом
жил Васька. У него мать дворничиха была, тетя Клава.
Отцов у Васьки было много — когда три, а когда и сразу
пять. Это уж зависело от того, сколько их тетя Клава под­
метет или в мусорных бачках надыбает. Стремные были

20

мужички. И не жизнь была у Васьки, а сплошной кайф.
Ему, правда, такая жизнь не нравилась почему-то.
И вот однажды мы с Васькой одновременно врубились,
что с удовольствием бы семейками поменялись.
Ну и стали постепенно взаимозаменяться. Умный
Васька, положим, в библиотеке сидит, а я у тети Клавы.
Она уж и привыкла ко мне. А когда примет дозу со свои­
ми мужьями, то и совсем думает, что я — это не я, а Вась­
ка. Я любил, когда она мне по шее давала: «Пошел спать,
мое наказание!»
С моими у Васьки ничуть не трудней получалось. По­
кажет он им дневник с пятерками — они и в лицо смот­
реть не будут, им ясно, что таким отличником только их
сынок быть может. В общем, проще некуда получилось.
Раза два только и помню, что мы с Васькой вздрогну­
ли. Это когда наши мамаши чуть ли не в один момент
вздумали нас внимательно рассмотреть.
Моя (первая) вдруг удивилась, что Васька из блонди­
на в брюнета превратился. Но Васька был уже тогда про­
двинутым, сказал, что мутирует в связи с половым созре­
ванием.
Ну а когда моя тетя Клаша заметила, что я, наоборот,
из брюнета в блондина переквалифицировался, то я так
ей сказал:
— Даешь, старуха. Будто не знаешь, что я в своем раз­
витии всех своих папаш повторяю. По очереди.
— А и повторяй, — согласилась тетя Клаша, — они
у меня все орлы, как один.
Хорошо же мне было жить в этом орлином племени.
И запах у нас на флэту стоял, как в курятнике или зоопар­
ке. Орлы — они ведь где пьют и едят, там и помет остав­
ляют.
А уж рассказывали они! По всем наукам у моих отцов
были свои истории. И не какое-то там слово «чтобы»
в «Обломове». Не диссерты бабьи.
Был там учитель литературы спившийся — Батька
Махно его звали, — он все про Пушкина. Что Пушкин на
балы в кисейных трузерах ходил.
А химик? Да он мог из картофельных очистков конь­
як добывать. Погиб во время эксперимента: от простой

21

самогонки запаха горького миндаля добивался. Добился,
но погиб.
Мы все его дружно хоронили. Менты только, сволочи,
помешали. Не дали нам нового вина выпить, бутылки ото­
брали. Наверное, сами потом неделю гудели. В общем,
жил я нормально у тети Клани и никаких ущемлений не
чувствовал. Ваську только жалко было, хоть он и уверял
меня, что у него-то как раз полный кайф. И чтоб я пове­
рил, всякое рассказывал. Да с таким понтом!
Про биополе он узнал в моей семейке, и про ауру, и про
экстрасенсов.
Учился Васька тогда уже не просто на пятерки — на
шестерки, если б их ставили. Шел к золотой медали.
Обломы у нас случались всегда почти синхронно.
В один и тот же день Васькин (бывший мой) и мой (быв­
ший один из Васькиных) папаши, будто сговорившись, позалезали под кровати и стали оттуда лаять. Правда, по раз­
ным причинам. Васькин (бывший мой) увидел над какимто своим гостем черную злодейскую ауру и из хитрости
притворился собакой. Мой же спрятался под кровать по­
тому, что у нас в потолке открылись штук двадцать люков
и из каждого люка на папашу, извините, мочились. Чего
не бывает!
Поскольку жили мы в одном доме, то на одной дурковозке наших папаш и увезли.
Мне было жалко Ваську — у него все-таки один папа­
ша, не то что у меня. Правда, на моих папаш измена пока­
тила. Падали орлы из поднебесья — мама Кланя только
и успевала их немигающие очи орлиные закрывать. Ну
а Васькин (мой) папаша стал инвалидом умственного
труда. Количество букв на странице в каком-то научном
издательстве считать его поставили.
Мы к тому времени школу кончили. Васька — с меда­
лью, а я зато — без забот.
Мамаша (бывшая моя) — скорей определять Ваську
в МИМО. И ведь поступил, сын орлов. Ну а я стал гото­
виться в армию — хорошо ее мамы Кланины орлы распи­
сывали. Кайфово, говорят.
Но с армией у меня случился облом. Только призвали —
а я гепатитом заболел. Это бы еще ничего, да мама Кланя,

22

добрая душа (очень она к тому времени меня любила), че­
рез знакомую няньку-гопницу передала мне посылочку
с «малышкой». Выпил я — и чудом только не кинулся.
Но я маму Кланю не виню. Она добрая, хоть я и стал почти
инвалидом. Ну, она меня к себе, тоже в дворники, взяла.
Живем. Все о’кей.
Герла у нас во дворе объявилась. Странная такая, кра­
сивая, но добрая. И чего она ко мне потянулась? Да, навер­
ное, рыбак рыбака... У ней только мать была, разведенная,
да не женщина просто, а по партийной линии ответработ­
ник. Крутая. Прямо-таки волк-одиночка или медведь-ша­
тун: вооружен и очень опасен. Ну и по-женски она мало
что понимала. Один раз мою Ксюшку в кипятке на вклю­
ченной газовой плите в железной ванне чуть не выкупала.
Папаша Ксюшкин прежний еле успел сдернуть ванночку.
А уж чем они там питались — сплошной стрем. При день­
жищах своих суп из пакетиков ели! Даже у нас хавка была
лучше.
Ну, Ксюшке, видите ли, благородство какое-то во мне
примерещилось. Дескать, я одинок, благороден, несчас­
тен — в общем, принц переодетый. Но тут Васька из сто­
лицы приехал и, наверное, еще большее впечатление на
нее произвел.
— Обожаю людей, которые себя сами сделали, — Ксю­
ша говорит.
— Ну и обожай своего самодельного.
А она и стала обожать. Да, да — Ваську.
Он мне говорит:
— Герла знатная. Как увижу ее — сердце разрывается.
— Так чего ж теряться? Женись!
— С ума ты сошел, что ли? А учеба? А работа буду­
щая? Да я лучше причинное место отрежу, а с лялькой
раньше времени не свяжусь.
Солнце мое все меня пытает: а как о ней Вася говорит,
а как думает?
А я что? Я говорю, что любит. Ведь это и правда же так.
Я как рассуждал: придет она к нему, красивая, нежная, доб­
рая, — он и дрогнет, человек же он.
Ну, она и пришла. Что там между ними было — не
знаю. Понятно только, что он ей отказал в своей вшивой,

23

убогой любви. Но ведь можно по-разному отказать. А он,
видимо; очень жестоко отказал.
И пропала девка. Как я потом узнал — в джанки пода­
лась. Ну, есть у нас такая группа — криминальные торч­
ки до смерти. Цель у них такая, смерть.
Через четыре года я ее только отыскал. «Леди» она тог­
да называлась. Кликуха. Скелетик. Глазища большие
и мертвые, оживляются, лишь когда о кайфе речь зайдет.
Считай, исторчалась. Конец ее близок.
Легко она о конце своем говорила, пока он был далек.
А зато теперь призналась мне:
— Умру я так или так. Но наркоманкой на помойке —
не хочу.
В больницу я ее пихал. Она мне:
— Сто раз брали. Непроходимость желудка только
и нашли. Фуфло твои врачи. Не верю я им. Лучше сама.
А там только унижения и позор.
— А как сама? Разве сумеешь?
— Попытка не пытка.
А надо сказать, что много она тогда уже прошла. Нача­
ла с травки, но легкие быстро отказались — они затыка­
лись, не брали дым. Тогда она села на иглу, но недолго про­
сидела — веняки ушли, веняки — они у многих уходят. Ор­
ганизм боролся, как мог. Тогда она и подсела на сено.
Четверть стакана, полстакана, стакан, полтора. Вот и пред­
ставьте себе человека, у которого, начиная с пищевода
и кончая прямой кишкой, все эти дозняки так стаканами
и стоят, не рассасываются. Человек не должен есть сено.
Человек не должен так опускаться — она это понимала.
У человека все-таки достоинство.
— Лесенку, — говорит, — буду делать.
Ну спросил я, какой у нее теперь дозняк, и пошел сши­
бать где можно. Осень поздняя, на дербан не поедешь. По­
шел по флэтам. Сказал, так и так, Леди спрыгнуть хочет.
Ну, это дело святое. Волосатые дрожащими ручонками
отдавали свои припасы. Много набралось. На лесенку
хватит. Но ведь эти дни ей где-то лежать было надо. Но­
ра была нужна.
Сказал я своей маме Клане, что человек у нас лечить­
ся будет. Мама Кланя — пожалуйста. Я-то думал, что она

24

ни о чем не догадывается, но она врубилась. Видела, как
мы стаканом сено мерим, с каждым днем уменьшая дозняк. И вот когда уменьшили до нуля — мама Кланя вдруг
попа приводит. (Она мужей разогнала и пить перестала
после той «малышки», что мне в больницу передала.) А уж
когда с попами связалась — не знаю.
Однако пока моя Леди почти без чувств в ломке валя­
лась, поп к ней ходил каждый день. А когда она уж сама
поднялась — она к нему в церковь ходить стала. Как вста­
вала, как одевалась — вспоминать страшно, паралитичка
полная, но вставала и шла. Мама Кланя говорит, что это
отец Евгений нарочно придумал ей вместо зарядки.
В общем, поднялась моя Леди.
Если думаете, что я ее разлюбил, значит, вы ничего не
понимаете. Я ее настолько любил, что даже молчал об
этом, лишь бы не расстроить. Один раз только и вырва­
лось, когда она сказала, что никому теперь не нужна, да­
же себе самой. Тут уж я не удержался. Сказал, что мне
нужна как раз такая.
— Из жалости, — говорит.
— Дура ты, — говорю.
— А предательство мое? — спрашивает.
— Я тебе не бей турецкий, перетопчусь, проморгаюсь.
— Ну так слушай, — говорит, — а уж веришь ли, нет
ли... Я ведь к тебе... насовсем вернулась.
— Вот теперь ты из жалости.
— Из жалости. Но только не к тебе. А к себе. Я, может,
тебя только... а так... затмение нашло. И Васька твой не
больше чем просто глюк. Привиделся он мне, глюк зло­
вещий. Мне даже думать о нем в лом.
Так мы с ней и поняли друг друга. Навек. Конечно, у нас
свои запутки. Детей не будет, и вообще... А все-таки лучше
моей Леди, добрее и умнее, я не видел. Отец Евгений ее се­
строй милосердия зовет, мама Кланя не нахвалится.
Ну а Васька... что Васька... Он такой жизни, как наша,
и в дурном сне не видывал. Учился он все, учился. Об Анг­
лии мечтал. Ему как лучшему студенту светило в Англию
попасть. Ну вначале мелким каким-нибудь клерком,
а там, глядишь, и развернуться можно. И ведь назначили
его. Назначили.

25

Остальное я уже с чужих слов знаю.
Назначили его, значит, и он по этому случаю решил
в шикарном люксовом кабаке банкет дать. Ну заплатил
там сто тыщ, разоделся-разобулся в счет валютной Анг­
лии и собрал приличное общество. Хавка там, напитки,
бабы люксовые.
Что касается напитков и баб, то этого жанра он совсем
не знал. На этом он никогда не прикалывался. Водку не
пил, а баб гнал от себя, как монах какой. Он вместо любви
только сублимацию признавал.
Витька, наш с Васькой одноклассник, случаем туда по­
пал — в Москве был проездом и прикинут еще оказался
прилично, вот Васька и его позвал, не постеснялся.
Ну, вначале все как надо. То есть не совсем как надо,
да ведь Витька-то многого не знал. Витька и не заметил
ничего такого в том, что Васька дринкнул бокал шампан­
ского. Бокал шампанского для взрослого мужика — косая
сажень в плечах — хаі Потом Васька еще дринкнул. Рюм­
ку коньяку. А потом...
...За соседним столом гуляли. Ну и сидела там герла од­
на. Васька Витьке на ухо:
— Видал? Это же Ксюшка! Ксюшенька моя явилась!
Витька говорит, что ничего общего у той герлы
с Ксюшкой нету. А Васька спорит. Вопит на весь стол:
«Ксюшка!» Потом поднялся и пошел к герле приглашать
на танец.
Витька говорил, вид у него был странный. Такой стрем­
ный вид, что герла не захотела с ним плясать. Ну, тут Вась­
кины кенты к ней подбежали, стали уговаривать: Лондон,
посланник, то, се, мусе. Герла со страхом согласилась. По­
шла с ним танцевать. Танец быстрый, а он дистанцию не
держит. Обхватил ее, как манекен, прижал к себе и по залу
волочит. Волочил, волочил и упал. Ее за собой потянул. Ба­
рахтаются они на полу, а он ее еще и раздевать вздумал, ас­
кет недоделанный. Ну, ее у него кое-как отбили, а он остал­
ся стоять среди зала весь растерзанный и расстегнутый. Ба­
бы от отвращения визжат, менты вбегают.
На следующий день он ничего не помнил, Витька даже
боялся ему рассказывать. Однако другие рассказали. Кто
надо и где надо.

26

Обломилась его Англия, хоть и кричал он, что это про­
иски иностранной разведки. Как и папаша, попал он
в дурку и сделался инвалидом умственного труда. А по­
том вообще пропал. Превратился в цветок земли. Не раз­
личить его с другими цветами земли.
Вот, пожалуй, и вся история. Жалко мне Ваську — сил
нет. Ведь он мне брат, брат. И все мы братья и сестры.
Каждый должен понимать: выстрелили в брата, а попа­
ли — в тебя... Я теперь на любой цветок наступить боюсь...
— Как «папаша»? — спросил Рабочий Класс. — Но
ведь это твой папаша! Почему Васька удался в твоего
папашу?
— Мой-то мой, ну, а может, и его тоже? Тетя Кланя
ведь многих выметала ночью, из бачков вынимала.
Не всегда же это были только гопники. У нас страна рав­
ных возможностей. Керосинить любой может.
— Интересно ты рассказал! — воскликнул мальчик лет
пятнадцати, а может и тринадцати, кто их нынче разбе­
рет, акселератов. — Вот ты своими родителями махнулся
не глядя, а я маму потерял. И очень мне ее жалко, потому
что она у меня хорошая.
— Сирота-а, сирота-а... — разнесся женский стон по на­
шему лесочку.
— Не круглый, — утешил женщин мальчик. — Папа
у меня еще остался...
— А что же с мамой-то случилось?
— Вот я и хочу рассказать, потому что, может, вы мне
и поверите. Я так думаю, что мама моя из породы Снегу­
рочек. Раз вы Деду Морозу поверили, то, может, и мне по­
верите. Только я не самородок, стихи сочинять не умею.
Я только правду да правду, даже самому скучно. Это не
рассказ, это — горе. И назову я это горе:

МАМА
Маму привезли домой две старухи. Вид у мамы был та­
кой, будто она на полном скаку свалилась с лошади
в пыль и долго валялась, слушая, как над ней шумит этот
самый, как его, камыш...

27

— За треской две старухи разодрались, — сказали ста­
рухи. — Она разнять хотела, а старухи оказались такие
дружные, что побили ее треской.
Повторив раз пятьсот слово «старухи», две старухи ушли.
— Жрать хочу, — сказала мама, едва разлепив побитые
губы. — Где суп? Ставьте суп.
— Супа нет...
— Где же он?
— Съели.
— Как «съели»? Утром была целая кастрюля...
— Девочки сбежали из пионерлагеря и теперь живут
у нас, — сказала Милка.
— Сколько девочек?
— Ну, Ольга и Нинка. А с ними их подруга Шура, круг­
лая сирота. Они моются в ванной. Ты же добрая, а, мам?
— Так... — сказала мама и, с трудом поднявшись, ста­
ла разбирать сумку.
— Сделаю себе яичницу, — сказала она. — Там у меня
яйца. Два десятка. На последние талоны.
Яйца были в жидком состоянии, ни одного целого. Ког­
да их вылили на сковородку, запахло духами и бензином.
Схватившись за горло, мама побежала в туалет.
— Ну вот, есть уже не хочется, — сказала она, вернув­
шись на кухню.
Зазвонил телефон.
— Меня нет дома, — предупредила мама.
Но тетя Нина знала все эти уловки.
— Пускай берет такси и едет ко мне. Скажи, что собра­
лись все наши. Есть мясо, огурцы, картошка и салат из
крабов. Скажи, что тут Попов. Она поймет.
— Попов? — спросила мама. — Где мое платье?
Стали искать платье. Искали часа полтора. Из ванной вы­
лезли Милкины девочки и стали шлепать по квартире мок­
рыми голыми ногами. Одна из девочек, Шура, которую мы
видели в первый раз, та, которая круглая сирота, сказала:
— А под ванной что-то такое валяется. Дрянь какая-то.
Вошли в ванную, там было воды по колено. Наверху по
воде плавало мамино платье. Видно, Милка опять его на­
девала. Когда она надевала мамины вещи, она их и наде­
вала и снимала в ванной, чтоб мама не видела.

28

— Так, — сказала мама, побледнев;.
Раздался долгий, протяжный звонок. Мама схватилась
за сердце. На площадке перед нашей дверью стояла тол­
па из нижних жильцов.
— Мы сейчас вызовем милицию! — кричала тетка, ко­
торая торговала пивом. — Опять залила, хулиганка.
— Давайте надаем ей куличиков! — гоношился мужик
в рваной фиолетовой майке.
Этого не выдержала наша болонка Люсенька и тяпну­
ла мужика за штанину. Мужик ударил Люсеньку, мама
ударила мужика. Пивная тетка, как видно, любила живот­
ных и перешла на мамину сторону. Старичок и старушка
из толпы ретировались, а через минуту вернулись и при­
несли резиновый коврик.
— У вас перед дверью нет коврика, — сказал стари­
чок, — а у нас лишний. Всего за руль.
Мама полезла в кошелек и отдала ему рубль. Других
денег в ее кошельке не было.
— Такие дела можно решать полюбовно, — сказала
пивная баба.
— Мы же соседи. Люди опять же.
— Поняла, — ответила мама и пошла за НЗ.
Вместо пяти НЗ осталось только два.
— Где остальное? — грозно спросила мама.
— Папа взял на работу. Сегодня у его учеников день
первой получки.
— Так, — сказала мама.
— Ничего, мы добавим, — сказала пивная баба. — Вот
тут у вас и посидим. А об остальном не заботьтеся.
Нижние жильцы расплылись по всей квартире. Дя­
денька в рваной фиолетовой майке зачем-то притырил
мой мячик. Тетки осуждающе смотрели на матрасы, бро­
шенные на пол для беглых девочек. Потом все гурьбой
хлынули в мамин кабинет, где было много книг.
— А вот эту книжку я знаю! — закричал дядька в фио­
летовой майке и указал на «Робинзона Крузо», обрадо­
ванный встречей.
— А я слыхала вот про эту... Это «Живущие в шипов­
нике»! «Живущие в шиповнике»! — закричала пивная
тетка.

29

— В шиповнике жить нельзя, — сказал старичок, — все
обдерешь. Все, что можно.
— Га-га-га! — заржал мужик в майке.
— Ну спутала, — сказала пивная баба. — Но никакой
пошлости в голове не держала.
Вся толпа была счастлива. Наконец-то они попали
в нашу квартиру. А ведь рвались целых два года, которые
мы тут живем.
Пивная баба была очень деловая и дружная. В пять ми­
нут она накрыла в кабинете стол. Судя по всему, очень
старалась.
— Место уж больно уважительное, — сказала она.
Стали искать рюмки. Рюмок не было. Два месяца
назад, закаявшись пить, папа повыкидывал их в окно,
а новых купить было негде. Пивная баба принесла свои.
Мужик в майке хихикал и потирал руки, потом поже­
лал сказать тост.
— Мы все тут простые. Мы все тут соседи. Как вы
нам — так мы вам. За мир и дружбу между соседями!!!
Все выпили. Старички тоже. Потом мужик говорил
еще тост. И еще. Слова тостов все сокращались и сокра­
щались. Под конец осталось только несколько слов:
— А шел бы я лесом...
Мечта мужика, наверное, сбылась. По крайней мере, он
начал аукаться, как будто и впрямь был в лесу. И все чтото искал. Грибы, наверное. Но нашел он папин одеколон.
И зачем-то его выпил.
— Так неблагородно! — возмутилась пивная баба и вы­
перла мужика в майке на лестницу.
Потом пивная баба стала петь, а остальные начали ей
подпевать. Они пели про удалого Хазбулата, про златые
горы и про какого-то типа, который спустился с горочки
и тем самым нарушил покой. Как будто милицию нельзя
вызвать.
Пение изредка прерывалось длинными звонками в дверь.
Это был мужик в майке. Он просился обратно и клялся:
«А шел бы я лесом!» Его не пускали. В конце концов он
обиделся, описал нашу дверь и ушел. Наверное, в лес.
Далеко за полночь разошлись и остальные. Несколько
раз звонила тетя Зина и заманивала маму к себе Попо­

30

вым. Но выпившая мама не могла вспомнить, кто такой
Попов.
— Пойду-ка я спать, — сказала мама и плюхнулась
в постель. Из-под нее что-то заорало нечеловеческим го­
лосом.
— Что это? — забилась в истерике мама.
— Это кошечка.
— Какая кошечка?
— Девочки привезли ее из лагеря. Ей там тоже скучно.
Она тоже круглая сирота.
— Ах, кошечка... сирота... — Мама легла, а кошечка
пристроилась у нее на голове.
Утром раздался опять очень длинный, очень страшный
звонок. Это был папа. На звонок он нажимал не пальцем,
а лбом. Так и стоял, уткнувшись лбом в звонок. Мы с ма­
мой отодрали его от звонка и потащили в квартиру. Мы
молчали, но папе, видимо, что-то все равно слышалось.
— Я никому ничего не должен, — заявил папа. — Я ни­
кому ничего не должен. Вы все будете гнить в гробу, а мои
ученики будут стоять за токарным станком. Вот вам!
Мы молчали.
— И вот я вам что скажу! Знаете, что я вам скажу?
А я вам скажу... Я никому ничего не должен! Ни-ко-му!
Ни-че-го!
Мы молчали.
— А когда в Зимнем опять будет царь, я пойду в Дво­
рянское собрание. И там скажу. Знаете, что я скажу?
Я скажу, что никому ничего не должен.
Мы молчали.
— Жена! Где мои регалии? Я сейчас иду к царю и го­
ворю, что я никому ничего не должен!
Папа сделал решительный шаг, очевидно по направле­
нию к царю, и упал, наступив на ремешок собственной
сандалии.
— А теперь слушай меня, — грозно встала над ним ма­
ма. — Ты сейчас пойдешь в ванную и будешь там мокнуть,
пока не протрезвеешь. И не смей запираться изнутри. По­
нял?.. Кстати, где получка?
— Но я... к царю... — Говорить, лежа на полу, было не­
ловко. — А получка... У нас был праздник первой получки.

31

— Мне не нужна чья-то первая, отдай свою послед­
нюю. Нет? Так... Пойдешь в ванную...
— Ну пойду.
— А потом ляжешь спать.
— Но как же все узнают, что я никому ничего не дол­
жен?
— Когда раздашь долги — все и узнают.
— Ну ладно, — согласился папа. — Давай полотенце.
Мама дала ему полотенце и застелила постель свежим
бельем, а сама пошла на кухню варить кофе.
Опять раздался очень длинный, очень страшный зво­
нок. Неужели проснулся мужик в рваной фиолетовой
майке, который описал нашу дверь?
Но это был другой мужик. Это был худой мужик в оч­
ках, с загоревшей лысиной. Он был в кедах и в спортив­
ном костюме.
— О, как вкусно пахнет! — сказал мужик, вбегая
в квартиру. Его привлек вид приоткрытой спальни. —
О, да тут чистое белье! — одобрил мужик. — Давненько я
не спал на чистом белье. Ладно. Тогда кофе — потом. Ког­
да проснусь.
Он снял кеды, снял костюм. Сверкнул загоревшими то­
щими мослами и улегся в постель. И сразу же заснул.
— Кто там? — спросила мама.
— Какой-то дяденька. Он сказал, что давно не видел
чистой постели. И лег спать.
— Дяденька? Какой?
— Какой-то. Спортсмен. В кедах.
— А-а, ну раз в кедах... — сказала мама и помешала са­
хар в чашке.
Из ванной неслось «я никому ничего не должен», а по­
том «Боже, царя храни».
Потом мама мела и мыла свой кабинет, превративший­
ся в филиал пивного бара, а я ей помогал. Из детской вы­
шла девочка, та, которая Шура, которую мы видели в пер­
вый раз, которая круглая сирота, и сказала:
— Нельзя ли потише? А то прямо как в пионерлаге­
ре! — Судя по злобно-ноющему тону, Шура и правда бы­
ла сирота. — Бардак какой-то, а не дом.
— Да-да, буду потише, — испугалась мама.

32

Между тем папа в ванной замолк. Значит, пришел
в норму. Проснулась Милка. Сказала маме:
— А у девочек вши. В этом пионерлагере черт знает что
творится.
— Вши? — Мама заплакала.
И вдруг из спальни донесся жуткий крик. Мы броси­
лись туда. Орал папа. Он орал и кружился вокруг своей
оси, а в руках у него был топор.
— За-мо-чу-у-у! — орал папа и крутился вокруг своей
оси с топором в руках.
— Что такое? — спокойно спросила мама.
— Кто это? — орал папа.
— Человек.
— Что он тут делает?
— Спит. Крепко спит.
— Почему он здесь спит?
— Наверное, больше негде.
— А-а-а! — пуще заревел папа и стал крушить топором
все, что подвернется ему под руку.
— Подлец! — не выдержала мама. — Не ломай мою ме­
бель! Подлец! Разрушитель!
— В кои-то веки лег поспать, — поднял голову спорт­
смен. — И вот — здрасьте! Почему вы орете?
— Да я замочу тебя! — продолжал махать топором папа.
— Не смей! Не смей! — взмолилась мама.
— Не бойся, — утешил ее спортсмен. — Он это только
так. Мебель поломает — вот и все.
— Но это моя единственная мебель. Другой нет и не
будет.
— А зачем тебе мебель?
— Как «зачем»?
— Ну зачем?
— Замочу-у-у! — орал папа, продолжая крушить ме­
бель.
Этого мама не могла выдержать.
— Или ты перестанешь крушить мебель, или я ухожу.
— Куда это ты уходишь, блудница? Сама же прячет
в постели мужиков и сама же уходит! Нет, вы видали
такое?
— А если эти мужики лучше тебя? Да, да, лучше!
2

А. Драбкина

33

— Я никому ничего не должен.
— А я, по-твоему, должна?
— Ты? Ты —должна!!!
— И тебе, и детям, и этим... девочкам со вшами, да?
— Да. Хотя бы.
— Брось ты его, побежим! — сказал спортсмен. — По­
бежим. У тебя есть кеды?
— Только кеды у меня и есть.
— Ну и побежим! — сказал спортсмен.
Мама стала искать кеды. Папа, перестав махать топо­
ром и буйствовать, следил за ней. Мама нашла кеды. Ста­
ла надевать. Надела один. Заорала:
— Что там?! Что там?!
— Это, видимо, кошечка. Ну, которую девочки из ла­
геря привезли. А кошечка в твою кеду...
— Снимай кеды, — подступила мама ко мне.
Я снял. Она надела мои кеды и сказала спортсмену, на­
тягивавшему свой костюм:
— Бежим.
И они убежали. Мы вышли на балкон и долго еще на­
блюдали, как они бегут. Красиво бежали. Как молодень­
кие. Со всех сторон к ним стекались такие же, как они.
В кедах. Целая стая образовалась. Выстроилась клином.
Впереди — мама. Больше мы ее не видели.

— Все, что ли? — спросил Дед Мороз. — Не нравится
мне эта история, ой не нравится! Бабы совсем очумели —
детей бросать! Мало детей, даже мужей бросают в погоне
за удовольствиями!
— И какие у них, позвольте спросить, удовольствия? —
спросила женщина интеллигентной наружности. — Какие
такие удовольствия вы в этой истории увидели?
— Ну, мало какие... — растерялся Дед Мороз.
— Вот именно! Мало какие! — закричал другой жен­
ский голос.
— А магазины?
— А мужья-пьяницы?
— А дети болеют?
— А прачечные с химчистками?

34

— Да это все чепуха, это еще что! — сказала Интелли­
гентка. — Но ведь есть еще жилконторы! А в них техни­
ки-смотрители, бухгалтера, паспортистки со своими най­
митами сантехниками!!!
И тут разнесся чудовищный стон, который ни один
бурлак не осмелился бы назвать песней.
— Я уже три года с дырой в потолке живу, — поделилась
своей бедой одна. — Как насчет убрать эту дыру — не знаю,
но вот в том, что скоро дыра в голове образуется, — ручаюсь.
— А я боялась талоны на еду получать, меня в жилкон­
торе за собаку гнобят, а собака уж три года как сдохла...
— А я, а я... — начала еще одна и заплакала.
— Бабоньки, да что ж в жилконторах такого страшно­
го? — вопросил Рабочий Класс. — Вы прямо как моя хо­
зяйка. Скажи ей «жилконтора», а она — хлоп об пол! Толь­
ко валерьянку ей неси.
— Как бы она у вас в следующий раз стаканчик яду не
попросила! — отрезала Интеллигентка. — Сами небось ту­
да не ходите, а жен гоняете?
— Я, например, хожу, — обиделся Рабочий Класс.
— Ну и как?
— Жив пока. Потому что меня кувалдой не убьешь.
Но вообще-то, скажу я вам, мужики...
— У дам из жилконтор зачастую нет половой дифферентации, — сказал немолодой, но при том моложавый
мужчина весьма печального образа.
— Вот даже как? — удивились женщины. — А вы отку­
да знаете?
— Клиентка одна была. Я вначале ею, а потом и други­
ми дамами ее профессии заинтересовался. Страшное бы­
ло дело!
— Расскажи страшное! Расскажи страшное!
— Противно, но расскажу. И назову все это безобразие:

ОТ И до
Это производило такое впечатление, как если бы серый,
не очень чистыми руками замешанный ком теста шмякну­
ли об стенку, а он потек іустой массой вниз, образовал три

35

подбородка, кое-где вспух бородавками, кое-где прилепил
к себе волоски и щетинки, а потом застыл, образовав со­
вершенно непостижимым образом выражение таинствен­
ной, как бы даже оправданной жизненной правотой, мно­
гозначительности. И это был уже не ком теста, это было ли­
цо. На том лице были даже глаза, нет, не глаза, а так, глазки.
Неопределенного цвета, но весьма агрессивные. И лицо это
принадлежало технику-смотрителю ЖЭКа Клавдии Дуле.
Не нравится? А Клавдия Дуля не из тех, кто хочет кому-то
нравиться, вот так. Разве что в молодости, лет двадцать
пять тому назад, она оскверняла свое лицо пудрой и пома­
дой, но с той поры много воды утекло и много ушло поез­
дов, много сверстниц сбрендили, спились, умерли от забот
и волнений, а Клавдия Дуля — вот она, жива и здорова, до­
вольна собой и своей яркой, страстной жизнью. И с удо­
вольствием смотрится в зеркало, точно так же, как все мы,
любя себя.
На специальных повестках, предназначенных для зло­
стных неплательщиков, полагалось вписать от руки фа­
милию адресата и количество неоплаченных месяцев,
но Клавдии этого было мало. Она приписывала еще от ру­
ки и собственные страстные замечания: «Стыд и позор!»,
«Совесть потеряли!», «Гопники!», «Хулиганье!» итак да­
лее. Видя как бы внутренним взором некоторые нечести­
вые лица, Клавдия сжимала кулаки и жалела, что у нее нет
автомата. Вот Петраковы, сволочи, завели четверых детей.
Лучше бы вовремя телевизор купили, подонки, тогда, гля­
дишь, не было бы у них времени на бесполезное воспроиз­
ведение себе подобных. А вот старая сука Смирнова — са­
мой жрать нечего, но она еще кошек кормит. А уж эта, эта...
Художница от слова «худо». Про эту Клавдия много знает.
И пусть кричат, что не доказано, Клавдии ничего доказы­
вать не надо. Клавдия знает, что именно эта мочилась из
окна своего пятого этажа на проходившую по улице де­
монстрацию. Клавдия и участковому так сказала. Эта,
больше некому. Эта почти ровесница Клавдии, но ничего
не нашла в жизни, даже жирку не нагуляла, подержаться
не за что. И вечно с мужиками хороводится, с молодыми.
Ученики! Как же! Ясно, чему она научить может. Вот
Клавдия и бинокль купила: из окна Зинки-кулёмы она все

36

разглядит, все вызнает, что происходит в квартире в этой.
Сорную траву — с поля долой! Клавдия усмехнулась,
предвкушая сладкую месть. Уж Клавдия покажет, кто хо­
зяин в этой жизни. Но тут-то судьба и подставила ей под­
ножку.
Раздался телефонный звонок, и полузабытый, но зна­
комый голос Вальки-кладовщицы в упоении затараторил:
— Ой, Клава! Что творится-то! Распустила ты Зинку,
вот она тебе свинью и подложила...
Все врет, привычно подумала Клавдия, не привыкшая
верить кому бы то ни было, особенно Вальке, которая по­
кушалась в свое время на Клавдиного Кирюшу. Может,
не было ничего, показалось это Клавдии, но уж лучше от
греха подальше. Тогда Клавдия ничего никому не сказа­
ла, но больше Вальки в ее доме не было. Валька-то дура,
так и не поняла, что случилось, звонила Клавдии, в гости
напрашивалась, к себе звала. А потом на много лет про­
пала, пока судьба-злодейка не свела их снова — Валька
устроилась на ту же фабрику, где работал Кирюша.
Но теперь она была неопасна — вода утекла, ушли поез­
да. И Кирюша уже ни на что не поддавался, потому как
и корнями и ветвями переплелся с Клавдией Дулей.
Да и кто, кроме родной жены, мог приглядеть за ним, на­
кормить, напоить, опохмелить, из белой горячки выта­
щить? Никто.
Вот неделю назад, забившись под кровать, кричал Ки­
рюша:
— Ой, Клава! Что хочешь делай, а слона не пускай.
Не пускай слона, Клава! Вон лезет, хобот пролез! Прище­
ми его, Клава! Ох, закрывай, закрывай дверь!!! Победи его,
Клава! Победи слона! Спаси меня! Всех победи!!!
И ради своего Кирюши Клавдия Дуля всех победит, всех
размечет, ото всех его спасет. Родной человек все же. По­
тому что, когда он не в запое, он все-таки мужик. Он и по­
спит, и откушает, и позевает перед телевизором, он и пору­
гается — ну просто мужик и мужик, все как у людей. А что
пьет так вот? Так ведь кто нынче не пьет? Главное, чтоб
пил втихую, чтоб никто об этом не знал. Домашнее это де­
ло — пить или не пить. Главное, чтоб любил. А уж как Ки­
рюша Клавдию любит!

37

— От и до, Клавочка! От и до, моя дорогая, — говорит
Кирюша ласковые слова.
— Ты-то ее на груди пригрела, — трещала Валька, —
а она-то! Говорила я ей: не делай этого. Говорила я ей, что
Кирюшка твой алкаш последний. А она знай одно: Клава
мне лучшая подруга и, будь Кирюша алкаш, уж я бы зна­
ла! Вот ведь как возгордилась, стерва!
— Кто это «алкаш»? — неожиданно тоненько, с испу­
гу, пропищала Клавдия.
— Если не алкаш, зачем «Мон ами» выпил? — злорад­
но парировала Валька.
— Какой такой «Мон ами»?
— А это у своей Зинки спроси, у стервы этой подко­
лодной! Приперлась ко мне на склад, Кирюха твой как раз
тару грузил, да и подносит ему флакон «Мон ами», с два­
дцать третьим февраля поздравляет... Ну отвернулись мы,
а он тем временем этот флакон и выпил. И пошла с него
пена, пена... Посинел весь — и пена с него. Врача вызвали,
а тот его сразу в «Кащенку». Алкаш, говорит, последний.
Ну и мужики так сказали. И Вова, и Савельич. Хоть они
и сами алкаши, да не пойман — не вор. И вот что обидно,
Клава, горе-то какое, — много народу на складе было, все
видали, все слыхали. Устроила тебе эта гадюка. Ух устро­
ила, Клава!
Дальше слушать Валькины сочувственные речи Клав­
дия не стала — швырнула трубку. В «Кащенке» сказали,
что раньше воскресенья к Кирюше не пустят, в воскресе­
нье же будет серьезный разговор. Напугалась Клавдия, по­
мрачнела, зубы сжала, но со свойственным ей мужеством,
несломленная, решила продолжать работу...
Даже те чинные и правильные жильцы, которые всегда
защищали Клавдию от грязных сплетен и происков не­
плательщиков, столкнувшись с Клавдией в тот страшный
для нее день, засомневались в ее заботливости и доброте.
Маленькая бригадирша маляров, которая вместе с Клав­
дией ходила в тот день по квартирам, пострадавшим от
протечек крыши, на следующий день подала заявление
об уходе.
Весьма понятно, почему Клавдия была тогда в горяч­
ке. Она не любила страдать в одиночку: почему, если ее

38

мир дал трещину, все остальные этого не чувствуют? Нет,
почувствуют, как миленькие. Клавдия умела делать так,
чтоб другие не радовались, когда ей, Клавдии, худо. А они
радовались — ремонт им бесплатно сделают, за счет ЖЭКа.
Халявщики поганые! Одной Клавдия так и сказала, пря­
мо сказала. Ей, видите ли, казенные обои не понравились,
она, видите ли, хотела, чтоб жилконтора ремонт сдела­
ла, но не казенными, а ее личными обоями квартиру по­
клеила.
— Вот тебе твои обои! — сказала Клавдия, показав жи­
личке кукиш, а на лестнице еще малярше дала прикурить
за то, что та ее не поддержала и была готова согласиться
на происки наглой квартиросъемщицы.
— Да мне-то нет разницы! Тем клеить или этим — чего
тут!!! — оправдывалась та.
— А мне есть разница, — отчеканила Клавдия. — Я тут
приставлена, чтоб ничего по-ихнему не делать!!!
И внезапно накатившее на Клавдию чувство выполнен­
ного долга было таким предсмертно-сладким, что ее даже
оторопь взяла, — лет двадцать назад в постели, когда Ки­
рюша еще не пил, она такое вот изведала. Раскраснелась
вся, в пот ударило. Остановилась, чтоб продлить мгнове­
ние. Но в том и ценность мгновения, что не остановишь.
В отдельных квартирах Клавдия цепко охватывала
взглядом немытую посуду в раковинах, текущие краны
и как бы про себя говорила, что дали вот свиньям отдель­
ные квартиры, а бедный народ живет в коммуналках. В ком­
муналках же Клавдия поводила своим тоненьким, как хо­
боток вертлявым носиком, давая понять, что брезгует такой
жизнью и, дескать, как они могут так жить... Всем доста­
лось — по справедливости.
Но, вообще-то, она делала все это автоматически,
без выдумки, потому что мысли ее были далеко. То в «Кащенке», с Кирюшей: «От и до, Клавочка! От и до, моя
дорогая!» То разгоралось в ее груди неукротимое пламя
мести, и Зинка-кулёма была скинута с крыши, побита
камнями, облита керосином и подожжена. Так или ина­
че, но, направляясь домой, Клавдия подхватила незамет­
но и опустила в свою огромную сумку парочку кирпичей
со стройплощадки.

39

Конечно же, Зинка позвонила, как только Клавдия пе­
реступила свой порог. И чего только не несла эта преда­
тельница, с испугу даже Клавдию во всем обвиняя, на что
ни разу до сих пор не осмеливалась.. Видите ли, Клавдия
должна была рассказать ей все про свои семейные дела,
открыть все секреты.
— Я же тебе всегда все рассказываю, — пищала Зинка.
Дура, вот и рассказывала! Кто рассказывает — тот ста­
новится шестеркой у других. Вот Клавдия ни разу нико­
му не рассказывала, даже сколько она весит. Ей нравилось
обзывать Зинку толстопятой слонихой, хотя сама прекрас­
но знала, что она, Клавдия, толще Зинки. Зинка же была
таким несчастным, никчемушным существом, что скорей
бы не поверила своим глазам, чем словам Клавдии. Конеч­
но, Зинку приходилось иногда подкармливать, подбрасы­
вать ей на бедность то кусок прогорклого масла, то зава­
лявшуюся в морозилке рыбину. Муж у Зинки помер, сын
спивался, дочь шлялась. И все равно Зинка все отдавала
детям, а сама ходила голая-босая-простоволосая в прижи­
валках у Клавдии. Не слышала Клавдия от Зинки дурно­
го слова, вот и потеряла бдительность. А ведь знала — ни­
кому нельзя верить.
Но в разговоре не выдала Клавдия своей злости, сделала
вид, что поверила Зинкиным словам о ее полной невино­
ватости, даже пошла дальше, сказала, что, может быть, оно
и к лучшему — то, что случилось. То-то Зинка обрадова­
лась! До того обрадовалась, что допустила даже тон равен­
ства, дескать, обе они несчастные, обе-две сироты. И это
вытерпела Клавдия. Даже пошла дальше — напомнила про
общее дело, которое они наметили на сегодняшний вечер.
А дело было такое... Как-то раз пьяный Кирюша принес
в дом кошечку. Клавдия ненавидела этих пакостных глис­
товых животных, но Кирюша стал плакать, причитать: «От
и до, Клавочка! От и до, дорогая!» — после чего Клавдия
ему уступила и оставила кошку в доме. И вот кошка загу­
ляла. А у Зинкиной сестры был кот. Если ей, дуре, не лень
тащиться через весь город от сестры, с котом в мешке,
то и пускай тащится, а там поглядим.
Клавдия повесила трубку и оглядела квартиру. Нельзя
сказать, чтоб был безмятежный порядок. Пока по кварти­

40

ре слоны ходят да чертики летают, с порядком в доме не­
порядок. А главное — бутылки. Мало того что место зани­
мают, так еще и смердят, уж нос-то у Клавдии классный.
До прихода Зинки не успеть бутылки сдать — на приеме
стеклотары вечно алкаши толпятся, а стоять рядом с ал
кашами Клавдии противно. Конечно, можно было бы вы
нести бутылки на помойку, но на лестнице соседский дс
бил с дружками толчется. Вдруг звякнут бутылки, прозна­
ют про то соседи, а?
На такой случай была у Клавдии ступа с тяжелым пес­
тиком. Била она эти бутылки-компроматы, а потом толк­
ла их в ступке в мелкую крошку — все шито-крыто.
И вот толкла Клавдия в ступке бутылки, а воображала,
что так вот перетолчет всех своих врагов, всех завистни­
ков. И Петраковых, и Смирнову, и эту, и Вальку-кладов­
щицу, а главное — предательницу толстомясую, Зинку.
Толстая и розовая, за дверью стояла Зинка. Она была
румяна, как Дед Мороз, и мешок у нее был на плече, как
у Деда Мороза, и пушок на щеках заиндевел, как у Деда
Мороза. Тащилась, видимо, как улита. По крайней мере,
сестрин кот в ее мешке не подавал признаков жизни.
Вползла, разметала свои платки-шали, сняла с толстых
ног боты «прощай молодость», стащила с толстых плеч
помоечное пальтишко, заговорила тоненьким голоском:
— А кому мы жениха принесли? А к кому это жених
пришел? А где наша Мурочка? А где наша новобрачная?
Мурочка, стерва такая, тут же выскочила из своего укры­
тия, где всегда пряталась от Клавдии, и кинулась к Зинке.
Клавдии это и всегда-то не нравилось: за что такая любовь,
ведь Клавдия эту тварь кормит, а не Зинка, но вот поди ж
ты... А Зинка между тем достала из мешка кота и любовно
тыкала им в сторону Клавдиной кошки.
И тогда случилось что-то с Клавдией... Схватила она
свою зашипевшую на чужого кота кошку да и швырнула ее
в ненавистное лицо Зинки. Страшный испуг округлил и такто круглые Зинкины глаза, и так-то круглый Зинкин рот.
А потом воздела Зинка толстые свои руки, так что мерзкое —
помоечное же, как и пальто, — ядовито-зеленое платьишко
обтянуло два ядра ее грудей и громадное ядро ее живота,
и швырнула в Клавдию своего мерзкого, вонючего кота.

41

То ли кровь, то ли пот залили лицо Клавдии, и совсем она
стала без понятия: где она и что она. И замелькали в воз­
духе вздыбленные загривки кошек, их растопыренные ла­
пы с кривыми кинжалами когтей, огласился воздух мявом
и шипением — всерьез дело пошло. Как ракеты летали ко­
ты. Даже Зинка больше не верещала, она, как и Клавдия,
дралась котами совершенно молча.
Первыми не выдержали коты — столкнувшись в возду­
хе, упали они посредине меж дерущимися и с фырком не­
обыкновенной злобности шастнули по темным углам. По­
теря оружия смутила Клавдию не надолго, сам черт напом­
нил ей под горячую руку, что остались еще кирпичи,
припрятанные под столом. Нагнулась она, взяла кирпич,
увидела перед собой гнусное и глупое лицо Зинки, да и жах­
нула что есть мочи.
...Потом кто-то орал. То ли раненная насмерть Зин­
ка, то ли сама Клавдия. А уж как дверь открылась, по­
чему в ней люди возникли — не помнит Клавдия. Ну
а потом какие-то в шинелях явились, а еще врачи в бе­
лом. Говорили, что кто-то помер, что вроде кто-то когото убил. Потом Клавдию запутали в мерзкое Зинкино
пальтишко и повлекли по двору, довольно грубо пихая
в спину. И вели ее будто по коридору меж собравших­
ся зачем-то толп народу. И увидела Клавдия мерзкое
лицо этой. Это она во всем виновата, эта. И закричала
Клавдия:
— Я покажу тебе ссать на демонстрацию с пятого этажа!!!

— Вот, слыхали? — закричали женщины с выражени­
ем «а я что говорила».
— Ну, не все же такие... — заюлили мужчины.
— А что это у вас, позвольте спросить, за профессия та­
кая, что вы аж в черепушку к технику-смотрителю про­
никли? — вежливо, но с долей подозрительности спросил
Рабочий Класс.
— Я, собственно, адвокат, — будто оправдываясь, ска­
зал рассказчик. — Из вранья и недомолвок я должен вос­
становить истину и найти хоть что-то в оправдание свое­
му подзащитному.

42

— И эту вашу Клавдию Дулю вы тоже нашли как оп­
равдать? — возмутились женщины.
Шум поднялся невероятный, еще секунда — и Адвока­
та бы линчевали.
— Убить ее надо, так, по-вашему? — закричал Адвокат.
— А хоть и убить!
— Пристрелить, чтоб не мучилась!!!
— Чтоб других не мучила!!!
— Без нее хватит нам испытаний и горя!!!
— Ну что вы такое говорите? А еще грибники!!! Чем
вы тогда лучше этой убогой женщины?
Выкричавшись, все замолчали в смущении... Первым
нашелся Дед Мороз:
— Вообще-то, — как-то потупясь начал он, — вообщето, один пацанчик мне говорил, что мытари тоже люди.
— Кто-кто?
— Мытари. Ну эти, которые с нас налоги и квартплату
снимают. Ну которые власть нам свою показывают. Мен­
ты там, или инспектора разные, или бабы из ЖЭКа. Я ему,
правда, свой диалог о саботаже фешенебельно так вставил,
и он в принципе со мной согласился. Сказал, что не дело
людям ближнего судить, есть, мол, кое-кто повыше...
— И кто же это, Бог, что ли?
— Ну, он сказал, что отец...
— А кто это, интересно, его отец?
— Осип его отец. Хороший мужик. Но в принципе
с моим диалогом пацанчик был согласен.
— Скажи свой диалог! — потребовал народ.
— Диалог — это не байка. А так... некоторые фешене­
бельные размышления о жизни. Приведу случай...
— Название, название!!!
— Да это так, случай... Там еще будут случаи... Это, го­
ворю я вам —

ДИАЛОГ О САБОТАЖЕ
Речь пойдет об одной девчонке из нашей квартиры.
Правильная была девчонка. Слишком правильная. В шко­
ле отличницей была, а потому в институт не поступила.

43

Ей, видите, один жилец наш хотел, как положено, феше­
небельный блат оказать. А она — ни в какую! Ну и не при­
няли ее в институт. И пошла она на почту работать, пись­
ма разносить. А что с тобой делать, если блат тебе не им­
понирует?
И вот раз настал день пенсий. Опытная почтарка ей
сказала, что в одной квартире, семнадцать к примеру, две
старушки живут, но расписывается за двоих лишь одна
старушка, потому что другая совсем неграмотная. Но от­
личница была правильная,, а потому пришла в квартиру
и ну гнать, чтоб подали ей непременно двух старушек.
Что делать? Привели ее в комнату и показывают спя­
щую старушку, но отличница гонит: разбудите, мол. Ни­
кто ни с места. Тогда она сама подошла к постели и ну
трясти старушку за плечо. А раз ты такая умная — стару­
шек трясти, — то и получай фашист гранату!!! У старуш­
ки-то голова и отвалилась... Отвалилась это у старушки
голова и по полу запрыгала. Как мячик!!! Девица брык без
сознания! Лежит на полу и никакого ей дела до принци­
пов, одни эмоции. А ведь не потеряла б сознания — поня­
ла бы, что это не голова старушкина, а как есть мячик!
Старушка — ау! — давно на том свете, и все как есть поря­
дочные мытари об этом знают, только шлангами прики­
дываются. Умерла давно старушка, а хоронить ее не на
что... Сосед еенный пожалел сестрицу старушкину, что
с ней жила, да и отвез тело в деревню, на родину. Там ее
похоронили, все дешевле. А той, которая жила, сказали
молчать, потому как она-то не померла и жить ей на чтото надо. На колхозную пенсию в двадцать шесть рублей
не проживешь...
Пришла наша девица домой вся зареванная и про бес­
честность орет. Ну, мы всей квартирой об этом деле все
ей растолковали: если ты шибко принципиальная, то в об­
мороки не падай, а раз падаешь, то не лезь в принципи­
альные. Саботируй потихоньку, девуленька, и молчи
в тряпочку, когда дело копеечной старушечьей жизни ка­
сается.
Так вот это и есть основа моего диалога о саботаже.
Значит, дело какое делая, гляди взглядом: а то ли это де­
ло? Я вот даже стих про это сочинил:

44

Ты дело делай, но другое!
Не то, что делаешь порой!
А что-то большее такое,
Не сообразуясь с головой!!!

А что приходится делать-то! Вон, один мент молодой...
Поступил в ментуру, а там тоже план: столько-то наруши­
телей в месяц, а столько-то в квартал вынь да положь!
Ему суровые такие, ледовитые менты говорят: пойдешь
к пивбару и кого надо не надо, когда надо, насшибаешь!
Ну прикиньте, значит, так: пивной бар, а вокруг него все
так чинно и благородно, что окрест на семь верст и поссать, простите, негде. Выпил пива, а поссать, простите,
криво. А тут из ближайшей урны северный-ледовитый
мент вылазит и хватает нашего брата-писуна ну хотя бы...
за руку или там за какое другое вещественное доказатель­
ство. Все фешенебельно, и план перевыполнен! А моло­
дому менту это не понравилось. Он, конечно, тоже хвата­
ет писуна не отходя от кассы, но вместо квитанции дает
ему бумагу с ручкой, говоря:
— У вас есть два пути: либо со мной пройтись до отде­
ления, либо написать на имя товарища Райисполкома за­
яву о несоответствии вашего мочевого пузыря с лучшим
пивом даже в разумном количестве!
Люди не дураки, выбирают второй путь. И вместо хо­
рошего, грибного места по сбору пивного страдальца по­
лучило начальство сходку правокачателей. А правду ни­
кто не любит. Так и пришлось молодому менту уволиться.
Не скажу, чтоб он сильно мучился... Как говорится, была
без радости любовь...
А вот я еще про грузинского контролера скажу! Был я
раз в Грузии по путевке, мы с грузинами танцами обме­
нивались — я и плясал понемногу, — послали меня в Тби­
лиси на съезд плясунов. И вот едем это мы в автобусе,
ну едем как едем... Заходит контролер и говорит в матюгальник:
— Купыти былеты, а то штрафовать придется!
Ну все билеты и купили. А у нас что? Подкрадутся,
хысь тебя за шкирку! А ты, может, только вошел, или де­
нег у тебя с кискин пис, но им плевать, что их народ про­
клинает.

45

Нет, ребята-демократы, упаси нас Бог от таких стара­
ний. Я таких старателей в гробу видал, я такие дела са-боти-ру-ю! Вот и пацанчик Ваня со мной согласился, а это
был не простой пацанчик, нет, не простой.
— Расскажи про пацанчика! — донеслись голоса.
— Да сколько ж у тебя пацанчиков-то?
— А такой это пацанчик, братва, что как уехал он в Из­
раиль, так и я еврейскую бабушку искать начал, чтоб
опять с ним хоть разочек у такого вот костерка за жизнь
побазарить, хоть и не верю я. ни в какие еврейские грибы.
Заинтересованный народ до того про пацанчика услы­
шать захотел, что никто не удосужился спросить у Деда
Мороза, почему его байки ДИАЛОГОМ называть надо.

МАШКА, ОСИП И ИВАНУШКА
Ну, в квартире нашей, как вы знаете, комнат, наверное,
двенадцать. Хотя не уверен. Там когда как — когда мень­
ше, а когда и больше. Есть такие квартирки, в которых ни­
кто не разберет не только численность народонаселения,
но и сколько там комнат.
И жила в одной такой комнатушке, метров семи, Маш­
ка. Тихо так жила и ни с кем не лаялась. А если у тебя
семь метров жилплощади и ты ни с кем не полаялась,
то ты, считай, святая. Или калека. Кому как нравится.
Машку в основном все-таки любили. Мужики любили
потому, что чувства она вызывала. Не такие чувства, чтоб
там кому-нибудь из-за нее по морде дать или сберкассу
обокрасть, а такие вот... чувства, значит. А женщины лю­
били потому, что дура она. (Это так женщины думали, я
тут ни при чем.) Машка, видите, все для людей сделает,
о чем не попроси. И даром. А такому стандарту не каждая
может соответствовать, потому и говорит, что Машка ду­
ра. Она и работу себе такую нашла, в Бюро добрых услуг.
Это что-то вроде Деда Мороза, но во все дни в году,
без праздников и выходных.
И вот так Машка Осипа себе надыбала. Он инвалидом
детства был, ни разу в жизни на собственных ногах не сто­
ял. В принципе, скажу я вам, ноги — дело дурное. Они ча­

46

сто нас не туда заносят, особенно по части несанкциони­
рованных выпивонов и межполовых связей с женщина­
ми не лучшей выпечки. Вообще, я баб не люблю, потому
что Люська Шинкаренко от меня некрасиво отреклася,
в то время как оказавшаяся мне по вкусу Снегурочка рас­
таяла. Но Машку я любил, раз она по роду и ассортимен­
ту вроде Снегурочки.
И вот надыбала Машка Осипа. При еенной-то красоте
и фиіуре могла кое-что и получше надыбать, но мало кто ма­
ло кого мало за что любит. А она полюбила и нам в квартире
о своей любви рассказывала. Бабы, конечно, смеялись вти­
хомолку, а мужики думали — почему не я? Но у Осипа, как
оказалось, была голова на плечах. Вот войд и к нему в квар­
тиру и ни за что не подумаешь, что там инвалид живет. Все
механизированно, кибернетизированно и вообще — феше­
небельно. Не квартира, а концепция в смысле лояльности.
И вот стала Машка ему продукты носить, а он возьми и по­
люби ее. Вы скажете — это не фигура женщину любить, раз
она тебе продукты носит. Но надо же угадать, что она, замуж
за тебя выйдя, носить не перестанет. А он, видимо, умный
был и про Машку угадал — эта не перестанет. И не только
потому, что работа у нее такая. Много ж есть таких бабцов,
что и работу не делают, и в морду тебе плюют.
Ну, в общем, полюбил... Он и немолодой, он и инвалид,
и атрофированный по жеребячьей части, однако поди ж
ты. И Машка его полюбила. Женщины ее, конечно, скло­
няют и уже не дурой, а аферисткой называют. Мол, из-за
квартиры молодость свою продала. Но она за Осипа за­
муж намылилась. Бабы роток на замок и новых платьев
к свадьбе потребовали, а мужики на работе отгулы зара­
нее взяли, чтоб в случае запоя не волноваться. Все как
один на свадьбу пришли, даже незваные.
Свадьба была как свадьба, с салатами-майонезами,
с пьяными бабами, пляшущими на столе, и такими же му­
жиками под столом. В общем, все очень фешенебельно.
А потом они жить стали. Живут, значит, и живут.
И плевать им на то, что народ голову сломал: как живут
и почему живут? Видно, петушиное слово какое знали.
А потом, и года не прошло, бабы начали говорить, что
аферистка Машка беременна. С каких таких делов-дров

47

она беременна? Извините за выражение, от кого? Бабы
кричат:
— Вот родит ребеночка и у Осипа квартиру отсудит!
Вместе с полюбовником жить станет!
А мы, мужики, собрались и ну друг друга пытать:
— Ты еенный полюбовник?
- Не.
— А может, ты?
- Не.
Не такая Машка была, чтоб от нее отказываться, если б
что было, но хвастать не по правде перед дружками ни у ко­
го язык не повернулся. В общем, мы друг другу поверили.
Никого, значит, из нас она не выбрала. И не много потеря­
ла, скажу я вам. Бабы к Осипу подъезжали и пытали его
намеками, чей ребенок, но он твердо стоял, что евонный.
И вот родила Машка. Я, умным будучи, сообразил, что
кто-то должен ее из роддома встретить, а потому сам ти­
хохонько туда и потащился. Костюм справил, цветики ку­
пил, несколько рублей серебряных для санитарок, как мне
сказали, взял. Прихожу, а там уже негде яблоку упасть —
весь шершеляфам собрался. Квартира-то у нас большая,
я уже говорил, что не помню, сколько там было комнат на
тот момент. А тем более мужиков.
Ну, вышла Машка с кульком, в ореоле нянек и санита­
рок. Мы на нянек со своими рублями накинулись. Самая
главная нянька папашу ищет. Я, не будь дурак, цоп ребе­
ночка и в кулек смотрю. Нет, не на предмет выяснения,
чей это плод и на кого похож, а так, для интереса и трени­
ровки на будущую счастливую жизнь с кем-нибудь по­
лучше Люськи Шинкаренко.
И вот глядит младенчик на меня и улыбается. Не в про­
странство, а мне лично, будто я лучший человек на свете.
А няньки шумят, у Машки спрашивают, когда можно бу­
дет ребеночка навестить на предмет его будущих пополз­
новений и похождений. Я иду гордый такой, а няньки,
с мужиками смешавшись, несмотря на холод голые-простоволосые, за нами семенят. И смотрят так все любовно,
дружно, будто мы бог весть что в кульке несем. Гордый я
шел и красивый. Гордый и красивый, как самовар на столе.
А пацанчик в кульке смеялся, на меня глядя.

48

А потом бабы наши стали ждать, когда Машка Осипа
начнет выселять при пособии своего полюбовника. Одна­
ко — нетушки. Болтают бабы, видимо имея в виду, как бы
они на Машкином месте себя повели, а нам смешно.
Они — на Машкином месте. Уж сидите лучше на своем,
курицы бесхвостые.
А тут Машка крестить надумала ребеночка. И, верите
не верите, меня в крестители, или как там по-научному,
в коки что ли, позвала. Я и пошел с моим удовольствием.
И даже впервые в моей жизни на крестинах не накушал­
ся, во как! Назвали пацанчика, как и меня, Иваном. Ва­
нечкой, значит.
Вкруг Машки с Осипом много народу образовалось, уж
откуда они все взялись, даже и не знаю. Старушки там
церковные к ним зачастили, и прочий народ самого раз­
ного разбора, даже мытари. И все норовят так сделать,
чтоб Ванечка на них посмотрел. Он и смотрел, не скупил­
ся. И дряхлые старушки с мышастенькими, вреднючими
личиками, как молодые, прыгать и визжать начинали.
Во как пацанчик умел!
А к году Ванечка уже заговорил. И все так складно, так
лестно для народа. У него, как у Машки, для каждого доб­
рое слово есть. В общем, радость всеобщая.
И вот сижу я у них раз на положении крестителя, а Ва­
нечка по комнате шустрит. Осип лежит, как и всегда.
А в дверь — звонок. Ванечке еще до замка не дотянуться,
и говорит он вдруг отцу:
— Папа, ты что лежишь? Насмеши маму, открой ей
дверь!
И что бы вы думали? Поднялся Осип и дверь Машке
открывать пошел! Во как! А она, его увидевши, вроде и не
удивилась даже, будто так и надо. Другой бы на моем ме­
сте подумал, что он давно уже не инвалид, а она давно об
этом знает.
Дальше — больше. Подрастал пацанчик, и все вокруг
него спорилось и расцветало. Уж и молва о нем пошла.
Что до меня, то я тогда и про питие забыл, все рядом с Ва­
нечкой, тезкой моим, верчуся. А чему хорошему могу я
ребенка научить? Чего во мне такого, чего в других нету?
Грибник я, за что себя и уважаю. Вот и стал его за грибами

49

с собой брать. Он идет, не устает, от помощи отказывает­
ся. Деликатный, как Машка.
А один раз заблудились мы с ним, водил нас нечистый,
как, сами знаете, в лесу порой бывает, а потом не пойми
с какого бока не пойми на какую реку вышли. Река такая
широченная, а уж за рекой шумит дорога, которую мы
давно ищем. Река, значит, есть, а моста-то нет! Тут Ванеч­
ка и говорит мне:
— Это ничего, иди за мной!
И вот слушай, братва. Пошел он по воде. А я, от блуж­
даний уставший, смотрю на это, будто так и надо, да за ним
следом в сапожищах своих больших и грязнущих ступаю
на чистую воду, будто на блестящий паркет, и шкрабаю по
воде, как порядочный, будто всегда так хожу! Тяжеленный
я, грязный и нехороший, но вода меня держит, прозрачная
такая, а под нею рыбины такие на меня глазеют и со всей
реки ко мне сплываются.
А на другом берегу уж и народ собрался, нас встре­
чает...
Во какое было дело! Но недолго такие дела могут длить­
ся, потому что разные люди на свете живут и не могут они
снести такого беспорядка, чтоб люди по воде ходили. Ста­
ли Осипа с Машкой вызывать кой-куда, чтоб присматри­
вали за мальчишкой и не дозволяли ему делать то, что не
положено. А где у нас для простого народа что положено?
Нигде для нас ничего хорошего не положено. А с другой
стороны, закрутились вокруг Осипа всякие мордовороты
и захотели за Ванечкины чудеса свой навар с папаши сни­
мать. Ну что тут поделаешь, если встало наше семейство
всем поперек глотки? Как тут жить хорошим людям, если
вокруг беспредел?
Прознал про их беду один еврейский поп да и выпра­
вил Машке с Осипом документы, что они будто бы евреи.
Вот они в Израиль и намылились. Я евреям позавидовал,
но Осип мне говорит:
— Ой, не завидуй, Ваня! Опять бедные евреи крайни­
ми окажутся! Опять им беда и мировой позор!
И уехали они. А моя жизнь фешенебельная на этом
кончилась! Заквасил я пуще прежнего, даже к врачу хо­
дил. Но ничто мне не помогает, тоска заела! Да что я за че­

50

ловек такой, если Снегурочки у меня тают, а друзья в Из­
раиль намыливаются! Чего ни коснусь — все мимо денег!
Плохая у меня жизнь, скверная. И никто меня не оправ­
дывает. Относятся ко мне не как к честному саботажни­
ку, а как к какому-нибудь мытарю.

— Да успокойтесь вы, — сказал Адвокат. — Ни под ка­
кую статью вы не подходите.
— Да при чем тут статья, если я по жизни сам себя не
люблю. Мальчик Ваня только меня и любил, а без него
что же... — пригорюнился Дед Мороз, потом встряхнул­
ся, посмотрел с вопросом в очах: — А вот скажите вы мне,
чего это Осип в виду имел, когда евреев пожалел? Поче­
му это они опять какой-то там позор на себя приняли?

Никто не ответил Деду Морозу, снисходя к его дрему­
чести и оставляя в прежнем непонимании того, что он по­
терял.
Но встряхнулся Дед Мороз, принял свою рюмашку
портативную и обратился к Адвокату:
— А вы вот Адвокат, вы, может, дефективы какие
знаете?
— Дефективы? Что это... ах дефективы! Вы правы, точ­
нее не скажешь. Именно что дефективы. Люди нынче могут
такого наворотить, что это уж не детективы, а дефективы...
— Ну не так сказал, спутал, — опустил буйную голову
Дед Мороз.
— Были дефективы, — продолжал Адвокат. — Вот пря­
мо на днях. Один дефективный милиционер украл вещ­
док: пять кило шоколадных конфет. По семь пятьдесят за
килограмм, если по фантикам судить. Продал по трехе.
В итоге: две смерти и неудачная попытка самоубийства.
— Как так?
— А вот так! Конфетки-то были с транзитным герои­
ном. И теперь вот решайте: как квалифицировать? Воров­
ство, или непреднамеренное убийство, или профнепри­
годность, или дебилизм?
— К стенке, суку! — закричал Дед Мороз.

51

— Ох он бедняжка! — взвыла женщина с насморком.
— Правильно мыслите, мадам, — сказал Адвокат. —
Ведь к стенке-то, получается, и тех надо ставить, кто во­
рованное купил и своему дитятке дорогому принес. И бу­
дет виноватых больше, чем жертв. А кому это надо?
— Никогда ворованного не брал и брать не буду, — ска­
зал Рабочий Класс.
— Да?П — выкрикнул Дед Мороз. — А как тогда жи­
вешь?
— Молча.
Повисла неприятная тишина. Мы все думали над тем,
что рассказал Адвокат. Может, представляли последние
муки героиновых жертв.
— Вы нас так взбудоражили, — сказала молодая милая
женщина, — что просто обязаны рассказать что-нибудь
с хорошим концом.
— С хорошим концом?
- Нуда.
— Но ведь хороший конец... он ведь для кого-то пло­
хой, а?
— Детектив хочу! — взвыл Дед Мороз.
— Может, сойдемся на фантастике? — прищурился
Адвокат.
— Это можно!
— Ладно. Только тут, я так понял, свои правила? На­
звание надо? А мое название товарищ Хиппи украл. Ну
да ладно. Найдем похожее. Пусть будет:

КТО ВИНОВАТ?
Мечтал я стать сыщиком. Ловить бандитов и негодя­
ев. Пригвождать стальным взором, разоружать метким
словом.
Стал следователем. И вот... ловят меня бандиты и не­
годяи, пригвождают взором со слезой, разоружают чувст­
вительной соплей. То есть, если просто сказать, не следо­
ватель я, а тряпка половая.
Начальник у меня умный был. Ты, говорит, не тем за­
нялся, иди в адвокаты. Люди, говорит, рождаются либо

52

прокурорами, либо адвокатами. Беспристрастных судей
по духу — один на сто тысяч, а уж призванных адвока­
тов — и того меньше. А у тебя талант врожденный. Даю
тебе добро, и очисти нашу прокуратуру.
Послушался я его. В адвокаты пошел. Сто раз благо­
словил за это судьбу и тысячу раз проклял.
Первое мое дело... Ох и дельце было. Нанял меня не по­
терпевший, нет. Государство назначило. Сексуальное пре­
ступление. Удушение и изнасилование пятилетнего ре­
бенка. Клиент — прямо по Ломброзо, чтоб тому еще раз
сдохнуть со своей идиотской теорией.
Ну и несет этот тип все начистоту: как насиловал, как
убивал, чем заманил ребенка. А у меня одна мысль — пре­
до мной не человек. Единственный способ защиты —
в психлечебницу его укатать на всю оставшуюся жизнь.
После бесед с этим ублюдком я себя кипятком шпарил,
вот до чего тошно мне было. Однако... первое мое дело так
до суда и не дошло. Не дошло оно потому, что бывший на­
чальник мой (он это дело курировал) нашел другого пре­
ступника. И бечевочка на шее жертвы из того же мотка бе­
чевки, что обыск обнаружил, ну и другие улики.
Как же так? А вот так: мой тип самооговором занимал­
ся, а пентюх следователь проценты раскрываемости по­
вышал. Ну а старший мой товарищ усомнился, продол­
жал искать и нашел-таки настоящего преступника. Вот
уж тот был не типаж из Ломброзо, скорее мальчик из
«Плейбоя».
К чему я все это веду? Да к тому, что урок мне был дан
на всю жизнь. Главный урок и завет адвоката: а вдруг
предполагаемый преступник и впрямь не виноват?
Стоит он, маленький человек, перед несокрушимыми
городскими джунглями, и кажется ему, что все, кроме
него, живут красиво. Внешне он урод, или мама не воспи­
тывала, или ежедневные бытовые унижения свели с ума
(хотя зачастую сходить-то ему не с чего, он от рождения
головушкой скорбеет), но только пускается он во все тяж­
кие если не наяву, то в воображении. А на самом деле есть
он — нерожденный человек. Мой-то первый клиент ког­
да свихнулся? Как выяснилось, в далеком детстве. Пси­
хиатры докопались. Он ребенком червяка раздавил и с тех

53

пор чувствовал себя преступником. А тут в его микрорай­
оне такое преступление! Вот и пошел он верноподданни­
чески сдаваться, да еще, как в том анекдоте, и веревочку
с собой захватил, чтоб его повесили уж заодно.
В общем, после первого дела что-то такое я пережил,
после чего и жить-то дальше невмочь. Понимаете, начал
я сливаться с преступниками. Среди моих коллег счита­
лось, что я, видите ли, люблю такие дела, как первое!
Люблю! Мне сорок три года, а девушки место в транспор­
те уступают. Вот до чего меня эта любовь довела. А тут
еще окружающие...
Что такое адвокат, народ знает понаслышке. Ну, види­
мо, чем-то вроде бандита узаконенного большинство ме­
ня считает. Защищаю выродков и гребу деньги лопатой.
А какие деньги у моих клиентов?
В зале суда на меня бросаются, до трамвайной останов­
ки бегу как заяц, озираясь. Ужас! Да и товарищи, друзья,
близкие... Требуют: расскажи да расскажи! А как расска­
жешь — считай, дружбе конец.
Стал я одинок. Нелюбим. Пить, конечно, пробовал,
но это не мое. То есть ну совсем тряпкой становлюсь — по
телефону всем подряд названиваю и оправдываюсь, буд­
то чужие преступления на мне лежат. Да и по ночам все
эти преступления мне снятся, где в главной роли, в роли
преступника, — я сам.
А и кто, если не я?‘Кто ответит за падший народ, если
не тот, у кого есть душа, не тот, кто грамотен, не тот, кто
книжки читает? Не тот, у кого совесть есть?
Бессовестному легко, потому что он, жизнь прожив,
ни одного грешка за собой не числит. Врет, передергива­
ет, но закон не нарушает, вернее, не попадается — вот он
и прав. Нравственное чувство у него очень приблизитель­
ное, абстрактное. От себя такой человек требует по ми­
нимуму, а от других — по максимуму. Вот он-то и призы­
вает всех сажать, всех стрелять. Вот он-то доносы и пишет,
он-то деньги несуществующие в моем кармане считает.
В общем, есть он тот самый тип, который беззаконием
сформировался.
Однако кое-кто и у меня завелся. Молодняк там раз­
ный. Битый, пуганый, леченый-калеченый, из дому вы­

54

гнанный, обществом отвергнутый. Защищаю их по­
маленьку, известен среди них стал, бегут они чуть
что ко мне.
И вот один раз сижу это я дома... Вдруг звонок. Откры­
ваю: парень передо мной стоит. Модный такой. Стрижка
огурцом, в стиле ретро, зато длинный чуб волной лежит.
Портки, тоже в стиле ретро, широченные. И уж совсем
визг — «москвичка», как в конце сороковых — в начале
пятидесятых: комбинированная, как бы из двух брюк из­
ношенных. Черное с серым. Раньше от бедности матери
нам такое шили. А теперь — мода. Имитирует эта мода
бедность, значит.
Ну, проходит он. Знакомимся. Тезка мой оказался, то­
же Петром зовут. Говорит мне, что зашел он по делу, од­
нако дела не говорит. Все больше меня о работе моей да
о заработках выспрашивает. Ну я ему то же самое, что вам
сейчас, говорю. Он слушал, слушал да в конце концов
и оборвал меня.
— Так что же, — говорит, — по-вашему, все преступни­
ки — сумасшедшие?
— Не все. Но очень многие. Разве так уж естественно
мы живем, чтоб рассудок не потерять? — говорю я ему. —
И потом, может, вместо милиции нужно психологам рабо­
ту дать? Ведь этих психологов безработных — как собак
нерезаных, миллион. В кочегарках после университета си­
дят. Спиваются, вешаются от невостребованности, в то
время как именно они могли бы многое сделать. В разви­
том обществе с детского сада за человеком приглядывают.
Тут он взорвался.
— Какая же ты тля, — говорит, — тля ты безмозглая
и сопливая! Доброхот ты хренов! Больных, увечных
и преступников спасаешь, а здоровых тем самым губишь!
— Да уж не ты ли здоровый?!! — кричу я. — Ты, если
морду отъел, да штаны модные напялил, да под мальчика
моего поколения канаешь, так ты и прав?
— Я понимаю, если б ты хоть деньги за это брал, — не
слушает он меня. — А вот так, за здорово живешь, осо­
знанно подонков выручать! Болезни им выдумывать,
от вышки спасать! Да это такие, как ты, дурдом из мира
сделали. Да в древней Спарте...

55

— Фашист ты! — совсем уж не выдерживаю я.
Реакция на это оскорбление была страшная. Ну такая
реакция, будто пацан вместе с чубом своим и «москвич­
кой» в каком-нибудь там ретро-кооперативе и мироощу­
щение приобрел. То есть оскорбился он так, как тепереш­
ние мальчики на слово «фашист» не оскорбятся. Тепереш­
ние, они могут и в «нациков» поиграть, для них фашисты —
чужая боль, что-то дальнее, приблизительное.
— Ты меня словами-то не стращай, — шипит он, побе­
лев от гнева. — Ох, знал бы... Знал бы я, что так будет...
Да я бы сам повесился, чтоб до этого не дойти!!!
И такое отчаяние в его словах, такая вера в свою пра­
воту, что я растерялся. И злость моя прошла.
— Петя, мальчик, — говорю я ему, — ты в корне не
прав. Не адвокаты свели мир с ума, а палачи. Не врачи,
а полицейские. Спутал ты все, Петя. И с денежным во­
просом путаешь. За свою человечность платят, а не по­
лучают.
Сидел он долго, нагнув голову. Думал, думал, а потом
встал и сказал:
— Ладно. Не повешусь. Живи.
— Да ты-то тут при чем? При чем ты в моей жизни?
Он усмехнулся. Расстегнул молнию на «москвичке»,
отогнул воротник. Там, на изнанке, был ржавый след от
утюга. Насквозь «москвичку» не прожгло — материал
плотный, толстый. И узнал я...

— Это была ваша «москвичка»!!! — закричал мой Болваша.
— Да, — сказал Адвокат.
— А этот Петя был вами, только молодым? — спросил
Болваша.
- Да.
— Тут должен быть какой-то смысл! — сказал Рабочий
Класс.
— Нету никакого смысла, — разочарованно махнул ру­
кой Дед Мороз, не получивший своего «дефектива».
— А я знаю смысл, — сказал Хиппи. — Он, наверное,
заключается в том, что вы сумели дать отчет себе самому?

56

— Да. Сумел.
— Ну а после этого? Как вы чувствовали себя по­
сле этого? — спросила приятным голосом милая жен­
щина.
— После этого мне стало легче, — спокойно сказал Ад­
вокат. — После этого мне некого было страшиться. Ведь
никого так не боишься, как себя самого.
— Да, — согласился Рабочий Класс. — Главное — лад
с самим собой. Но не только... Потому что откуда я знаю,
кто такой я? А может, я — это моя бабка, дядя, вот эта со­
сна, вон та река, вон та береза...
— А мы ее топором! — заржал Дед Мороз.
Рабочий смерил его взглядом:
— Да. Ты — можешь. Века идут, а народ все такой же тем­
ный и ахинейный... Песни-то у нас — и то, сами послушайте:

Некому березку заломати,
Некому кудрявую сломати...
А зачем ее заламывать? Кому она мешает, что растет?
— Папаша, посторонись со своей экологией, не клику­
шествуй, — сказал такой толстый, мясной, в небесно-го­
лубом переливающемся костюме, человек. Богатый, ви­
димо, раз в таком костюме за грибами ездит.
— Это его масоны подкупили, — ядовито пошутил Ад­
вокат.
— Во-во, всякие вшивики и масоны. Кликушествуют:
то не строй дамбу, то не ломай какие-то там домишки. А я
говорю — домишки сломаем, дамбу построим. И все у нас
будет первое в мире.
— Первое часто оказывается последним, — злобно
хмыкнул Рабочий Класс.
— Тебя не спросим, — сказал богатый мясник, или офи­
циант, или кто он там. — Знаю только, что я за искорене­
ние баб. А то ходят между нами, соблазняют...
Он вальяжно растянулся на раздутом резиновом мат­
расе, сам слился с ним, тоже будто он резиновый, пищей
и выпивкой накаченный, одеколоном прилитый.
— Вот я про одну знаю так знаю!
— И расскажи, — донеслось. — Только чтоб с названи­
ем было.

57

— Будет вам и название, — он поправил красное ме­
таллическое сердечко, приколотое к жирному колену. —
И такое название... А вот какое:

МОРКОВОЧКА
Давно это было, а когда было — какое значение... Мо­
жет, когда я на почте служил ямщиком. Да, был молод,
имел я силенку. А пуще всего, как вы знаете, я в селении
одном любил о ту пору девчонку. Шутка. Ну и думал, что
девчонка как девчонка.
Конечно, у меня тоже не все в порядке было, не буду
хвастать. Дома — целая постель жены и целая кухня те­
щиных воплей:
— Диета! Три пшеничных зерна с утра! На обед — ба­
нан! На ужин — орех!
Однако, если терпел я жену и тещу, то уж знал, что де­
лал. Теща у меня в райсовете жилплощадью ведала. То­
гда. Пока не попалась, старая калоша. Хорошо, что успела
на нас дачу и машину записать, а так бы у нее все оттяпа­
ли. У нее и так много чего оттяпали. Что она меня в люди
вывела? За это спасибо ей сказать? Так это она ради сво­
ей дочки, стервы толстой. Да. Толстая. Пятый год на пя­
том месяце. Терпеть не могу толстых. У меня толщина от
забот, а у нее от безделья. Будут тут заботы, когда теща ме­
ня к дамбе пристроила. А до дамбы я стройный был. Хоть
и халдеем работал. Но халдеем я был непростым. С выс­
шим образованием. Там, в кабаке, я себе жену и надыбал.
Она часто по кабакам ходила.
Ну и вот...
А тут эта девчонка. Всплыла совершенно неожиданно.
И все, значит, на тему дамбы. Зачем, дескать, ее строить. Ге­
патит нас всех пожрет. Или там СПИД. Я ей поддакиваю, —
красивая девчонка, тоненькая такая. Знаете... м... ам... на ко­
стях мясо слаще. Сладе-ень-кая девчоночка. И не только что
с виду она прозрачная, но и так... душой, что ли. Понра­
виться ей — пара пустых. Она-то все удивляется, откуда мы
так одинаково обо всем думаем, а я себе хихикаю. Хотела б
знать, что я на самом деле думаю, — меньше бы болтала,

58

больше бы слушала. А так — соловьем заливается, а потом
удивляется, почему я во всем с ней согласен. Ну во всем со­
гласен. И насчет дамбы, и насчет прочих беспорядков.
Я человек обстоятельный, дела не тороплю. На это она,
видимо, и клюнула. Уж гляжу — созрела моя Морковоч­
ка (я ее Морковочкой звал) и вот-вот шинковать ее надо.
Но встает вопрос — где? Дома у меня нельзя. Зато га­
раж — во! Дворец. С баром-рестораном, с шашлычницейшампурницей, с матрасами резиновыми и поролоновы­
ми — грешен, но люблю полежать. Зачем ходить, если мож­
но сидеть, зачем сидеть, если можно лежать? Шутка.
Но девчонке, однако, надо что-то наплести.
Ну, наплел я про то, что ключ от своей холостяцкой
квартиры потерял, а теперь его очень долго делать надо.
Кольцо супружеское, разумеется, у меня не на пальце,
а в кармане. Шутка.
— Зайдем, — говорю, — ко мне в гараж... Я тебе види­
ки покажу. Страшно — аж жуть. Там мертвяки из могил
встали и за живыми гоняются.
Пошла со мной Морковочка, куда денешься. Она этих
видиков отродясь не видела. А тут еще бесплатно. Зака­
тил я ей бал на две персоны. Все как в лучших домах. Од­
но только плохо — не пьет она. А с трезвой девицей спра­
виться тяжеловато. Забыл я только, что она вроде как
другое поколение, а у них эти дела проще поставлены.
— Знаете, — говорит мне Морковочка моя, — либо ви­
но, либо секс.
Ну, я себе на ус мотаю, что совсем она не дура и пре­
красно понимает, что достигли наши с ней отношения
полного апогея. Шутка.
И уж до того она мне понравилась, что я сам себя пре­
взошел. Боялся только, что теперь она про женитьбу пы­
тать начнет. А она — ништяк!
— Вы, наверное, — говорит, — думаете, что я теперь
должна, как порядочный человек, за вас замуж идти, но я
к этому как-то не готова. У меня слишком много обяза­
тельств перед обществом.
Во загнула!
Ну ладно, мне же лучше. Я — весь внимание и обаяние.
А когда я особенно обаятельный — я особенно пью и кушаю.

59

Вот я все и выпил и скушал. И еще хочется. Как подумаю
о знакомом директоре кабака — слюнки текут. С другой
стороны — Морковочку отпускать не хочется.
Ладно, думаю, запру ее снаружи на предмет тещи, а сам
за топливом сбегаю. Авось у меня с ней еще что получит­
ся. Шутка.
Уходя, я ей видик включил. Пускай на мертвяков поужасается.
Ну, захожу в свой кабак. А там все наши. И половина
моя там же находится. Ладно, думаю, посижу с ними, а по­
том как бы в сортир выйду — а сам к Морковочке.
Но, как говорится, человек предполагает, а свинья рас­
полагает. Шутка. Кушал я, кушал да и накушался. Так на­
кушался, что пришлось «скорую» вызывать. Эти врачи-то,
подонки те еще — не в ихней компетенции, видите ли. Все
пытались меня на хмелеуборочную сдать, но жена откупи­
ла. Откупила она меня, домой повезла.
А у меня в башке Морковочка застряла. Только я ее по­
чему-то с женой спутал. Ну и понес я всякую ересь.
— Морковочка, — говорю, — вот мы и опять вместе.
А жена что? Ее как ни назови — только в печку не
ставь. Если «птичка» или «рубка», то почему же не «мор­
ковочка»?
Силы во мне несусветные проснулись. Всю ночь рабо­
тал, как папа Карло. Шутка. (Это с той именно ночи и сы­
нок у нас появился, хороший мальчик, только головка
у него квадратная, вылитый Буратино, даже когда хо­
дит — поскрипывает, чурочка.)
Ну а на следующий день бюллетень взял, бутылку ко­
ньяку врачихе поставил, вот она мне и написала ОРЗ.
А может, я и правда заболел? Лежу, тоскую. На еду и пи­
тье смотреть не могу, а уж на баб тем паче.
К вечеру только и разгулялся. Друг ко мне пришел, вис­
ки «Белая лошадь» принес (у, отрава!). Но дело со здоровь­
ем кой-как поправилось. Шутка! А дружок ко мне не за про­
сто так пришел — ему машина нужна была, свою на профи­
лактику поставил. Сказал он мне про машину — будто
в голове у меня что-то промелькнуло, но тут же и угасло.
Однако на следующий день выполз я кое-как, доверен­
ность написал, и потопали мы с ним за машиной.

60

Ну, подходим к гаражу. Ничего понять не могу. Все га­
ражи как гаражи, а мой ходуном ходит — крики из него,
будто кого режут, вопли, хрипы и звон кувалды. Дружок
мой, вроде меня — тоже с бодуна, испугался.
Однако стали мы с ним плечо к плечу и дверь откры­
ли. Дружок глядь в гараж — и долой с копыт. Это он мерт­
вяков в саванах испугался. Ну шутка! Честно говоря, я то­
же поначалу испугался, да потом все вспомнил. И про ви­
дик, и про Морковочку.
Только она на деле не Морковочкой оказалась. Она та­
ким оказалась, что сказать стыдно. Каратистка! Нет, вы
подумайте! Разве это женственно, разве это прилично —
каратисткой оказаться?
И много еще чего оказалось. Оказалось, «восьмерку»
мою она кувалдой расшандарахала, а на глазах уже у ме­
ня — и видик. Ребром ладони, как у каратистов принято.
А потом как крикнет: «Хэй» — или что-то там другое, как
подпрыгнет, как заедет мне пяткой в подбородок — и бы­
ла такова.
Ну нет, думаю, не на того нарвалась. И пошел я в суд
с заявлением. Имя ее и адрес я примерно знал, а уж ос­
тальное нетрудно было вычислить.
Потом много судов было.
Но какие нынче суды! Я, конечно, не лыком шит, я
взятки тоже давал. Но, видимо, она вперед успела, пото­
му что у меня взяток никто брать не стал, а это положе­
ние, признайтесь, неестественное.
На суде, вместо того чтоб о деле говорить, все только но­
тации мне читали и хихикали. Будто это не ее, а меня су­
дить надо. Я им про имущество, а они про забывание оду­
шевленного предмета в герметически закупоренном поме­
щении со включенной телесетью, от которой жара еще хуже
и невыносимей поднимается. (Выключить видик Морко­
вочка не смогла, он новой марки, невыключающийся.)
Я им про погубленное имущество, а они мне лирику —
про чувства там всякие и порядочность человеческую. Ка­
кая порядочность? Что за порядочность? Вы ее видали,
что ли?
В общем, идет суд за судом, не только весь микрорай­
он, но и район, но и город уже в мое дело втюхался, будто

61

делать им всем нечего, однако каждый раз так получает­
ся, что будто бы я виноватый, а она как будто бы правая.
Состояние эффекта у нее (и что это за состояние эффек­
та?), помещение герметически запертое, мертвяки из ви­
дика лезут... Ну прямо сирота она у них казанская полу­
чается. Ну и шутка!
Но я свое дело знаю. Вы — суд. А я — пересуд. Да и, ес­
ли честно, привык я к судам-то. Видеть ее хотел. Слабость
такая. Шутка.
И вот на двенадцатом суде-пересуде приуныла моя
Морковочка. Какая-то она вся не такая стала. Ну приуны­
ла. А там все мочало — начинай сначала. Про эффект,
про чувство, про порядочность.
В судебном зале швабра такая стояла. И вот когда да­
ли Морковочке слово, она так безнадежно рукой махну­
ла, к швабре шагнула, села на нее верхом и...
Да, открылись настежь окна, и она эдак спокойно в эти
окна на швабре и выпорхнула.
Вот тут уж суд и публика сами пришли в состояние эф­
фекта — ведьму проморгали.
С тех пор никто ее больше не видел, рыжее отродье.
А теща мне новую машину купила — «девятку». Толь­
ко это она купила — и тоже пропала, тоже никто ее боль­
ше не видел.
А вы говорите — бабы...
Но вот если б Морковочка... ведьмочка моя... Я бы ее
простил. Поставил бы на коленочки, а потом поднял
и простил. Шутка.

Присутствующее общество только хотело обсудить рас­
сказ толстого-резинового с металлическим сердечком на
жирном колене, как тот повернулся спиной к обществу и за­
храпел на своем резиновом матрасе. Как выяснилось, на зад­
нице у него тоже были тут и там приляпаны сердечки.
Мы все долго сидели и рассуждали: что бы эти сердеч­
ки значили?
Рабочий Класс думал, думал, потом голос подал:
— Это, — говорит, — наверное, потому, что он к ка­
кому-нибудь обществу принадлежит. С сердцем на зад­

62

нице. Сейчас много обществ. Почему б не сердце на
заднице...
— Да, — задумчиво сказал серьезный такой, очкастый
мужчина. — Обжорство, пьянство — дело дрянь. Но я, как
специалист, подхожу к этому делу серьезней.
— А кто ты такой? — агрессивно спросил мужчину Дед
Мороз.
— Вот я-то тебя помню, а ты меня, бессовестный, по­
забыл.
С Дедом Морозом сделалась истерика, он заговорил
чуть ли не бабьим голоском:
— Ой, Иван Никифорович, да кого же это я вижу! Да
как же я мог-то! Садитесь поближе к огоньку, Иван Ни­
кифорович, не обожгитесь только. Ой, уголечек на вас
упал. Ой, зольца, простите за выражение, вас запачкала.
И завертелся Дед Мороз вокруг никому не известного
Ивана Никифоровича, начал пылинки с него сдувать, кар­
тошку печеную для него голыми руками из огня доста­
вать. Нам всем прямо не терпелось узнать, что это за Иван
Никифорович важный такой, но боялись мы даже спра­
шивать — вдруг гордый, вдруг не ответит.
Но он сам заговорил:
— Ой, Крылов, Крылов, — это он Деду Морозу. — Брак
ты мой воплощенный.
— Да нет, что вы, Иван Никифорович. Вы не винова­
ты. Это жизнь такая. Про меня вы и сами знаете, что я са­
мородок. Считай, что поэт. А поэты — они все зеленозмийники.
— Да откуда ты взял? — взревел Иван Никифорович.
— Доля у нас злая... Судьба-мачеха...
— А у меня — мать родная, да? А я, между прочим, во­
обще детдомовский... Тьфу, отзынь от меня, Крылов. За­
молкни. Отзынь.
— Вы, может, рассказать что-то после этого пузатого
хотели? — спросил мой храбрый Болваша.
— А? Да... Только вроде как не по теме получается.
Я, видите ли, врач-нарколог. И история моя...
— А название? — закричали собравшиеся у костра.
— Название... Название будет... вот какое!

63

РОССИЯ-РОДИНА СЛОНОВ
Я, видите ли, врач-нарколог... Смею надеяться — непло­
хой врач. Больных своих люблю. На том стою. Если я их
любить не буду — то кто же? Разве что добрый милицио­
нер по их душу найдется и в трудный жизненный период
соберет их, соколиков лежачих, и сложит до поры в надеж­
ное место. Пьяницы — люди порченые, но они ведь люди.
Вот товарищ Адвокат меня поймет: клиент у нас один.
И если мы что должны уметь — так это жалеть.
Помню, студентом я был. На психиатра определился.
Мечтал Бехтеревым стать. И вдруг — любовь у меня. Вот
тут товарищ Хиппи рассказывал про свою Ксюшу — и я
его понимал. Ну каждое буквально слово.
Моя Лизочка ни наркоманкой, ни пьяницей не была,
однако... Что-то такое в ней было раздерганное, неуверен­
ное, больное, что исходил я жалостью.
Помню, решил я раз летом квасу выпить. А квасной ла­
рек, вкупе с тремя пивными, ну буквально в центре горо­
да, только чуть на задворках. Утро раннее. Ларьки тогда
рано открывались. И вот течет к этим ларькам толпа, как
к церкви. Причем не просто толпа. А толпа убогих. Тря­
сутся, колотятся, то в стаи сбиваются, то разлетаются, как
жухлые, грязные осенние листья.
Выпили по первой. Вроде отошли. Сами на себя и то­
варищей по несчастью удивляются: живы, что ли? Ин­
фантильный народ — только что умирал, и вот уже весе­
лья требует. Раздались крики:
— Авдотью! Авдотью!
— Счас сходим!
И вот ведут Авдотью. Вместо лица — синяя маска, но­
ги как у слона, идти не может. Ведут ее, за ней двое ска­
мейку несут. Третий — баян. Четвертый в кружку пива
половину своей кровной маленькой выливает, Авдотье
подносит.
Сидит она, смурная. Потом приходит в себя.
— Подними-и-те мне веки, — страшно так, как Вий, го­
ворит Авдотья.
Но веки ей поднять никак невозможно. Какая-то ма­
ленькая кокетливая пьянчужка, на тонких ножках, но за­

64

то с накрашенным ротиком, становится за Авдотьей, го­
лову ей назад откидывает.
И тусклые взгляды с синей маски обводят толпу.
— Играй, Авдотья. Левониху играй.
И Авдотья начинает играть.
Сизоносые, нетвердые на ногах алкаши и алкашки, по­
сверкивая голубенькими от пьянки глазками, кое-как
сцепляются под ручонки и крутятся, крутятся, развевая
вокруг себя дух многомесячного алкоголя и неприлично
яркие, вышедшие из моды обноски. Бушует вся площад­
ка о четырех ларьках (один с квасом, я там стою), потом
этот праздник выливается, как подтеки помоев, уже на
мостовые. Не было мастера заснять это шоу.
Ну, тут, как водится, наряд милиции в количестве двух
человек. По-свойски говорят что-то веселящимся-іуляющим, однако не берут никого — что их брать I
Через пять минут — чинный порядок. И только Авдо­
тья сидит над баяном. Забыли о ней. А через дорогу бе­
жит девушка. Моя Лизонька.
— Мама, пойдем домой! Мамочка, пойдем домой!
Я теперь думаю так: если человек способен полюбить
женщину, то он на многое способен.
Вот так я и стал наркологом. Авдотью, тещу свою, ко­
нечно, не вылечил. Поздненько. Но, думаю, именно ей
на Страшном суде оправдание найдется: бежала из де­
ревни от голода, потом блокада, потом Синявинские бо­
лота, потом ребенок без отца, легкие застуженные, му­
жиков нет...
И вот, леча других, стал я думать: а может, и у них так?
Зачем врачом называться, если не жалеешь?.. Хотя есть
всякие...
Рассказать-то я про другое хотел...
Был у меня один пациент. Фамилии называть не буду.
Назову так, как все его звали. А звали его Портной. (По
профессии он был портной. Суперпортной.) И вот случа­
лось с ним постоянно нечто. (Он мне об этом только уже
после катастрофы рассказал.)
Шил Портной хорошо. Хорошо — не то слово. И с вы­
думкой, и с фантазией, и главное — недорого. Нежадный
он был, а уж таких портных поискать.
3

А. Драбкина

65

— Много заработаю, Иван Никифорович, все пропью.
Душу загублю. Нельзя.
А процесс его рабочий так происходил.
Раскладывал он на столе материал, а рядом злодейку
с наклейкой ставил. Ну, раскроит — рюмочку выпьет. Пер­
вый шовчик сделает — рюмочку выпьет. Ясное дело: после
третьей рюмочки качество продукции у него падает.
И тогда появляется черт. Именно что черт. Вернее, так,
чертик. Зелененький и маленький. Однако серьезный. Ты
бы, говорит, вот этот шовчик распорол и снова здороворовненько сшил, а то выпить больше я тебе не дам —
и хвать бутылку.
Ну, Портной послушно шовчик порет, заново сшивает.
Полчаса через холстину утюгом гладит. Так они обычно
на пару и работали. Хорошо работали. Но настал тот ужас­
ный день, потому что сколь веревочка ни вейся...
В общем, повздорили черт с Портным. Портной отка­
зался пороть кривой шов. Отказался — и все тут. А чер­
тик по этому случаю очередную рюмку ему не наливает.
Носится с бутылкой по всей мастерской, язык показыва­
ет, а выпить не дает. А потом совсем оборзел этот чер­
тик — прыг в окно и на дереве устроился. Сидит на ветке,
ножками болтает и бутылкой дразнится.
Такого издевательства Портной вынести не мог. Сига­
нул в окно на дерево. Этаж был высокий, но Портной от
злости не на землю, а на дерево вылетел. (И чего не быва­
ет с пьяными!) А там уж падать безопасней. В общем, жив
остался. И тогда ко мне пришел.
— Чего раньше не обращались? — спрашиваю я Порт­
ного.
— Раньше я совести не терял...
— Больны вы, галлюцинации у вас давно.
— Это не галлюцинации, — говорит, — это совесть бы­
ла. А как рюмашка мне дороже дела стала — все, считай,
совесть потерял. За это и получил.
Ну, лечился он у меня. Честно лечился. Все муки ад­
ские прошел. Не пьет. Даже не курит. Однако невеселый
он стал.
— Чего такой невеселый? — спрашиваю я его (мы
с ним уже на «ты»).

66

— Да так, — говорит, — жизнь скучная. Работа скучная.
Материалы в магазине разве что на приютских детей про­
даются: скучные, сирые, а если не скучные и не сирые,
то такие яркие — надеть неприлично. Или одинаковые.
Или дорогие. Порядочный человек разве что на дочкину
свадьбу раз в жизни такое купить может. А на шлюх
шить — совесть не позволяет.
— Ну, — утешаю я его, — скоро все хорошо с легкой
промышленностью будет. Будут материалы, все будет...
— Ничего не будет, — говорит он мне, — их и так слиш­
ком много есть, нового долго не дождешься.
— Пессимист ты...
— Никакой я не пессимист. Я портной. Ну, будут ма­
териалы, выдумаю я модели, понашью платьев... А куда
в них приличным людям ходить? Вот ты сам, Иван Ни­
кифорович, когда в последний раз в кабаке был?
— Семь лет назад. У друга после защиты. И до этого
лет десять не ходил.
— То-то и оно-то. И все порядочные люди так. Зачем
им нарядные платья, если после девяти вечера порядоч­
ному человеку и пойти некуда? В театре шлюхи и торго­
вая мафия сидят, в кабаке — то же самое.
— Ну, в театр все-таки и нормальные люди попадают.
— На галерке в красивом платье да в модельных ту­
фельках не потопчешься. Теперь и в театр чуть ли не
в валенках хорошим тоном считается. Ох, скучно. А глав­
ное, темно-то как... особенно зимами. Город темный, про­
сторный, гулкий... И вот знаешь, что я, Иван Никифоро­
вич, думаю... — У Портного безумием сверкнули глаза. —
Я так думаю, что, кроме этой зимней темени, ничего на
свете нет...
— Загнул ты! Что, телевизор не смотришь?
— Смотрю. И вот что думаю: там, в телевизоре, галлю­
цинации. Вот ты моего зелененького чертенка этим сло­
вом называл, а по-моему, так в телевизоре, особенно
в цветном, — все видения. И знаешь что, — он ворова­
то покосился по сторонам, — нет никаких других стран.
Ни пальм, ни ананасов, ни морей — это все выдум­
ка. На весь мир есть одна Россия. Россия — родина сло­
нов. И пальм. Видал, в ресторанах пальмы? Ветер кругом

67

свищет — а там пальмы. Вот это и есть Россия. Темень,
мрак, мороз, а где-то посредине — кабак. И там — обязатель­
но пальма. И слон. А больше — ничего. Даже жрать нечего.
— Уж не хочешь ли ты за границу мотануть?
— Нету заграницы. Есть Россия — родина слонов. Есть
русские бабы, такие же, впрочем, как и другие бабы. Им
бальных платьев хочется. Вот пошьет она бальное платье,
подруг соберет полюбоваться и — в шкаф его, на веки веч­
ные, аминь.
— Да брось ты, Портной, вон на улице хорошо одетые
женщины ходят...
— А я их не вижу. Я вижу плохо одетых. Видимо, все
мне нынче мрачно и задумчиво. И пойти некуда. Чтобы по­
сле девяти, когда еще спать рано... Чтоб светло, многолюд­
но, недорого, кофе без соды, без музыки этой молодежной.
Хотя, не думаю я, что эта музыка молодежная. Разве что за
счет громкости так считается... И вот думаю я: как бы нам
эту темень разогнать, этот вечный подвал разгромить, это
подземелье... Ты читал «Дети подземелья»? Я читал. Еще
в школе. И с тех пор скучно мне и тошно. Ну не пью я. Друг
мой чертик пропал. А все равно — один черт — скучно.
И как ты, друг любезный, от этого меня вылечишь? От тем­
ноты, тоски, от одиночества?
— Уж не думаешь ли ты, — говорю, — что там у них
людям не одиноко?
— А про них я вообще ничего не думаю. Они для ме­
ня — карта географическая. А родина слонов — Россия.
Единственная, любимая, темная.
И поник он буйной головой, и тоска меня взяла. Понял
я, почему он пил, но не очень понял, зачем я его лечил,
вернее, могу ли я один такую тоску вылечить? Да и само­
го меня тоска взяла. Где, думаю, отдых простому челове­
ку, где ему покоя и сил набраться? Для себя нашел. На­
шел для себя. Грибником стал. Хотел и Портного своего
пристроить к этому делу, а он... повесился...

— Тьфу ты! — сказал старый Рабочий Класс. — Ты,
доктор, совсем мне душу разбередил. Не-а, я не повешусь,
однако других людей тоже жалко. Мне эти грибы — тьфу

68

на них, не ем я их. Но хоть по лесу пройтись, свою долю
счастья получить. Пусть оно подменное, грибное, а все же
счастье... Не только же у станка, а?
— Это конечно, — сказал Адвокат. — Уж скорей береза
и рябина наши родственники, но никак не волочильный
стан. И не сварочный аппарат. Хоть и долбили нам, что мы
живем лишь для такой работы. Жалко тех, кто в это пове­
рил. Да и не поверил никто. Так, для простоты обращения
смысл копейкой подменили. И получилась не жизнь, а доживание. Вон как у этого резинового...
Все посмотрели в сторону уснувшего резинового и сде­
лали это вовремя. Под ним уже тлел и вонял матрас. Сам
резиновый, однако, не проснулся. Он чмокал губами
и шептал: «Морковочка». Сложили его спешно на рюкза­
ки, закидали ветками.
— Вот ведь точно знаю, что это не он, а как похож, —
сказал худенький человек в очках.
— Кто похож? На кого похож?
— Да этот... который сердца на заднице носит...
— И на кого похож?
— А это уж целая история.
— Давай историю, чего там...
— Давай, не тяни... Только с заглавием.
— Заглавие? А черт его знает... Во, придумал! По
Фолкнеру название:

ОСОБНЯК
Звали его Викеша, и был он мне двоюродный брат. Од­
ногодки мы были. В одной квартире жили, в одной шко­
ле вместе учились, потом в институте. Была у него мать
и еще два брата и сестра. Отец умер. Пенсия у матери, ко­
торая вырастила четверых детей, сами знаете какая...
А она была еще женщина не старая, нуждающаяся.
Конечно, пока жив был отец, они всех детей по техни­
кумам да институтам распихали, женили, замуж выдали.
Ну, те-то трое от нее как бы и отрезались. У самих де­
ти, самим не хватает. А Викеша женился неудачно, раз­
велся, да горькая инженерная сотня с копейками первые

69

сто лет после окончания института, чего уж тут... Но
именно он-то и понимал мать, и жалел ее. Чуть какую
премию получит — все ей несет, все для нее. Она на него
нарадоваться не могла. Ну и сама, конечно, насчет рабо­
ты шустрила. С детьми чужими нянчилась, как с родны­
ми, да попутно еще кой-чего кой-кому делала. В общем,
работящая женщина.
Так они с Викешей кое-как и кувыркались. Да и я так
жил, чего уж. Тогда мы с ним поняли, что в этом мире чтото не так. Были мы хорошими учениками в школе, полу­
чили по красному диплому в институте. Распределились
по специальности, оба остались в Ленинграде. И что же?
Что же вдруг стало выясняться? Наши однокурсники,
от которых в свое время даже город Наплеванск отказал­
ся, почему-то оказались в наших конторах начальниками.
Одни степеней нахватали, другие и без степеней припе­
ваючи живут. Парадокс.
Пришла в нашу контору новая японская ЭВМ. Зало­
жил я в нее наши с Викешей данные и поставил перед ма­
шиной вопрос ребром: как нам жить? Машина долго пых­
тела, бухтела, работала, а потом выдала очень короткий
вариант: «Пошли вон, идиоты, а то включу защиту от ду­
раков!»
Поделились мы с одним бывшим двоечником, а теперь
нашим начальником, своей бедой. А он говорит:
— А мускулы ваши на что?
Вообще-то, мускулы как раз у него были. Его за муску­
лы и в институт взяли, он борец был. У нас с Викешей му­
скулов не было. Однако мужики мы или кто? А советчик
наш как раз бригаду по сплаву леса сколачивал.
— Прекрасный будет отпуск, — говорил нам этот Ди­
муля.
Ну, поехали мы на Чусовую. Димуля руководил, а мы,
тридцать тщедушных гавриков, плоты гоняли. Хорошо
заработали. Мы с Викешей тыщи по полторы, Димуля —
тыщ пять, соответственно.
Вот так несколько лет мы и пробивались. Здоро­
венькие стали, почти богатенькие. Я за эти несколько лет
в жизни огляделся, кое-что понял, а потому осторож­
ным каким-то стал, самому противно. Викеша... Жгли

70

ему деньги карман — вот и все. А в таких случаях появля­
ется женщина...
Нет, не Ева, не Морковочка, не Снегурочка, а так... ка­
кая-нибудь Клеопатра, например. Да, вы замечали, что че­
ловеческое имя — оно не просто так?
На кой хрен в России, родине слонов, как говорил по­
койный Портной, завестись Клеопатре? Раньше еще мож­
но было на святцы свернуть, но сейчас-то называют не по
святцам. А значит это, что таким именем родители ее на
шикарную жизнь запланировали. Она еще лежит, пеленки
пачкает — а уже Клеопатра. В детском саду тоже — все Оли
да Маши, а она — Клеопатра. Ничего не пьет, кроме раство­
ренных бриллиантов, и ничего не носит, кроме самых до­
рогих звериных шкур.
Мордаха у ней была, не спорю, но головы — увы! — не
было. Иначе б не втемяшилось ей Викешу за Ротшильда
принять. А она приняла, да и просчиталась. До того про­
считалась, что не только замуж за него пошла, но и рожать
надумала. Клеопатры не очень любят детей, но рожать —
почему нет? — все не на работу ходить. Ну ладно, ребен­
ка — бабке, а с деньгами-то как быть? Деньги-то кончи­
лись. Сплавные на такси проездили, а наша с Викешей
зарплата — я уж говорил о ней.
И вот тогда папаша Клеопатры вызывает зятька к себе
и говорит:
— Вот что, чудила из Тагила, раз уж ты мою Клепку на
себя взвалил...
— Как «взвалил»? — благородно возмущается Вике­
ша. — Я ее люблю.
— А так. Взвалил. Я человек прямой и никого покры­
вать не намерен. Хошь знать правду — приезжай с ней
вместе к нам на дачу. А у нас там сауна, смекаешь?
— А чего я должен смекать? — не понимает Викеша.
Однако жене просьбу ее папаши передал.
— Никогда в жизни! Никаких папашиных саун!
Другой бы насторожился, а Викеша хоть бы что. Тогда
папаша к нему с другого бока:
— Ежели ты ее любишь и любить хочешь, то зарабаты­
вай деныу. Без деньги она хуже, чем в сауне, перед тобой
разоблачится.

71

А Клеопатра на безденежье и впрямь как полиняла.
Раствора из бриллиантов не пьет — кожа сморщивается,
зверьи шкуры тоже поизносились, сапог у нее на милли­
он, да все не те: кричит, что на улицу выйти не может.
Ну Викеша тогда и говорит ее папаше:
— А как деньгу гнать?
— Ну, несколько месяцев мясом с лотка поторгуешь.
Только чтоб не выступал: какое мясо будет, то и продашь.
Велю кошку — продашь кошку. Я ведь такой: чего захо­
чу — того пожелаю.
— Ну, а потом?
— Потом за это же время курсы кончишь. Халдеем ста­
нешь. А там уж и выше пойдешь. Под моей-то рукой.
Викеша Клеопатру любит, маму любит, дочку ново­
рожденную любит. И еще вспомнил он про буржуйскую
ЭВМ. Ведь эта стерва дураками нас обозвала почти впря­
мую. А может, мы и впрямь дураки?
И пошел он в халдеи. Перво-наперво квартиру купил,
от мамаши съехал. Потом машину купил. Потом свою
жалкую ЖСК на особняк в центре поменял. Потом этот
особняк мореным дубом обклеил. Потом сауну приста­
вил. Денег, конечно, постоянно не хватало. (Ведь он еще
матери шестьдесят рэ в месяц платил, она с ребенком си­
дела. Ну, привезет ей там что на своей машине, но уж за
бензин вычтет, это уж как водится.)
Викеша о ту пору редко в нашей жизни возникал.
У него своя компания, у меня — своя. Конечно, можно
было и не на домашней территории встречаться, однако
неловко. Ему — за меня. Мне — за него. То, видимо, бо­
тиночек у меня каши запросит, то галстук не тот, то по
морозу валенки надену. А он весь в голубом, дезодоран­
тами нафырканный, шапка не шапка, штаны не штаны.
Не пара мы.
Но и его беда ждала. Все та же растреклятая сауна. Он
ее сюрпризом для Клеопатры построил и однажды жену
свою, бедняжку, раздел, да туда и затолкнул. Уж что он
увидел — не знаю в подробностях. Но вроде бы и зубы
и волосы у нее отклеились, не говоря о ресницах. Что-то
там и с ногой не в порядке было: шарнир какой-то из ко­
ленки вылетел.

72

Прежний бы Викеша начал опять бриллиантами отпа­
ивать, в меха закутывать, а теперешний переступил через
эту русалку безногую-безволосую и только жалости хва­
тило папаше позвонить, чтоб тот ее домой забрал.
Папаша что? Папаша спорить не стал. Взял пять тыщ
откупного и распрощался с зятьком.
Вот тогда и увидел я вроде как бывшего Викешу. На­
ивного, растерянного, а главное — помнящего о прошлом.
— А НИИ наш первый помнишь?
— А суку ЭВМ помнишь?
— А Чусовую помнишь?
Я помнил. Вот и он вспомнил. В свободное от работы
время он все вокруг меня вился. То домой забежит,
то с работы поджидает. Я на базу еду — он туда с гостин­
цами ко мне раскатывается. У нас, физиков, своя база.
И живут там рядом со мной нормальные ребята, думаю­
щие. И до того ж Викеше хочется среди них своим оказать­
ся, старается он, бедняга. Какой товар он нам не возил! То
несколько ящиков коньяка, то целую машину девок.
Ну, чтоб физики были выпить дураки — не скажу.
Мозг иногда требует разгрузки. Но не такой же! Это же
не разгрузка, это нагрузка. Ладно бы водка, но коньяк
в таком количестве — увольте. У нас потом вся База Раз­
думья и Отдыха лежмя лежала. А уж когда один совсем
юный дурачок перед Викешиной девкой спьяну не усто­
ял и кое-что подцепил, то и сказали мне мужики: «Жал­
кий у тебя кореш... мы тебя понимаем, старый друг. Од­
нако мы-то тут при чем? Мы уж как-нибудь без Санта
Клаусов перетолчемся».
Так что не вышло из Викеши Санта Клауса. Но надеж­
ды он не терял. У него, если помнить, мать была. Вот он
ее в своем особняке и поселил. Но как ни придет домой —
тети Лизы нету. То она у моей матушки сидит, то жене
моей с детьми помогает. Только ночевать он ее домой
и возит.
— Страшно мне с ним, — тетя Лиза говорит, — плачет,
зубами скрежещет, жа-алобно так БХСС зовет. Вот по но­
чам и не ухожу. Жалею. Сын все-таки. А какой хороший
был мальчик, как любил меня... Но днем в его дубовых хо­
ромах — совсем нечисто. В нашей коммуналочке лучше.

73

А и правда. Хорошо мы жили в своей коммуналочке.
Всегда полный комплект детей, стариков и пьяниц. Молод­
няк опять же подрастает. У кого проигрыватель, у кого ги­
тара, а у кого и барабан. Весело. А главное — громко!
Ну а Викеша пить и есть стал. Размордател, распузател — в дверь не пролезает. И вот в таком-то виде женить­
ся надумал. На молоденькой и верной. И обязательно, чтоб
испытание сауной кандидатка прошла.
А подросли у нас в квартире к тому времени три деви­
цы-красавицы. Вот которую бы из них он и захотел, види­
те ли. Девчонки смышленые, не ханжи, не Клеопатры ка­
кие-нибудь там, а просто здоровые, веселые девчонки. Все
три студенточки. С хлеба на квас живут, сапоги сами себе
чинят, платья сами шьют. Попросил Викеша в этой же­
нитьбе моего посредства. Я ему говорю:
— Ты в зеркало-то когда на себя последний раз смо­
трел?
— А я в зеркалах давно не помещаюсь. — Ничего не по­
нял этот лопух.
А посмотреть стоило на что. Все его меню на морде уже
было написано. Губищи выворочены красным мясом на­
ружу (ох, плохого качества мясо, видно, тесть его ему до
сих пор поставляет). Вместо глазных белков — желтки от
протухшей яичницы, на щеках какое-то дикое мясо все
в буграх и бородавках, поросших где пером, где медвежь­
ей шерстью. Кукрыниксы бы его увидели — глазам бы
своим не поверили. И он еще в женихи рвется.
Ну, рассказал я своим соседкам-красоткам про его
брачные намерения — смеху было! Посмеялись, потом
говорят:
— Ладно, тащи его сюда. У нас три дня до стипендии.
Есть хочется!!! Пускай хавку тащит.
Обрадовался Викеша. Наверное, с неделю до того ел
и пил от волнения. Пришел заморским гостем по старому
своему месту жительства. За ним идет один с коробкой,
другой с ящиком. Гулять так гулять. Стол накрыли, ска­
терти ресторанные эти двое шестерок постлали, напиткифрукты, а также снедь красиво так, с понтом, расставили.
Сидим. Девицы мои хихикают. Викеша тоже старается хи­
хикать.

74

Но только вижу я, что тут что-то не так. Что-то он все
раздувается и раздувается. Еще жрать не начал, а уже раз­
дувается. Ну вот прямо чувствую я, что сейчас конфуз бу­
дет. Дурень я, всего лишь конфуза боялся. А надо было
«скорую» вызывать.
Вытаскиваю я его, как мешок, из-за стола и волоку в сор­
тир. А до сортира у нас далеко. Волоку, однако. К счастью,
огонек в сортире не светится. Пусто там, значит. Запихиваю
я его туда и строго так говорю: «Делай свои дела, а то лоп­
нешь. И потише, пожалуйста!» Снаружи я его закрыл. Стою.
Караулю. Очень громкие песни пою. И что б вы думали? Раз­
дался вдруг небольшой взрывчик, потом посильней, потом...
Велосипед со стены в коридоре упал, корыто в ванной
прямо на кошку, крючок с сортира сорвало и мне в физи­
ономию отбросило. И гул такой, гул...
Вся квартира бежит к сортиру. Дверь медленно так рас­
пахивается, а за дверью... никого. И ничего. Ни кусочка
мяса, ни обрывочка яичницы, ни перышка птичьего,
ни шерсти медвежьей.
После взрывов молчание обычно наступает такое пол­
ное, гробовое. Даже девушки мои не хихикают.
Ну, вызвали милицию. Милиция вызвала врачей. Ну
этих... Они нашли у нас общую галлюцинацию и чуть
в психушку не ухайдакали.
Мы и сами чуть в галлюцинацию не поверили. Побе­
жали в Викешин особняк, атам никакого особняка.
— Был особняк, — говорит одна старушка, — до рево­
люции был. Но вот что-то про нынешние особняки я не
слыхивала. Бывает, — говорит, — конечно, какой вроде
гриба дождевого. Вылезет снова-здорово, а потом опять
нетушки его. Как не бывало.

— Ну, а нам-то чего делать прикажешь? Жалеть твое­
го дружка Викешу? — спросил Рабочий Класс. — Свечку
ему в церкви поставить?
— Пожалеть любого можно. Без свечки, — сказал ма­
ленький Физик. — Какой-никакой, а человек. С детства
совсем чудо был, да и в богатстве, без Клеопатры, тоже че­
ловеком оставался.

75

— Ну конечно, Клеопатра виновата, — сказал мягкий
и душевный голос. — Всегда у вас женщины виноваты.
— Всегда не всегда, но через бабу действует враг, —
внушительно проговорил Дед Мороз. — Она очень глу­
пая и пустая изнутри, вот враг в бабу и напихивает вся­
кую дрянь. Я сам в книге читал!
— А я расскажу вам про подлых баб и про хорошую
жену Мальвину, — завелась душевная женщина.

ПОДЛЫЕ БАБЫ
И ХОРОШАЯ ЖЕНА МАЛЬВИНА
Пошел раз Валерик на работу. Пришел. А там уже сто­
ят Гена, Георгий Иваныч и Золотуев — курят. Ну там, где
положено курить. Про интересное говорят. Про баб, зна­
чит. Как всегда, выступает Георгий Иваныч.
— А вот таитянки... — встрял Золотуев, но его переби­
ли и поздоровались с Валериком.
— Здорово, старик!
— Так я говорю, таитянки, — хотел продолжить Золо­
туев, но ему не дали. Нечего ему болтать, так все считали.
Этот Золотуев, он, между прочим, в начальство пробивал­
ся и даже, считай, чуть ли не диссертацию уже написал.
А раз так — пусть и умничает на работе, а в мужские дела
не суется. Заговорили с Валериком.
— Тебя шеф искал.
— Чего опять?
— Чтоб ты сапоги получил. Охотничьи.
• — Зачем?
— Капусту мять.
— Какую капусту?
— Белокочанную.
Чертыхнулся Валерик, пошел к шефу. Шеф дал сапо­
ги и два талона на трамвай. Объяснил, как доехать и кого
спросить. Но ехать Валерик и не собирался. Черта с два!
Получил разрешение на выход и пошел себе. Гена, Геор­
гий Иваныч и Золотуев все стояли, курили. Георгий Ива­
ныч подмигнул Валерику, знал, куда он на самом деле
идет, а дурак Золотуев съехидничал:

76

— Сапог в капусте не оставь. Казенный все-такиі
— Сапог в капусте оставить — не ребеночка в ней же
найти, — сказал Георгий Иваныч этому начинающему
идиоту и опять подмигнул Валерику.
Золотуев ничего не понял, а Валерик пошел. Из про­
ходной он позвонил жене Золотуева (он называл ее Зо­
лотко), потому что Аллочке позвонить не мог: Аллочка
была на картошке, а может, в Париже.
— Золотко, я могу подскочить! — сказал он жене Зо­
лотуева.
— Ах, пожалуйста. Только ведь винный еще закрыт, —
сказала она.
— Подумаю, — сказал он.
Валерик позвонил в группу Золотуева.
— Валерик, ты? Он курит, — сказали ему.
— Позовите. Нечего ему в кулуарах блистать, раз он
шибко умный. Пусть вкалывает.
Золотуева позвали.
— Старик, сообрази спиртяжки.
Золотуев сообразил (не совсем же дурак) и вынес
в проходную.
— Чтоб не замерзнуть в капусте, — сказал он, подло хи­
хикнув.
И Валерик пошел к его жене не с пустыми руками.
Золотко разбавила спирт водой и слезами.
— Этот человек сведет меня с ума, — сказала она о му­
же, — я не чувствую к нему не только любви, но даже эле­
ментарного уважения и полового увлечения. Абсолютно
никакого полового увлечения.
— Дебил, — поддакнул Валерик.
— Я так думаю, нам с ним надо развестись, — сказала
Золотко. — Тогда ты сможешь ходить ко мне не только
днем. И нервы не тратить.
— Разводиться пока не стоит, — испугался Валерик,
потому что был не совсем еще пьян, а свободная Золотко,
без Золотуева, который, глядишь, и кандидатом станет,
его не устраивала. — Нет, не стоит.
— Да, вот ты как! Ты и представить не можешь ту
степень глубокой моральной пропасти, в которую я
начинаю неудержимо стремиться, стоит ему только

77

возжаждать близости и полового увлечения, — ска­
зала она.
— Но у вас сын! Подумай о его незамутненном дет­
ском сознании, еще не искушенном знанием жизни и ее
теневых сторон. Кого назовет он тогда словом «папа»? —
возразил Валерик.
— Семья, построенная на обмане и косности, на патри­
архальном законе «жена да убоится мужа своего», такая
семья пусть лучше перестанет существовать, — сказала
Золотко. — И потом, я не могу жить в постоянном страхе
и обмане. К сожалению, у меня слишком прямая и чест­
ная для этого натура.
— Может быть, нам пока перестать встречаться? Мо­
жет быть, путем отказа и катарсиса мы придем к гармо­
ническому пониманию своего «я»? — сказал Валерик.
— Разве когда-нибудь что-то большое и чистое требо­
вало оправданий перед гогочущим лицом обывателя? —
сказала она.
— Но я, настаивая на этом, вижу перед собой не лицо
обывателя, а невинный взгляд ребенка, — сказал он, —
и во имя ребенка...
— А пошел-ка ты знаешь куда со своим вшивым ребен­
ком, импотент несчастный, — сказала она. — И нечего де­
лать вид, что ты не можешь любить меня по высоким при­
чинам, когда на самом деле ты просто не можешь. Да если
хочешь знать, то ты мне только и нужен, чтоб Мальвинке
твоей хайло заткнуть, а то: «Мой Валерик да мой Вале­
рик», а мой Золотуев в тыщу раз почище тебя будет. Он
еще, глядишь, диссертацию напишет. Ты сам импотент,
и башка у тебя в перхоти!
Валерик вспомнил об их последней встрече с Золот­
ком, когда и правда... Но он все равно обиделся на Золот­
ко и пошел от нее. Только сапоги взял казенные.
— И иди к чертовой матери! — кричала она вслед. —
И не думай, что у меня к тебе чего-то было. Одно половое
увлечение, да и то прошло!
Жуткая баба это Золотко, под стать своему мужу, иди­
оту такому. Нонна — другое дело. Нонна работала худож­
ницей по геометрическим тканям и была богемой, а не ка­
кой-нибудь домохозяйкой при дебиле.

78

— Привет, старик, — сказала Нонна, бренча браслета­
ми, — ты пришел кстати. Сейчас придут ребятишки, будем
сидеть на полу и есть макароны. Только не ревнуй, там есть
двое... нет, трое... то есть четверо. В общем, не обращай на
них внимание. А пока посмотри, вот автопортрет...
Валерик долго рассматривал этот самый автопортрет,
потом спросил:
— Это чей же автопортрет будет, а?
— Деревня, — обиделась Нонна. — Если автопортрет,
значит, художник рисовал внутреннее видение самого се­
бя. Мой автопортрет.
Внутреннее видение было в тысячу раз красивее внеш­
него видения. Потом Нонна увидела сапоги, которые Ва­
лерик принес с собой.
— Это то, чего мне недоставало, — сказала она, надела
сапоги и скинула платье. — Обнаженная в сапогах, — ска­
зала она, — в этом что-то есть. Пожалуй, так я и встречу
гостей.
— Совсем... так? — спросил Валерик, но вовремя сооб­
разил, что удивляться этому будет нехиппово. — А чего —
натюрморт что надо!
Платья Нонна не надела, но сочла нужным извиниться:
— Ах, прости, старик, я не знала, что ты придешь, и не
накрасила іубы! — И стала красить губы.
Но она, кажется, что-то все-таки надела к приходу
гостей, что-то одно такое — то ли трусики, то ли рубаш­
ку какую.
Гостей мужского пола было трое. Один был старый, лет
сто ему так или даже все шестьдесят. Странно было, поче­
му он называл Нонну однокашницей. Второй был мальчик,
который, выпив аперитиву «Степного», все руки женщи­
нам выкручивал: внимание, значит, проявлял и сексуаль­
ную озабоченность. А третий был парень в самый раз, как
выяснилось народный умелец, — он осину под мореный
дуб раскрашивал. Из женщин, кроме Нонны, была только
одна, такая то ли рыжеватая, то ли черноватая.
Сидели на полу, ели макароны и пили нечто. Нонна
у всех по очереди на коленях лежала, и все было хорошо,
пока не расстроилась из-за мальчика, он заплакал поче­
му-то и все причитал:

79

— Тетенька, отпустите меня домой. Меня мама ждет,
у меня уроки не сделаны, она меня за хлебом послала, бу­
лочную закроют. Страшно мне.
— Отпусти пацана, швабра, — поддержал его народный
умелец. — Зачем он тебе сдался? Не плачь, пацан, сейчас до­
мой пойдем. Мне тоже идти надо. То, видите ли, шифоньер
ей раскрась, а сама на пол посадила и макароны рубать за­
ставляет. А я, может, с женой в кино собрался.
— Он с женой в кино собрался! Ляля, ты слыхала чтонибудь подобное? С женой в кино! И это быдло претенду­
ет на искусство. С женой в кино! Вы слыхали, а? Валерик,
может, и ты, случаем, с женой в кино собрался?
Валерик очень развеселился от такого предположения
и злорадно даже не посочувствовал народному умельцу.
— А ведь, пожалуй, он мне даже чем-то нравится, —
продолжала Нонна. — Стихия! Торжество сил природы!
Нет, он мне нравится! Ну-ка подойди ко мне, мой дикарь!
— Накося выкуси! Зубы лошадиные отрастила, а по­
том подойди к ней, — ответил народный умелец и понес
мальчика к выходу.
Нонна простерла к нему руки, но упала и заснула.
Тот, которому все сто лет или даже уже шестьдесят, спал
давно.
Валерик снял с Нонны казенные сапоги и тоже пошел
восвояси, думая, не вернулась ли Аллочка с картошки или
там из Лондона — помыться или еще чего... На лестнице
он догнал женщину, Ноннину подругу, эту рыжеватую
или черноватую.
— Сама судьба свела нас, — сказал он. — Вы как, одна
или замужем?
— Кто же нынче замужем? — ответила она.
— А друг у вас есть?
— Периодически бывают и друзья. Чего же теряться,
правда?
— О да, конечно. С вашей-то внешностью!
— Ну, я-то не Нонна! А здорово он ее: «Зубы отрасти­
ла, как у лошади». От нее давно одни зубы остались. И те
чужие.
— Вам не идет быть столь жестокой по отношению
к подруге!

80

— А ей идет? Ей идет? Она у меня орнамент на купон
сперла! Фиолетовое с бирюзой — ей бы в жизни не доду­
маться.
Так, мило беседуя, они дошли до ее дома. Потом что-то
из головы у Валерика выпало напрочь, но раз выпало —
туда ему и дорога.
Очнулся он в чужой комнате на чужой постели. Туф­
ли, пальто и шапка были на нем. Ничего не было даже
расстегнуто. Казенные сапоги лежали под головой.
— Не спишь? — прошептал рядом женский голос. Ва­
лерик пытался догадаться, кто же это тут с ним такой: Зо­
лотко, Нонна или, может, Аллочка вдруг с картошки или
из Дрездена приехала? Помыться или еще зачем.
Женщина рядом тоненько всхлипнула. Да кто же она?
Нет, Аллочка явно была в отъезде, с Золотком он по­
ругался. Нонна вроде тоже не могла быть, Нонна вроде не
так пахла. И он подумал на жену и сказал, вернее, пропел
из Вертинского:
— Ты не плачь, не плачь, моя красавица, ты не плачь,
женуленька-жена.
— Вот как мырзну сейчас за «женуленьку-жену», — ска­
зал насморочный голос. — Жена! И у него жена! Я, кстати,
твоей жене по Нонкиному поручению от доброжелатель­
ницы звонила.
— Зачем? — удивился Валерик.
— Сообщила, что ты с Нонкой встречаешься. Нонке
это зачем-то нужно было.
Помолчала. Лежать на сапогах было неудобно, Вале­
рик завозился, и женщина готовно прильнула к нему.
— Так, значит, все, что ты мне говорил, была неправ­
да? — спросила она.
— Почему же неправда? — сказал Валерик, вспоминая,
что же он такое мог говорить, и постепенно догадываясь.
— Конечно неправда! А если правда, то скажи, как ме­
ня зовут? Ну, как?
— Инесса.
— Вот и нет, Ляля.
— Я и хотел сказать Ляля, да вырвалось Инесса. Вам
больше подходит Инесса.
Полежали, помолчали.

81

— А как твою жену зовут? — спросила Ляля, с явным
подозрением, что жену как раз-то и зовут Инесса.
— Мальвина, — сказал Валерик.
— Знала я одну Мальвину. Только она замужем не за
Васей была, а за Валериком. Уж такой дебил был этот Ва­
лерик.
— А кто такой Вася? — спросил Валерик.
— Ты, кто же еще! А разве не Вася?
— Вася, Вася, — успокоил ее Валерик.
Полежали, помолчали.
— У тебя пива нет? — спросил Валерик.
— Было. Но ты же выпил. И пиво, и настойку калган­
ную от живота. Все выпил.
— А рубль у тебя есть?
— Есть. На что тебе? Сейчас же ночь!
— На такси.
— А, на такси, — сказала она, встала и зажгла свет.
Одеваться не было нужды, так как Валерик был уже
одет. Он взял рубль и пошел. Когда уже спустился, по­
нял, что забыл сапоги. Пришлось возвращаться. Позво­
нил. Дверь открыла какая-то незнакомая совсем жен­
щина. Повисла на шее, заговорила насморочным го­
лосом:
— Я знала, что ты вернешься к своей Ляле. О, Вася! —
Голос вроде бы был тот. А может, тоже не тот?
— Сапоги я забыл, — буркнул Валерик, прошел в ком­
нату, взял с кровати сапоги и пошел домой.
На улице народу было очень мало, но транспорт все же
ходил. Под фонарем стояла и плакала девушка, лет два­
дцати от силы. Сердце у Валерия забилось.
— Что плачешь ты, прелестное дитя? — дрогнувшим
голосом спросил он.
— Сумку слямзили, — ответила она.
— Неужели отсутствие какой-то пошлой сумки могло
вызвать такие волшебные слезы?
— Ты что, укушенный, что ли? — осведомилась де­
вушка.
— Нет, собственно, я не укушенный... Я инженер...
Я уже и диссертацию почти написал. Может, я могу вас
проводить?

82

— Проводи, — пожала плечами она.
Они пошли рядом, свернули в какой-то переулок,
и вдруг девушка оглушительно свистнула в два пальца.
Из подворотни выскочила ватага молодой шпаны и окру­
жила Валерика.
— Ну-ка, ты, доходяга, выворачивай карманы, — при­
казали ему.
В кармане был Лялин рубль, его забрали. Сняли мохе­
ровый шарф, который Валерик сдуру напялил, хоть и не
по сезону, но для красоты. Потом дали пинка под зад
и сказали вслед:
— Старый козел.
Валерик шел и размышлял об этой фразе. Какой же он
старый козел? Сорока пяти еще нет, и послезавтра толь­
ко будет, а они — «старый»! Старые козлы в девушек не
влюбляются с первого взгляда, старых козлов столько
женщин сразу не любят! Сорок пять лет — самая моло­
дость!
Без рубля на такси он смог обойтись прекрасно, пото­
му что, оказывается, был совсем недалеко от дома. Жена
Мальвина не спала.
— Кушать хочешь? — спросила она.
— «Кушать»! Она говорит — кушать! Тут не знаешь,
как жить дальше, а она — кушать!
— Что случилось? — спросила Мальвина. — Ну-ка рас­
сказывай, дружочек! Мы ведь с тобой друзья? Да? Ну,
скажи своей Мальвине...
— И скажу, — ответил Валерик, — всю правду скажу,
потому что единственная ты у меня и все должна знать.
И он доложил ей всю правду, ничего не утаивая и не
жалея этих баб, этих подлых самок, этих...
Жена Мальвина плакала. Да, эта женщина плакала от
жалости и сочувствия к нему. Она его любила, она его по­
нимала, уж она бы за него бы... Да она бы пошла бы, да она...
Она же! В Сибирь бы за ним пошла!
— Люблю я тебя, — пивным голосом клялся Вале­
рик, — люблю... — Начал засыпать, но внезапно проснул­
ся и с обескураживающей честностью прибавил: — Толь­
ко тебя... и Аллочку.

83

— Про баб ты, может быть, и не соврала. Дрянь ба­
бы, — сказал Дед Мороз. — Но чтоб Валерик такой вза­
правду был — не поверю! Не фешенебельная выдумка!
Нет. Не фешенебельная.
— Ох, Крылов, — сказал Доктор, — когда у тебя самого
Снегурочки спьяну тают — так это правда?
— Правда, — не моргнул глазом Дед Мороз.
— А у этого гуся с сердцем Морковочки летают? —
продолжил Физик.
— Правда! — крепко стоял на своем Дед Мороз. — Слу­
чаи всякие бывают, а люди — не всякие. Такой дурак, как
Валерик, — это уже фантастика. Такого быть не может!
— Может. Только я бы этого Валерика в ЛТП отпра­
вил, — сказал Доктор. — Мерзейшая личность. Пьяница!
Вот отсюда и пляши. И без совести. Все-таки не от голо­
ду и холоду он такой дебил...
— Вы судите по его счастливому дню, — пожалела сво­
его героя рассказчица. — Но иногда он целыми днями в
своей конторе чахнет, коридоры шагами мерит, как в
тюрьме. Курит до одури.
— Позвольте, а откуда вы так подробно все о нем зна­
ете? — спросил Адвокат.
— Как «откуда»? Как откуда? Ведь я жена его. Мальвина.
Несколько человек со стоном схватились за голову.
— Жена? И вы терпите все это?
— Да что тут терпеть-то? Он же у меня прозрачный,
как ручеек. В двадцать лет мы поженились — а он все та­
кой! Открытый, честный!
— И вам нравится его честность?
— Да я бы хотела, чтоб он был похитрей. Эта честность
мне не нравится. Но ведь если я его брошу...
— То что? Что тогда? — возмутился Физик.
— Затопчут его с такой простотой. Дурачок он у меня.
Пропадет совсем. Ведь он из детского идиотизма сразу
в старческий маразм попал...
— А пускай к своей Аллочке идет!
— Аллочка, ха-ха-ха!!! Не смешите. Нету никакой Ал­
лочки! Вернее, Аллочка-то есть. Но она Пугачева!!! Его
мечта. У меня хоть грибы-ягоды, это реально, у него — Ал­
лочка! Может же человек иметь мечту?

84

С этим хмуро согласились все.
— Ништяк! — сказал Хиппи. — Человек должен иметь
мечту. И знаете, что самое страшное, самое засадное? А это
когда мечта сбывается. Вот как у кента моего с институ­
том МИМО и Англией. Или вот как у Саши, про которо­
го я хочу рассказать...
— Чего ж не рассказываешь? Рассказывай!!!
— Ну, значит, название такое будет:

ШЕЛ САША ПО ШОССЕ
Шел Саша по шоссе, сосал сушку и вдруг увидел ее. Она
была худая, узкобедрая и широкоплечая. Волосы ее были
неприлично рыжими. Она несла несколько раскаленно­
красных тюльпанов, раскрывшихся до такой степени, что
они уже не походили на тюльпаны. Красива она или некра­
сива — сказать было нельзя, потому что нет такой оценки
для того, что сделано вдохновенно. Наверное, на ней была
какая-то одежда, потому что иначе ее бы задержали. Саше
было двадцать лет, и он стеснялся женщин, но за ней по­
шел так, буд то она позвала его, хоть она и не обернулась ни
разу, да и шла так быстро, будто за сутки должна обойти
всю землю по экватору.
— Какие стремные у вас тюльпаны, — сказал он, догнав
ее наконец.
— О, им сто лет в обед, — дружелюбно сказала она.
— Как это «сто лет»? Они что, не живые?
— Живые, можешь потрогать.
Еще только поднеся руку к лепестку тюльпана, он по­
чувствовал тепло. Коснувшись лепестка, он обжегся.
— Вот видишь? — участливо сказала она и погладила
его руку.
— А как же ты несешь их?
— Я привыкаю. Это чепуха по сравнению с тем, что
мне приходится терпеть.
— Ты сказала, что им сто лет?
— Не знаю. Может, немного меньше или больше. Вся­
кий раз, когда я попадаю туда, у меня описывают все иму­
щество и сохраняют до возвращения сюда. В прошлый раз

85

я явилась туда с тюльпанами, кажется из Голландии, и
они сохранились до сегодняшнего дня. Надо же мне както украсить себя, вот я и взяла эти тюльпаны.
Ничего в ее речах не показалось ему странным.
— Ты и так красивая.
— Правда? — Она посмотрела на него внимательно
своими зелеными и полосатыми, как крыжовник, глаза­
ми. — И совсем не заметно, сколько мне лет?
— Ну, ты, наверное, помладше меня года на два?
Она засмеялась.
— Куда ты идешь? — спросил он.
— Не знаю.
— Ты кого-нибудь ищешь?
- Да.
— Кого?
— Не знаю. Когда я вырываюсь сюда, я начинаю ис­
кать кого-то, хотя, если найду, это плохо кончается и по­
том мне опять приходится возвращаться туда.
- Куда «туда»?
— Это неважно. Тебе не надо этого знать, потому что,
как мне теперь кажется, я искала тебя. Может быть...
— Ну конечно, ты искала меня, так же как я искал тебя.
Правда, — сказал он, — и я совсем не испугался тебя, не по­
боялся подойти к тебе, не побоялся, что ты прогонишь ме­
ня, будешь смеяться, как все эти дурные герлы.
— Не надо так, — сказала она, — они женщины, их ча­
сто обижают и унижают, они не знают, с какими намере­
ниями ты подходишь к ним... Они — женщины.
— А ты? Разве ты не женщина, а какой-нибудь глюк?
— Я —Лилит.
— А я Александр. У меня совсем не такое редкое, как
у тебя, имя.
— Меня одну зовут Лилит.
— Но мне кажется, я когда-то слышал это имя.
— Может быть, — усмехнулась она, — это имя слышал
каждый мужчина.
— Ты где-нибудь работаешь или учишься? — спросил
Саша.
— Нет. Ведь здесь я бываю редко и успеваю только лю­
бить и радоваться. Все остальное время — там.

86

— Но можно учиться на заочном. Ты будешь присы­
лать контрольные, а тебе будут посылать учебники и про­
грамму... А то получается, что ты хиппарка или бичиха.
За это могут, знаешь...
— Там не до учебы, — отмахнулась она, — там слиш­
ком темно, и, если читать книги, можно испортить зрение.
Но ты не должен спрашивать о том, что там.
— Куда мы идем? — спросил Александр.
— Куда-нибудь вон из этого города... А то здесь совсем
не видно весны.
— А у меня зачет, — начал было он и осекся, увидев,
как лицо ее опечалилось.
— Ты не волнуйся, я давно хотел сорваться отсюда,
но одному было никак... С тобой я уйду, куда только ты
захочешь... Я давно хотел уйти... Мне и институт-то этот
до фени, меня туда по недобору ткнули. Родители. Чтоб
в Афган не послали.
— Ну вот видишь, — доверчиво сказала она, — ты рад,
что явилась я...
— Я рад, что явилась ты.
Они вышли за линию города и шли по голубому, ды­
мящемуся испарениями шоссе. Они шли долго, и он уже
устал и хотел есть, а ей было хоть бы что, она неслась с ог­
ромной скоростью, и тюльпаны в ее руках не вяли. Застопить машину она отказалась.
— Да ты устал? — заметила она наконец.
— Нет, что ты, — сказал он.
— Устал. И голоден, да?
— Здесь должен быть поселок, а в нем кафе, — вместо
ответа сказал он.
— И там играют на скрипке и танцуют? — Ее глаза
сверкнули.
— Нет, что ты? Разве сейчас где-нибудь играют на
скрипке? Хотя, может быть, там есть музыкальный авто­
мат... Мы опустим пять копеек, и он будет играть все, что
мы захотим. Поселочные автоматы прямо напичканы ге­
ниальной эстрадой.
— Так пошли же скорей!
Они вошли в маленькое уютное кафе: всего несколько
столиков и буфетная стойка. Толстая и добрая женщина

87

в белой наколке была здесь хозяйкой. Он порылся в кар­
манах и нашел три рубля.
— Это все, что у меня есть, — сказал он.
— Ничего, — ответила она, — когда мы доберемся до
леса, я сумею отыскать пищу.
Он заказал кофе и несколько бутербродов. Буфетчи­
ца подала все это очень медленно, не отрывая взгляда от
Лилит.
— Почему она на тебя так смотрит, вы знакомы? —
спросил он.
— Нет.
Он ей не поверил, потому что буфетчица не отводила
от Лилит взгляда, и лицо ее становилось злым и жесто­
ким. Он даже встал уже, чтобы спросить у буфетчицы,
в чем дело, но тут в кафе вошла группа ярко одетой моло­
дежи, с транзисторами и гитарами. Юноша, игравший на
гитаре, глянул на Лилит и застыл, перестал играть.
— Ну играй же, — хрипло сказала Лилит, — играй же...
Вся компания обернулась в ее сторону. Один из парней,
наверное лидер, вырвал гитару из рук приятеля и заиграл
что-то такое, чего никто никогда еще не слышал, чего он
и сам никогда потом ни разу не смог бы повторить. Медлен­
но, медленно раскручивалась мелодия, напевная, странная,
но потом руки гитариста замелькали все скорей, так что
уследить за ним стало невозможно. Наверное, парень сам не
владел уже своими руками, они существовали отдельно от
него, он и не смотрел вовсе на свои руки и гитару — он смо­
трел на Лилит. Она медленно и зачарованно кружилась по
кафе, и, казалось, отблески пламени мелькали по струнам,
окрашенным холодной масляной краской стального цвета.
Саша смотрел на Лилит, но, к сожалению, видел еще и лица
парней (прикажи умереть за нее — умрут как один), видел
лица девушек, безобразные от зависти и ревности, лицо бу­
фетчицы — торжествующе-злобное, будто она придумала
что-то, что поможет ей избавиться от Лилит.
— Вон! — завизжала буфетчица. — Вон! Это вам не ка­
бак. Бесстыдница! Проститутка! Вон!
Музыка оборвалась. Лилит поникла, будто увяла мгно­
венно, вместе с музыкой.
— Вон! — визжала буфетчица.

88

— Пошли, — сказал Саша Лилит, внутренне благода­
ря буфетчицу.
Он не хотел видеть восторженных лиц парней и злоб­
ных лиц девушек.
— Я так соскучилась по музыке, — печально сказала
Лилит, — а она меня прогоняет... Ну почему, почему они
все узнают меня? Ну чем я от них отличаюсь? Ведь внеш­
не я такая же, как они! Да что я им сделала?!!
— Ты красивая, — сказал парень, что играл на гитаре.
— Я нисколько не красивее других. Взгляни на этих
девушек, чем они хуже?
— Не заступайся за нас! Мы не нуждаемся в твоем одо­
брении! — крикнула одна из девушек.
Тогда Лилит захохотала. Она хохотала так звонко и за­
разительно, что все опешили и замолчали.
— Смотрите! — смеялась Лилит и прямо с воздуха ка­
ким-то чудом взяла горсточку маленьких семян. Потом она
обнажила до локтя руку и начала втирать семена прямо
в белую, нежную кожу. И тут же прямо из ее руки полезли
зеленые побеги. Это была уже не рука, а ветвь дерева. —
Сможете ли вы так? Вы, сделанные из ребра?
— Проститутка! — визжала буфетчица.
— Пошли, — сказал Саша. Лилит взмахнула ветвью,
и ветвь снова стала рукой. Она шла к выходу, а парни, как
один, шли вслед за ней. Саша пропустил ее вперед, а потом
загородил выход. Драться он не умел, но сейчас был готов
на все. Лилит встала за его спиной.
— Побереги силы, — сказала она, — тебе еще придется
защищать меня... Идите по своим делам, — добавила она
громко.
И парни отступили, остались стоять там, где она их
остановила.
Потом она взяла Сашу за руку (как тонка и горяча ее
рука), и они пошли дальше, по синему шоссе.
— Мы будем жить в лесу, — говорил Саша, — я не хочу,
чтоб все глазели на тебя, я не хочу так мучиться, как толь­
ко что. Зачем ты была с ними такой дружелюбной? Тебе
просто нравилось, что они не сводят с тебя глаз?
— Да, — просто сказала она, — и когда я снова вернусь
туда, я буду с радостью об этом вспоминать. И забуду про

89

вечную злобу, которой меня убивают каждый раз. Когда
я снова вернусь туда...
— Куда «туда»? Мне надоели эти тайны! Ну можешь
ты говорить по-человечески?
— Послушай, Адам, — сказала она, — разве ты имеешь
на меня какие-то права? Разве я звала тебя за собой???
Я просто шла по улице...
— И несла свои дьявольские цветы! И никакой я не
Адам, я Александр! Можешь идти к своему Адаму!
— До свидания, Адам, — сказала она, потом засмея­
лась, — то есть Александр... Только, оказывается, между
вами нет никакой разницы...
И она пошла по шоссе одна, легкая и стремительная,
как пламя. Он бросился вслед за ней, забежал вперед, взял
за плечи.
— Я не могу расстаться с тобой, — сказал он, — не мо­
гу, и все!!!
— Придется. Но это когда-нибудь, и я не хочу, чтоб ты
думал об этом. Хватит того, что об этом думаю я.
Наступила холодная ночь с заморозками. Они лежа­
ли в лесу на мягкой постели из сосновых веток, обнимая
друг друга, и им совсем не было холодно. Высокое ясное
небо было утыкано звездами так щедро, будто бы специ­
ально для них сегодня ночью появилось еще много
новых звезд. А может быть, все дело в том, что он впер­
вые в жизни видел такое нагое весеннее небо? Ее воло­
сы пахли весенней ночью, он накрыл ими свое лицо,
но звезды просвечивали и через них: рыжие, зеленые,
голубые. Счастья было так много, что он не выдержал
его, заплакал и уснул. Проснулся он от тихих всплесков
и взвизгиваний. Лилит рядом не было. Он огляделся,
ища ее, пока не заметил неподалеку огромный, до неба,
костер. В центре его стояла нагая Лилит и прозрачно сме­
ялась, плеща на себя огонь. Она омывала огнем все тело,
повизгивая, как купальщица, которая вошла в слишком
холодную воду.
— Ах, прости, — сказала она, заметив его, — я не дума­
ла, что ты проснешься так рано... — Она вышла из костра
и шагнула к нему. — Но ты не бойся, во всем остальном я
самая обычная женщина. Просто мне нельзя отдыхать от

90

огня, иначе как только я вернусь туда, мне поначалу бу­
дет очень больно...
На ступнях ее все еще развевалось маленькое пламя.
Она топнула несколько раз ногами, и пламя умерло.
— Вот видишь, я самая обычная женщина, — сказа­
ла она.
— Ты самая прекрасная женщина, — сказал он и поце­
ловал ее горячие лодыжки.
Шли дни... Каждый из них был новым и необычным,
потому что Лилит умела замечать самые, казалось бы, пу­
стяки и радоваться им.
— Какое счастье, что опять встало солнце, — говори­
ла она.
— А разве было когда-нибудь, чтоб оно не вставало?
— У меня это бывало... Посмотри, как сверкает на
солнце паутина... Паук такой черный, а паутина блестит...
Почему? Ты же ученый, ты же все знаешь, скажи — поче­
му блестит паутина?
Он не знал, почему блестит паутина, почему светляч­
ки днем так неприглядны, что говорят друг другу лягуш­
ки и как из маленького семечка вырастает дерево. Лилит
же строила предположения, которые казались ему наив­
ными и детскими.
— Ночью светлячки светят потому, что ничего и нико­
го не видно, и они не стесняются самих себя... По ночам они
мечтают. А днем им неудобно... Семечко боится, что его за­
живо похоронили в землю, и поэтому изо всех сил рвется
наружу...
— Тебе бы писать стихи, — говорил он.
— Я не умею писать.
— Хочешь, я научу тебя?
— Нет. Это скучно. И зачем мне учиться писать, когда
мне так недолго жить здесь? Да я и умею писать. Вот сей­
час я напишу тебе письмо, которое ты сможешь прочесть
только тогда, когда меня не будет. Смотри! Вот здесь я по­
сажу деревья, у них будут ажурные, резные листья... Осо­
бенно красивы они будут осенью, только не надо их об­
ламывать — в руках они вянут. На них будут кисти крас­
ных ягод. Ты посмотришь на них и подумаешь: эти кисти,
как кровь Лилит. Потом ты будешь есть эти ягоды. У них

91

будет тревожный, терпкий вкус. Они чуть горьковаты.
Как любовь Лилит. Это не очень вкусные ягоды, но ты
будешь есть их горстями... А вот здесь я посажу другие
деревья. Весной они будут лохматые и трогательные, как
дети, а осенью начнут светиться в темноте... И ты вспом­
нишь волосы Лилит, которые светятся точно так же...
А вот это деревце — будет трепетать, как сердце Лилит,
когда ты слышишь его по ночам. Каждую осень это де­
ревце будет сгорать... Тогда ты вспомнишь и пожалеешь
Лилит...
— Ничего этого не будет, — говорил он, — мы всю
жизнь будем жить вместе... Мы вернемся в город, и нас
будут называть мужем и женой... Мы проживем долгую
и счастливую жизнь.
— Не выйдет, — отозвалась Лилит, — ведь если ты
любишь меня так, как говоришь, — кто-то из нас должен
умереть.
— Но почему обязательно умереть?
— Да потому, что этот старикашка, что заправляет на­
ми, терпеть не может, когда люди любят друг друга. Он ли­
бо мешает встретиться созданным друг для друга, либо
убивает кого-нибудь из двоих. Я его характер изучила.
— И все равно я буду любить тебя и не умру.
— Этого не может быть, — с горечью твердила Ли­
лит, — этого не может быть...
— Да мало ли людей любят друг друга и не умирают.
Что мы, хуже других?
— Ты думаешь, любят? Мужчины любят в женщине
свое ребро, а женщины любят в мужчине своего хозяи­
на. Потому и могут они сосуществовать. А у нас — иначе.
Поэтому я и боюсь, что когда-нибудь ты затоскуешь по
своему ребру и разлюбишь меня. Ведь у тебя тоже недо­
стает ребра. А я — Лилит. Я сама по себе. Без потомков и
предков. Никто не отдавал мне своего ребра, так за что же
меня любить?
— Все, что ты говоришь, было давно. Сейчас все совсем
иначе. И перестань рассказывать сказки. Пусть другие то­
скуют по своему ребру, потому что они учились любви
у дурных и корыстных женщин, а я учился — у Лилит. Ты
мне веришь?

92

— Я очень хочу тебе верить, — качала головой Ли­
лит, — знал бы ты, как я хочу тебе верить...
Она уже больше не умывалась огнем, а однажды, когда
искорка от костра упала на ее руку, застонала от боли.
— Вот видишь, я стала совсем обычной женщиной, — ра­
достно сказала она, — и даже боюсь огня... Это значит, что
я тебя полюбила и мне придется здорово помучиться там...
Между тем наступала осень. И он все чаще думал о том,
что весной не сдал экзаменов, что из-за этого можно поте­
рять год, что дома никто не знает, куда он исчез. Ему надо­
ело питаться кореньями, грибами и ягодами, которые ра­
зыскивала для него Лилит, надоело пить вино, которое она
приготавливала из древесной коры.
— Надо возвращаться домой, надо работать, — говорил он.
— Ты так любишь свою работу?
— Нет. Мало того — я ее ненавижу. Но нельзя же жить
сегодняшним днем.
— Это я во всем виновата, я вырвалась оттуда и рада
просто жить, просто существовать... И совсем не думаю
о тебе.
— Ты ни в чем не виновата. И я подумал о тебе. Вер­
немся назад вместе.
— Я не могу...
— Отчего же?
— Там все будут говорить, что меня не существует.
Или ненавидеть.
— Что за чепуха?
Но он задумался. Представил Лилит в своей стоком­
натной коммуналке, запертую в комнате, похожей на спи­
чечный коробок. Бабочкой в коллекции энтомолога — вот
кем она будет там.
— Я что-нибудь придумаю, — говорил он, — обязатель­
но придумаю... Может быть, мне съездить домой одному?
— Да, я тоже так думаю. Я привыкла думать, что нам
на некоторое время придется расстаться. Поцелуй меня
так, будто это наш последний поцелуй, — вдруг что-ни­
будь случится?
— Я вернусь, — сказал он, и ему действительно было
грустно, но он все-таки притворился еще более грустным,
безнадежно грустным. Лилит усмехнулась и сказала:

93

— Я провожу тебя до шоссе.
Шоссе было по-утреннему голубым — это солнце све­
тило синим огнем, потому что было еще рано. И Саше ни­
куда не захотелось идти по шоссе.
— Иди, — сказала ему Лилит, — иди же... и возвращай­
ся. Иди же... — так говорила Лилит, но он слышал другое,
он слышал: — Останься!
Но она говорила: «Иди!»
И он ушел.
Рыжая Лилит стояла на синем шоссе. Она была так
прекрасна, что ему захотелось плакать. Поэтому он боль­
ше не оборачивался.

Женщины улыбались ему на улицах города, следили за
ним глазами, пошли бы следом, если б он позвал. Девуш­
ки, которые нравились ему раньше, стали писать ему тро­
гательные любовные письма, друзья спрашивали у него со­
вета, будто он знает все на свете. На его лице была печать
любви Лилит. Однажды она явилась ему во сне. В высо­
ком, до неба, костре... стояла и омывала огнем свое прекрас­
ное стройное тело. Потом вышла из огня, но маленькое
пламя трепетало на ее ступнях...

...Когда он вернулся в лес, туда, где должна была
ждать его Лилит, он увидел, что лес сгорел. По огромно­
му, черному пожарищу били струи белого и холодного
дождя.
— А, счастливчик, — перед ним возникла какая-то
страшная цыганка со злорадной ухмылкой. — Здравствуй,
счастливчик...
— Где Лилит? Ведьма, куда ты дела Лилит?
— Ты избавлен, счастливчик... Лилит больше нет, она
там. Опять горит в огне. Ей очень больно, потому что она
отвыкла от адского огня. Не притворяйся, счастливчик,
что ты опечален. Тебе было хорошо с Лилит, но вы слиш­
ком поздно начинаете понимать хорошее... Она освобо­
дила тебя, потому что у нее было слишком много свободы
на одну. Она поделилась с тобой. Но тебе не нужна сво­

94

бода. Что ты понимаешь в свободе, счастливчик! Иди
к своим! Лилит не из ваших!
— Молчи, ведьма!
— Будь ты проклят, счастливчик! — кричала цыган­
ка. — Будь проклято твое счастье, когда Лилит опять го­
рит в огне!!!
И когда он понял все это и поверил в это, то ушел куда
глаза глядят. Оброс волосами, питался чем придется, но­
сил что попало. Каждый год он ждал только осени. Пото­
му что осенью, осенью... Огненные стихи Лилит жгли ему
глаза, испепеляли сердце. Эти кисти рябины — как кровь
Лилит. Их вкус, горьковатый и тревожный — как любовь
Лилит. Эти осины, трепещущие и женственные — как
сердце Лилит, которое он слушал по ночам. Она появит­
ся на земле. Кто-то смилостивится над ней и отпустит на
землю. Через сто лет, чуть позже или чуть раньше. Если
даже он доживет до этого — она не узнает его. Она не лю­
бит старых. Лилит — вечно юная Лилит. Она снова оты­
щет кого-нибудь, чтобы снова быть первой, быть Лилит.
Потом уйдет вниз, в огонь. Как ему хотелось предупредить
того, следующего... А сам он жил тихо и постепенно пре­
вращался в цветок земли. Даже я, его друг, не смогу теперь
отличить его от других цветов земли.

— И бод дак все кодчидось? — спросила женщина, ко­
торую обуял насморк.
— Это не могло кончиться иначе, — тихо ответил
Доктор.
— А кто такая Лилит? — заволновался Дед Мороз.
— Это первая и единственная женщина, которую мы
всегда умудряемся потерять, — ответил Адвокат. — С ней
мы научаемся любви, а потом гори она синим пламенем.
Самая первая, самая лучшая и преданная...
— Уж лучше бы ее и не встречать. И ей так лучше,
и нам, — сказал Физик.
— Уж лучше скажите — «лучше не жить»... — горько
ухмыльнулся Адвокат.
— Эй, мужики! — заорал Дед Мороз. — Давайте чтонибудь веселое, а то душу совсем заломило. Все хорошее

95

в жизни куда-то проваливается, уезжает, исчезает... Ну,
кто знает историю, чтобы все сбылось?
— Вообще-то... — откашлялся веселый такой мужик, —
вообще-то... Был такой случай. Никто не потерялся, а да­
же, к примеру, наоборот. Нашелся, значит...
— Мочало, начинай сначала!
— Название!
— Ну ладно, назову по делу:

КАК ЖЕНИЛСЯ ВАСЯ ГВОЗДЕВ...
Опять же в парке у нас было. Шофер наш Вася Гвоздев
после трудовой вахты кошелек в машине нашел, в салоне
значит. Да шикарный такой кошелек — на нем японка та­
кая красивая вам подмигивает. Он и девушку, которая с ко­
шельком этим играла, вспомнил. Потом вспомнил, где ее
высаживал. К дому подъехал, старушек на лавочке, к при­
меру, увидал.
Приметы описал — его к Люсе и привели. Ну, она гля­
нула на него и раскумекала, кто он есть. (Она, вишь, ко­
шельком играла, а он краснел и отворачивался.)
— Понимаю, — говорит, — кошелек лишь повод. Да
и пустой он у меня... Понимаю. Вот мой телефончик. Звяк­
ните когда, что ли?
Он, ничего не скажу, честно звякал ей, но встречаться
не встречался. Боялся разочаровываться. (И я думаю, он
мог разочароваться.)
А той весной — приспичило жениться, вот он Люсю
и выдвинул. А чего ж? Если она хроменькая и косит на
один глаз, то ей и счастья не положено? Должен же ктото и на таких жениться, раз на других стесняется. Мы ему
так и сказали:
— Женись, черт с тобой, там разберешься. Попытка не
пытка, тебя не убудет.
Я сам, помню, перед призывом в армию женился. Чтоб
родители отвальную по-людски справили. И ничего —
живу. Ну, он честь по чести позвонил Люсе и сказал:
— Я, знаете ли, жениться надумал. А вы как?
Она засмеялась и говорит:

96

— Я не прочь. Сама ж вижу, что ты по мне сохнешь.
Приходи ко мне, целоваться будем, симпомпончик ты мой
придурковатый.
Кто поймет этих женщин? Нежность у них иногда так
выражается, что на голодный желудок не разберешь. Од­
нако скучно ему стало. Но делать нечего — пошел. (Адрес
он со случая с кошельком помнил.) Купил букет тюльпа­
нов — и пошел. Открывает ему женщина лет под пятьде­
сят. Мать, видимо, Люсина.
— Здрасьте, — Вася говорит.
— О, явился не запылился? — женщина отвечает. —
Так это ты?
— Я, — Вася говорит. — А Люся где?
— В булочной. Вот и хорошо, что ты пришел, пока ее
нет, — говорит будущая теща. — Хоть теперь правду узнаю.
А то я просто ночами не сплю, ну просто извелась до бело­
го каления, что она от меня жениха скрывает. А что? Ко­
нечно скрывает. Иначе бы она от услуг Марьи Ивановны
не отказывалась. Это такая сумасшедшая девчонка, хуже
не придумаешь! От родной матери счастье свое скрывает.
Удивился Вася, что «счастьем» в данный момент для
кого-то неожиданно оказался, но промолчал. Покраснел
только.
— Глядите, как он краснеет! — закричала теща. — Пер­
вый раз такую прелесть вижу!
— Да какая ж я прелесть, — буркнул Вася.
— Прелесть, прелесть — и не спорь. Я жизнь хорошо
знаю, я кассиршей работаю. А у нас в магазинах каждый
раз такие события происходят, что меня уже три раза по
собственному желанию выгоняли.
Вася пригляделся к теще и стал размышлять, за что бы
ее могли выгнать, например. Уж не за пьянство же? Или,
того хуже, ворует?
— А за что? — спросил он робко и опять покраснел.
— За всякое разное. Подралась один раз, это когда пер­
вый случай был...
— Вы? — Вася даже робеть позабыл.
— Я. Понимаешь, Зинка в обувном отделе не хотела у
покупательницы туфли назад взять. Та купила, и в первый
же день каблук отвалился. Старушка покупательница
4

А. Драбкина

97

приходит, а Зинка и говорит: «Вымойте предварительно.
Старая, а грязнуля». Старушка и говорит, что мыла. Я из
кассы вышла (очереди как раз не было) и для интереса на
туфли смотрю. Туфли чистые. Я так Зинке и сказала.
А она меня за это паршивой интеллигенткой обозвала.
Ну, я, конечно, и правда интеллигентка, я почти все крос­
сворды одним духом решаю, но почему же паршивая?
Кстати, вы умеете решать кроссворды? «Слово из че­
тырех букв, приспособление, при помощи которого тело
человека способно сохранять длительное время прямой
угол».
— Стул? — сказал Вася.
— Ох, да ты же умница. А мой муж не умел решать
кроссворды — пришлось развестись. Так что я тебе гово­
рила?
— Зинка назвала вас паршивой интеллигенткой.
— Ну посмотрите на меня: разве я паршивая? Я жен­
щина в расцвете лет, в этом, как его, зените, а она — «пар­
шивая». А очередь, которая уже набежала, на Зинкиной
стороне, потому что им время дорого, все сейчас такие
очумелые, что из-за лишней секунды кому хочешь на го­
лову встанут. Обращаюсь я к очереди и говорю: «Люди, —
говорю, — как вам всем не совестно? Люди, — говорю, —
да люди вы, в конце концов, или не люди?» А у меня, зна­
ете, дар есть. Талант убеждения. Очередь опомнилась и на
мою сторону единым фронтом поднялась. Жалобу все
подписали, а отдел наш премии лишили. Зинка меня за
это в подсобке ущипнула. Этого, правда, никто не видел,
а вот когда я ей пощечину дала, то как раз заведующая во­
шла... Вот и пришлось мне... И что ты по этому поводу ду­
маешь?
Теща сказала так много, что Вася решительно не знал,
что и думать, потому промолчал.
— Что-то долго она из булочной не возвращается, —
сказала теща. — Но ты ведь не скучаешь? Кстати, можешь
курить, только не ставь пепельницу на край стола, а то
мой муж вечно ставил на край стола, пока не разбил. При­
шлось развестись.
— Из-за пепельницы или из-за кроссвордов? — спро­
сил Вася.

98

— Нет. Пепельница — это деталь. Кроссворды — тоже
деталь. Из-за другой женщины, даже не из-за одной, а изза многих. Он многих сразу любил. Он редкий мужчина,
сейчас таких нет. Он даже и меня в плохую погоду любил.
— Почему в плохую погоду?
— Ну, по плохой погоде к другим женщинам ходить
хлопотно, костюм испачкаешь, то-се, а он мужчина эле­
гантный. Но вообще-то, как муж он был хороший, всегда
все в дом тащил. Он и сейчас все сюда тащит, хоть и у дру­
гой женщины живет. Он, знаешь, любит уцененные това­
ры. У него такое хобби. Позавчера уцененные стулья при­
нес. Я всех зову в гости, чтоб посмотрели на мой дом. Это
не дом, а клуб «Двенадцать стульев». Вот пойдем, я тебе
покажу.
И теща схватила Васю за руку и потащила в другую
комнату.
Там, действительно, стояло в ряд двенадцать стульев,
а также очень большой комод, а также две пружинные
сетки от кроватей и, например, что-то там еще такое.
— Это все его вещи, — сказала теща, — он боится, что я
его выпишу с жилплощади, и специально наставил тут все­
го. Но я не жалуюсь. Все-таки он был моим мужем, и не­
плохим мужем. Он мне даже однажды чешские резиновые
ботинки обещал купить, представляешь? Ты вот человек
молодой, ты себе представить не можешь, какие мужья бы­
вают. Вот у одной моей знакомой муж... Видел бы ты это­
го мужа! Он разговаривать не умеет, он лает.
И, неожиданно для Васи, теща стала показывать, как ла­
ет муж ее знакомой. Вначале «гав, гав, гав» получалось
у нее плохо, но потом все лучше и лучше. Она увлеклась,
а робкий Вася, неожиданно для себя, тоже залаял, потому
что в детстве, например, очень даже хорошо умел это де­
лать. Они лаяли и улыбались друг другу в перерывах.
— Да ты артист! — сказала теща. — И не спорь со мной.
Я в артистических натурах разбираюсь. Моя Люся тоже
артистическая натура, только, как это нынче говорится,
со знаком минус. Она мне тут такие концерты устраивала,
что расскажешь кому — не поверят! Вот хотя бы с первым
женихом.
— С каким женихом? — вскинулся Вася.

99

— Ах, я, кажется, проговорилась, но раз уж начала... Же­
них у нее был. Красавец, но, правда, похуже тебя... И вот
опаздывают они в театр, ждут двадцать второго автобуса.
А в это время все в театр едут, и народу, конечно, — неку­
да яблоку упасть. (Кстати, он мог бы ее и на такси отвезти,
но жадноват был.) Так вот, негде яблоку упасть... Я тут,
между прочим, в час пик ехала с работы, с тортом. А одна
дама перед моим носом на полуторном сиденье одна сидит.
Я уж не говорю, что она могла подвинуться, нет... Но я хо­
тела торт на ее коробку с сапогами поставить. Вежливо, я,
знаете ли, вообще вежливая, прошу разрешения, а она, пред­
ставьте, отказывает. Говорит: «Как вы смеете мне такую ни­
зость предлагать? Может, я инвалид, может, я безногая!»
Да какая ж вы, говорю, безногая, когда вон они у вас, ногито! Да еще какие здоровые, каждая с александрийский
столп. Она-то как завизжит: «Да как вы смеете, да я вас за
эти слова привлеку!» Я ей говорю, что ничего плохого в ви­
ду не имела, а она...
— Вы про Люсиного жениха хотели, — прервал Вася,
робость которого совсем исчезла без следа.
— Ах да, да, конечно... Ну, подошел автобус номер два­
дцать два. И влезть в него может только мышка в младен­
ческом возрасте. А Игорь, это жених, Люсю в него впихи­
вает. А Люся не хочет. А Игорь тогда и говорит ей: «Дура!»
И что ж бы ты думал? Она за него не пошла. Сколько он
ни звонил — не пошла. Пусть, говорит, умную ищет. Я бы
на ее месте так не поступила. Ну будь она красавицей, а то
ведь тощая, тощая-то! Я понимаю, когда Райка соседская
до сорока лет женихов перебирает, та, правда, красавица.
Здоровая, размером вот с ту комнату, где у нас двенадцать
стульев, краснощекая, отец дантист, все зубы золотые
с бриллиантиками, а моя-то Люся... Нет, идиотка! Идиот­
ка, идиотка, идиотка. И ведь всем отказывает, хоть сама же
их находит. От Марьи Ивановны на жениха не согласна.
А Мише когда отказала, это не фокусница?
— Как, был еще и Миша?
— Был. Отказала. Они на залив в электричке ехали,
и он на стекле мух пальцем давил. И из-за этого она его
бросила. И что хуже всего, даже талоны на магазин ново­
брачных порвала. Ну не идиотка? А Миша был хороший,

100

мухи не обидит. То есть мух-то он обижал, но уж собак
или слонов — нет. А она? Ну не идиотка?
— Нет, не идиотка, — ответил Вася, хоть теща, каза­
лось, задавала вопросы чисто для блезиру.
— Ты так думаешь? — вскинулась она.
— Да, я так думаю.
— Слушай, так, может, вы и правда все-таки пожени­
тесь? Вдруг поженитесь наконец? Жить, конечно, тут бу­
дете, я постараюсь квартиру освободить. Замуж выйду,
есть у меня варианты. Вдруг поженитесь все-таки, даже
без Марьи Ивановны? Ну, и я выйду с богом...
— И за кого? — спросил Вася.
— Ах, какая разница! Найду старичка, за которым надо
ухаживать. Буду стирать на него, кашу овсяную ему варить.
У меня есть один такой, но он целоваться лезет. А с какой
стати я должна с ним целоваться? Я как бы в сиделки к не­
му устроюсь, по крайней мере надеюсь на это. А иначе, ко­
нечно, надо другого такого искать. Есть еще один, я его
«фрукты» зову, потому что он во «фруктах-овощах» рабо­
тает. Но тот, по-моему, проворуется скоро, посадят еще.
И Люся против. Категорически. Мне, говорит, таких жертв
не надо. Такая идиотка! Кстати, у тебя комната есть?
— Есть, — обрадовался Вася, выкладывая свой един­
ственный козырь.
— Тем лучше, — залучилась теща, — тогда я могу и не
выходить за «фрукты». Нет, она будет совсем идиоткой,
если откажет тебе! Кстати, а как тебя зовут?
— Вася. Василий Гвоздев.
— Прекрасно! Людмила Гвоздева! Может, с новой фа­
милией она такой мямлей быть перестанет?
Вася и сам надеялся перестать быть мямлей, однако
промолчал.
— Нет, ее только за смертью посылать, — сказала теща. —
Я должна тебя развлечь. И не спорь! Как ты относишься
к тому, что мы с тобой споем? Скажу сразу — это очень важ­
но. Сам знаешь — нам песня строить и жить помогает.
— Ну и споем, — согласился Вася.
Теща села за старенькое пианино, бодро и весело за­
тыркала в него одним пальцем, и скоро можно было дога­
даться, что это песенка крокодила Гены из мультфильма

101

«Чебурашка». А уж когда она запела тоненьким голоском,
то и к цыганке можно не ходить:
Пусть бегут неуклюже
Пешеходы по лужам,
А вода по асфальту рекой...

Вася взбодрился, набрал побольше воздуху в легкие
и подхватил:
И неясно прохожим
В этот день непогожий,
Почему я веселый такой.

Теща энергично замотала головой с разлетающимися
кудряшками, давая понять, что припев надо петь еще
громче:
А я играю
На гармошке
У прохожих
На виду...

Ну а тут дверь открылась. На пороге Люся стоит. Толь­
ко вроде как это совсем не та Люся. И не хроменькая,
и не косенькая, а прямо, например, красавица. Раньше
Вася, только б увидел такую, подальше б убежал. Но тут
остался почему-то. Сидит.
— Мама, — говорит Люся, — что это? — И на Васю по­
казывает.
— Это? — теща переспрашивает. — Это ученик мой по
классу вокала. Он и обедать с нами будет. Ты знаешь, ку­
рица оказалась такая умница: как почувствовала — изжа­
рилась в одно мгновение, его Васей зовут, у него даже ком­
ната есть, а «фруктам» я решительно откажу.
Вася, вроде бы и привыкший к теще, перестал вдруг ее
понимать, смотрел недоуменно. Она, предприняв много
отвлекающих маневров, сделала в конце концов очень за­
метный знак Васе, чтоб вышел в коридор. Он вышел.
— Я думала, ты сам по себе, а ты, оказывается, от Ма­
рьи Ивановны. Люся не любит. Сейчас она будет вещи
ломать. Такая идиотка. Боюсь, что у нас ничего не вый­
дет... Но Марья Ивановна тоже хороша — хоть бы преду­
предила...

102

Вася, не дослушав ее, вернулся в комнату, встал к роя­
лю и крикнул:
— Вокал так вокал! Мне не до обедов ваших, я петь
хочу...
Люся держала в руках хорошенькую фарфоровую ча­
шечку, но, посмотрев на Васю, поставила ее на место.
— Я думала, вы жених от Марьи Ивановны, — сказала
она. — А раз не жених, то зачем посуду бить. Только вот
не знала, что мамочка моя еще и вокалом занимается.
Сколько живу — все удивляюсь.
С этими словами Люся потеснила Васю у рояля, встала
рядом и кивнула своей маме, что можно начинать играть.
И они запели таким хором, будто всю жизнь спевались:

Хочешь в турпоход?
Да!!!
Хочешь миллион?
Нет!!!
Так вот они сейчас поют. Уже впятером, кажется. Две
девицы уже ходят, а третья — в коляске. Но вопит іромче всех, на тещу похожа. Вылитая теща!

Все засмеялись радостно, а потом вдруг запели: «Лег­
ко на сердце от песни веселой...»

Несмотря на бодрый мотив, я, грешным делом, почемуто заснул. Ох, как обидно. Боюсь, пропустил что-то важное
такое, что важно само по себе, говоря словами Деда Моро­
за — «не сообразуясь с головой». Проснулся только на
тихом голосе с насморочным оттенком, с выражением про­
изнесшем, видимо, название своей истории:

НЕЖНАЯ И НЕПРОСТАЯ
Вот у нас Любаша дворником работала. За шестерых.
Полторы ставки на себя, а на остальных другие женщины
оформлены были, а она работала и получала. Безмужняя,

103

только с девочкой. С Милой. Видали бы вы эту Милу!
Как это говорится... прынцесса Снежная принцесса. (Она
в аптеке работала.)
Стоит вся в белом, крахмалом, как снегом, скрипит.
Личико белое, и на нем ну ни одной порочки заметной,
не говоря о всяких там прыщичках. Чистота в одежде,
в словах и помыслах.
Всяк войдет и увидит — не простая аптекарская халда,
а кое-что другое. Повыше их. Каждым движением ткнет
она вас: «Не такие вы, как я. И я не такая».
Не дай бог, какой псих так с бухты-барахты от поноса
или от запора чего спросит. Взглядом Мила одарит — уме­
реть тут же. Но находятся такие, что повторяют и по вто­
рому разу. Тут уж она скажет, как припечатает:
— Тебе в ветеринарную, харя.
И опять стоит — такая-то нежная, такая непростая.
Конечно, Игорь попроще был. Молодой кандидат наук,
но попроще. То засмеется не к месту, то идет-идет да и под­
прыгнет. Непорядок. Но Милочка взялась его отучать.
Ну, правда, по филармониям да консерваториям он ее
водил. Прописан в Ленинграде. Квартира у родителей
шикарная, но это уж после их смерти.
— У меня будут жить, — сказала Любаша, — а то еще
не сумеют приглядеть за моей девочкой. Или на свою
сторону перетянут. Издеваться начнут, по консерватори­
ям водить кажинный божий день. Нет уж, лучше мы его
на свой лад переделаем. Мало ли чем мужики до свадь­
бы не страдают: кто пьет, как сыч, кто в консерваторию
ходит...
— Ай, мама, — отвечала Мила, — не показывай свою се­
рость. В консерваторию тоже не последняя публика ходит.
Да там одни люстры на миллион понавешаны... И давка,
как за сапогами.
Игорь, он вроде как большую свадьбу затевать не соби­
рался, но тут уж Любаша сама настояла. Да что она, нищая,
что ли, чтоб единственную дочку по-человечески замуж не
выдать? Гулять так гулять. Правда, насчет гостей плохо по­
лучалось. Уж ясно было — не родню же свою темную звать,
Любаша б себе этого и так просто не позволила, не то что
на свадьбу, ну а кого ж тогда?

104

Вот побежала Любаша по знакомым семьям, где халту­
рила когда, да кого поважней да почище и пригласила. Зав­
маг там один с супругой был, одного артиста бывшего по­
звала, да Лену-парикмахершу, да Семена, телевизионного
мастера, — набралось, в общем. Наташку-то, чумичку, то­
же звать пришлось. Ну да ничего опасного Любаша в этом
не увидела. Свидетельница со стороны невесты нужна?
Нужна! А где взять ее, коли Мила такая нежная и непро­
стая и с кем попало дружбу не водит? А те, которые не кто
попало, на дороге тоже не валяются. Вот и есть Мила одна,
без подружек этих, а уж замуж выйдет — так они и совсем
не нужны. А Наташка, какая она ни есть, все-таки сойдет.
А что чумичка, так это даже лучше. Рядом с ней невестино
благородство видней будет.
— И что ж бы вы думали? — рассказывала потом Люба­
ша. — Ведь эта Наташка нашему Игорьку все зубы загово­
рила, хоть гони ее! Они, видишь, маленькими ребятами
в один пионерлагерь ездили! И родители евонные ее тоже
знают. И все «Наташенька да Наташенька», как своей, а? Ну,
я ее в сторонку отозвала да и говорю: «Поела-попила, пора
и честь знать. Иди-ка ты домой». Ну, она ничего, пошла...
И вот стали Игорь с Милой жить. Любаша-то на новую
работу с квартирой устроилась, свою комнату им отдала,
да пай на кооператив за них внесла, чтоб, значит, ни в чем
не нуждалися и никого не стеснялися. Не знала она, про­
стая душа, как дело-то без нее обернется. А оно вот как
обернулось...
Сходил, значит, Игорь раз в баню, а из бани узелок
с грязным бельем принес.
— Куда грязное положить? — спросил он у Милы.
— Никуда не положить, — она ответила, — у нас тако­
го не было, чтоб грязное белье валялося. Мама сразу сти­
рала, вот и ты на себя стирай...
— Да как так, — он говорит, — я в этой квартире вый­
ду на кухню да буду белье стирать? Я и не знаю-то тут
никого...
— Постираешь, так познакомишься, — Мила говорит. —
Не для того я замуж выходила, чтоб на тебя стирать. Как
до свадьбы — так по филармониям водить, а теперь сти­
рай! Фу, пошлость какая!

105

Ну, ни слова не говоря, и поехал Игорь к себе домой,
к матери значит. Уж неизвестно, сам ли он там с бельем
гомзался, или мамаша стирала, только на первый раз все
дело тихо кончилося. Ну, второй случай уже с готовкой
вышел. Он приходит домой, а обеда нет.
— Я есть хочу, — Игорь говорит.
— Хочешь есть, так пойди вымой кастрюли да мясо ва­
риться поставь. А то я все ногти обломаю.
Ну, вышел он на кухню, стоит, чистит кастрюлю. А ба­
бы, вредины такие, перемигиваются, пересмеиваются, но он
стоит как каменный да и чистит. Почистил, значит, а тут
Мила выплывает. Посмотрела она на его работу, да вдруг
ручкой своей с маникюром таким хорошеньким (по крас­
ному лаку белые цветочки) как размахнется, да и дала ему
пощечину. Что такое? А то такое, он, оказывается, вместо
своей кастрюли кастрюлю бабушки-учительницы, сосед­
ки, почистил.
Заробел Игорь-то, но ничего, взялся опять за дело.
А Мила ходит и благородно на всех поглядывает.
Ну, так он постепенно к домашней работе и попривыкто. И уж вместе с бабами на кухне стоять совсем почти не
стеснялся, даже стирать при всех постепенно начал. И не
только свое стирает, а и Милочкино полегоньку.
— А что ж? — она-то бабам говорит. — Разве ж я на ра­
боте не работаю? Попробуйте-ка вы в отделе постоять.
А в аптеку такие уж психи ходят, что прямо все им не так.
Больные у них, видите ли! А может, я сама больная? Мо­
жет, я к народу да к грубостям привыкнуть не могу? Я, какникак, английскую школу кончила, мне за язык надбавку
платят. А у него что за работа такая? Ручки в брючки хо­
дит и двести рэ только домой приносит. А мама за коопе­
ратив плати! Нет, чтоб я это терпела, такой пошлости он от
меня не дождется!
Ну, раз как-то в субботу, когда Мила работала, зашла
к старушке учительнице Наташа. У той как раз очередь
мыть квартиру была, ну Наташа схватила ведро и тряпку
и мыть за нее стала. Старушка в кухне на табуретке сидит,
Наташа пол моет, а между собой по-французски чири­
кают. А тут как раз Игорь вышел с тазом и доской сти­
ральной.

106

— Это что же? — Наташа у него спрашивает. — Стира­
ешь тут?
— Стираю, — говорит Игорь.
— Ну и как?
— Привык.
Засмеялась тут Наташа и старушке что-то по-француз­
ски сказала. Старушка ответила и тоже засмеялась. А Игорь
посмотрел на них, бросил свой таз с бельем и в комнату убе­
жал. Убежал и заперся. И сидит. А Наташа пол-то помыла
и стирать его белье начала.
— Ну, разве не чумичка она? — говорила потом Люба­
ша. — Бельем не побрезговать, а? Чумичка и зателепа, как
есть говорю. И нахалюга бесстыжая. Ишь чем взяла?!
— Приходи, подружка, на постирушку! — сказала, ухо­
дя, Наташа.
Только после этого случая что-то с Игорем сделалось.
На кухню почти не выходит, да и дома после работы не
сидит. К маме ездит. Медом ему у мамы намазано. Только
Мила-то этим не огорчалась очень уж, она так говорила:
— А и что такого? Мы свободные белые люди и во
всем равные. Я не для мещанства замуж выходила!
Она-то не для мещанства, а он-то, наверное, для мещанст­
ва. Потому что в один прекрасный день ушел он от Милы
в чем был, да больше и не вернулся. А через год женился он
на чумичке Наташке. Любаша так про них говорит:
— Оба бесстыжие чумаки! Идут по улице и все: хи-хихи да ха-ха-ха, никакого благородства и нежности. Мор­
ды у обоих, как печеные яблоки, — от смеха морщенные,
а не надето на них, ну вот как бог свят, ничего кримпле­
нового. И чем только гордятся люди?
А Мила стоит в своей аптеке вся в белом, как снежная
королева, и не улыбнется ну никомушеньки, и нет у нее
на лице никаких морщин и никакой простоты. Она-то
знает, что она не просто аптекарша, уж она-то про себя все
знает. И про кровь свою благородную, и про королевство
свое скрытое. Так что лучше не лезьте к ней, ответит она
хорошо:
— Отвали-и-и! Харя!
А по вечерам Мила стирает. Чтоб не думали, что неряха.
На себя она стирать любит. Лифчики стирает, трусики,

107

кофточки, юбочки, половички, портьеры, ковры, диван­
чики, матрасики, кошечку соседскую и ее котяток — все
стирает, чтоб была полная чистота.
А недавно тут приболела. Любаша говорит, что это отто­
го, что микроба Милочка начисто вывела, а без микроба,
оказывается, жить нельзя. А где его возьмешь, микроба,
при такой чистоплотности? Микроб — он ведь дефицит. Его
вначале найти, а потом и купить надо. Любаша седьмую
ставку прихватила. Для своего-то дитяти.

— А я таких Милочек особенно в детстве бить лю­
бил, — печально сказал Физик.
— Ага, — поддакнул Рабочий Класс, — или грязью их
закидывать. Чтоб уж если помирала, то совсем не оттого,
что им микроба не хватает. А наоборот.
— От таких вот и СПИД начинается, — сказал Дед
Мороз.
— Это чего же вы так про нашу Милочку! — изумилась
рассказчица, однако отстаивать свою героиню она не ста­
ла. Лукавая все же была женщина — так я про нее и буду
теперь говорить, — ах, лукавая.
— Стой-стой-стой! — закричал ей вдруг Шофер, рас­
сказавший про тещу. — Стой! Ты же в третьем парке вме­
сте со мной работала, а? Диспетчером, а? А теперь ты от
нас ушла?
— Примерно.
— Во какое совпадение! Ну надо, какое совпадение! —
Веселый мужичок покричал и вдруг смутился. Видимо,
в своей компании он был заводилой, но тут, среди чужих...
— Я шофер... — оправдался он перед народом.
— Шофер так шофер, — получил он в ответ. — Знаем
уже.
— Я, конечно, стесняюсь, но тоже кое-что мог бы сказать.
Я еще давно хотел сказать. Еще когда товарищ Адвокат нам
свою историю рассказал, потом товарищ Физик. Вы все
вроде бы о разном, а сами не понимаете, что об одном. И это
одно — «мани-мани-мани!» — песня такая есть. Ох, много я
об этом знаю... Я человек опытный, на тачке десять лет бом­
блю... Я такое могу рассказать...

108

— Вот и рассказывай, а не трепись.
— Заголовок давай.
— Это мы с удовольствием. Эго — сей же час! Значит, так:

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ
А это у нас в парке было, не там, где вот эта женщина
сейчас бомбит. Ну, значит смена кончается. Водилы при­
бывают. Выручку сдают, со слесарюгами, наглыми в ко­
рягу, разговоры разговаривают.
Только «Фиалочка»-диспетчерша, как и вот эта жен­
щина, — невеселая сидит. Что такое? Сеньки еенного все
нет и нет.
А смена у нас, надо сказать, ночная была. Не говорю,
что тяжелая, но опасная. Мало какая шпана на шоферские
«мани» польстится! Бывало, за треху убивали. «Четыре
старушки — два рубля» — анекдот слыхали?
Ну а я как-то тоже припозднился, да и «Фиалочку»
жалко, хоть она и по Сеньке страдает, а на меня не гля­
дит. Не уходит она, и я не ухожу. Звоним, куда положе­
но. Страшно сказать, в какие места. Ищем Сеньку и его
ЛЬВА. ЛЕВ — это машина его. Не иголка, конечно, не за­
теряется. Однако нет как нет. Ни машины, ни Сеньки, ни
вестей.
Сенька, он жадноват был. Любил подсаживать попут­
чиков и не совсем попутчиков, а даже из разных концов
города. На вокзале все дураками стоят — не соображают,
с кем им по пути. А тут Сенька: Гражданку с Купчиным в
тачку запихает. Веселый поселок с Сосновой Поляной.
Наглый в корягу.
Ну, по этой причине часто он припозднился. Я «Фиа­
лочку» утешаю, говорю:
— Да брось ты, ехай домой. Что ты, Сеньку не знаешь?
Заперся в какие-нибудь Юкки и без попутчика ни за что
домой не поедет. Ехай!
Ну, уговорил я ее. Поехали мы домой. Но она все равно
не в себе. Трясется, всхлипывает. Но кое-как я ее довез.
Ну, прихожу через сутки, а «Фиалочка» уж там сидит.
И по виду ее я понимаю, что дело плохо.

109

— Нету Сеньки, — шепчет мне она, — уже вся милиция
включилась в розыск — нету. Видали кого-то на его
ЛЬВЕ, но тот ушел...
Ну, выезжаю я на трассу. Клиенты клиентами,
но и Сеньку высматриваю. И повезло мне. Вот он, Сень­
ка, на своем ЛЬВЕ. Сам Сенька, а не кто-то другой. Сиг­
налю ему всяко, он оборачивается.
Морда синяя от щетины, глаза красные, карманы оттопы­
ренные, из верхних, вижу, деньги торчат. «Мани», значит.
Это я-то его узнал, а он меня — нет. Посмотрел насквозь
меня — и дунул на желтый свет. Только я его и видел.
Еще через смену его Костя Бобров видел. Тоже догнать
пытался — да где там! Нам до Сеньки, как до неба. Он — ас!
Вот уж шесть лет прошло, как мечется по городу Сень­
кин ЛЕВ, а Сенька бомбит, бомбит, бомбит. И все «мани,
мани, мани».
Я когда про «Летучего голландца» прочитал, то все и по­
нял. И голландцы эти, и Сенька наш — они все за «мани»
да за «пиастры». Нету в них никакой тайны, в голландцах
этих. Собрались молодчики: одного кита убили, двух ки­
тов убили, трех китов убили, сто китов убили, двести уби­
ли (а первые сто уже сгнили, но они этого не видят). Им
все мало, мало, мало. Бомбят свои пиастры, жизни ника­
кой у них нет, кроме этого, вот и не стареют. Не им законы
и правила писаны, плевать им на жен и матерей — бомбят
они, летучие. Ну и людей пугают.
Иногда, когда я в ночь работаю, проносится мимо меня
взбесившийся Сенькин ЛЕВ. То кажется мне, что инду­
сы в нем сидят, то берберы какие-то, то вообще какие-то
вурдалаки водку из горла хлещут. Почему «вурдалаки»?
Да потому, что... слушайте, слушайте этот ужас: Сенькато бензином не заправляется! Все бензоколонки преду­
преждены, никто ему бензина не даст. А на чем он тогда
ездит?
Один старый водила говорит, что Сенька к мотору свое
кровообращение подключил. Ужас! И тот, кто в машину
к нему не глядя садится, ездит на чужой крови. Ну и, как вы
знаете, становится сам вурдалаком. Это заразно.
А у Сеньки спина, как из железобетона. А если лицом
к лицу с ним столкнешься — лица вроде как нет: вместо

110

глаз и рта прорези, чтоб монету туда кидать. (Вот менты
его и не берут, боятся.)
Не люблю я с ним встречаться. Не к добру. То с «Фиа­
лочкой» после этой встречи разругаюсь, то у младшенько­
го животик заболит. Да мало какие неприятности бывают...
Одного мы только в ум не берем с женой — денег, потому
что мы люди. И бомбим в меру.

— Жуть-то какая, — сказала Мальвина.
— Не жуть, а правда, — сказала Лукавая с насморком.
— Ну, знаете ли, — возмутилась Мальвина, — не счи­
тайте меня за дуру.
— А ты и не дура, — согласилась Лукавая. — Ты — бла­
женная. Вот в точности как Люся, про которую я хочу
рассказать...
Общество переглянулось. Давать ей слово? Реши­
ли дать.
— Ты, баба, только обряд соблюди...
— Соблюду, соблюду. Назову я эту историю:

МОЙ МИЛЕНЬКИЙ
Проснувшись утром, счастливая новобрачная Люся об­
наружила на подушке рядом с собой чьи-то волосатые,
не так чтобы чистые ноги. Она немного подумала, а потом
сказала что покрасивее:
— Доброе утро, мой миленький!
— Ты чего тут делаешь? — вопросом ответил ее ми­
ленький Саша.
— Я тут живу, а ты теперь живешь у меня, — сказала
Люся. — Поженились мы, мой миленький.
— А! Окрутила, значит! Тогда беги за пивом.
И Люся побежала за пивом. И так бегала несколько раз,
потому что в доме, оказывается, все еще были гости. На ба­
бушкином переднике спал друг Саши Витя, а на собачьей
подстилке — Ваня.
— Целую ручки, — говорил Саша Люсе, когда она воз­
вращалась с пивом, но ручек не целовал.

111

Потом Саша ушел куда-то с Витей и Ваней и не возвра­
щался три дня, а Люся его ждала. Но он вернулся, и Лю­
ся сказала:
— Наконец-то ты вернулся, мой миленький! Я так сча­
стлива, мой миленький.
— Отвяжись, — сказал Саша и лег спать поперек кро­
вати. Люсе спать было негде, и она сидела в кресле, смо­
трела на Сашу и была счастлива.
Потом из деревни приехала Сашина мать, Глафира По­
таповна, она посмотрела на Люсю и сказала Саше:
— Ты чего это взял такую дохлую и недяглую? По-мо­
ему, она с брачком.
— Выучусь — найду другую, — сказал Саша. — Вот
только поступлю и выучусь.
— Ну, чего грибы распустила? — сказала Люсе Глафи­
ра Потаповна. — Уж раз ты бракованная, то будь хоть ве­
селой. А то мужик тебя покрывать не будет.
Глафира Потаповна уехала, а заместо себя прислала
младшенького сыночка, Игорька.
— Вот, матка дала трояк, — сказал Игорек Люсе, —
и велела, чтоб ты меня одела. Я хочу такие штаны, как
у финских хиппарей, которые по Невскому ходют.
И Люся побежала к маме и стала плакать и просить
у нее на первый случай сто пятьдесят рублей. И купила
за сотню джинсы Игорьку. На остальные деньги она уго­
щала Сашиного младшенького братца Игорька коньяком
«Три звездочки». Но коньяк Игорьку не понравился, и он
сказал:
— Накупи ты лучше на эти деньги «Два играют, тре­
тий пляшет».
— Что это такое? — спросила Люся.
— Это одеколон «Кармен». Там на картинке она пля­
шет, а двое играют на гармонях. Фирма!
После того как Игорек уехал, в квартире хорошо пахло
одеколоном, но Саша, несмотря на это, опять куда-то дел­
ся. Люся сидела дома и шила распашонки на случай, если
у нее будет ребеночек. Потом Саша все-таки пришел домой,
правда ночью.
— Достань пятьсот рублей, — заплакал он с порога. —
Меня проиграли в карты.

112

Люся опять поехала к маме и опять стала плакать
и просить денег. Мама желала ей счастья и денег дала,
а Люся отвезла их Саше.
— Вот деньги, мой миленький, — сказала Люся и осме­
лилась настолько, что обняла Сашу и поцеловала.
— Целую ручки, — сказал Саша, но ручек не поцело­
вал. — Потом, потом, вернусь и поцелую как следует, —
добавил Саша и ушел и не возвращался целый месяц.
Люся очень тосковала и не могла ни есть ни пить. По­
друга по работе, тоже из банно-прачечного треста, сказа­
ла Люсе:
— А может, ты хочешь солененького?
— Нет, не хочу.
— А ты подумай, может, хочешь? И сходи к врачу.
Вдруг у тебя внутри завелся Андрюшка, хи-хи!
И Люся пошла к врачу на предмет Андрюшки.
— С чем пришли? — спросила врач (она была женщина).
— Поставить диагноз насчет ребеночка, — сказала Люся.
— Замужем?
— Да. — И Люся улыбнулась так, что врач тоже улыб­
нулась.
— Раздевайтесь, — сказала врач.
Люся стала расстегивать кофточку, но врач засмеялась
и сказала: «Вы пришли не к терапевту, а к гинекологу...
Снимайте...» — И тут она добавила такое, что если кому
сказать — не поверят.
— Ни за что! — чуть не заплакала Люся.
— Извините, а с мужем-то вы спите?
— Иногда, — сказала Люся и добавила: — Валетиком.
Это когда он не пьяный. А когда пьяный — я сплю на рас­
кладушке. Так как же насчет Андрюшки у меня внутри?
— Сколько живу на свете, но еще ни разу не видела,
чтоб у таких девушек, как вы, были Андрюшки. — И врач
закашляла.
Как-то к Люсе пришел Сашин друг Ваня и, чтоб она не
скучала, играл с ней в карты. Они играли в подкидного ду­
рака, в пьяницу, а также обсуждали телефильмы.
— Вот говорят: любовь, — раздумывал Ваня. — А меня
жена не прописывает. Дай, говорит, тыщу двести, тогда
пропишу. А ты Сашку прописала?

113

— Конечно, — отвечала Люся, — уж у нас-то любовь.
Конечно прописала. А то бы он на мне и не женился,
на злой-то.
— Ну и зря, — сказал Ваня. — Он на твоей площади
окопается и под эту площадь с Нинкой Патлатой из пив­
ного ларька в кооператив вступит.
— И что это вы говорите, — перешла на «вы» Люся. —
Это просто нечестно с вашей стороны. Он мне не расска­
зывал ни про какую Нинку из пивного ларька. Тем более
Патлатую.
— А где ж он, по-твоему, ошивается? — спросил Ваня.
— Он ушел в конспирацию. Вчера звонил и просил при­
готовить денег и чистую рубашку. А так ушел в конспира­
цию. С каждым человеком может случиться, что его про­
играют в карты. И тогда нужно уйти в конспирацию, — от­
ветила Люся.
— Мне бы такую жену, как ты, — вздохнул Ваня, —
и пусть бы меня каждый день проигрывали в карты. Но все
равно я бы не шлялся ни по каким конспирациям, а тем бо­
лее по Нинкам Патлатым!
В это время пришел Саша.
— Саша, мой миленький, как я рада, что ты пришел!
Где ты был, мой миленький?
— Целую ручки, — сказал Саша, но ручек не поцело­
вал, — а где был — там меня нету. Ну с Ванькой был, у Вань­
ки жена окотенилась. — Ваню он не заметил.
— Моя жена не кошка, — возмутился Ваня, — и не ври.
Ничего такого с ней не случалось.
— Ну какой вы, Ваня, — перебила его Люся, — вечно
вы спорите. Вот подите домой и проверьте, что случилось
с вашей женой.
— Я что, я ничего, — сказал Ваня, — я имел свою надеж­
ду, что раз у меня баба такая паразитка, да и у тебя, Люд­
мила, жизнь личная через пень-колоду происходит, то и на­
до нам подумать о светлом будущем, а раз ты...
— И это называется друг! — воскликнула Люся и вы­
толкала Ваню в три шеи.
— Ты — моих друзей? Моих друзей? — закричал Саша
и хотел поколотить Люсю, но почему-то сам упал и заснул
на полу.

114

Он спал так крепко, что Люся с большим трудом его раз­
дела и кое-как закинула в постель. Вместо майки на нем бы­
ла кружевная дамская сорочка очень больших размеров,
и Люся погрустила о такой конспирации и поругала себя за
неумение навести порядок в туалете мужа. Саша стал жить
дома, потому что гулять ему было не на что: его выгнали
с работы. Он работал милиционером и сильно побил пья­
ного, но пьяный оказался не пьяным, а больным и совсем не
вовремя умер назло Саше. И Саша был под судом и сидел до­
ма, а пил только пиво, которое бралось неизвестно откуда За­
то Люся работала теперь на полторы ставки, потому что ма­
ма больше денег не давала — у ней у самой их не было. А Лю­
ся полоскалась в своем банно-прачечном щелоке, а пальцы
у ней стали тонкими и голубыми. И сама она вся тоже стала
тонкая и голубая, линялая какая-то.
Приезжала из деревни Глафира Потаповна и с мате­
ринской лаской говорила:
— Шурик, а у этой твоей выдры не чахотка, случаем?
-Ты после ее посуду шпарь и не спи рядом. Пусть спит
хошь под порогом, недяглая, раз у ней нет даже отдель­
ной квартиры.
Приезжал Игорек — учиться на вальцовщика-коландровщика. Люся отдала ему свою раскладушку. Но, слава богу,
Игорек скоро оженился и съехал. Правда, пришлось ему вы­
делить приданое.
— Своя кровиночка, — сказал Саша, — а имущества
мне жалко. Не я его наживал.
От ударов судьбы Саша стал совсем недовольным и раз­
говаривал с Люсей очень редко. А уж «целую ручки» сов­
сем не говорил. Зато у Люси характер был все такой же хо­
роший и ласковый.
Один раз заходил Ваня, но, на пороге услышав, что Са­
ша дома и что Люся гордится этим и что Саша теперь все­
гда дома, Ваня ушел.
А Люся и вправду гордилась тем, что Саша теперь пол­
ностью ее муж, и очень обижалась на соседку, которая на­
мекала, что, когда Люся на работе, к Саше кто-то ходит.
Женщина, значит.
Однажды Люся пришла домой и увидела, что Саша очень
пьян. Он был ужасно пьян и уморителен, как ребенок. Он

115

называл Люсю своей сладкой пампушечкой и спрашивал,
почему она так долго ходила за пивом.
— Я была на работе, мой миленький, — оправдывалась
Люся, но он грозил пальцем и хихикал:
— Знаем мы, на какой работе. Это пусть Люська вка­
лывает, а моя Ниночка-пампушечка — свободный белый
человек и ходит только за водкой, — говорил Саша. —
Целую мои пальчики, — и целовал Люсины голубые паль­
чики.
Но потом он вдруг смотрел на Люсю дикими глазами,
отталкивал ее и кричал, почему-то опять называя чужим
именем:
— Уйди, Нинка, зараза такая! Стерва ты и кровопийца!
Я, может, жену свою Люсеньку люблю! Она, может, меня
по морде, как ты, не лупит. Я, может, веревки из нее вью.
Уходи, образина такая толстомясая!
Потом он затащил Люсю в постель, прямо в сапогах,
и сделал с ней такое, чему бы никто в жизни не поверил, ес­
ли б рассказать. От стыда и боли Люся очень долго не мог­
ла встать. Но и заснуть тоже не могла. Она понимала, что
должна снести и это, последнее, раз уж он женился на ней,
такой глупенькой и недяглой, да еще без квартиры, а толь­
ко с одной комнатой. Потом она все-таки встала и почемуто начала вспоминать, где у нее утюг. Зачем ей понадобил­
ся среди ночи утюг — она не знала, но искала его, пока не
нашла. Погладить, что ли, хотела? Саша спал и застенчи­
во улыбался во сне своей милой улыбкой. Люся подошла
к нему, посмотрела в его милое лицо и изо всех сил удари­
ла его в висок утюгом. Потом ударила еще раз. Он перестал
храпеть, побулькал и утих. Совсем тихий лежал и хоро­
шенький.
— Вот был бы ты всегда такой, мой миленький! — неж­
но сказала ему Люся. — И все было бы так хорошо, так хо­
рошо, что дальше некуда.
И правда, с тех пор у них все, все было хорошо.

— Ну ты и загнула... — сказал Дед Мороз. — Век живу,
ничего подобного не слышал... И откуда ты эту историю
знаешь?

116

— Да как сказать... Слышала... Ни Люсю, ни Сашу я в гла­
за не видывала. Но вот от нее слышала... — Лукавая кивну­
ла на свою гораздо более молодую товарку. Однако (уж точ­
но) не дочку.
— Ну, мне Люся рассказывала, — опустила глаза моло­
дая, но не самой цветущей прелести женщина. — Мы с ней
в... одной больнице раз лежали. Там хорошо, когда тебя на
ночь колют снотворным и ты спишь. А вот дни... Дни там
долгие. Няньки, если им помогать и хорошо себя вести, —
добрые. Вот и говоришь или слушаешь... Ну, поплачем
друг над другом — сразу легче. Кто нас пожалеет, если са­
ми себя не пожалеем? Мужики злые, жестокие...
— Ну, не все же... — сказал Доктор. — Вот мы здесь си­
дим — не звери же.
Доктор оглядел всех нас, довольно ярко озаренных ог­
нем костра, обратился к Рабочему Классу:
— Вот вы, видимо, умный человек, пожилой уже, а ни­
чего нам не поведали. Я знаю, умные люди не любят бол­
тать, но все же...
— А что я вам поведаю? Все чепуха и мизерность ка­
кая-то на ум идет. Дряги-передряги... Производственные
конфликты в газетах описывают. А житейские драмы...
Тьфу, не драмы, а черт-те что!
— Вот и расскажи, дед, черт-те что, — попросил Дед
Мороз. — А то мы — ахинею, а ты — воще ничего.
— Ну, слушайте... Название, значит... Название...

НЕМЕЦКАЯ МУЗЫКА
Это когда же началось? А тогда это началось, когда од­
на женщина в нашем доме, Римма такая, рояль купила.
Она-то на рояле играть никогда не умела, на рояле совсем
другая женщина играла, а только она купила. Загадка?
Согласен. Но только это для тех загадка, кто не понимает
и не знает ничего, а для нашего дома это была, скорей, раз­
гадка. Значит, так: одна рояль покупает, потому что дру­
гая играть умеет. Ежели вы женщин знаете (а кто в наше
время на этот счет совсем без понятия?), то и разберетесь:
значит, потому она покупает, что другой завидует или

117

что-нибудь еще такое. Ну, раз есть у ней средства рояль
купить, значит, дело не в достатке. А в чем дело? А в му­
жике, в чем же еще. Хоть он и вымирает.
Муж Риммы, Николаев, женщиной одной завлекся,
Анютой из отдела главного механика. И Анюта как раз на
рояле играла, и все, кто на заводские вечера ходит, пре­
красно об этом знают. А раз Римма тоже решила в сорок
лет на рояле заиграть, то, значит, и до нее это дошло. А раз
дошло — жди событий.
Но про Римму и Николаева сказать только это — зна­
чит ничего не сказать. И я, как человек, сорок лет на заво­
де отработавший, могу и еще кое-что сообщить.
Отец Риммы, Минька-придурок, родной брат нашему
директору. Не только брат — близнец. Но больше ничего
общего между ними нету. Как это байка такая есть: было
у матери два сына — один умный, а другой Минька. Ну,
техникум-то какой-то Минька кончил, на это еще ума не
надо, а вот что дальше из него вышло, сказать мудрено. Ну,
работал он нормировщиком, как-то при брате-директоре
ему сходило, но если б не брат — сидеть бы Миньке и
видеть небо в клеточку. Не посадить такого человека — ему
же навредить. Ведь сколько случаев было, что работяги на­
ши его били, да и я, грешным делом, тоже бил. Но самый
большой скандал был с ним из-за дочери его, Риммы. Она
девка странная была с самого начала: ростом мала, а повад­
кой удала. Не скажешь, что страшила такая, наоборот да­
же, а и глядеть на нее все одно противно. В замашках важ­
ности на генерала так, примерно, тянет, а басов в голосе —
на Шаляпина. Все она, бывало, любила на танцах завод­
ских дежурить и — кто под руку попадет — из зала вы­
водить. То танцуют ей не так, то обнимаются. Ей уж под
тридцать, а она с несмышленышами тягается, из зала волокет и басом своим лекции читает. А как техникум кончила
да мастером стала — совсем от нее не жизнь, в бабском це­
ху такую волю взяла, что мужику и не выдумать. Штрафы
какие-то придумала, в уборную баб не пускает, сверхуроч­
ными заглумила.
Ясно, что жениться на ней охотников не было. Ну
а Минька обижается, будто это его не берут замуж. И ре­
шил он событиям содействовать. Спросил, видно, у до­

118

ченьки, кого она себе приглядела, да и помочь наладился.
А у нее губа не дура. Витю Митрофанова ей подавай!
А лучше Вити не только у нас на заводе — в городе во
всем еще поискать надо. Два метра росту, кровь с моло­
ком, руки по табуретке, спортсмен и еще заочник. Ну, Ми­
ня вызвал его-то да в конторе, при всем честном народе,
и сказани:
— Вить, иди ко мне в зятья!
Витя, естественно, ноль внимания и фунт презрения.
Так что ж бы вы думали? Стал Миня его теснить. Я в нор­
мировочных делах разбираюсь слабо, а только Витя авансто получит, а получку — шиш с маслом. Конечно, без вся­
кого ума это сделано, на дипломатию Миня слаб, а все ж как
с таким придурком бороться — никому не известно. Витя,
он хоть не дурак, а в итоге ничего не придумал, как вло­
мить Мине между глаз, потому что жалиться на Миню
брату-директору несподручно как-то. Вот и уволился Ви­
тя Митрофанов.
Ну а муж Риммин, Николаев, теперь начальник цеха.
Не уволился, как видите, хоть и не сам Римму выбрал.
А больше не скажу. Николаев, с молодости вымерший,
живет себе хоть бы хны. Ну, детей у него, правда, с Рим­
мой не родится. А так — все в норме. Только человеку
мало нормы, ему счастья хочется. И тут эта Аня из отде­
ла главного механика. Познакомились они с Николае­
вым на лыжной заводской базе, она бегала на лыжах,
а он был в жюри. Опять все на глазах у людей случилось:
при свидетелях. Про Аню что ж сказать? По виду, если
Римме, конечно, не дать рта раскрыть, Аня против Рим­
мы никто и звать ее никак. Но зато как Аня заговорит —
так видно, что человек и к тому же очень даже женщина.
Не кокетка какая, но приятная. Ну а уж как за рояль ся­
дет... Я-то ее хорошо знал, потому туфли ей чинил. Я, ви­
дите, после работы люблю с «лапой» посидеть над обув­
кой какой.
Да, так вот тут не об туфлях теперь речь, а, значит,
об том, что Римма рояль купила и учительницу наняла.
Сразу видать — Минькина дурная кровь, но, с другой сто­
роны, попади какая иная женщина в такую переделку — я б
первый пожалел.

119

Только, значит, люди про рояль отговорили, и новый
вопрос встал: Аня-то беременная. Бабы в доме шу-шу-шу
да шу-шу-шу...
— Ну, — говорят, — рояль Римка купила, а ребеночкато не купишь!
Это, однако, нехорошо с их стороны так говорить,
над чужой бедой смеяться. Я своей хозяйке запретил,
но другим-то не запретишь!
Странно мне только показалось, что Аня, тихая и дели­
катная, вдруг на такое решилась. Да потом раздумал это
дело: ей-то уже за тридцать, замуж, видно, не выйти, а нын­
че что с мужем рожать, что без мужа — без разницы. У ме­
ня две дочки, у обеих дети, и обе разведенные. То есть да­
же не разведенные, а хуже. Вымерли их мужики, сгинули.
Один, первый, как-то в магазин за солью ушел да и вымер.
Я потом его оболочку в Новокузнецке встретил, когда ез­
дил опытом делиться.
— Что ж ты, — говорю, — пропал?
— Да я приятеля встретил, — отвечает, — а потом уж
как-то неудобно было домой возвращаться... Совестно,
знаете ли, дядя Ваня. Ну а ведь дочь ваша — женщина по­
рядочная, мальчика нашего вырастит.
— Какого ж мальчика, когда у тебя девочка? — кричу
я ему.
— А девочку тем более, — сказал и пропал. Навек
вымер.
Второго зятя я тоже после того, как он в бане утонул,
видел. Он крыс к нам морить приходил. Ну, мы к нему
и признаваться не стали. Дочка говорит: «Я за инженера,
а не за крысолова выходила».
Вот и все дела. Потому и Аня родить решила — какая
теперь разница, с мужем ли, нет ли. Приветствовать надо.
Римку-то она не трогала, да та сама ввязалась. Рояль,
значит, купила, а потом и другое дело задумала.
Я как раз под Николаевыми, на четвертом этаже, жи­
ву. И вот слышу раз — играют они на своей бандуре. Но
играют как-то не по-русски, уж больно рьяно, будто кто
в сапогах по роялю бегает как попало. Наверное, немец­
кая какая музыка. И голоса. Не так чтоб поют, а вроде
кричат или воют. Тарарам страшенный. Потом дверями

120

захлопали так, что у меня чуть люстра не упала. Что за
черт! Потом тихо стало, а еще попозже ко мне звонят. Две
женщины заходят.
— Скажите, — говорят, — вы Николаевых знаете?
— Ну знаю.
— Что вы можете про их семью сказать?
Хотел я сказать, что ничего сказать не хочу, хоть и мо­
гу, конечно, да хозяйка моя влезла.
— А то, — говорит, — знаем, что не семья это никакая.
Два разных индивидуума, а не семья! Индивидуума!
Ох, любит моя слова всякие не к месту говорить.
— Помолчи! — кричу.
Но женщины меня обрывают:
— Почему вы супруге сказать не дадите? Мы, может,
тоже склонны так думать. Мы к ним вошли, а они друг
друга головами по роялю возят. Если это спорт — другое
дело, но мы такого спорта еще не видели, потому к вам за­
шли удостовериться.
Ну, дошло тут до меня, что за игра там у них наверху. Но,
однако, женщины-то тут при чем? Так я у них и спросил.
— Мы при том, что пришли к вам по их заявлению,
из дома малютки, насчет усыновления ребенка.
Ну, моя-то тут и закричала:
— Это какое же усыновление! Своего ребенка он, зна­
чит, бросит, а чужого усыновит! Вот так мода и современ­
ный силуэт!
— Да, — говорю я, — насчет силуэта не то получается.
— Ах он подлец, — моя кричит, — каков Подлец и фари­
сей! Дебошир в чистом виде во всем безобразии своих про­
исков! Вы, дорогие женщины, попейте с нами чайку и по­
слушайте правду... Как он первый раз сподличал, расска­
жу. Как женился он.
И понесла же она! А самое-то страшное: не знал я, чем
это для меня кончится. Ну, женщины от нас выходят, а по
дороге с Римкой сталкиваются. Влетает она к нам и на
мою с кулаками. Ей, видно, теперь уже все равно терять
нечего: все фонари мужем на надлежащие места расстав­
лены.
— Ах ты, старая подошва! — диким голосом Римка
кричит. — Думаешь, напугала? Думаешь, мне и правда

121

чей-то гаденыш был нужен? Нанося выкуси! А Николае­
ва не отдам! Не буду ходить, как твои дочки, брошенная!
Ну, на больную мозоль она нам наступила. Тут не толь­
ко хозяйка моя озверела, но и я на многое готов, хотя во­
обще-то я тихий.
— Тихо, Римма Михайловна, — говорю, — женщину
украшает тихий голос.
— Ты мне рот не затыкай, деревня неумытая! — Рим­
ка кричит.
— Ну, — говорю, — деревня так деревня. А только это
беда, коли курица петухом запела, а корова быком заре­
вела.
— А за «корову» я тебя на пятнадцать суток посажу.
— Сама деревня темная, — моя кричит, — если фольк­
лору не понимаешь!
— А я вот счас на экспертизу пойду, вам мои синячки
даром не сойдут! — Римка сатанится.
Тут моя поутихла. Поняла, видно, что ведь эта и на экс­
пертизу пойдет, озадачилась.
— Мужевы синяки на вас, да? — тихо уже говорит. —
А он молчать будет, да? Да ведь он-то человек порядоч­
ный. Попорядочней тебя в тысячу раз. И всегда был по­
рядочный.
Я молчу, не возражаю, не напоминаю моей, что она
пять минут назад совсем другое говорила. В горячке жен­
щина-то.
— Да, мой порядочный! И вы к чужим хвостам его не
шейте. Был мой и будет мой. Убивать друг друга по люб­
ви будем! И не завидуйте, не разрушайте, а то самих раз­
рушу!
— Тьфу, — моя тихо плюнула, — это есть абсурд и ахиней, и идите отсюда, Римма Михайловна, к чертовой ма­
тери.
Ну, с грехом пополам мы дверь и захлопнули.
— Что, — говорю, — Евдокия, не было у бабы хлопот?
— Не издевайся надо мной, — отвечает, — и под горя­
чую руку не попадай.
А через две недели, когда известно стало, что Аня ре­
бенка родила и из больницы вышла, Низовский ко мне
в цех является. Этот Низовский в технической информа­

122

ции значится, а вообще, черт его знает чем занимается:
стихи в многотиражку пишет, в каких-то комиссиях засе­
дает и речи к Восьмому марту говорит. Он, помню, и про
меня стишки написал в газету заводскую:
Я сталь катал, катал годами
И на завод всю жизнь ходил.
Я сердцем тутошний, я с вами.
Для блага родины я жил.

Это, значит, не он, конечно, «сталь катал», это он яко­
бы от моего имени говорит — я ее, значит, катал. И вот яв­
ляется Низовский и говорит мне:
— Дорогой Иван Иваныч, я знаю вас как человека ум­
ного и порядочного. На той неделе будет заседание жилищ­
ной комиссии, и мне надо обговорить с вами один вопрос,
чтоб потом не пришлось расхлебывать. Видите ли, предпо­
лагалось дать комнату некой Шереметьевой...
— А что, — спрашиваю, — теперь не предполагается?
— Иван Иваныч! Вы же умный человек. Должны чув­
ствовать конъюнктуру!
— Чего-чего я должен чувствовать?
— Обстановку, вот именно.
— А какая обстановка, товарищ Низовский? Что дев­
ка живет в одной комнате с бабушкой, сестрой, зятем и их
ребенком? Это я должен чувствовать? Так я это чувствую.
А теперь еще у нее ребенок...
— Вот именно, дорогой Иван Иванович, вот именно!
Ребенок! А какой такой ребенок, откуда ребенок?
— Оттуда, товарищ Низовский, откуда и все ребенки!
Оттудова, — говорю, — вот именно.
— Нет, не оттуда, Иван Иваныч.
Ну грешен я, грешен. Не вынесла, как говорится, душа
поэта. Схватил я Низовского за грудки, да, видно, сил не
рассчитал, то есть не знал я, что еще силен настолько: трях­
нул его, а он сознание потерял. Может, со страху, а может,
и не потерял он сознание, а только вид сделал. Милицию,
конечно, не вызвали, а «скорую» пришлось. Я к директору
побежал, а он в командировке. Ну то есть все против меня.
И от председательства в жилищной комиссии меня как
раз и освободили. Меня освободили, а Низовского нет.

123

И комнату Аня увидела как свои уши. Вот вы мне, навер­
ное, сейчас и вопрос: а остальные что, а директор что? А то,
что ничего. Директор в это дело, я так понимаю, вообще не
мешался, может, и не знал он о нем. Но наш брат грибни­
ки не дремлют, они, ты их даже не проси к примеру, все
равно стараются угодить. Для них директорская племян­
ница, если она еще такой крокодил, вовсе не кискин пис.
А Римка-то и сама старается, не спит.
И вот выходит Аня из декрета, а Николаев к тому вре­
мени вид совсем ото всего отрешительный приобрел.
И он не притворяется, я так думаю. Он теперь все время
с таким видом безумным ходил. Из-за этой его отрешительности не заметил он однажды, как в столовой завод­
ской прямо за Аней в очередь стал. Он-то не заметил, а
она-то заметила. Ну и решила, видимо, его ото сна пробу­
дить. Взяла тарелку с супом да на голову ему и вылила. Он
на нее мутными глазами посмотрел, не узнал наверное,
да и говорит:
— Вы, — говорит, — суп пролили.
После такой штуки для общественников наших совсем ма­
лина началась. Можно сказать, смысл жизни для себя откры­
ли, а чтоб все про это открытие узнали — собрание собрали.
Только Аня теперь не та деликатная Аня была. Горло
у ней открылось почище Римкиного. И кроме горла дока­
зательствами запаслась. А доказательства были. И пись­
ма, что он ей в род дом писал, и еще письма, что из отпус­
ка посылал тоже. И ведь каков подлец: во всех письмах
женушкой ее называет, цветочком своим незабудочкой,
птичкой с серебристым горлышком. Читает Аня эти пись­
ма перед народом, но ни на каких «птичках» и «цветоч­
ках» голос у нее не дрожит. Точка. Другая она теперь. Вы­
мерла.
Взял слово Низовский и пошел, по своему обычаю, смо­
ляную кобылу мазать. Уж так человек врет да мажет — за­
видки берут.
— Это кто же женушка? — Низовский говорит. — У то­
варища Николаева одна женушка, одна птичка и один
цветочек незабудочка — Римма Михайловна Николаева.
Так ведь, товарищ Николаев?
— Так, — как истукан Николаев бубнит.

124

— А я уж не птичка, да? Уже не цветочек? — Анюта
надрывается. (И чтоб ей растаять, как той Снегурочке.)
— Нет. — Николаев бубнит.
И такая мерзкая катавасия поднялась, что никогошень­
ки мне из них тут не жалко, а вот взял бы бутылку хлоро­
фосу и полил их всех, потому как хлорофос только на
клопов не действует, а на людей, может, и действует над­
лежаще.
Ну, вскоре Анюта уволилась, а Николаевы начали поч­
ти каждый день на рояле играть. Рояль, как говорится,
в сопровождении голоса. После игры такой Николаев ча­
стенько ко мне приползал. Не скажу, чтоб завсегда на чет­
вереньках, но чаще... И вот приходит он однажды ко мне,
трезвый почти, да и говорит:
— Поехали, Иваныч, на охоту. Я слышал, у тебя там
кто-то собаку дать может...
Чего не поехать. Поехали на его машине. Всю ночь
ехали, ночь темная выдалась, облачная. В лесок заехали
какой-то, решили на ночлег стать. Еще двое с нами бы­
ли да собака Джульбарс. Ну, костерок развели, выпили.
Я-то немного пил, а уж Николаев... Да что там говорить:
он, вообще, и по будням пил не просыхая, а тут охота —
сам бог велел.
Ну, мы с теми двумя мужиками у костра сидим, а он
отошел. Отошел, да и нету его. Кричали мы его, кричали,
а потом один мужик, Коля такой, говорит:
— Да не кричите вы его, он компанию не любит. Я с ним
который раз еду — все норовит в сторону смыться. Давай­
те-ка спать.
Ну, легли мы спать. Чуть развиднелось — что такое?
Оказывается, то, что мы за лес в темноте приняли, только
малюсенькой рощицей посредине большой деревни оказа­
лось. Вот так фокус! А Николаева нет. Пошел я его искать —
под каким забором пьяный-то валяется?
А он вовсе не под забором валялся. В луже он лежал. Ли­
цом вниз. Мертвый. Экспертиза заключила, что умер он от
утопления в луже, будучи в состоянии сильного алкоголь­
ного опьянения.
Что было дальше — дело понятное. Хоронили как по­
ложено. А моя хозяйка сказала:

125

— Бог лравду видит. Как жил он ахинейно, так и
помер, царствие ему небесное и вечный покой, сволочи
такой.
Вот такая музыкальная история у нас приключилась.
И непонятна мне эта музыка, хоть застрели меня.

— Да что же это происходит, — взмолилась жена пресло­
вутого капустного Валерика Мальвина. — Да что же это та­
кое! Какой кран вам всем открыли, что из вас всех только
грязь и льется? Невозможно ничего ни смотреть, ни читать,
ни слушать! Все неприлично, все несмешно, все низменно.
Уж от вас-то я этого не ждала, — повернулась она к Рабоче­
му-рассказчику. — Уж вам-то не след пускаться в такие ди­
кие, никому не нужные истории... Жили себе люди, жили
спокойно. И вдруг мне заявляют через радио и газеты, что
я двадцать лет находилась над пропастью. А я жила! Жила!
Это было мое время, и не смейте его порочить.
— Но я же не выдумал ничего, — смутился рассказчик.
— А вы выдумайте, — усмехнулся маленький Физик.
— Не надо иронизировать, — мягко сказал Доктор, —
неужели вы не видите, что у женщины болит душа? А ес­
ли болит — анестезию. Напоите ее валерьянкой, нака­
чайте ее снотворным. Но только, прошу, в красивых упа­
ковках...
— Вы, врач, тоже издеваетесь? — завопила Мальвина.
— Я не издеваюсь. Я всегда был за наркоз... для бедных
и слабых. Если у человека болит — прежде всего надо дать
ему обезболивающее. Вопрос только в том, что считать обез­
боливающим. Для одних это горькие пилюли правды,
для других — обсахаренная ложь.
— Не ваше дело заниматься моей душой, — огрызну­
лась чуть притихшая Мальвина.
— Иначе не выходит, — сказал Доктор. — Много лет
никто всерьез не занимался человеческой душой. Конеч­
но, вы имеете полное право сказать: «Врач, исцелися сам»,
потому что я такой же человек, как вы, но...
— Да не про то вы! — оборвала его Мальвина. — Я знаю,
что я немолода, что жизнь моя уже не изменится, но зачем
же лишать меня надежды? Зачем меня пугать? Я прекрас­

126

но жила, не зная про наркоманию, про преступность, про не­
честность судов. Как же мне жить теперь? Когда я знаю?
Что же мне читать? Кто утешит меня?
— Пикуль с Дрюоном, — сказал маленький Физик.
— Бутылка, — сказал Дед Мороз, — ежели достанешь.
— Ну а если поискать опору в себе самой? — спросил
Доктор. — Вы так много пережили, перетерпели, пере­
страдали. За вашу любовь, терпимость и сострадание вы
достойны памятника, глупая вы женщина.
— Вы думаете? — с надеждой спросила Мальвина.
— Знаю.
— Люди уж так падают, уж так падают, — заговорила
горячо Лукавая, — но надо же подниматься. Не считать
себя такой уж высокой, а знать, что и ты порой низка.
А потом взять — и подняться. Вот в чем фокус... — Она за­
сморкалась.
— Да, подняться можно, — сказал я, сам не зная поче­
му. Просто одна история у меня на языке зачесалась. —
Подняться можно, даже упав с последнего этажа...
— Да ну? — заудивлялся народ.
— Вот вам и «да ну»! — поставил я их на место.
— Тогда рассказывай. А то сидишь тут и молчишь, как
упырь.
— Вот и расскажу! И название дам:

ДВА ОДИНОКИХ НЕРАЗЛУЧНИКА
Митя и Майя любили друг друга. Влюбились сразу
и бесповоротно — на втором курсе академии. Митя зани­
мался живописью, Майя училась на искусствоведа.
Очень быстро они поняли, что у них есть все основания
пожениться. Но тут, как водится, возникли препятствия.
У Мити-то родителей не было, а вот у Майи... Ее папа был
не просто папа, а очень, очень большой начальник, из та­
ких, о ком говорят шепотом — то ли из почтительности,
то ли из страха.
В разговоре с супругой, матерью Майи, папа сказал, что
сотрет этого новоявленного жениха в порошок. Но мама
е этим не согласилась:

127

— Брось свои штучки! Таким образом ты сделаешь его
героем, а у нашей дуры хватит ума побежать за ним на
край света.
А потому папой был призван незапоминавшийся моло­
дой человек в сером костюме с приличным галстуком и ак­
куратной стрижкой. Он получил от папы Майи деньги
и наставления, после чего ушел на задание.
За день до свадьбы молодой-серый появился в обще­
житии академии, где Митя праздновал мальчишник, и по­
разил студентов обилием принесенной еды и выпивки,
чем тут же ловко и быстро вписался в их круг.
В двадцать с небольшим мало кто знает свою норму, а по­
тому, когда утром, в день свадьбы, Митю пригласили коекуда и дали прослушать его вчерашние речи, Митя был, мяг­
ко говоря, смущен. Ему предложили (очень по-дружески,
как бы сочувствуя, как бы в обход закона) лечь в психиатри­
ческую больницу. А иначе — тюрьма. И надолго.
В то же место были приглашены и два Митиных друга,
которым посоветовали рассказать версию происшедшего
с Митей в редакции людей из бо-о-ольшого дома. Иначе —
домойки, мальчики, без академии обойдетесь, да и она
обойдется без вас.
А теперь представим Майю в свадебном платье, такси
с лентами и куклой у подъезда, а Германна, как говорит­
ся, все нет.
Наконец появился хоть шафер и сообщил невесте, что
Митя со вчерашнего дня запил и залег в койку с толстой
блондинкой. Брошена!
Женщины знают, что это такое, а мужчинам и не объ­
яснишь. Брошена!
И тут Майя сделала то, что делают сильные, но свое­
нравные и взбалмошные девушки.
«Я не уступлю ему, — сказала она. — Я буду счастлива
назло ему. Я найду такого, который лучше его».
К беде своей, Майя была темпераментной девушкой,
почти сразу она поняла все радости физической любви,
а потому ей казалось, что физической радостью она вы­
шибет душевную муку. Клин клином.
Вот тут случилась странная вещь: меняя молодых на
чуть постарше, красивых на умных, умных на просто­

128

душных, она ни разу не испытала того, что испытывала
с Митей.
В итоге ненависть ее к мужчинам, вечно говорящим
и делающим что-то не так, самодовольным, хвастливым,
ее ненависть могла по силе сравниться разве что с нена­
вистью к ним профессионалок.
В двадцать три года она считала, что жизнь ее кончи­
лась. На самоубийство она решиться не могла, но если б
смерть пришла сама, то Майя Только бы обрадовалась ей.
Тем временем Митя кочевал по психбольницам. А туда,
как известно, только попади. Особенно если ты простоду­
шен и как дурак прямо отвечаешь на вопросы, которые те­
бе задают. А вопросы-то были с подвохом.
— А скажи-ка, Дима, почему ты такой смурной и мрач­
ный?
— Откуда вы взяли, доктор?
— Я слежу за тобой в телевизор.
Подумать бы бедному Мите, откуда в этой убогой боль­
ничке телеустановка, если тут даже одеял и матрасов не
хватает. Но Митя верил человеку в белом халате, он не
видел, зачем доктору врать.
Зато в истории болезни последовала запись: «Мания
величия. Мания преследования. Утверждает, что за ним
следят в телевизор».
— А скажи-ка, Дима, не кажется ли тебе, что кто-то же­
лает тебе зла, преследует?
— Кажется.
Опять же: «типичная мания преследования». Росла ис­
тория болезни, множились диагнозы, осложненные вред­
ными политическими воззрениями. Постепенно зако­
лотый галлаперидолом Митя оказался в психушке при
тюрьме.
Пропал человек. Для себя пропал. Пропал и для других.
После непристойных сексуальных похождений Майя ушла
в себя. Училась, читала, ходила в церковь, хоть и не верила
в Бога. Но по-прежнему думала и мечтала о Мите. Вначале
хотела увидеть его, чтоб сказать ему, какой он подлец. По­
том, позже, мечтала признаться, что любит его и все проща­
ет. А уж совсем потом — только попросить, чтоб он позво­
лял ей хоть изредка видеться, чтоб хоть изредка говорить
5

А. Драбкина

129

с ним, как они говорили раньше, потому что ни с кеі і боль­
ше и говорить не могла.
Но Митя пропал. А время шло и зарубцовывало раны.
К двадцати шести Майиным годам могучий папа нашел ей
жениха — сына такого же могучего человека. Майя пошла
за него — ей было все равно. Этот самый Игорь, ее муж, кон­
чил Оксфорд (что, небось думаете, у нас там никто не учит­
ся?). Игорь пропускал дам в дверях, ослепительно улыбал­
ся, ел шести столовыми приборами сразу и вообще... Все бы­
ло бы хорошо, если б Майя могла спать с Игорем. А она —
не могла. Придумала, правда, как выйти из положения. Дер­
жала в тумбочке у кровати коньячок. Под коньячок отходи­
ла в постель. Зато к коньячку стало тянуть больше, чем это
считается приличным.
А тут умер Майин великий папа, и с той самой минуты
Игорь охладел к Майе, как давным-давно она сама охладе­
ла к себе. Была, как говорится, без радости любовь.
До алкоголизма Майя не дошла, выдюжил с детства
холеный-лелеяный организм, но выпить любила. Мно­
го есть одиноких женщин, которые балуются водочкой.
Из-за этой маленькой страстишки попадала в дурные ис­
тории, вплоть до того, что однажды по незнанию вписа­
лась в компанию лесбиянок, а еще один раз в воровскую
шайку.
Напуганная такими историями, решила выйти замуж
и завести ребеночка, чтоб не прожить жизнь совсем уж
напрасно.
Мужа она выбирала по одному принципу: чтоб только
не был похож на Игоря.
И ведь удалось! Подруги от зависти просто чуть не око­
чурились. Здоровый, красивый, белозубый, талантливый
Сибирский Мужик. Все мило, все с ним просто, на грани
коварства. Он был скульптором-монументалистом — ис­
тинно мужская профессия. С ним не надо было задумы­
ваться: а не изменяет ли, не предает ли? Он был, как ска­
зал один великий человек про другого великого человека,
«прост как правда».
Иногда, впрочем, с простотой был перебор. Мужик, на­
пример, мог и любил рассказывать о своих естественных
отправлениях, рыгал за столом и даже, извините, пукал.

130

— Мы же самые близкие люди, — говорил он Майе.
Но она предпочитала, чтобы хоть какая-то дистанция,
но соблюдалась.
Вот так жила Майя.
Митя же, изредка вырываясь из больницы, интересо­
вался только Майей, но получал нерадостные ответы.
Шлюшка. Пьет. Да и вообще, папаша у нее гебист.
Но именно потому Мите хотелось бежать к ней, тормо­
шить, заставить все вспомнить, рассказать, как он тоско­
вал и тоскует по ней.
Но он смотрелся в зеркало... Глаза снулого окуня, отеч­
ное, цвета картофельных ростков, лицо. И если бы только
внешне... А ведь еще и в голове еле шевелились убогие, за­
спанные мысли. Он понимал, что надо прежде разбудить се­
бя самого, но как — не знал.
И все-таки не так плохо в этом худшем из миров. Люди
в белых халатах были не только садюгами и гебистами. Один
молодой доктор научил, как обманывать персонал, чтоб не
глотать отупляющие таблетки, молоденькая медсестра (кста­
ти, верующая) протащила к нему в больницу холст и крас­
ки и спрятала их в конурке для швабр. Еще один доктор про­
сто-напросто разговаривал с ним как с человеком, без вра­
чебного снобизма и «тыканья».
В общем, Митя адаптировался. Как большинство рус­
ских людей, он пришел к выводу, что везде жить можно.
Разумеется, это был уже не тот блестящий, остроумный,
щедрый и широкий Митя. Так, тихонький, вечно начеку,
больше всего походил он на умного уголовника после боль­
шой отсидки.
Майя тоже адаптировалась и почти даже полюбила Си­
бирского Мужика Но, как часто бывает, если один начина­
ет любить другого, то тут-то другой его и бросает. Слишком
очевидным казался Сибирский Мужик, потом выяснилось,
что он не совсем сибирский и даже не совсем мужик.
В общем, пришлось делить убогонькую «хрущобу»,
которую Майе сделал папа, пока был жив и во власти.
(Кстати, Майя так и не забеременела.) Казалось бы, раз­
рыв с Сибирским Мужиком совсем не был для нее такой
трагедией, как в свое время потеря Мити. Однако то, что
он женился вторично через два месяца после развода

131

с Майей, придало всей этой истории что-то мелкопа­
костное. Майя не считала себя уродкой и дурой, не мог­
ла поверить, что женитьба случилась из-за прописки...
Однако...
А тут еще добрые подружки стремились всеми силами
довести до ее сведения, как ее бывший муж счастлив с дру­
гой. Дальше — больше. Всплыло, что он изменял ей и во
время их брака. Ей рассказали, когда, где и с кем. Злости
не было. Была усталость.
И была ночь. Она приняла снотворное. Не подействова­
ло. Приняла еще дозу — нулевой результат. Третью, чет­
вертую. Всю коробку. Хорошо, что утром к ней заглянула
мама, а у мамы были ключи.
Майю увезли в психбольницу с предварительным ди­
агнозом «суицид».
Из больницы Майя вышла невестой врача-психиатра.
Чудесный был мальчик, но до свадьбы дело не дошло:
оказывается, он баловался наркотиками и повесился в со­
стоянии тяжелейшей ломки.
А потом настали наши времена. Все смешалось в доме
Российском. Опять «кто был ничем, тот станет всем»,
опять митинги, где вперемежку говорят мудрецы и опас­
ные болтуны. Майя ушла в политику — ведь чем-то же
надо жить! Митя политику ненавидел. Он хотел рисо­
вать. И он рисовал. В своей семиметровой комнатушке
под самой крышей; рисовал, когда хотелось, но и когда
не хотелось — тоже добивался вдохновения, вырывая его
у природы.
Митя был невзрачный, серый, умученный, с потерянны­
ми на убогой пище зубами, но зато картины его были соч­
ны и ярки, будто он отродясь не видел пасмурного неба. Чи­
стые, резкие краски у него не вопили — они почему-то ока­
зывались гармоничными. Он позволял себе в яркости то,
чего не мог позволить ни один художник, не боясь прослыть
дальтоником.
В городе про Митю заговорили. К нему ринулись акулыколлекционеры. Эти халявщики подкидывали ему всегонавсего на хлеб, но считали себя меценатами.
Но вот однажды явился какой-то тип. Ну такой — раз­
ве что не от пивного ларька. В коротковатых порточках

132

цвета морской волны, в зеленой велюровой шляпе-поган­
ке образца ...цатых годов.
Тип с порога заявил, что он англичанин. Что вот он ког­
да-то учил русский язык и, пролетая над Россией в Японию,
решил сойти в России. Создавалось ощущение, что он про­
сто выпрыгнул из самолета с парашютом там, где ему по­
нравилось. Еще он сказал, что любит живопись и имеет мо­
гущественных друзей, хотя сам гол как сокол. Через пять
минут ввалилась еще банда народу, обвешанная фото- и
кинокамерами, страшно напугав соседей. Быстро и дружно
они пощелкали картины, пощелкали графику и наброски
и были таковы.
Разумеется, Митя скоро и думать забыл об этом англи­
чанине. Потом выяснилось, что зря.
На митингах и политических тусовках Майя познако­
милась с простым советским инженером, старым холос­
тяком, у которого только что умерла мощная мамуля, до­
толе не разрешавшая сыну жениться. Инженер был дев­
ственником!
Вот то, что мне надо для покоя, подумала Майя. Конеч­
но, Коля идиот, но идиот послушный и верный. Все в дом,
все для себя. Так они и жили: она была ему матерью и
учительницей, он же был счастлив, что им кто-то опять
управляет.
Через несколько месяцев после исчезновения сомни­
тельного англичанина к Мите вдруг повалил народ. Уже
не наши коллекционеры-халявщики, а иностранные. Ко­
нечно, они тоже платили гораздо дешевле, чем стоили
работы. Но они платили валютой. О Мите вспомнили.
О нем заговорили уже активно. Разумеется, и Майя
услышала о нем, но она не только не стала искать с ним
встреч, а наоборот, старательно их избегала. Даже если бы
она могла воплотить свои старые надежды и стать женой
Мити, то отказалась бы от этого, потому что на руках у
нее был несчастный, ничтожный старенький мальчик —
инженер Коля.
К тому времени женился и Митя. Чистое, юное, лучи­
стое существо Ниночка пожелала отдать ему свои моло­
дость, здоровье и внимание. Ко всему прочему Ниночка
разбиралась в искусстве, знала три европейских языка,

133

а потому взяла на себя все Митины заботы по купле-про­
даже картин. Другие художники завидовали деловой
хватке Митиной жены.
Но для Мити самым важным было то, что Ниночка его
любила, а потому знала его, казалось, больше, чем он сам
знал себя.
— А почему все женщины на твоих картинах так похо­
жи? — как бы между прочим спрашивала она.
Он смотрел на картины и вдруг постигал. Да. Похожи.
На Майю. На молодую Майю, какой он ее помнил. Спас­
тись от Ниночкиной ревности он мог только тем, что и са­
му Ниночку выбрал потому, что она похожа на Майю.
Разумеется, Ниночка хотела ребенка, но Митя сразу и
определенно сказал ей, что после всех психушек и потреб­
ленной им химии он не может рисковать. Ниночка поняла,
что он прав, смирилась с тем, что детей у них не будет.
Вместо ребенка они завели попугая-неразлучника. Ес­
ли попугай-неразлучник одинок, то он быстро выучива­
ется говорить по-человечески. Их же Гоша не просто по­
пусту болтал слова, он всегда почти говорил их кстати
и тем самым часто приводил хозяев в смущение.
Каким-то образом Гоша знал, кто нравится, а кто не
нравится его хозяевам. Всяким надоедам он без смуще­
ния заявлял:
— Пожрали? Попили? Пора домой!
Таким образом, он служил как бы вышибалой. Зачем
Мите с Ниной был вышибала? А дело в том, что отноше­
ния Мити с людьми были совсем не так милы и просто­
душны, как в его далекой юности. И не только сам Митя
был в этом виноват. Опыт страстей, мучений и одино­
чества истончил его душу и нервы, и хотел он того или нет,
но чувствовал, как люди относятся к нему. А почти каж­
дый, и старый, и новый друг-приятель, не мог в какой-то
момент не допустить мыслишки: а так ли несправедлив
поставленный в свое время диагноз Мити? Он чувство­
вал сомнения своих знакомцев остро и сразу. Сомнения
посторонних в своей норме он допустить не мог, потому
что достаточно ему было собственных. Так вот Гоша... Ми­
лый, балованный болтун Гоша. С Гоши-то все это и закру­
тилось...

134

Нина купила Мите шляпу. Нет, не шляпу, нечто боль­
ше чем шляпу. Нечто такое строгое и цивилизованное, не­
что такое элегантное...
Митя надел перед зеркалом шляпу, захлопнул дверь и,
весело насвистывая, отправился за молоком. И вот шел
он по ярко-весеннему воздуху апреля, любовался ярчай­
шим голубым небом и желтевшим солнышком и был сча­
стлив, будто попал в собственную самую оптимистичес­
кую картину.
Не так скоро он заметил, что на него глазеют прохожие,
но повышенное внимание к себе он приписал шляпе. Мо­
жет, на весь город была одна такая шляпа. С досадой Ми­
тя подумал, что раз так — он носить ее не станет, слишком
он был отучен от того, чтоб выделяться.
Но дело, как оказалось, не в шляпе. Одна такая мышастенькая старушка, с круглыми глазиками и острой мор­
дочкой, сказала:
— Родименький, а что и у тебя птичка на голове сидит?
Митя схватился за шляпу, но хитрый Гоша, не будь ду­
рак, тут же вспорхнул и взвился в небо.
— Гоша? Гошенька! — обезумел Митя. — Гошенька,
иди к папе! А кому я дам семечек? А у кого будет чистая
водичка?
Если б сейчас те, кто подозревал Митю в безумии, уви­
дели его, они бы поняли, что их подозрения справедливы.
Но Гоша возвращаться не собирался. Он взлетел на вы­
соченный тополь, в пять секунд перезнакомился там с на­
глой стаей воробьев и затрещал, и затрещал. Прямо как Ро­
бинзон, впервые увидевший людей после отсидки на не­
обитаемом острове.
Влезть на тополь Митя не мог. Он смог только рассчи­
тать, из окон какой квартиры сможет обратиться к Гоше
с просьбой о возвращении домой.
И вот Митя уже стоял на площадке. И вот он уже да­
вил на звонок. И вот уже какая-то женщина стояла в две­
рях и спокойно выслушивала Митин бред.
— Попугай... воробьи... тополь... вычислил... ваше
окно...
— Проходите, — сказала она, почему-то все поняв. Она
сама распахнула дверь балкона, куда Митя и вышел

135

с тщетными мольбами к Гоше. Но Гоша не желал преры­
вать приятного знакомства с воробьями. Этот неблагодар­
ный субъект позабыл былую дружбу.
— Гоша, Гошенька!!!
Тут на балкон вышла женщина. В руках у нее была
клетка. Тоже с попугаем-неразлучником.
— У вас, я понимаю, мальчик? — спросила она. — А у ме­
ня девочка. Сейчас он будет здесь как миленький.
Самочка в клетке заверещала, Гоша насторожился, обер­
нулся, тут же пренебрег воробьями и кинулся к соотечест­
веннице. Женщина в мгновение ока открыла и закрыла
клетку. Оба попугая были на месте.
— Как мне вас благодарить? — спросил Митя.
— Ты просто скажи, Митенька: «Спасибо, Майя».
Митя зашатался и скорей шагнул с балкона в комнату,
чтоб не выпасть за окно.
— Майя! — задыхаясь, сказал он.
— Да, Митя.
Вначале они долго молчали, а потом начали выяснять
отношения двадцатилетней давности. Почему он бросил ее
в день свадьбы, почему она не приходила к нему в больни­
цу. Кто да что говорил из друзей и подруг.
Но как было на самом деле, мы-то знаем, а потому не
станем пересказывать их беседу.
Наконец они замолчали. Томительная пауза постепен­
но наливалась страстью. Они уже поднялись каждый со
своего места, чтоб шагнуть друг к другу и... А затем трава
не расти.
Но тут, как говорится, «шпор внезапный звон раздался»,
и показался муж Майи. Коля — он был само радушие. Он
обожал Майю, а потому обожал и всех ее друзей. Они пи­
ли чай, кофе и говорили о политике.
Потом Коля слазил на антресоли и достал запасную
птичью клетку, чтоб Митя мог отнести Гошу домой.
И Митя пошел домой. К своей чудесной жене, к своим
чудесным холстам, к своей чудесной жизни.
Вот он придет... Вот его накормят протертым супом, ди­
етическими голубцами и апельсиновым соком. Вот откро­
ют большой кошелек и помогут сосчитать денежки, кото­
рые называются «валюта» и которых ни у кого, кроме бля-

136

дей, фарцы и художников, не бывает. Вот ему подадут ра­
ботать — холст уже натянут и загрунтован. А вечером будет
пресса — наша, ихняя, какая теперь разница. И везде вос­
торги и возгласы, везде восхищение его творчеством и воз­
мущение его странной судьбой. Пресса каждый раз напо­
минает ему, что он борец, страдалец, герой, диссидент, а не
просто какой-то там художник.
А ночью молодая, бело-розовая, юно-ненасытная жена
предложит ему свое отнюдь не диетическое тело, и он бу­
дет ненасытно лопать эту мясо-молочную плоть, не пони­
мая, почему же ему так повезло.
А совсем недалеко, чуть ли не в том же микрорайоне,
старая, измученная, со впалыми щеками женщина, всеми
проклятая дочь гебиста, пьянчужка и потаскушка, будет
стоять на балконе и глядеть в ночь.
И Митя вдруг подумал: а зачем, собственно, он лишил
Гошу общества милой самочки? Забрал домой, чтоб бед­
ный попугай развлекал надоевших гостей? Какое право
имеет человек, считающий себя человеком, решать судь­
бу двух милых птиц, разбивать их жизнь?
Огромное окно на площадке его лестницы было откры­
то. Митя выставил клетку на окно, открыл дверцу.
— Лети, Гоша! Лети! Ты найдешь ее! Лети!
Но Гоша уже не верил ему. Митя залез на окно и
встал на нем во весь рост. Он просто решил выплеснуть
Гошу из клетки, как выплескивают воду из ведра. Он
сделал сильный размах — Гоша пулей вылетел на сво­
боду.
А за Гошей... за Гошей вылетел сам Митя. Но вот уди­
вительное дело! Ничего с этим Митей не случалось так,
как с другими. Вместо того чтоб упасть вниз, он стал
взмывать вверх. И по мере взмывания его ленодеждовский костюм превращался в яркие одежды, ослепитель­
ные, как на его же, Митиных полотнах.
В это время молодая его жена Нина возвращалась
домой и стала свидетельницей этой картины. Так не
бывает, подумала Нина. Потом подумала еще: «Нет, так
бывает. Но только на картинах моего Мити». Она не
знала, что никогда его больше не увидит. Майя пропа­
ла тоже.

137

Одна старушка в районе Сиверской видела двух огром­
ных, красивых попугаев. Она клялась, что это были самец
и самочка. Старушке никто не поверил.

— Замечательная история! — горячо заговорила будто
бы утешенная Мальвина.
Я хотел было сказать ей, что если иметь воображение,
то эта история не покажется такой уж замечательной,
но ведь она судит по счастливому концу.
— А вот я знаю совсем наоборот, — продолжала Маль­
вина. — Там человек, который высунулся в окошко...
— Э! Не рассказывай с конца! — заорали все.
— Начинай с начала! С заглавия!
— Ладно, — сказала Мальвина. — Назову я свою исто­
рию:

ПОВСЮДУ СТРАСТИ РОКОВЫЕ
Отдел этот при одном заводе назывался, кажется, отде­
лом технической информации. В нем работали женщины
с непонятно каким, но высшим образованием. Зарабатыва­
ли они копейки, делать ничего не умели, но при этом очень
гордились своим образованием и еще много чем. Все рабо­
чее время, почти не занятое никакой работой, они посвя­
щали обсуждению своих проблем, а также выяснению, кто
из них есть кто. В свое время, лет эдак сто назад, в начале
своей карьеры все они повыходили замуж, потом постепен­
но поразводились, а потому больше всего обсуждались их
новые любовные истории. Считая себя весьма непросты­
ми, эти женщины и мужчин выбирали непростых. Доступ
к непростым мужчинам у них был — именно эти женщины
организовывали на заводе встречи с видными учеными
и писателями. За много лет каждая из них застолбила себе
ученого или писателя и знай была ему верна, походя отме­
чая пороки и мелкие недостатки его законной жены и ожи­
дая часа, когда знаменитый муж бросит эту мещанку, эту
дуру набитую, эту уродину, эту...
Очень много сил и времени женщины отдавали своему
внешнему виду и одежде. Неправдоподобно длинные ног­

138

ти, окрашенные в самые разные цвета, так и сновали перед
вашим носом, так что вы недоумевали — как это при нашей
жизни у женщины могут быть такие ногти? Еще они лю­
били золото. Непонятно, на какие деньги это золото поку­
палось, для чего и зачем, тем более что красивыми кольца
с фальшивыми рубинами и якобы бриллиантами назвать
было никак нельзя. Но у них это считалось модным, и ес­
ли одна покупала новое кольцо, то и другие рвались за ней
изо всех своих сил.
Одевались они, конечно же, по «Бурде», но каково же
было бы изумление модельеров этой самой «Бурды», ес­
ли б те могли увидеть, во что можно обратить их модели.
Всегда-то материал не соответствовал модели, грешила
расцветка, а выбранная дамой длина юбки подчеркивала
ее природные недостатки. А потому выглядели наши жен­
щины провинциальней некуда и брали только скрупулез­
ной аккуратностью и неправдоподобной чистоплотно­
стью, которая не вызывала в мужчинах никаких эмоций,
кроме оторопи.
Чего не любили наши дамы, так это жизни как таковой.
Не дай бог женщине из другого отдела прийти к ним и рас­
сказать прямо и честно о случившемся с ней несчастье.
Бедняге тут же давали понять, что ее проблемы — плебей­
ские, что с порядочной женщиной ничего подобного слу­
читься не могло, что у порядочной не может быть мужапьяницы и подруги-аферистки, что порядочная даже на
улице не окажется свидетельницей ничего смешного и не­
пристойного.
И так вот они жили, чистенькие, когтистые, цокавшие
каблучками подкрашенных тушью драных старых туфе­
лек, гнавшие от себя все житейски нечистое и сомнитель­
ное, обрастая странностями и привычками старых дев.
Но при всем при том дамы эти обиделись бы, если б их со­
чли похожими. Честно говоря, все они так надоели друг
другу за долгие годы, что ни одной из них не хотелось по­
ходить на остальных, каждая считала себя оригинальной,
входила в какой-то симпатичный ей образ и старалась из
этого образа не выходить.
Одна из них, Лера, например, с каждой получки фото­
графировалась. Шла в ателье, принимала всегда одну и ту

139

же позу, по-девичьи опустив глазки на обнаженные пле­
чики, и застывала так на веки вечные. Она была как бы
красавицей.
Другая, Лида, та считалась особой экстравагантной, по­
тому что шила из разноцветных тряпочек юбочки и коф­
точки, так как когда-то прочла, что это модно. Впрочем,
несмотря на это, ее одежда мало отличалась от одежды
остальных.
Еще одна, Зина, как-то сдуру призналась, что любит
читать детективы, и за это остальные приговорили ее к ре­
путации моветонки, и ей ничего не оставалось, как согла­
ситься с этим, чтоб не гневить подруг, к их вящей радо­
сти. Зина претендовала на «кондовость».
Репутация неряхи и распустехи была у Сони. Она,
видите ли, как-то пожаловалась, что у нее в доме заве­
лись тараканы! Как — тараканы? Да наши дамы падали
в обморок от одного слова «таракан». И вот ведь что —
это могло быть правдой! Почему? Да потому, что при
взгляде на них в голову не приходило такой пошлости,
как, например, суп, или каша, или вообще еда. А где нет
еды — там нет тараканов. Соня вошла в роль ведомой и
опекаемой.
Была там еще Вера. Но Вера — особая статья. Дело в
том, что Вера одна из всех сохранила брак. Мало того —
у Веры был еще и Сын. О, сколько усилий затрачивала Ве­
ра, чтоб не выделяться среди своих чистеньких, ухоженных
подруг! Но они все замечали: обломанный ноготь, и поехав­
ший чулок, и шершавость Вериных рук. Пожимали плеча­
ми у Веры за спиной да как бы вскользь замечали при ней,
что никак не поймут — разве можно жить с простым муж­
чиной? Уж лучше быть свободной как ветер. Все труднее
Вере было среди них, но она держалась. Никого не нашлось
с ней рядом, кто бы спросил ее: а зачем ей держаться? За
что, собственно, она держится? Зачем каждое утро тащит­
ся через весь город, тогда как могла устроиться рядом с до­
мом на два часа в день, с гораздо большей зарплатой? Да.
Уборщицей. Ну и что же? Но о таком позоре Вера и по­
мыслить не могла.
Уже говорилось, что людей извне эти женщины не при­
нимали, потому что люди извне несли самое страшное —

140

жизнь. И все-таки одной такой, Ларисе, удалось просо­
читься в их среду. И это при том, что Лариса была распу­
стехой, хабалкой, истеричкой и в некотором роде даже
пьяницей. А если послушать истории, которые рассказы­
вала Лариса!
— Вот, значит, приезжаю я в командировку. В Баку, зна­
чит. Устраиваюсь в гостиницу. Живу несколько дней там.
А он все попадается мне навстречу. Весь в замше и коже.
А по бокам, чуть за спиной, у него еще всегда двое. Зырк­
нет на меня, покраснеет, опустит глаза. А все перед ним сте­
лются! Я спросила у коридорной, почему это так. А она мне
сказала, что он главный хулиган города Баку. И вот один
раз не отвел он глаз, а сказал мне: «Все, что хочешь, для те­
бя сделаю, люблю, значит, герцогиня моя». А я смущаюсь,
вся такая смущенная, тоже покраснела, стою. Не могу, го­
ворю, за кого вы меня принимаете, перед людьми стыдно.
Ну а он говорит: устрою. Прихожу на следующий день по­
сле работы в гостиницу, а там ремонт учинили, всех выго­
няют. Я уж не знаю, куда мне деваться. Но мне говорят, что
ремонт меня не касается. И ремонта вовсе нет, просто он
гостиницу оплатил и всех выжил! Мамед. Какой Мамед?
Да вот тот самый, главный хулиган города Баку. Захожу
в номер. А там все в розах. Постель вся в розах и все осталь­
ное. И шампанское в серебряных ведрах. И среди всего это­
го — Мамед, весь бледный от страсти. Ах, какая была ночь.
Знали бы вы, девочки, какая была ночь!
— А где он теперь? — спрашивают девочки.
— Погиб. По дороге ко мне погиб. Пожениться мы хо­
тели. Он ехал ко мне, а хулиганы к девушке пристали. Он
вступился — и погиб.
В чем, в чем, но в житейской правде обвинить Ларису
было никак нельзя, а потому принял ее наш возвышен­
ный коллектив, и она разделила с ним его возвышенные
будни и праздники, его мечты и чаяния.
Наши дамы и Ларису положили на определенную по­
лочку — приговорили ее быть страдалицей. Да, бедная
страдалица. Все у нее до известного предела красиво и за­
кругленно, а потом вдруг раз — и беда.
Уже на глазах, вернее, на слуху у них прошел еще один
роковой роман Ларисы. Ее любил такой весь изысканный,

141

такой раковой Он. Но вмешалась его подлая мать. С изо­
щреннейшим коварством она развела любящих. Она на­
клеветала сыну на Ларису, совсем не ожидая, что сын, вме­
сто того чтобы жениться на материнской ставленнице, по­
кончит жизнь самоубийством. Он застрелился. Преступная
мать вошла в комнату застрелившегося сына, по быстрому
сошла с ума, и вбежавшие в эту комнату соседи застали ее
лакающей теплую кровь сына
История была так ужасна, что нашим дамам не пришло
н голову усомниться. Такую роскошь, как сомнения, они
вообще себе не позволяли. Ведь сегодня свою донельзя ро­
ковую историю рассказывала Лариса, а завтра придет их
черед рассказывать свою историю. Они усомнятся в рас­
сказе Ларисы, Лариса усомнится в их рассказе — что же
тогда будет? Во что превратится их жизнь, если нельзя бу­
дет рассказать что-либо роковое или возвышенное? Чтонибудь о том, как он посмотрел, а я потупилась, а он ска­
зал, а я вся мгновенно похорошела и осветилась?
Ведь не будь возможности рассказать об этих чудесных
мгновениях жизни, стоило ли бы их переживать? (А мы
спросим себя: а были-то эти мгновения на самом деле?)
Впрочем, при многократном повторении и несуществовав­
шие никогда события становятся как бы правдой. Вот так
они и жили, престарелые девочки, коллективно галлюци­
нируя, отрицая «здесь» и «сейчас», вспоминало «было», ко­
торого не было, и мечтая о «будет», которого не будет. Уму­
дренная опытом Лариса только успевала занимать у них
деньги, выклянчивать вещи и кормиться в их отделе, где по­
стоянно гонялись чаи-кофеи.
И вот однажды Ларисе потребовалось повесить новую
люстру. Никто из женщин этого сделать не мог, а потому
все вспомнили про Борю, мужа Веры. Как они ни хаяли Бо­
рю, как ни презирали Веру за такой брак, но люстры и кар­
низы в этой компании всегда вешал он. Безотказно.
Вот и теперь, получив указания жены и бумажку с ад­
ресом, собрался Боря и через весь город потащился к Ла­
рисе. Что сказать о Боре?
Если б сорок лет назад он родился девочкой, то к сего­
дняшнему дню был бы в той самой компании, к которой
примкнула, вольно или невольно, его жена. Маленький,

142

хорошенький, пугливый, робкий, одетый в самодельные
голубенькие свитерочки из всяких пушистых мохеров, он
и на человека-то похож не был, а так — плюш какой-то
игрушечный. И в голове у него были те же бреды и гал­
люцинации, которыми он заразился через жену от ее ком­
пании.
И вот такой-то Боря прикатил к роковой страдалице
Ларисе. Он не чувствовал подвоха, не ожидал искуса,
а потому, бедняжка, и искусился.
Уже в прихожей Боря был шокирован огромной фото­
графией нагого женского тела (голова на фотографии не
поместилась).
— Это меня снимал знакомый оператор, — сказала Ла­
риса. — Любил он меня «до умру», а потом погиб...
Боря изо всех сил отводил глаза от этой фотографии,
но тут же утыкался взглядом в другую, очень похожую.
Бедняга краснел, бледнел, потуплял глазки, трепетал рес­
ницами и от невыносимости ситуации грубо сказал:
— Где люстра? — Как бы сказал строгий доктор: где
больной?
Но никакой люстры ему не предоставили, вместо люс­
тры ему предложили выпить.
Надо сказать, что Боря был непьющий. Это не было
его заслугой. Просто вначале мама не позволяла пить,
потом Вера. Разумеется, его чрезмерная алкогольная не­
винность просто должна была когда-то прерваться. При­
чем самым роковым образом. Что и произошло...
А Лариса знай подливала. И себе, и ему. Теперь погово­
рим о пресловутой пословице. «Что у трезвого на уме,
то у пьяного на языке». Лариса, которая по трезвости еще
могла случайно сказать хоть несколько слов правды если
не другим, то хоть себе, по пьянке могла только лгать. Я не
хочу вдаваться в ее характер, отошлю вас к Гоголю, а имен­
но к господину Ноздреву. Как всякий русский лгун, отяго­
щенный алкоголизмом, Лариса была ну просто вылитый
Ноздрев.
Перед ложью, как и перед алкоголем, Боря был абсо­
лютно беззащитен. Вначале, еще не опьянев, он все пытал­
ся вставить про люстру. Но люстра Ларису не интересова­
ла. В отличие от Ноздревых мужеска пола, помешанных

143

на собаках и уздечках, Лариса была больна вечной алко­
гольной любовью к любви. К роковой любви. В соседней
комнате тихо, как мышки, сидели два залога такой роковой
любви и, несмотря на незрелый возраст, очень по-взросло­
му прикидывали, будет ли мама в итоге выпивона преуве­
личенно добра или наоборот? (Надо сказать, что, не глядя
ни на что, дети очень любили мамочку и отличались пато­
логическим послушанием.)
А пьяные любовные фантазии Ларисы все разрастались
и крепли. Она уже не видела, что Боря мал ростом, жено­
подобен и скучен. Ей уже казалось, что сам Зевс явился
к ней в образе этого вот быка, то есть теленка. И она по­
шла возвышать Борю. Она восторгалась каждым его словом
и местом, она воспевала его ум и сердце, она говорила, что
ждала его всю жизнь.
И наш опьяневший Боренька распустил хвост веером.
Ведь никогда и ни от кого он не слышал ничего подобно­
го, ведь все окружение его жены вечно давало ему понять,
что он никто и звать его никак. Так, гвоздезабоец и карнизовешатель.
А тут еще эти фотографии, в которые он то и дело уты­
кался взглядом. Вместо реальной Ларисы, обрюзгшей, слег­
ка синюшной, как все пропойцы, он видел восхитительное
тело со всеми интимными его подробностями и нежнейши­
ми складками.
Утром Боря проснулся в несвежей постели рядом с бо­
лее чем несвежей женщиной.
— Пивка бы... — просипела женщина. — Сейчас пошлю
своих засранцев... Эй, Сережка!
Вбежал Сережка, а за ним и Наташка.
— Папочка! Мамочка!
— Папочка!
— Мамочка!
Дети накинулись с поцелуями на Борю, который ниче­
го не понимал.
— Какой я вам папочка? — испугался Боря.
— Я все им рассказала, — сказала Лариса.
— Что «все»?
— Что мы решили пожениться...
— Ноя...

144

— Мы сами видели! — заорали дети.
Как у него ни болела голова, Боря вскочил, обнаружив,
что он абсолютно гол. Пришлось лечь в постель, потому что
одежды своей он не видел. Под руку попался лишь грязный
халат Ларисы, который Боря и напялил, готовый хоть в та­
ком виде, но дать тягу.
— Ты хочешь оставить меня? После всего, что у нас
было? Ты хочешь... Так вот знай, пока ты спускаешься по
лестнице, я буду лежать на тротуаре, — просипела Лари­
са и, с трудом поднявшись, с еще большим трудом взгро­
моздилась на окно.
— Мамочка! — кричали дети, вцепившись в полы Бо­
риного халата.
— Ну что, ты уходишь? — зловеще спросила Лариса
и высунулась за окно, держась за край рамы, как это де­
лают мойщики окон.
— Ноя...
Все в этом безумном доме было гнило и дышало на ла­
дан. Поскольку умением мыть окна Лариса не блистала
(окон она вообще никогда не мыла), тем более была еще
и пьяна, то и не смогла рассчитать своих движений. В от­
личие от Мити, который взлетел в небо прекрасной птицей,
Лариса, как это ни странно, самым безобразным, самым
вульгарным образом шмякнулась с шестого этажа.
Ее детей взяли Вера с Борей. Вера уволилась из своей
аристократической лавочки. Боря пошел работать плот­
ником, и его зарплата увеличилась раза в три.

Никакого расстройства не послышалось в смехе всех
присутствующих, выслушавших историю Мальвины.
Первым захохотал Дед Мороз, а за ним уже все осталь­
ные, даже женщины.
— Ха-ха-ха! — хохотал Дед Мороз, глядя на Мальвину
и хлопая себя по бедрам большими красными ручищами. —
Ха-ха-ха!!! И ты думаешь, твоя история красивее наших?
Если у твоих баб ногти чистые и верхнее образование на
бумажке, так о них рассказывать интересней?
— Но я же рассказала правду, — смутилась Мальвина.
— А мы что? — орал Дед Мороз.

145

— Дед Мороз! — одернул-его Физик. — Уж больно ты
активен. Про диалог о саботаже совсем забыл, что ли?
— А я в разговорах всегда активный, — сказал Дед
Мороз.
— Эта история кажется очень смешной, несмотря на
трагическую смерть, но по сути она трагична, потому что
узнаваема, — сказала Интеллигентка. — В этой жизни
трусливая пошлость часто выдает себя за нечто непро­
стое и возвышенное. На самом деле намного приятнее
сталкиваться с тем, что попроще с виду, но гораздо ярче и
масштабнее.
— Может, ты какую историю знаешь? — прервал ее
Дед Мороз.
— Вообще-то, я имела в виду совершенно противопо­
ложный характер и противоположную, если так можно ска­
зать, историю, но рассказывать ее как-то даже стесняюсь.
Вот... — Она кивнула на сидящую рядом с ней подругу. —
Она писательница, но от этого сюжета отказалась. Говорит,
больно святочная история. И она права.
— Но правдивая? — раздались голоса.
— Абсолютная правда.
— Ну и рассказывай! Не смотри на подружек-то! — за­
кричал народ. (Сами-то они смотрели на писательницу, я
тоже смотрел. Очечки на носу у писательницы сидели кри­
во, одно стекло в них было разбито, одна дужка заменена
проволочкой, а сапоги на ногах вообще разные — красный
и черный.)
— Да я не возражаю, — залепетала писательница. —
Сейчас эта история пойдет. Рассказывай, Аня!
— А название такое:

КОМ-БЛИН-БАРАНЬЯ ГОЛОВА!
Не буду утомлять вас рассказами о родах. Мужчинам это
не интересно, а женщины спешат рассказать свое. Но что
поделаешь, дело было в роддоме. В послеродовой палате нас
было пять женщин. Предыдущие рассказчики облегчили
мою задачу, а потому не хочу описывать заново характеры
женщин, оказавшихся в нашей палате.

146

Одна из них была вылитая Клавдия Дуля, сподобившая­
ся родить ребенка. Ее материнский инстинкт был отврати­
телен и даже опасен. Такая может прибить чужого младен­
ца, если он отнимет игрушку у ее собственного. Эта женщи­
на смотрела на все и на всех брезгливо, даже не скрывая
отвращения. Говорила мало, а если говорила, то как-то от­
рывисто и рвано, нелепо и непонятно.
Вторая была типа нежной и непростой Милочки, но,
опять же, сподобившейся родить. Она, кстати, тоже была
дочерью дворничихи, в чем никогда бы не призналась, если
б мы не увидели под окном ее мать, одетую в дворницкую
униформу. Эта все нежничала, ныла и требовала к себе по­
вышенного внимания. А уж что касается брезгливости,
то они с Клавдией Дулей просто соревновались, выказы­
вая эту брезгливость будто главную жизненную заслугу.
И к еде, и к посуде они приглядывались, принюхивались,
как к чему-то нечистому, строя всяческие морды. В итоге
это передалось и мне, но я почему-то стала брезговать лишь
этими носительницами брезгливости.
Третья дама была примерно из конторы, про которую
нам рассказала Мальвина. Она презирала всех, кроме ме­
ня, но я ее уважением не обольщалась. Мне не нравилось
показывать другим свою образованность и презирать их
только за то, что они не читали Кафку.
Но зато четвертая женщина... До сих пор, вспоминая
о ней, я становлюсь веселей и лучше, жизнь перестает пу­
гать меня и невозможное на миг становится возможным.
Ее звали, как и меня, Анной, но она представлялась
Нюшей, что вполне подходило к ее выразительной,
но более чем некрасивой внешности. Со свойственным ей
самокритичным юмором она называла себя «пуговица
с порток». Росточку она была с ноготок, лицо дочерна за­
горелое, но загорелое не на пляже, а потому казавшееся
даже немытым, зато глотка луженая. Работала она на
стройке, то ли каменщицей, то ли крановщицей. Видно
было, что привыкла кричать на работе. В те времена, ког­
да кирпичи еще клали вручную, было много таких вот ра­
ботяжек, ловких и сильных, но маленьких и нелепо оде­
тых — с непременной юбочкой поверх широченных ша­
ровар. Нюше было уже за тридцать, и у нее не было мужа.

147

Она не могла, как прочие, выдумывать, чем бы еще озабо­
тить законного мужа и чего бы такого с него потребовать,
вроде арбуза или ананаса посредине зимы. Матери у нее
тоже не было, а старенькая бабушка не могла ее навещать
по такому морозу. Приходили, правда, подружки со строй­
ки, такие же малокрасивые и громкоголосые. Они прино­
сили Нюше огромное количество еды — здоровой и пош­
лой, вроде домашних котлет с солеными огурцами. Там же
под окном девахи эти распивали на лютом морозе свою че­
стную поллитру и с шумом-гамом отбывали.
Можете представить себе, как относились к Нюше неж­
ные и непростые дамы из нашей палаты! Было только не­
понятно, как они принимают от такой-сякой-немазаной
Нюши бесконечные услуги, которые та так любила оказы­
вать. Ничего низкого в ее услужливости не было, но низ­
кие люди видят в других свою низость. Может, они счита­
ли, что она к ним подлизывается? Зачем, почему? Ну, они
такие респектабельные и фешенебельные, а она такая вто­
росортная, простая... Нюша, как Ванька-Встанька, совер­
шенно не могла лежать. И вот она уже приносит попить,
бегает в коридор к холодильнику за продуктами, а потом,
глядишь, уже стирает чьи-то носочки-платочки. Из разго­
воров же ее жестко и последовательно исключают, в упор
не слышат ее замечаний о чем бы то ни было, хоть о пого­
де. Зато врачи, медсестры и санитарки с Нюшей на равных,
потому что устали от нежных и непростых. Они и орут-то
на нее по-свойски: «Нюшка! Лежать! А как, если Федя без
матери останется?»
Федя родился почти пяти килограммов весу и был един­
ственным ребенком в роддоме, который имел индивидуаль­
ность и которого ни с кем не спутаешь. Врачи и санитарки
уважали Нюшу, а потому часто приглашали ее на чаепития
и посиделки, и Нюша уходила из палаты в более широкий
и просторный мир. Я была молода и сильна, тетки-соседки
мне надоели, а потому я тоже стала уходить из палаты. Так
мы с Нюшей и сблизились. Я не говорю о том, что и у меня
касаемо мужа была напряженка. Нет, он у меня тогда еще
имелся, но я прекрасно понимала, что растить дочку мне
придется одной. Мой муж не торчал под окном вместе
с другими мужьями, не приносил мне арбузов и даже про-

148

стой колбасы — так, кинул пару раз по пачке печенья, кото­
рое я не ем, да и успокоился. Мама у меня тогда болела,
а потому подкармливала меня Нюша. После родов не до
гордости, аппетит зверский. Вот так и получилось, что Ню­
ша удостоила меня своего доверия, впрочем, как и я ее. Од­
нажды ночью она рассказала мне свою историю.
— Вот, значит, премии дают. Хотят и квартиру дать.
У нас на стройке это просто. Но жилплощадь не позволя­
ет — у нас с бабушкой слишком большая комната в ком­
муналке. Прораб мне и говорит:
— Рожай, говорит, и все у тебя будет!
Ком-блин-баранья голова! Да посмотри ты на меня! Ко­
му я сто раз сдалась, чтоб на мне женились? А прораб свое
гонит. Мол, можно и без женитьбы. Прораб хороший чело­
век, но он не понимает, что и без женитьбы на меня никто
ни разу и не посмотрел с определенной целью. Разве что
гопника какого пьяного себе на жопу надыбаю. Вот при­
шла я домой и плачу. Разве ж не обидно, что начальство те­
бе ребеночка нагулять советует? А то я сама этого всю
жизнь не хотела! Я всегда детей любила, сестричек двух по­
сле маминой смерти воспитала, выучила и замуж выдала.
Конечно, я тебе кажусь чем-то пустопорожним (и откуда
она это взяла?), но с детьми я серьезная и строгая. Только
бодливой корове Бог рог не дал. Вот ведь ком-блин-бара­
нья голова!
А у меня подруга есть. Школьная. Красавица. Она никог­
да со мной ходить не стеснялась, только со мной секретами
делилась, хоть многие девчонки этого бы хотели. А она,
странная такая, только со мной. И у нее муж — подполков­
ник. Он, не скажу плохого, тоже хорошо ко мне относится.
Вот Машка и попросила его достать мне билеты на танцы
в Дом офицеров. Туда на танцы очень трудно попасть. Вот
и получили мы от Машки с моей подругой Галкой пару би­
летов — не одной же идти. Машка и одела меня, и причеса­
ла. Да разве мне что впрок пойдет! Я как в зеркале себя-то
наряженную увидела, так... ком-блин-баранья голова!
Перед танцами мы с Галкой приняли свои боевые сто
грамм да и отправились. Стоим у стеночки в танцеваль­
ном зале как неприкаянные, и нету в нас никаких чувств,
кроме того, что туфли жмут.

149

А потом объявляют дамское танго... И говорю я своему
стыду и своей гордости «геть под лавку». И иду.
Иду это я к самому высокому и самому красивому с та­
ким намерением, что лучше уж от этого по мордасам по­
лучить. А что? Мужик, какой ни на есть, плюгавым себя
не считает. Но если я его приглашу, то ведь призадума­
ется: раз эта атомная война на меня поперла, значит,
и меня таким же считает. Дам-ка я ей от ворот поворот,
да так, чтоб не совалась больше. Правильно мыслю? Вот и
пошла я к самому красивому. И он не дал мне от ворот по­
ворот, он только соображал, как ему со мной танцевать.
Я как бы пуговица с порток, как бы на пол упала, а ему на­
клониться надо, будто он меня ищет. Он и наклонился
так, что получилось что-то вроде буквы «Ж», каракатица
такая. Мы вдвоем место на пятерых занимаем. Телепаем­
ся, как стиляги какие, а другие пары от удивления танце­
вать бросили, на нас смотрят. Что ты будешь делать! И та­
кое отчаяние во мне проснулось, такое отчаяние. Будто я
совсем не я, а кто-то другой. Ну как во сне. Знаешь, стыд
иногда снится? И во сне этот стыд надо преодолеть, при­
крикнуть на себя, что это, мол, один лишь сон и народ
вокруг тебя ничуть не приличней. И стала, значит, я выкомаривать всякое. Дескать, я только для смеха его при­
гласила, чтоб народ повеселить, как не раз со своими ре­
бятами, со стройки, делала. И ручкой, и ножкой, и плечи­
ком дерну, и рожу страстную сострою — в общем, чем не
Аргентина. Вообще-то, танцую я хорошо, а потому и крив­
ляюсь довольно свободно, в шагах не путаюсь... В общем,
нам с ним в конце даже аплодировали. Раскланялись мы
и разошлись, как водка на троих. Вернулась я к своей сте­
ночке, хочу Галку домой позвать, а она уже с одним там
ляля-тополя. Не могу же я подругу удовольствия лишать!
Молчу, хихикаю. Этот Галинин Юрка со мной знакомит­
ся, артисткой называет, шутит, значит. Музыка заигра­
ла — я их только и видела. Ну, думаю, теперь пойду по
холодку. Только уходить намылилась — меня так легонь­
ко по плечику. Тот это! Высокий-красивый! Я так поня­
ла, что то ли жалость в нем заговорила, то ли, как и во мне,
гордость и отчаянность. Дескать, я вам не мученик дам­
ского танго, а вот своим ходом эту пуговку выбираю.

150

И как будто мы друг друга поняли — даже танец у нас по­
лучается. Ну, станцевали по-людски, он меня до места
провожает, а там Галка с Юркой нас дожидаются. А по­
том — опять же — новый танец начинается, и опять он
меня за руку тащит. У меня со страху уж и слезы на гла­
зах. В танце я его спрашиваю, чего это он меня приглаша­
ет, получше, что ли, не найти? А он так удивленно на ме­
ня смотрит, краснеет и говорит что-то вроде, мол, от доб­
ра добра не ищут, и если он назойлив, то чтоб я сказала.
Тут я варежку открыла и завопила: «Ты чего?! Да ты тут
самый интересный!»
А потом, хоть верь, хоть проверь, но такая у нас компания
образовалась, прям как у студентов каких. Без пьяных шу­
точек, без мата, а с прогулками в Пушкин-Павловск-Петродворец, а также в музей и в театр. Не будь у меня дальнего
прицела, я б до потери пульса довольна была, но человек ни­
когда не бывает счастлив. Знаю я, что Васе с Юркой только
три месяца в Питере доучиваться осталось, и постоянно ду­
маю, что не успеть мне свершить свое грязное дело. Юрка
рассказал мне, что Вася был женат, но жена у него такая неж­
ная оказалась, что ни готовить, ни его рубашки стирать не
хотела. Прикинь, это в воинской-то части, где все у всех на
виду. А когда он ее поучить захотел, она волосы растрепала
и ну по военному городку бегать, пока на замполита не нар­
валась. Замполит ему и присоветовал развестись от греха по­
дальше, пока детей нету. А начальство на этот развод глаза
закрыло. Развелся, значит, и к нам в Питер на учебу прибыл.
Не буду рассказывать, как я его к сожительству склоняла.
Стыд и позор кромешный, потому что, как я понимаю, приня­
то как-то наоборот. Я уж даже и подпоить его хотела. Да вовре­
мя сообразила, что это будет пьяное зачатие. Случай предста­
вился наш, питерский. Видимо, Бог меня пожалел, что ли?
А какой случай? А мосты развели Он у меня засиделся, а мос­
ты развели. Соседка-то в комнату к нам среди ночи за спичка­
ми шасть, а мы сидим, как голубчики. Ну, она бабушку и уве­
ла А мне моргает, дружная такая. Вот мое дело и сдвинулось.
Ну а дальше пошли обычные мужские песни: поженим­
ся, мол, любит, мол, потому как девица я веселая, чистая
и непорочная. Это в мои-то годы, ха! Я, конечно, врать ему
не мешала, но на слове не ловила и ни разу про любовь

151

говорить не осмелилась, потому что любовь совсем не обя­
зана к каждому встречному-поперечному являться. Лю­
бовь, наверное, для красивых и образованных, да хоть для
таких, как он, а не для таких, как я.
А на оставшийся месяц его побывки соседка бабушку
к себе забрала, чтоб у меня дело верней получилось. Чест­
но говоря, мы старались. Вот на пять килограммов Феди и
настарались, как видишь. Потом они с Юркой уехали, и,
конечно, ни слуху, ни духу от них. Галка все надеется, что
дело, мол, военное и не всегда они написать могут. Вот она
пусть и ждет, а мне на душе легче, что я его не споймала, че­
стнее это.
Забеременела я, принесла прорабу справку — он мне
под эту справку квартиру, да двухкомнатную. Мы с ба­
бушкой быстренько переехали, а соседям велели в случае
чего говорить, что они не знают куда...
Вот такую историю рассказала мне однажды ночью Ню­
ша. Как выяснилось, не я одна эту историю слушала. Та
дама, которая ко мне тяготела, сказала мне на следующее
утро у Нюши за спиной:
— Господи, захомутала какого-то Скалозуба на пять
минут, без всякой любви, да еще и рада.
— Дело не в том, кого захомутала, а в том, что это ей
удалось и именно его хотела. А про любовь я на голодный
желудок не разбираюсь, — довольно злобно ответила я.
В отличие от всех других, не было у Нюши никаких по­
слеродовых осложнений, а потому выписали ее первой из
нашей палаты.
— Анна, ты мне из окошечка помаши, — сказала мне на
прощание Нюша. Кстати, прощаться она тоже умела — не
суетилась, уже о другом думая, а как бы до последнего мо­
мента оставаясь с тобой, изо всех сил последние услуги ока­
зывая. И вот медсестра в дверях нарисовалась:
— Нюшка! На выход, беспутница! — а у самой вроде
как глаза на мокром месте.
Ну а я к окну прилипла на Нюшин выход посмотреть.
Стою у окна, стекло замороженное оттаиваю, даже руки
отморозила.
Долго ли, коротко ли мы ждали, но вот из приемного по­
коя толпа целая вывалилась. Что они там на стройке, выход­

152

ной объявили, что ли? Даже мужик с баяном был, вот ведь.
Бабушка с Нюшей в этой толпе потерялись совсем. Не по­
терялся только высоченный красавец-офицер с кульком,
в котором был Федя запечатан. Друзья-подружки Нюшины
дистанцию вежливую с ним держали, а потому виден он был
вполне отчетливо.
Остановился он, сказав что-то. Нюша подошла к нему,
потом бабушка. Толпа приятелей вежливо так, бочком,
в сторону от них подалась и деликатно потекла независи­
мо рядом, но все как-то отдаляясь и отдаляясь.
Шагал офицер с Федей на руках, за ним семенила ма­
ленькая старушка, а вокруг них Нюша кругами бегала.
И лицо Нюши было сведено такой болью, которая только
при наивысшем счастье нас одолевает. И боль эта делала ее
лицо изумительно красивым и значительным. Я уж и отой­
ти от окна хотела, будто что лишнее подсматриваю, но Ню­
ша вдруг остановилась, подумала, по лбу себя стукнула
и назад к больнице под наше окно побежала.
Представляете, какой она была, если в этот момент обо
мне вспомнила?
На чистой белой простыне снега под нашим окном она
написала рукой в варежке:
АННА! КОМ-БЛИН-БАРАНЬЯ ГОЛОВА!

Она смотрела на окно, хоть и не видела нас, а мы смо­
трели на нее. Даже противные пошлые бабенки понима­
ли, что у них на глазах случилось чудо.

Молчали сраженные грибники. Активный Дед Мороз
хлюпал носом, а потому на этот раз и он молчал.
— И чего ж тебе в этой истории не понравилось? —
строго спросил Шофер у непарно одетой писательницы.
— В данном случае мне история нравится, а вот в мою
книжку не лезла, — смутилась та. — Это не книжная история.
— Да уж не книжная, это точно. Я вот люблю почитать...
И ждать пассажиров приходится, и то-се. И что я могу про­
читать в современной литературе?
— Про большое и чистое, как вымытый слон, — сказа­
ла Лукавая.

153

. — Про смесь трактора с парторгом, — сказал Рабочий
Класс.
— Про печальных и возвышенных мужчин и дам, ко­
торые спят, но не женятся, — сказала Мальвина.
— По политическим причинам, — сказал Адвокат.
— Потому что у них все сложно, — сказал Шофер.
— Так сложно, что без полбанки не разберешь, — нако­
нец ожил Дед Мороз.
— Сложность писаки выдумали, чтоб женщин охму­
рять. Молодость и силы на всяких козлов растратят, а по­
том — гуляй, Вася! — сказала Лукавая. — Все умное и хо­
рошее просто и правильно.
— А вот бы хотел я знать, хотел бы я знать, как сами-то пи­
сатели живут? — завелся Дед Мороз и уставился на Писа­
тельницу. — Много они навара со свободной любви имеют?
— Имеют, не имеют — сказать не могу, нет у меня про
это историй. А живут писатели как все. Дайс чего бы им
жить лучше других?
— А чем они от нас отличаются? — рассудил Адво­
кат. — Какое общество, такие и писатели. Все социальные
институты у нас одинаковы.
— И правда, — резюмировал Дед Мороз, — откуда
в жопе шоколад?
Вокруг возмущенно загудели от такой его грубости,
не давая ходу вольному прецеденту. (А если все начнут
выражаться?) Дед Мороз смутился и поправился:
— Откуда в жопе телевизор, я хотел сказать...
Помолчали немного. А я вспомнил, что вот у меня еще
случай есть.
— Рассказывай, рассказывай, — раздались голоса. —
Только заглавие не забудь.
— Заглавие будет вот какое:

ДРУГ СЕРДЕЧНЫЙ, ТАРАКАН ЗАПЕЧНЫЙ
У Иванова жена пропала. А он и узнал-то об этом не сра­
зу. Как дело было? Иванов лег спать, а жена ушла с собакой.
Утром он просыпается — ни жены, ни собаки. Конечно, хре­
новая была жена, можно сказать никудышная, да ведь своя

154

все же. Другое дело, что эти пропадания водились за ней
и раньше, потому Иванов думал, что и сейчас она вернется.
Подождал до вечера — нету жены. Значит, надо в милицию
идти. Однако же милиция-то такое же учреждение, как все
другие. Может, они по вечерам и не работают?
И пошел Иванов в милицию только утром следующего
дня. А там, видимо, все с мафией боролись. Молодые та­
кие, красивые все бегали по коридорам и лестницам, остря
на ходу, как в романах Адамова. Какое им дело до жены
Иванова. И слушать-то никто не хотел. Пинали, значит,
Иванова, как мячик, — из кабинета в кабинет. Везде начи­
нали расспрашивать про жену, а потом вдруг смотрели на
часы и убегали. Только ближе к ночи какой-то полусонный
дядя заинтересовался женой Иванова, до конца выслушал.
— Говорите, и раньше Пропадала?
— Да. Бывало.
— Почему?
— Так никудышная ж жена! Пропьет деньги, которые
я ей за квартиру заплатить дам, — и пропадает.
— Чего ж вы ее обратно пускали?
— Так она со стыда пропадала. Две мои первые жены
как напьются — в драку, а эта стыдится.
— И за это вы ее любили?
— Не только. Она в картинках понимала. Вот, напри­
мер, нарисовал я картинку, показал ей — а она смеется.
Значит, и показывать никому больше не надо. Плохая
картинка.
— Так она у вас художница?
— Нет. Художницы в картинках не понимают, а она
понимала.
Долго так сидел Иванов с полусонным дядькой. Пока
дядька не проснулся. И отпечаталась на лице у дядьки
мысль. А уж эта мысль передалась Иванову. Понял Иванов
вдруг и сразу, что теперь он, Иванов, не товарищ, не граж­
данин. Во всем теперь сомневался дядька:
— Говоришь, никудышная, а сам ищешь! Говоришь,
квартплату пропивала — и тут же совесть ей приписыва­
ешь. Говоришь, не художница, а сам ее насчет картин спра­
шивал. Колись лучше сразу.
— Я бы и рад колоться, но только вот сам без понятия...

155

Дядя задавал новые и новые вопросы, и так у него полу­
чалось, что Иванов — лжец отчаянный и бесстыдный. Ка­
кая-то, оказывается, не такая логика была во всем поведении
Иванова. И действительно, если смотреть его глазами,
то Иванов бездельник, ханыга, дурак, а может быть, что и по­
хуже. И на все ивановские оправдания дядя приговаривал:
— А еще художник...
Потом дядя взял с Иванова подписку о невыезде и от­
пустил все же домой.
— Будет за тобой участковый приглядывать, — сказал
на прощание дядя. — Смышленый малый, далеко пойдет.
Хрустальный.
Иванов подумал, что «хрустальный» — характеристи­
ка молодого смышленого участкового, но оказалось, что
это фамилия.
Участковый Хрустальный не заставил долго себя ждать,
он явился на следующий же день и представился с порога:
— Лейтенант Хрустальный.
Иванов хотел ответить ему, что а он, например, Иванов,
да и захлопнуть дверь. Ан хрен. Хрустальный решительно
шагнул в квартиру. И не просто шагнул и последовал за хо­
зяином, как полагается гостю, а зачем-то обследовал кух­
ню, ванную, уборную, заглянул в маленькую комнату
и только потом расположился в большой, где уже сидела
гостья — доверенное лицо французского галерейщика.
— Простите, гражданочка, но мне бы хотелось видеть
ваши документы.
Старушенция, доверенное лицо французов, была до не­
приличия русской.
— Иванов, чего надо от тебя этому менту?
— Жена пропала.
— Дошли до Господа мои молитвы! Я всегда молилась,
чтоб она у тебя пропала.
По смышленому, пытливому и бледному лицу Хрус­
тального пробежала умная мысль.
— Где вы находились в день пропажи гражданки Ива­
новой? — обратился он к даме.
— В Париже, дурак.
Хрустальный не обратил внимания на слово «дурак»,
потому что его осенила другая умная мысль.

156

— А откуда вы знаете, когда именно пропала граждан­
ка Иванова?
— Ну не сегодня, это ясно. Год назад, когда я приезжала,
она была дома. Значит, и не год назад. А в этот раз я приехала
вчера. Значит, убить ее я не могла при всем желании. Ясно?
Вообще-то, все было ясно, но бойкость русской парижан­
ки не понравилась Хрустальному. Да что там! Она не понра­
вилась и самому Иванову. Не надо бы так с участковым. Ста­
руха-то уедет, а Иванову с Хрустальным еще жить и жить.
А раз так — надо положиться на добросовестность милиции,
пусть они его карают или оправдывают, без вмешательства
заграницы.
Ведь жизнь-то что показала? А то она показала, что Ива­
нов в свои пятьдесят лет не имел никакого понятия о нрав­
ственности или там добропорядочности. Самые мерзкие по­
ступки совершал он автоматически, не задумываясь, что
к чему и зачем.
Зато теперь появился в его жизни смышленый юноша
Хрустальный, который хоть и был молод, но четко знал,
по каким дорогам ходить порядочному человеку.
Вот что было раньше? Соберет, положим, Иванов гос­
тей. Накормит их, напоит от пуза. А потом идет себе спо­
койно сдавать бутылки, на выручку с которых и живет, по­
ка не упадут в клюв еще какие-нибудь деньги.
Вот и сейчас решил Иванов проделать эту операцию,
потому как ни работать, ни уехать не мог со всеми этими
заморочками.
Бутылок набралось много. Большая часть из-под «Полюстрова», потому как с вином в последнее время напряженка.
Набил Иванов бутылками рюкзак, в руки взял тяжеленную
торбу. И тут — звонок. Открывает Иванов дверь — перед
ним стоит Хрустальный.
— Ого! Погуляли же вы... — только и сказал Хрусталь­
ный, а Иванов уже со стыда сквозь землю готов прова­
литься, будто это не Хрустальный, а сама совесть загля­
нула ему в глаза.
«Куда я качусь, — подумал Иванов. — Что же я за
дрянь-человек, как же я жил до этого?»
Или вот другой случай... Пришел к Иванову его друг Со­
ломон Нахамкин, водитель грузовика. Принес поллитру

157

водки. Праздновал Соломон возвращение из поездки в го­
род Пермь. Ну гулял человек. Имел право. Как всегда, при­
вез Соломон из поездки кучу анекдотов. Ну сели. Сидят,
выпивают, анекдоты рассказывают. Все прилично. Да Со­
ломон и вообще пьет прилично. Разве что после третьей бу­
тылки он имеет привычку ненадолго стекленеть. Посидит
эдак часа два в стеклянном виде, а потом опять жив-здоров.
За вином бежит.
Но в этот раз до стеклянности дело не дошло. Одну
только бутылку выпили, вторую начали. (Соломон все­
гда приходит с одной бутылкой, без сумки и портфеля, а
вот откуда берутся вторая и третья — никому не известно,
это тайна Соломона.) И тут вдруг звонок. Входит опять
же Хрустальный.
— Лейтенант Хрустальный, — берет он под козырек
перед Соломоном. — Ваши документы?
— С собой не ношу, — нагло так отвечает Соломон. —
И вообще, зачем вам мои документы? Насколько я знаю,
мы с вами знакомы. Мы же интеллигентные люди.
Хрустальный подходит к телефону, набирает номер,
тихо бубнит какие-то загадочные слова, и через пять ми­
нут вваливаются двое и, заломив Соломону руки, уводят
его, скорее всего в вытрезвитель.
Иванову, конечно, жалко Соломона. Но с другой сторо­
ны, зачем Соломон возникает? Ну показал бы документы,
да и дело с концом. Так нет же — гордыня у него.
— Во всем виновата среда, — сказал Хрустальный после
того, как Соломона увели. — Вам надо менять круг друзей.
Ну что у вас общего с этим Нахамкиным?
— Друзья мы, — не предал друга Иванов.
— Ну знаете ли... Если уж дружить с евреем, то не с та­
ким. Вот у вас тут на лестнице Рабинович живет, из торга.
С ним бы и дружили. Вот это человек так человек. У него
везде обои моющиеся. Плитка. На двери туалета мальчик
такой писает, чеканный такой. Пол натерт. Все в тапочках
ходят. Вот это друг, вот это я понимаю. А Нахамкин...
— Он ко мне в больницу всегда ходил! — выкрикнул
Иванов, заранее понимая, что для Хрустального этого бу­
дет мало. — Он мои работы на выставки отвозит! Рамы
делает!!! Все бесплатно!

158

— Если б вы правильно жили, — перебил его Хрусталь­
ный, — вам бы не понадобились такие мелкие услуги не
пойми от кого. У вас все было бы схвачено. Я справлялся.
— Да как я мог правильно жить, если я с двадцати
восьми лет инвалид? И пенсия у меня четвертак? — вы­
крикнул Иванов.
— На то, что вы сумасшедший, вы мне не намекайте.
Я справлялся, — холодно оборвал его Хрустальный. — Те
слова, за которые вас туда поместили, теперь все говорят.
И говорят, и пишут. Значит, вы нормальный. В случае че­
го, — Хрустальный хитро подмигнул, — отвечать вам при­
дется как полностью вменяемому. Не ждите снисхожде­
ния. Я справлялся.
— Неужели же вы думаете, что я...
- — Нам думать не надо. Мы практики. В девяносто де­
вяти случаях из ста жен убивают мужья. Уж мы-то зна­
ем... Я справлялся.
Вдруг в дверь отчаянно забарабанили, потом бешено за­
звонили. Иванов открыл и отпрянул: на него налетела рас­
патроненная соседка, а за ней сосед с топором.
— Караул, убивают! — как сирена заорала соседка.
Муж ее будто пробудился от крика, опустил топор.
— Кто это вас убивает, гражданка? — холодно так
спросил Хрустальный.
Иванов поразился его недогадливости, но потом сообра­
зил, что Хрустальный, очевидно как человек очень умный,
считал правильным не верить тому, что кажется очевидным.
— Кто вас убивает, спрашиваю? совсем уже зимним
голосом повторил Хрустальный.
— Да вот... — женщина развела руки, улыбнулась ви­
новато.
— Нюша, иди в маленькую комнату, — сказал ей Ива­
нов, — белье ты знаешь где... стели себе...
Он захлопнул дверь, оставив на лестнице мужика с то­
пором.
— Он ее с каждой получки убивает. Убьет когда-ни­
будь, — сказал Иванов.
— Вот видите. А я что говорил! Мужья убивают жен.
И опять их разговор вернулся к неприятной Ивано­
ву теме.

159

— А вот будь у вас все по-людски, — замечтал вдруг Хру­
стальный, — будь у вас хорошие обои... хорошая стенка... пол
натерт, никакой грязи... — он брезгливо осмотрел испачкан­
ный масляными красками пол, — будь у вас все как у дру­
гих... Как у ваших же собратьев художников... Был я у ва­
шего главного художника. Везде моющиеся обои. Плитка.
На двери туалета мальчик такой писает. Чеканный такой
мальчик. Картины висят. Все там понятно. Детей там в
пионеры принимают. Суворовцы строем идут. Конница
Буденного скачет. И заметьте, никаких сомнительных лич­
ностей там не толчется. Я справлялся. А вот вы... ну что вы
рисуете? Ваш абстракционизм...
— Я не абстракционист. Совсем даже не...
— А если я вас не понимаю, значит, вы абстракцио­
нист. И точка. Ваши бы картинки только нам на стрель­
бище. Яркие они. Цвета хорошо видать. Для мишени.
Вскоре Иванов перестал чувствовать себя задетым. Он
стал чувствовать себя убитым. Закрывая за Хрустальным
дверь, он еле волочил ноги. Ну просто бы взял да и повесил­
ся. Только вовремя вспомнил, что у него соседка Нюша но­
чует. Не хотелось ее пугать. Лег спать не раздеваясь. Заснуть
не мог. Думал о неправильности своей жизни, о бездарности
и ненужности своего творчества, о пропаже никудышной,
но такой любимой жены. Потом забылся тяжелым сном.
И приснилось ему, что прячет он кости. Ну, такие не­
большие, вроде куриных, косточки. Под паркет их зары­
вает, в ящики письменного стола, в кухонные ящики. Пря­
чет и дрожит от леденящего душу страха, потому что от­
куда-то, наверное из какого-то своего предыдущего сна,
знает, что убил кого-то. Нет, не жену. В том-то и дело, что
не жену, это уж точно. Но если убил кого-то другого, о ком
решительно не помнит, то ведь мог и жену убить да и по­
забыть о том с концами.
Остановись, говорит Иванов себе. Подумай, вспомни,
кого убил? Да и можно ли прятать эти кости дома? Вот
придут обыск насчет жены делать — да и найдут кости.
Ага, вот и шаги на лестнице.
Так и есть — входит Хрустальный. А за ним толпа лю­
дей в белых халатах. В руках у Хрустального указка. Он
постукивает ею по голенищу форменного сапога.

160

— Тихо, тихо, товарищи аспиранты убийственных на­
ук, — говорит Хрустальный. — Вот перед вами типичная
криминогенная квартира. Посмотрите на пол. А вот это —
туалет. Как порядочный человек узнает, что это туалет? На
туалете должен быть мальчик. Такой мальчик, он писает.
Чеканный такой. А вот перед вами якобы друг убийцы. Со­
ломон Нахамкин. Он яйца по девяносто копеек покупал, ста­
вил на них штамп диетический, а потом продавал по рубль
пять. Сейчас Нахамкин в стеклянной фазе.
И действительно, под указкой Хрустального Соломон
стекленеет, становится прозрачным. Хрустальный тычет в не­
го указкой. Соломон от этого тычка качается, а потом вдруг
падает со звоном и разбивается на осколки. Среди осколков
попадаются косточки. Маленькие такие, вроде куриных.
. Вот и хорошо, думает Иванов, теперь, если спросят, от­
куда у меня в доме эти кости, скажу, что это Соломоновы.
Пусть сами доказывают, что совсем другие.
Соломона ему не жалко. Во сне всегда так: либо тебе
страшно, либо ты жалеешь и любишь кого. В этом сне
Иванову только страшно. А тут вдруг Нюша-соседка по­
является.
— А вот еще один экземпляр, — продолжает лекцию
Хрустальный. — Ночует тут. Якобы соседка. А вы посмо­
трите на эту женщину — сами увидите, что муж у нее ал­
каш, да и сама она алкашка.
— Споил он ее, — оправдывает Нюшу Иванов. — Ну,
споил... И злится на нее потому, что с ней надо водкой де­
литься. Но она не виновата. Вникните в ее обстоятельства!
— Он защищает свою любовницу, — говорит людям
в белых халатах Хрустальный, — а мы с вами практики.
Верим только в факты. В девяносто девяти случаях из
ста... Я справлялся.
— Домой я пойду. А картошку я тебе сварила, — гово­
рит Нюша.
Иванов просыпается. Над ним стоит Нюша.
— Домой я пойду, слышь? А картошку я сварила, — го­
ворит Нюша и уходит.
«Так кого же я все-таки убил? — думает, лежа, Ива­
нов. — Наверное, кого-то незнакомого. Если б жену —
вспомнил бы. И Соломона разбили.
6

А. Драбкина

161

Жалко Соломона. Стоп... да нет же, не было ничего это­
го. Приснилось мне все это. О, Господи! Радость-то ка­
кая — приснилось!»
Однако Иванов решает сделать из своей квартиры не­
что противоположное криминогенной. Ведь ни работать,
ни уехать он не может.
Иванов двигает туда-сюда мебель, чистит шкафы и.
ящики. Если честно, он немного дрожит, открывая оче­
редную шкатулку с иголками и пуговицами, очередной
ящик с этюдами и набросками. А вдруг там и впрямь обна­
ружатся чьи-то неупокоенные кости? Однако костей нет.
В процессе работы Иванов веселеет. Он скоблит и драит
пол, натирает его мастикой до радостного блеска. Он сни­
мает со стен свои последние картины, а вместо них прикнопливает вырезки из «Огонька» и других иллюстриро­
ванных журналов с копиями классических картин. Мало
того, он идет на кооперативную толкучку и покупает чекан­
ного писающего мальчика, чтоб приспособить его на дверь
уборной. Он покупает цветы и расставляет их по вазам.
Он ждет юношу Хрустального в сладкой надежде по­
лучить его одобрение. Жизнь Иванова сводится к вопро­
су: понравится Хрустальному его дом или нет.
И вот Хрустальный приходит. На один лишь миг лицо
Хрустального фиксирует радость, через секунду он уже
приходит в себя, смотрит на Иванова с юной пытливой
подозрительностью.
— Пол мыли? Так-с, — мрачно говорит Хрустальный.
— Но вам же не нравилось, что пол у меня в краске...
— Это конечно, — так же мрачно говорит Хрусталь­
ный, — но только в вашем положении мыть пол — как-то,
знаете ли, подозрительно.
Иванов сникает.
Зато Хрустальный говорит много и со вкусом. О мно­
гом говорит Хрустальный. Среди прочего и о Досто­
евском. О том, что Федор Михайлович ненавидел пре­
ступный элемент и всем своим творчеством утверждает:
ни один преступник не уйдет от карающей руки закона.
Иванову кажется, что Достоевский все же утверждал
и кое-что другое, однако спорить с Хрустальным он не
может.

162

Хрустальный сидит у Иванова долго. Так, что у того
даже возникает мысль, а как же остальной, вверенный
Хрустальному участок? Ведь вот же доносится стрельба
из ресторана, который расположен прямо под квартирой
Иванова. Можно увидеть в окно, как, отстреливаясь от рэ­
кетиров, убегает удачливый кооператор, но Хрустальный
в окно не глядит.
— Я люблю тонкую, вдумчивую работу, — признается
Хрустальный, покидая Иванова вечером.
А ночью надо спать. Иванов честно ложится в постель,
не подозревая, что спать ему, честно говоря, нельзя. По­
тому что опять начинается кошмар. Продолжение вче­
рашнего кошмара.
Кости. Разбитый на куски стеклянный Соломон. Аспи­
ранты в белых халатах и Хрустальный с указкой.
— Но на воре горит шапка, — читает свою лекцию Хру­
стальный. — Все мирные предметы отказываются слу­
жить преступнику...
Хрустальный указывает на писающего мальчика, кото­
рый вдруг перестает быть чеканным и становится живым.
Мальчик к тому же и писает по-настоящему. Квартира на­
полняется водой.
По воде в квартиру вплывает лодка. На веслах сидит че­
ловек в кожаной тужурке. Человек напевает себе под нос:
«Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет».
Потом человек поднимает лицо. А оно у него зеленое. По­
тому что человек этот вообще из меди. Он памятник. Фе­
дору Достоевскому.
— Слеза ребенка! — вопит зеленый Достоевский
и морщит плесневый зеленый лоб. О ужас!
Иванов открывает глаза. За окном — плеск дождя. Ночь
черна. Именно в такие ночи, если на них падет бессонни­
ца, людей посещают неожиданные и остроумные идеи. Та­
кая идея посещает и Иванова. Дело в том, что днем, расчи­
щая ящики и шкатулки, Иванов нашел много всяких ле­
карств, в свое время предписанных ему для успокоения.
Умные люди научили его не принимать эти лекарства,
объяснив, что от них можно доуспокоиться до идиотизма.
Лекарства предписывались, выписывались и выкупались,
однако не употреблялись. Именно в этом Иванов увидел

163

перст судьбы, потому что он решил с помощью этих сна­
добий успокоиться навсегда. Это все же лучше, чем пове­
ситься. Пристойнее и спокойнее. Уснуть и видеть сны.
Для полного удовольствия он решил растворить таб­
летки во французском коньяке, привезенном теткой из
Парижа.
Иванов достал и раскупорил бутылку. Взглянул на нее
и содрогнулся от стыда. (Вспомнил свою низость: ведь он
хотел ублаготворить Хрустального этим коньяком, но чи­
стый мальчик не дал ему повода.)
Иванов растолок таблетки в ступке и бросил их в бутыл­
ку. Попробовал. Вкус коньяка, может быть, и был стран­
ным, но сейчас такие времена, что ведь не поручишься за
вкус чего бы то ни было. Ешь курицу, а она воняет рыбой,
ешь колбасу, а в колбасе бумага.
Иванов прибрал квартиру еще раз. Застелил постель.
Протер хрустальный фужер. Он не хотел отходить в мир
иной по-свински.
И вот когда Иванов уже был готов с достоинством
встретить свою кончину, вдруг раздался оглушительный
телефонный звонок. Междугородный. Иванов схватил
трубку.
— Иванов! — раздался знакомый, родной голос. —
Иванов! Вышли денег на дорогу. Я тут случайно оказа­
лась во Владивостоке...
— Да как ты могла случайно...
— Не на ту электричку села... Да и вообще дело не в
этом... Надо триста рэ. На главпочтамт до востребования...
Разговор прервался.
Ах ты стерва, подумал Иванов. Впрочем, подумал без
особой злости. Судьба переменилась. Иванов перестал
быть тем Ивановым, каким был лишь десять минут назад.
Откуда что взялось: уверенность в себе, в своем искусстве,
в нужности своего существования на этом свете. В этой на­
глости Иванов дошел до того, что самым скверным обра­
зом обругал вслух Хрустального ментом позорным. Но тут
же одернул себя: что я за дрянь-человек, выпутался из беды
и тут же... своего друга.
Между тем настал рассвет, и в дверь позвонили. Хрус­
тальный, злорадно подумал Иванов и пошел открывать

164

дверь с весьма мстительным чувством. Однако это был
Соломон.
— Соломон, друг! — чуть не зарыдал от счастья Иванов.
Они обнялись, и Соломон сообщил, что он уезжает
в город Сыктывкар.
— Я еду с тобой! — осенило Иванова. — А эта сучка пус­
кай подумает над своей жизнью. Деньги я ей, конечно, по­
шлю, но не телеграфом. Пусть покукует во Владивостоке.
Однако встал вопрос, как его блудная жена войдет в квар­
тиру, если вернется раньше него. Ведь у нее, как всегда, нет
ключа. Иванов оглядел свое жилище: что тут можно украсть?
Да ничего, собственно. К тому же умные воры работают по
наводке, а кто мог навести их на такую нищую квартиру? Ес­
ли же просто хулиганы, то они так и так сломают и войдут.
Иванов плотно прикрыл входную дверь, за звоночный
провод ткнул записку, где сообщалось, что дверь незаперта, и с легким сердцем последовал за Соломоном к его
грузовику.
И поехали они.
Начиналась весна. Пахло талым снегом и уже начинав­
шей согреваться землей. Именно в такое время душа чело­
веческая охватывается восторгом. Иванов восторгался и ду­
мал: «Как же мог я решиться на смерть? Может, я и впрямь
сумасшедший?»
Но долго предаваться радостям жизни и природы ему
не пришлось. Из городишки Н он позвонил приятелю
и узнал, что нужно срочно доставить картины на выстав­
ку. Пришлось ему возвращаться домой.
Дверь в квартиру Иванова была заперта, записки не бы­
ло. Странно. По его расчетам, жена еще никак не могла вер­
нуться. А с другой стороны, если она могла каким-то обра­
зом оказаться во Владивостоке, то ведь могла и вернуться.
Иванов начал звонить, на случай если жена занимается чем
недозволенным. (Десантники, положим, на балконе или во­
долазы в ванной.) Ни звука. Ни шороха. Значит, усвистала
куда-то. Тогда он смело достал ключи и открыл дверь. Тихо.
Совсем тихо.
Он зажег свет в прихожей. И оторопел. Подумал, что
совсем сходит с ума. На вешалке висели милицейские
шинели. Две.

165

Засада, подумал Иванов, и чуть было не выскочил за
дверь. Вовремя одумался: зачем засада, если жена нашлась?
На цыпочках вошел в большую комнату — пусто. Загля­
нул в спальню. О ужас! Эта стерва, не успела приехать, уже
привела кого-то. Спит как блаженная, разметав по подуш­
ке свои длинные черные волосы. Постельное белье какоето новое приобрела, в лютики-цветочки. А что она на стен­
ку над кроватью присобачила — с ума сойти! Какие-то по­
луобнаженные красотки с рекламы лифчиков и колготок!
Измену он бы ей простил, но не это! Жена художника, на­
зывается. Нет, не жена. Теперь уж точно не жена, после
этих красоток в лифчиках и колготках!
Иванов схватил жену за плечо. Потянул с кровати. На
него вытаращилось бессмысленно незнакомое лицо со
сросшимися черными бровями. Мелькнуло лицо и упало.
Назад. В сон. Иванов тогда потряс мужика. Длинная нить
сладкой слюны упала на руку Иванова. Мужик вроде бы
посмотрел на него мутными глазами, но так до конца и не
проснулся. Что-то знакомое было в облике мужика. Чтото родное и близкое.
Хрустальный, осенило Иванова. Вот откуда шинель.
А вторая шинель откуда? Может, эта, которая с черны­
ми волосами и бровями, совсем не «эта», а «этот»? Ну
уж нет, для такого извращения у Хрустального пороха
не хватит. Да вот и юбка бабья лежит. И колготки на сту­
ле висят.
Тупица, обругал себя Иванов. Забыл, что есть и бабымилиционеры.
Но что это с ними? Почему спят?
Взгляд Иванова упал на придвинутый к кровати жур­
нальный столик. На столике стоял коньяк. Иванов под­
бежал к телефону и набрал ноль три.
Хрустальный и его подруга остались живы. Правда, Хру­
стальный с той поры успокоился. Ни холодного ясного бле­
ска в глазах, ни разговоров о Достоевском. Да и где там по­
говоришь, если он теперь работает в прачечной на приемке
грязного белья. Изменилась ли подруга Хрустального, Ива­
нов не знает. Она, конечно, шибанутая, но вполне может
быть, что была такой и раньше.

166

— Послушайте, эта история действительно случилась
с вашим знакомым? — спросил меня мужик в шляпе с пером
и с лицом охотника, который, помните, врет на привале?
— Действительно. А что?
— Да я ее несколько раз слышал в разных вариантах.
Я хоть и служитель правопорядка, к милиции отношусь...
э... сдержанно.
— А ты кто? — заинтересовался Дед Мороз.
— Следователь по Особо Мелким Делам.
— Ой, расскажи это... дефе... ну, историю какую, а?
— Дефектную историю?
- Ну.
— А, была не была... Есть у меня история. Только не
жена пропала, а муж. Слушайте.
— Заглавие!!!
— А заглавие такое:

ТЫ ЖИВА ЕЩЕ, МОЯ СТАРУШКА?
Помню, сидел я тогда на изнасилованиях. Маньяков ли­
стаю, целый том у меня маньяков, с психиатрами совету­
юсь. Хороший психиатр может маньяка вычислить: какой
у него цикл, когда и где ждать беды. Снимочки жертв даже
мне, привычному, разглядывать страшно. Тяжелая, страш­
ная работа. Да если б еще не мешали!
Но мой начальник знает, что я и еще кое-что умею.
А потому посылает ко мне изнасилованных.
Это только так говорится, что их изнасиловали. Пойдет
такая одна или на пару с подругой в кабак, погуляет за чу­
жой счет, потом в гостиничный номер или на квартиру к му­
жику, а наутро в милицию: изнасиловали. Аты сиди и не­
чутко ей доказывай, что она сама кого хочешь изнасилует.
Она, видите ли, большого и чистого в кабаке искала. И вот,
разбираюсь я с такой дамочкой, а мне начальник звонит.
— Слушай, — говорит, — никого больше нету, кроме те­
бя. Да и адресок рядом с тобой. Сходишь после работы. По­
шлю я к тебе парнишку, у него отец полгода как пропал.
А ты навести женушку. Почему не заявляла, да и вообще...
Непонятная история. Темная. Дикая.

167

Выглядываю из кабинета: юнец сидит. Вызываю его к
себе. Ну формальности там всякие, а потом велю ему
вольно рассказывать.
— Я в армии был, — юнец говорит. — Приезжаю —
а папаши нет... полгода уж нет.
— Откуда ты знаешь, что полгода?
— Вычислил. Балбешка мне на что дана? — Он посту­
чал себя по «балбешке».
Развязан малец, конечно, но в развязности его что-то
симпатичное, простонародное скорее, а не жлобское. Юнец
по виду смышленый, но явно криминогенного типа. Это уж
у нас так: если не дурак, но и не интеллектуал, то, значит,
и криминогенный. Нету у него другой дороги.
— В армию тебе мать писала?
- Ну.
— И что же, про отца не написала?
— Да написала там между делом, что папаша на по­
минки к Савельеву пошел и, видно, по-еенному, у вдовы
застрял...
— И она не заволновалась?
— Да как сказать... Когда Багрова хоронили, папаша
с поминок через месяц пришел. У подруги еенной застрял.
— У чьей подруги?
— Да у вдовы же. Подруга была.
— Слушай, а что это твой папаша по поминкам ходит?
— Так он в таксопарке работает. Начальник автоко­
лонны.
— Почему же в таксопарке не схватились сразу?
— Потому, что кончается на «у». Любят его там, вот
почему, они план не выполняют — Федорыч свою получ­
ку доложит, но план будет, и покроет всех, когда кто пья­
ный, и вообще...
— А как же вы живете без его получки?
— А кто же нынче за зарплату живет? Усек? — И под­
мигивает мне, будто мы с ним на двоих соображаем.
— Нет, ну что же за любовь, когда человека полгода
нет, а все молчат!
— Ну, думали, он куда пустился. Может, за алмазами
в Якутию, может, за мандаринами в Грузию. Или еще ку­
да. Он ведь на своей тачке был.

168

— Личной?
— Да нет, на такси. На личной он только с матерью
ездит. И ключи у нее, она ключи не всегда ему даст.
— И как же в парке обходились без его машины?
— А-а, все знают, что Федорыч не обидит. Алмазов там
или мандаринов — всем отвалит. Он такой. Ничего не за­
жилит.
— Ты его любишь?
— Отец ведь!!!
Однако редкое качество для современной молодежи —
так вот признавать, что отца надо чтить.
— А ты все-таки скажи: за что ты его любишь? Ну, кро­
ме того, что он отец.
— Ну как... — Парень задумался, большие его коровьи
глаза на несколько мгновений погасли, потом засвети­
лись. — Во! Он меня опохмеляться научил!!!
Издевается мальчишка, что ли? Нет, глаза его ясны
и невинны. Такие глаза могут быть у совсем наивных лю­
дей либо уж у преступников последнего разбора.
— И еще вот помню... — затараторил он, — однажды я
угнал машину сгущенки... До армии это было. Мы были
с Джексоном и Попадьей. Ну, угнали. Бухие были. Помню,
Попадья со страху трясся, а мы с Джексоном... Ну вот. Приез­
жаю я домой и говорю матери: собирайся, будешь сгущенку
продавать. Она уже стала марафет наводить. А отец бухой
был. Но как услышал про сіущенку, так и вскочил. Какая сгу­
щенка, орет, где вы взяли. Где, где... Анекдот знаешь? Вот
именно там. Показал я ему машину под окном. И что ж бы
ты думал? Вылил он на себя ведро воды (дело летом было),
выпил нашатыря, как в вытрезвоне, спустился, сел за руль
и отогнал машину на место. Если б за это время машины хва­
тились да его за рулем поймали — пиши мне письма мелким
почерком... У нас трудящего человека как пить дать засудят...
— А ты — трудящий человек?
— Автослесарь я. Путягу кончил. И другое что могу.
Меня даже в армии никто не трогал. Я зубы вставлял.
— Как — зубы?
— Прям как золотые. Бывают такие приборы — мано­
метры. Вот из них я зубы и делал. Поначалу, правда, че­
люсть из сорока двух штук сделал, но это не я виноват. Это

169

прапор. Прапора — они же все лучше других знают. Ну я
ему сорок два и поставил, как он хотел. Нет ума — считай,
калека... А смеялись-то все надо мной...
Алмазы, мандарины, сгущенка, зубы, прапора — дале­
ко мы отошли от дела. Судя по воодушевленному виду
парня, он мог бы рассказать еще мильён таких историй,
насмерть меня заговорить, запутать, заморочить. Нароч­
но? Мать спасает?
— А мать ты любишь? — спросил я.
— А! У нее вечно голова болит! Чувствительная она до
умору. А конечно — дворянка!
— Какая дворянка?
— Ее мамашу сам Есенин любил. Стишок ей посвятил.
Рязанские мы. Там что-то про платье.
— Где про платье?
— Да у Есенина, говорю же я тебе. Что-то там такое:
скидавай платье и не строй из себя целку. А вот папаши­
на бабушка ничего из себя не строила, хоть была и просто
крестьянка. И батя мой получился — вылитый Есенин.
За это мать его и полюбила, шесть лет ждала, чтоб замуж
за него выйти...
— Откуда ждала?
— От верблюда! Ждала, пока он совершеннолетним
будет. Старше она его на десять лет. Ну женились они
и сразу в Питер, от греха подальше.
— От какого греха?
— Да в деревне-то... все спились, повешались... Вот
брат мой Мишка, у него кулаки по табуретке, так он слу­
чайно любимого бычка убил. И повесился с горя.
Брат Мишка меня уж никак не интересовал, о чем я тут
же поставил юношу в известность.
— Где работает мать?
— Говорю же — у нее голова болит. Вот ведь смешно —
отец пьет, а у нее голова болит. Я так понимаю, у нее евонное похмелье. Я почему и думаю, что с отцом что случилось:
у матери голова болеть перестала. Потому подозреваю...
— Кого подозреваешь?
— А ты меня не лови, хитрый какой. Я никого не подо­
зреваю, я кой-что подозреваю. Плохое. Либо кранты ему,
либо какая баба подобрала и спираль ему зашила. А рабо­

170

тать мать не может. И не будет, пока я жив. Хватит, порабо­
тала. Продавщицей она в нашем доме работала, в бакалее.
Так ее покупатели съели.
— Что, обвешивала?
— Сам ты «обвешивала». Спала она! Спала!
— С кем спала?
— Ну ты даешь. Нет ума — считай, калека. На работе
она спала. Ходила и спала.
Разговор в таком тоне и духе мог бы продолжаться до
бесконечности. Я и так-то затянул его невероятно, поража­
ясь каждому предложению этого дембеля, не знающего ни
норм, ни узды. Все у него было просто и все можно. Я, за­
конопослушный гражданин и служитель закона, пережи­
вающий даже тройки собственной дочери, лишь изумлял­
ся моему собеседнику.
С трудом прервав разговор, я спросил у него адрес,
номер таксопарка, номер машины, на которой пропав­
ший отправился на поминки, и велел расписаться под за­
явлением.
— Заявитель! Распишитесь вот тут!
— Кто заявитель? Это я заявитель? Вот смеху-то! Был
в ментовке, не привели, а сам пришел, да еще «заявитель»!
— Да, кстати, номер вашего телефона?
— У нас — телефон? — Он крайне удивился, и на том
мы расстались.
Вечером, направляясь к жене пропавшего, я пытался
представить, что за дом у них, как они живут, чем. Дикова­
тые представления сынка предвещали такой же диковатый
дом. Сколько они живут в Питере? Вроде он сказал два­
дцать два года. По номеру дома я уже знал, что дом коопе­
ративный. Наверное, наскребли на однокомнатную квартиренку. Что там? Пустая, в грязных обоях? Вряд ли дво­
рянка с чужим похмельем в голове способна содержатъ дом
в порядке. Дворянка! Ха!
Но уже дверь меня изумила. Не дверь, а красный гу­
сарский мундир в золотых пуговицах. Я трижды сверился
с записной книжкой, прежде чем надавить на кнопку звонка.
И какую же трель выдал звонок! Я просто ушам не
поверил! Звонок пропел мелодию «Ты жива еще, моя ста­
рушка».

171

Старушка была жива. Она-то и открыла мне, отнюдь не
сразу. Но нет, она не таилась у двери, она не заглядывала
в глазок, она просто плыла, видимо, из дальней комнаты,
видимо, неторопливо, в своем особом ритме. Большие, не­
обыкновенной красоты коровьи глаза (у сына они были
живые, хитрованские, у нее же — сплошная томность и не­
га). Я знал, что ей пятьдесят пять лет, однако на такую ста­
рость она не тянула. Дородная, бело-розовая брюнетка, ли­
цом похожая на пиковую даму в традиционном картежном
исполнении.
— Простите за беспокойство, — сказала она, узнав, кто
я такой. — Игорек зачем-то к вам побежал, уж и не знаю
зачем.
Ее тяжелые веки лопнули и упали на глаза, она будто за­
снула (вот почему покупатели жаловались, что она спит).
Она постояла задумчиво, как корова. Пережевала какие-то
свои мысли, с трудом подняла вновь веки:
— Проходите в залу...
Я прошел «в залу», тут же поняв по планировке, что
квартира трехкомнатная. Зала сообщалась еще с одной
комнатой, видимо со спальней. В зале заливался Токарев:
«Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой. То мне
скучно, то мне грустно, то теряю свой покой». Она сдела­
ла пение потише.
— Пусть играет, — задумчиво сказала она. — Люблю
музыку... И чего это я такая музыкальная... Как заслушаюся... И плачу, плачу...
В зале бросался в глаза огромный, примерно метр на
метр, портрет Есенина у березки. Еще был портрет Высоц­
кого. Тоже довольно большой такой, на календаре. Свети­
лись хрусталем и полировками стенки. Кажется, две. Ра­
зумеется, ковры.
Дама села, снова хлопнула веками и замерла. Судя по
ее виду, неловкости от молчания она не испытывала. За­
то я испытывал. Покашлял. Назвался. Спросил, как зо­
вут ее.
— Антонина Ивановна, — мягко уронила она и снова
хлопнула веками, со стуком, как кукла.
Наше молчание разрядил дикий удар в дверь гарпуном
от подводного ружья.

172

— Игорек с Попадьей стреляют, — сказала она. — По­
падья — плохой мальчик.
В отличие от сына, она имела какие-то нравственные
критерии. «Плохой мальчик» — чем не нравственный
критерий?
— Может, чаю выпьем? — скорбно-задумчиво сказа­
ла она.
Я согласился на чай, потому что не знал, как мне под­
ступиться к этой спящей красавице. Вопросов-то у меня
было много. Вероятно ли, что у нее есть любовники? По­
чему не волновалась за мужа? Почему не заявляла? Поче­
му не волнуется сейчас? Как они жили? Оскорблял ли он
ее? Бил?
— Значит, чаю выпьем... — повторила она, не поднима­
ясь, однако, с места и вновь захлопнув глаза.
Потом все же встала, побрела на кухню. Я огляделся.
Черт побери, в этом хрустальном раю была еще и библи­
отека! Детективы, собрание сочинений Дюма, собрание Есе­
нина, несколько макулатурных книг, Пикуль на сладкое.
На черном рынке эти книги потянули бы на очень хорошую
сумму. В продаже я их никогда не видал, знал, что такое до­
стают.
Вот сидит такая любительница детективчиков дома,
на лице — маска, а в душе... Что у нее в душе?
— Вам нравится моя библиотека? — медленно и том­
но спросила она, незаметно войдя в комнату и став у ме­
ня за плечом.
— Да уж конечно... Но как вы достали?
— Везде люди работают... А я люблю читать. Как зачитаюся... Иногда всю ночь читаю, читаю... И плачу.
Она принесла то, что, видимо, «по-еенному» (как ска­
зал бы ее сынок), называлось чаем.
— Пейте чай, индийский, — похвалила она свою дис­
тиллированную водичку.
Я стал пить, проклиная Антонину Ивановну, да и себя
заодно, за то, что согласился на этот чай. Она разговора не
начинала. Ей было уютно и так. Но я должен был...
— Я не спрашиваю вас, почему вы не сообщили о... про­
паже мужа... — хорош стиль, нечего сказать, — через день
или два... Но через две недели... через месяц, наконец...

173

— Мне сказали, что он поехал в Киев жениться на мо­
лоденькой, — нежно-задумчиво сказала она.
— Кто сказал?
— Не помню. Кто-то из парка. Из тех, кто увозил
и привозил Вову.
— Куда увозил? Откуда привозил?
— Ну, на работу и с работы. Утром с похмелья, вече­
ром — пьяного. Он, этот человек, приехал, чтоб как раз от­
везти Вову на работу, а Вовы и нет. Человек вспомнил, что
Вова был на поминках на машине. Он, вообще-то, началь­
ник, за руль садится редко, Вова-то...
— А потом?
— Что «потом»?
— Потом-то вы или его сотрудники спохватились?
— Не знаю. Наверное, как и я, думали, что он в Киеве
женился.
— Как это «женился»? При живой жене?
— Ну, это так говорится... Зачем ему жениться?! Ну за­
чем? Большой мужик, а детство в нем играет... Зачем же­
ниться, когда свой дом есть?
— Почему вы не написали сыну, что отец исчез?
— Я и никому не говорила! — почти гордо, с проблес­
ком чувства сказала она.
Ага, подумал я, дело проясняется. Она думает, что я
уже навел справки в автопарке, и, чуя мою ловушку, ре­
шила не врать. Вот почему там не волновались.
— Почему же вы не говорили? — как бы невзна­
чай спросил я, имитируя досаду обыгранного. — Поче­
му сказали, что он болен? — (Это был уже мой до­
мысел.)
— Я никогда не говорю чужим, если Вова уходит...
Стреляй меня — не проболтаюся. Дома — и все. Болеет.
Запой у него. А чего хотите.
— А куда он уходит?
— К женщинам, куда же еще. — Она громко хлебнула
чай, смутилась и манерно оттопырила пальчик.
— А почему не говорите?
— Потому что он вернется. Куда ж он уйдет от всего
вот этого. — Она широко и плавно повела окрест белой
рученькой.

174

— Но ведь вы прожили без него почти полгода... А как
в материальном плане? Ведь вы не работаете... Игорь
сказал...
— Это я не работаю? Я работаю, — задумчиво не согла­
силась она.
— Что же вы делаете?
— Ну, всякое... Стою в очередях, покупаю, продаю...
Стараюся, как могу.
— Это называется спекуляция, — сказал я.
— Вот, вот, спекулирую. Именно что спекулирую. —
Она почти радостно посмотрела на меня, хлопнув веками
как бы в одобрение, что я подкинул нужное слово.
— Но спекуляция не считается работой... Это, извини­
те, карается законом...
— А почему?
— Это не трудовой заработок.
— Я не могу это... трудиться. У меня мигрень. В нашем
роду... а мы записаны в пятой дворянской... Утомляюся.
— Значит, заработок мужа для вас не был существен­
ным?
— Вначале, когда мы сюда приехали, был. Вова тог­
да не пил. У нас не было ни кола ни двора. А потом,
когда я огляделася... В последнее время от Вовы вооб­
ще были только убытки. Вот подумайте — купила я ему
куртку. Белую. Японскую. Он ее надел и в первый же
день обоссал...
Я думал, что ослышался. Есенин, пятая дворянская,
музыка, плачу, плачу, читаю, читаю, а тут вдруг такое...
— Он часто ссался. Вот и тут... обоссал. А наутро гово­
рит: не одену я эту куртку, она ссаная... Уж я стирала-сти­
рала, трудилася-трудилася... А он — ни в какую. Пришлось
продать.
Опять в дверь шарахнул гарпун.
— Вы не боитесь? Откроете двери, а в вас ударит этот
гарпун?
— Да пьяные они, так, играются... — спокойно сказала
она. Я понял, что в ее глазах пьянство все оправдывает.
— А не рано ли вашему сыну пить?
— Что мне, денег для его жалко?
Вот так, можно сказать, поговорили.

175

— Он с девкой своей поссорился, — решила объяснить
мне что-то Антонина Ивановна. — Девка нищая, нику­
дышная. Но, видно, знает чего. Сделала ему. Он-то по ней
сохнет. Бывало, все другие перед ним так и стелются: бе­
ри — не хочу. А эта... Пускай попьет мальчик... Забудется.
Я решил уходить. Больше мне тут делать было нечего.
Абсурдная семейка.
В прихожей я увидел телефон. Почему же Игорь ска­
зал, что у них нет телефона?
— Можно я позвоню? — Я протянул руку к телефону.
Но она почему-то очень испугалась, вырвала у меня трубку.
Из своей комнаты, покачиваясь, вышел Игорь.
— Лучше в лапоть позвони, — по-приятельски сказал
он мне и лучезарно улыбнулся.
— Что, не работает?
— И не будет работать. Всему дому поставили, а она
отказалась. Зато аппарат за тыщу купила. Чтоб все как
у людей. Стоит аппарат и никуда не звонит. А и кому ей
звонить?
— Игорь, не груби маме, — тускло-привычно сказала
она. Ее, видимо, задело, что он выдал ее тайну.
— Нет ума — считай, калека, — огрызнулся он.
— Видите, сделали моему сыночку, — почти с челове­
ческой интонацией шепнула мне она вместо прощания.
Убийц Владимира Ю. мы нашли скоро. Забросили фо­
тографию и приметы в «Шестьсот секунд», связались
с гаишниками.
Сел он, бедолага, по пьянке в свое такси, взял троих
ребят, потерял бдительность. Они его на Приморском
шоссе ночью и хлопнули. Поскольку автопарк молчал,
машину перегнали на Кавказ. Внаглую. Когда начался
розыск, те, кто купил машину, испугались. Ну а там уж
было дважды два.
Убийцы сообщили место захоронения трупа. Ну, поеха­
ли на труп. Захоронение — это у этих подонков только так
говорится. Труп они лишь валежником присыпали. А ря­
дом — свалка. И крысы. Можно представить, что там оста­
лось от рязанского широкого человека Федорыча.
Опознать можно было только вещи. Костюм, туфли,
носки, рубашку, майку.

176

Опознавала Антонина Ивановна. Что-то, видимо, хра­
нило эту странную женщину от ударов судьбы. Не отвле­
калась она на чувства, а прямо-таки работала, как эксперт.
То и дело раздавалось:
— Евонное!
— Мое!
— Наше!
Последующие три месяца я вспоминаю как кошмар.
Когда бы ни появлялся я в своем кабинете, Антонина
Ивановна уже ждала меня.
— Курточку, курточку на гагачьем пуху, — нудно,
но довольно агрессивно канючила она.
Создавалось такое ощущение, что она простила убийцам
даже смерть мужа, но вот курточку простить не могла. Все
остальные вещи, включая золотой зуб покойника, она у нас
выморочила. Но куртки не было. Видимо, куртка была доро­
гая, черт их знает теперешние цены. Но не было этой куртки.
Антонина Ивановна никак не могла врубиться в такое
горе, ее все питали дикие надежды.
— Ну, как курточка? — спрашивала она меня.
— Загнали они ее.
— А может, посмотришь еще? Ведь мы же люди. —
И ужасно, тяжело подмигивала, что ей было непривычно,
с ее-то неподвижным лицом.
Потом что-то соображала.
— А если я тебе евонные полуботинки отдам? Они хо­
рошие, я их почистила, а?
В торговле она дошла до золотого зуба. На суде, гово­
рят, она тоже кричала о курточке, хоть убийцы и созна­
лись, что куртку они продали.
Остается только дополнить эту историю. Однажды по­
шел я в травму допросить потерпевшего. Ну, допросил или,
вернее сказать, не допросил. Плох тот еще был. А рядом
с потерпевшим на соседней кровати лежал еще один чело­
век. Я узнал его по большим коровьим глазам с тяжелыми
веками. И был это Игорек, но тоже без сознания. Я спро­
сил у врача, что с ним такое стряслось.
— Недострелился, — притворился циничным молодой
хирург и отвел глаза. — Любовь у парня. Хороший парень,
и девочку хорошую нашел, а только...

177

— С мамашей говорили? — спросил я.
— А, так вы тогда должны все понять.
В следующий мой приход и потерпевший, и Игорь бы­
ли в сознании. Я говорил с потерпевшим, но знал, что
Игорь меня узнал и слушает. Записав показания, я подо­
шел к Игорю:
— Ну как, брат?
— Да так. Жить буду, любить никогда.
— Ну уж ты уж... Авось образуется.
— Ничего у меня не образуется. Нет ума — считай, ка­
лека. Зачем она меня родила? А? Ну зачем она меня роди­
ла? Отец хоть похмеляться научил... Зачем ей надо было
еще и рожать? Зачем?
Он истерично кричал, но что я мог ему сказать?

Помолчали все печально.
— Да любила она сына! И мужа любила! — сказала по­
друга Лукавой, женщина молодая, но несколько усталая
от жизни.
— У многих людей так странно чувства выражаются...
— Если они есть! — крикнул кто-то.
— У всех есть, — сказала немолодая молодая.
— Вот ты нам что-нибудь про чувства и расскажи, —
пристал к ней Дед Мороз.
— Да не умею я...
— Умеешь, умеешь... — предала подругу Лукавая. —
Вот хоть про домового расскажи.
— Домово-ой!
Люди задвигались к подруге Лукавой. Она смутилась
и тихо провозгласила:

ДОМОВОЙ
Маша дружила с Сережей. Дружила-дружила и за­
беременела. Она не знала, как сказать ему об этом, потому
что чувствовала себя виноватой. И так-то она ему не ровня —
ПТУ только и кончила, на прядильной фабрике работала,
а он все-таки шофер такси, у них на тачке петрить надо.

178

Маша вспомнила, как говорят о таких вещах в кино.
А там говорят так, что на голодный желудок не разберешь.
«Милый, — говорят, — нас теперь будет трое. Я почувство­
вала в себе биение новой жизни». Милый, если он только
не подлец, хватает на руки свою хрупкую хорошенькую ми­
лую и кружит ее что есть мочи. Милые бывают обычно кра­
сивыми: брюнетами и блондинами — кому что нравится,
и даже преспокойно сносят пощечины, какими их на пер­
вый случай угощают их подруги за неожиданный первый
поцелуй. Гордые девушки.
Маша была не такая и потому чувствовала неувязочку.
Но все-таки решила сказать, как в кино.
— Серый, — сказала Маша, — через восемь месяцев нас
будет трое. Я почувствовала в себе биение новой жизни.
— Залетела, что ли? — недовольно буркнул Сережа.
— Ну, — ответила Маша.
— Ты! Чтоб этого не было! Поняла, ты?! А то могу и по
чавке. Поняла? Ты!
- — Ну, — ответила Маша и пошла в тот вечер с диско­
теки без провожатого.
Дуська Широчкина сказала:
— А ты что ж думала? Любишь кататься — люби и са­
ночки возить. Удовольствие получали — извольте распла­
титься.
— Какое такое удовольствие? — удивилась Маша. —
Уж чего-чего, а удовольствия в этом никакого нету. Толь­
ко ради любви и терплю.
— Так плати за чужое удовольствие. Ты, это, главное —
ничего не глотай, а то подохнешь. Иди к врачу, врач твое­
го Серого вызовет, скажет: «Женись-ка, парень!» Глядишь,
и женится. Так многие замуж выходят.
— Какая ж это женитьба? — сказала Маша. — Да он,
если женится, в первый же день меня изобьет.
— А как же? Изобьет, — подумав, согласилась Дуська.
И к врачу Маша не пошла, а поехала в Парголово, к баб­
ке, адрес которой ей дала соседка по квартире, Зинаида.
— Не от негра ребеночек-то? — спросила бабка.
— Нет. Зачем же от негра...
— Все говорите, что не от негра. А потом, глядь, и от
негра.

179

— Ну а был бы от негра, так что?
— Статистику веду, — сказала бабка, — а больше ниче­
го. — И стала готовить инструменты.
Из инструментов были: клизма и еще что-то, очень на­
поминающее подметку, которое потом и впрямь оказалось
подметкой.
— Не боись, чистая подметка-то... Федя с фабрики
обувной крадет и продает мне по дешевке, — сказала баб­
ка. — Первый струмент у меня.
Было очень страшно и больно, но Маша не кричала. Дол­
го отлеживаться бабка ей не дала, и Маша ушла очень ско­
ро. В пустой холодной электричке ей стало худо, она сколь­
ко-то вообще была без сознания и чуть было не уехала об­
ратно. Но очнулась вовремя и вышла.
Некоторое время Маша на дискотеки не ходила, так
как было не в чем. Свои брюки и приличный свитер она
продала, чтоб заплатить бабке. С зарплаты урывать было
нельзя — деньги она отдавала в семью. Правда, про брю­
ки и свитер тоже пришлось соврать, что украли на ра­
боте, в раздевалке. Но тут, к счастью, мать разругалась
с отчимом, отделилась от него и стала жить одним кот­
лом только с Машей. А когда они жили только вдвоем,
оставалось больше денег — отчим не пропивал и не профукивал. И мать дала Маше пятьдесят рублей, и Маша
пошила себе самые широкие, какие только можно, брю­
ки (тогда такие были в моде) и вышила на них розочки
и свои инициалы. Осталась пятерка на английскую
стрижку «сэссун», которая очень Маше шла («сэссун»
тоже был в моде). И опять Маша явилась на танцы,
и опять увидела Сережу.
— Наше вам с кисточкой, — сказал Сережа, — долго не
видались. Ты как, со мной кадришься?
— Ну, — сказала Маша.
И они выпили, поплясали и пошли к Сереже, потому
что мать его работала в ночную смену и ее не было дома.
В пять часов утра Сережа растолкал Машу и сказал:
— Вали по холодку, пока мать не прикандехала.
И Маша вышла из его дома и пошла по пустой улице.
Все было так хорошо, но на душе у нее было не очень что­
бы очень. И она удивлялась себе и своим капризам.

180

Потом Сережа стал кадриться с другой, а его друг Витя
начал провожать Машу. Однажды Витя сказал:
— Маша, давай распишемся.
Маша по-прежнему любила Сережу, но не видела при­
чин, чтоб отказывать Вите, и они подали заявление в
ЗАГС. Может быть, они бы даже и поженились, но Витя
слишком хвастался Машей, и про заявление узнал Се­
режа.
— Ты моих мочалок не трогай, — сказал Сережа Вите.
— Тоже мне, Пали-Ахмед-Паша, — ответил Витя и
пихнул Машу к Сереже. — Нам чужого не надобно. Мы
себе и другую найдем. Мы и на другой жениться можем.
И Витя ушел искать другую. И нашел. И на следующий
день пошел подавать заявление, но только в другой ЗАГС,
где его не знали.
А Сережа плясал в тот вечер с Машей и даже провожал
ее домой. И Маша гордилась этим и сказала раз Дуське
Широчкиной:
— И что они во мне нашли? Прям рвут на части.
На части не на части, а успех у Маши вдруг и правда
стал большой. Видно, это подействовало на Сережу, пото­
му что он однажды сказал:
— А давай-ка окрутимся, Мурка? — (Он называл ее
Муркой.)
— Ну, — ответила Маша, а потом стала раздумывать
вслух. — Как же так — замуж? — вслух раздумывала она. —
Ты ведь у меня образованный, шофером такси работаешь,
на тачке петрить надо, а я кто? Да и как я могу за тебя ид­
ти, когда у меня... Когда я такое над собой сделала? Я ведь
уже не это, не девушка... Знал бы ты, что я над собой сде­
лала.
— Что правда, то правда, — согласился Сережа. — Я, ко­
нечно, мог бы и девушку взять, и с квартирой, ну да где на­
ша не пропадала! Мы ведь такие, простые души. Так что
подвали-ка завтра часика в три к моему парку.
Он провожал ее и фантазировал:
— Осенью вместо отпуска поеду в зверосовхоз. Буду
там норку забивать. Подносишь к ней два проводка: она
бряк — и мертвенькая. Заработок большой, и притырить
штучку можно. Главное: бряк — и мертвенькая. Бряк —

181

и мертвенькая. Продадим — цветной телек купим. В про­
шлом году я норок забивал — пятьсот рублей отложил.
Хочешь телек?
— Ну, — сказала Маша.
Дома она не могла спать. Она раздумывала, какой Сере­
жа добрый и какая она, Маша, плохая. И было ну никакие
уснуть, хоть она и понимала, что это нельзя и завтра на ра­
боту. Так, не спавши, она и пошла на фабрику. И ее затяну­
ло в станок, и она попала в больницу и не подвалила часи­
ка в три к Сережиному парку.
Сережа очень удивился, что Маша не пришла, и поду­
мал было зайти к ней. Но зайти как-то не вышло.
А тут кстати он вез одну девушку. Она взяла цветной
телевизор в свою новенькую кооперативную квартиру.
Он помог донести телевизор на пятый этаж и получил за
это три рубля.
— А не выпить ли нам вместе чуть попозже? — спро­
сил он. — Знаете ли, люблю приятное общество!
— Можно, — сказала она. — Я тоже люблю общества.
Мы с вами — родственные души.
Они выпили чуть попозже, а через два месяца расписа­
лись. Ее звали Валя, и она работала секретарем-машини­
сткой. Это тебе не ткацкая фабрика!
А потом Валя забеременела и, посоветовавшись с Сере­
жей, решила, что можно и родить. Отчего же не родить?
И вот пришла пора ид ти в декрет. Валя сидела дома, шила
распашонки, смотрела цветной телевизор, готовила ленивые
голубцы и ждала Сережу, чтоб накормить его, а потом идти
гулять. И они гуляли, и на них скрипел кримплен, а встреч­
ные старушки говорили, что дай им бог.
И вот однажды, когда они так шли по Таврической ули­
це, Сережа увидел Машу. На Маше было надето что-то
очень ярко-красное, но грязное и мятое. Под глазом у нее
был синяк, правая нога была в тапочке, а левая в резино­
вом сапоге. И вообще, она была пьяная. Сережа боялся,
что Маша его увидит. Но Маша смотрела не на него, а на
Валю.
— Ага! С муженьком гуляешь! — закричала Маша дур­
ным голосом. — Водит тебя как маленькую! Ага! А мне что,
ветром теперь надует? — И Маша похлопала себя по жи­

182

воту, который у нее был худой и плоский. — А меня никто
не водит! — кричала Маша. — Нечего меня водить, потому
что я теперь навек порожняя. Порожняк я! Сережка Брудаков не одну душу из меня вынул, он все навек из меня
вынул! А ты-то у своего спросила, сколько он до тебя де­
ток загубил? А?
И Маша посмотрела на Сережу и вдруг прикрыла рот
грязной, расцарапанной рукой.
— А! — беззвучно закричала она, и все ее буйство и хам­
ство прошло, хотя давно она уже была самой буйной из мо­
лодых пьяниц, известных в районе.
— Ты, чапай отсюда, пока мильтона не позвал! Поня­
ла, ты? — сказал Сережа.
— Ну! — испуганно согласилась Маша и почапала.
— Бывают же такие! Субстанция некая! — сказал Се­
режа Вале очень умно.
— Откуда она тебя знает? — спросила Валя.
— Бытие определяет сознание, — сказал Сережа опять
умно, но Валя опять спросила:
— Откуда она тебя знает? — и заплакала.
Сережа потащил Валю домой и там дал ей по тыкве,
чтоб не плакала. И она больше ничего не спрашивала. И во­
обще перестала говорить. А потом пошла Валя к врачу на
предмет положения ребенка у ней в животе.
— Нету ребенка, — врач говорит, — это, говорит, фено­
мен графини Д’Эспанье. Ложная беременность, значит.
Сделайте другого.
И пошла Валя восвояси, живот свой поглаживая, и под
ее рукой расползалось ее семимесячное бремя, как ком те­
ста под скалкой.
А дальше хуже. С той поры у них завелся Домовой. Ес­
ли Сережа, возвращаясь с работы, входил в комнату ти­
хо, он мог услышать, как Домовой плачет. При нем же,
при Сереже, никто не плакал. Еще Домовой пересаливал
суп, бил посуду и так прятал всякие вещи, что Валя веч­
но ничего не могла найти у себя дома. Она ходила по сво­
ей кооперативной квартире с открытыми глазами и ниче­
го не видела.
Но самое страшное было по ночам. Когда Сережа протя­
гивал руку, чтоб дотронуться до Вали, рука его натыкалась

183

на тело Домового. Это тело было холодное и скользкое,
совсем мертвое тело, хотя и шевелилось иногда. Напо­
минало оно чем-то тушки забитых им в зверосовхозе
норок.
И как после этого стараться сделать нового ребеночка?
А Машу вывесили в окне «Они позорят наш город»
и указали ее адрес. По этому адресу ее отыскал Витя и же­
нился на ней. Правда, у него уже были дети-близнецы,
но жена, которую он приглядел еще тогда, на дискотеке,
к тому времени успела убежать. И Маша полюбила близ­
нецов, и перестала пить, и шила на всю детсадовскую груп­
пу костюмы к карнавалам. И ее выбрали в родительский
комитет детского сада номер восемьдесят один.

— Ведь вот хороший конец у истории? А? — заискива­
юще заглядывала всем в глаза подружка рассказчицы —
Лукавая.
— Гы-ы! Да, вся эта история и-зу-мит-тельно пахнет ро­
зами, — заржал какой-то мужик и выступил из темени к ко­
стру. Отличался он большой бородой, которая от черноты
казалась синей. — Прямо разит розами и камелиями...
Здрасти, соврамши, голубушка! — И мужик шутовски рас­
кланялся.
— Но это правда, — сказала Лукавая. — Я-то знаю...
— И я знаю, что это правда! — сказал Доктор.
— Выходит, эта вот Маша, — Синяя Борода кивнул на
рассказчицу, — ваша пациентка?
— А вот тут общество позаботилось, чтоб я не отвечал
на дурацкие вопросы.
— Мне и без вашего ответа ясно, — сказал Синяя Бо­
рода. — Я, знаете ли, люблю горькие пилюли правды, а не
обсахаренную ложь.
— Циник ты! — выпалил непривычное для него слово
Рабочий Класс.
— Циник? Эт-то что такое? Ты сам-то, дед, хоть пони­
маешь, что значит это слово? Ведь научили ж вас болтать
на свою голову!
— Я не только понимал, но и знал, когда ты еще под
стол пешком ходил. Вот, помню, случай был...

184

— Рассказывай случай, дедок! — закричали все, чтоб
заткнуть Синюю Бороду. Не понравился он народу,
да и рассказчицу было жалко.
— Да это я сгоряча скалил, что история, — замахал ру­
ками Рабочий Класс. — На самом деле — это так, случай...
— Давай случай!
— И с названием.
— Название? Черт подери, сложно назвать-то... А, ну
да ладно.

БИДОН МОЛОКА И ПОКОЙНИК НА СТОЛЕ
Были такие времена, когда все было. Икра — так икра,
колбаса — так уж колбаса. Рыбу живую, хоть сома к приме­
ру, тебе прямо в магазине в садке вылавливали. Однако все
то, что было, было потому, что лишних денег ни у кого не
было. Возьмешь к приходу гостей триста грамм такой-ся­
кой колбаски, триста грамм севрюжки, маленькую на всех,
да еще милиционеру стакан, как тогда говорилось. На са­
мом деле милиционеры, конечно, незванными не являлись
и своей нормы не пили.
В общем, все такое деликатное было. А вот уж за требушками там, за картошкой и молоком постоять надо бы­
ло. О-ох, очередищи! Дешево — оно всегда сердито.
И вот, помню, послала меня хозяйка за молоком. Но в на­
шем районе я всюду опоздал. Пришлось сесть мне на трам­
вайчик да прокатиться за молочком довольно далеко.
Стою это я в очереди, в длинной такой, как нынче за вод­
кой стоят, и с гражданами беседую. И вдруг — крик! Да ка­
кой! Я только в деревне такое и слыхал на поминках, ког­
да для этого крику специальных людей нанимают. Жен­
щин, значит.
Идет женщина с бидоном. Рвет на себе волосы и ревет,
ревет. Обращается вроде как сама к себе, но и к очереди.
В общем, как-то так у нее получается. И вот из этих всем
непонятных сначала воплей выходит, что у женщины умер
муж и дома на столе, неостывший, лежит. А она вот за мо­
локом вышла, потому что жизнь есть жизнь и ребятишки,
шесть штук, голодные плачут.

185

Ну толпа слезам верит. Честно говоря, я думаю, что это
хорошо. Человек должен верить человеку. Уж если ты чу­
жим слезам верить перестал — что ты за человек такой!
Женщине верят, пропускают ее без очереди за молоком,
берет она свои пять литров, и тут бы ей уже и уйти. Ан нет.
Не таковская.
Отходит это она от ларечка с бидоном молока, прохо­
дит мимо очереди, в центре ее останавливается, и нет у нее
на лице не только слез, но даже как бы и довольство про­
писывается. И вот с этим детским довольством делает она
всей очереди нос и кричит:
— Обманули дурака на четыре кулака!
Тут-то я ее и узнал. Была это жена одного электрика
с нашего завода. Баба отчаянная, змеюка подколодная.
Как есть вообще бездетная. Эге, думаю.
Зато очередь и не знает, что думать. Ну все как есть
растерялись. С одной стороны, самим дураками друг
перед другом быть не хочется, а с другой — сомнения
в рассудке этой дамочки появились. А вдруг ее только
на время из какой совсем гиблой больницы выпусти­
ли? Один я знал правду, но говорить ее не стал. Растер­
зают еще.
А молочко мне в тот день уж точно улыбнулось. Я в са­
мом конце стою, а продавщица из окошечка выкрикнула, что
литров тридцать всего осталось. Ну, думаю, сам бог велел
мне поговорить с моей знакомой паразиткой. Что терять —
поберухе деревня не крюк.
Тихонечко оторвался я от очереди и тихонечко за жен­
щиной топаю. Ну, топал-топал, дошли. Дал я ей в кварти­
ру войти, а через секунду буквально в дверь звоню. Она же
мне и открывает.
— Здорово, Евдокия, — говорю. — А Коля дома?
— Как же, как же, — поет она и кричит на весь комму­
нальный коридор: — Коля! Коля! Тут к тебе Иван Ива­
ныч пришел!
Но ни ответа ни привета.
— Заснул, наверное, — говорит она.
Идем мы с ней в комнату, и первое, что в глаза броса­
ется, — Коля действительно заснул. Только почему-то на
столе и в неудобной позе.

186

В общем, что тут говорить. Тормошили мы его, тормо­
шили, однако Коля мертв в стельку, мертвей не бывает.
Электрики часто так помирают. Они с электричеством
как с родной теткой, а оно этого не любит. В общем, то ли
он лампочку мокрыми руками вкручивал, то ли патрон же­
лезными плоскогубцами выкручивал, но вот подвинул под
лампочку стол и на том столе был теперь покойником, по­
койником в стельку неподъемным.
Реветь Евдокия и не подумала. Она только страшным
голосом завопила:
- Кто?!
Злобно так завопила, злобы было больше, чем горя.
— А ты, — говорю, — Дуся! Ты! Ты — больше некому.
Погубила ты его за бидон молока, Дуся.
И считай, не жалко мне ее было ну ничуть. Колю, ко­
нечно, жалко. Хороший был монтер и человек невредный.
Однако... вот как.

— Ох, если б судьба всех нелюдей так наказывала,
не отходя от кассы, — сказала Лукавая.
— Ну-у, — протянул Синяя Борода, — она в данном
случае не того наказала.
— И того тоже, — сказал Рабочий Класс, — потому
что не было у Дуськи ни головы, ни образования, а ру­
ки — те из задницы росли. Спустилась она потом даль­
ше некуда. Он-то, Коля, умер себе, а она живи и мучай­
ся. Вот, молодой человек с бородой, что я называю ци­
низмом.
— Да, — согласился Дед Мороз, — сидишь в дерьме —
так хоть не чирикай. А людей дразнить — это не фешене­
бельно.
Но у Синей Бороды были на этот счет другие, собст­
венные мысли.
— Еще Макиавелли утверждал...
— Кто-кто? — встрянул Дед Мороз.
— Вы с ним незнакомы? Он, очевидно, не из вашего
профсоюза. Итак, еще Макиавелли утверждал, что чело­
века губит третий путь.
— Что за «третий»? А какие первые два?

187

— Человек может быть ангелом и может быть дьяволом,
но ни на то, ни на другое он не осмеливается до конца. Ан­
гелом? Увольте! Побьют! Дьяволом? Страшно. Будь ты
хоть атеистом-разатеистом, но страшно. И человек выду­
мал пресловутую золотую середину — самый свинский
и гибельный путь, на котором не соберешь ни денег, ни сла­
вы, ни другого чего, что всем надо.
— Ты нам мозги не пудри! Если есть чего сказать — го­
вори. А нечего — так других послушай. Мало ли кто чего
не успел сказать, а тут уже и рассвет.
— Ладно, — сказал Синяя Борода. — Могу рассказать
один казус — животики надорвете.
— У нас обязательно название.
— Усвоил, усвоил... Название будет такое:

А ПОУТРУ ОН ВДРУГ ЗАМЕТИЛ,
ЧТО С ВЕЧЕРА НЕ ТУ ОН ВСТРЕТИЛ
Да, вам не понять... Но были и наши времена. Я — че­
стный шестидесятник. Физик, не чуждающийся лирики.
Вот, борода с тех пор осталась...
Однако дело это случилось уже немного позже, в пери­
од застоя, так сказать. Мы-то, правда, еще не знали, что это
застой.
Один из признаков застоя — участившееся пьянство
прямо на рабочем месте.
Ну, работал я в заводской лаборатории. Начали у нас.
Уже не помню, какая была причина, а если не причина,
то какой повод.
Спирту у нас в лаборатории — хоть залейся. Ну, пили
там. Потом к одной незамужней сотруднице перекочева­
ли. Тогда-то я думал, что вся наша компания шибко какие
взрослые, а теперь понимаю — молодняк. Мужикам по
тридцатнику еще не было, а девочки и того моложе. Пели
песни, читали стихи. Ну и пили. А когда пьешь... В общем,
все смешалось в доме Облонских.
Я, помню, совершенно отчетливо, до конца осознавал,
на какой койке свою девицу оставил (девицы быстрей нас
полегли).

188

Сказать, что вертепчик мы устроили, не скажу. Хоть мы
были люди молодые, но не совсем же мальчики. Некото­
рые, конечно, руки пораспускали, вокруг девочек греются,
а у других одна задача — допить горючее и мирно уснуть
где сидел. Я настоящего пьянства всегда боялся, половинил, да и про девушку свою помнил, а потому наблюдал за
тем, что происходит. Никакой клубнички вам не расскажу,
не надейтесь. Да и свет кто-то потушил.
Но только ущучил я тот момент, когда стало ясно: дру­
гим уже не до меня. И отправился в темноте к своей Зоеч­
ке. Она ждала меня, готовенькая как огурчик. Пылко так
расцеловала, ну а потом уж все остальное.
Не скажу, чтоб я не почувствовал: что-то не то, что-то не
так. Честно говорю, Зойка моя была девочка первый класс,
будто из Парижа выписана. Ну а тут... В общем, хотите
верьте, хотите нет, но на сей раз что-то не так выходило. Ну
и ну. Можно только репу почесать было да свернуть все на
пьянство.
Ну ладно, отметил я про себя все эти странности да
и отрубился, предварительно, конечно, приведя себя в
порядок.
Ну а утром проснулся я от женских рыданий — неудер­
жимых и настоящих.
И что ж, вы думаете, обнаружил я рядом с собой? А об­
наружил я одну из наших, секретаршу, девульку такую
молоденькую и незаметную.
Ничем она славна не была, кроме того, что влюблена бы­
ла в одного там... ну экономиста, или как там его. Парочка
хоть куда: то у них Пастернак, то Мандельштам, то они
английскую литературу в подлиннике читают. В общем,
эстеты.
Жена у этого Гоши, Надька, дура первостатейная —
я с ней еще в институте учился. Но я, конечно, по­
нимаю, что очень даже много любителей и на таких
сыщутся: коня на скаку там или трактор взбесившийся
остановит. Но это и все. Никаких книг Надька отродясь
не читала, вот Гоша с той девулькой и заколобродил.
Но, судя по всему, чисто платонически. (Так печально
именно я это выяснил.) Как же звали-то ее? А, Наташа.
Наташенька.

189

И вот рыдает эта Наташенька, а в комнату нашу народ
с похмела сползается. Среди них и Гоша, естественно.
— Что ты наделал! — кричит мне Наташа. — Свинья ты
такая! О, что ты наделал. Да как же это... Да как же так...
— Что он наделал?! — моя Зойка-парижанка мегерой
к ней подступается.
— Он... меня...
— Ах ты, мерзавец! — кидается ко мне Гоша, и огля­
нуться я не успел, как мне же по морде и прилетело.
— Что тут происходит? — кричу, хотя сам гораздо
раньше уже обо всем догадался.
— Я думала, это ты, — кричит Наташа Гоше.
— Вот так, при всех, в чужом доме? — мямлит этот ши­
занутый, Надькой своей запуганный. — Я в ванной спал
в спальном мешке...
Этак-то он бормочет, но чувствую я, что он и сам не по­
мнит, как, где и с кем он спал. (Насчет выпить он был не­
крепок, чуть что — сразу отрубался.)
А Наташенька знай рыдает. И уж теперь каждому из
присутствующих стало ясно, что тут у нас случилось. В са­
мом дурацком положении оказываюсь, разумеется, я сам.
От глупости я тоже прилюдно всякие глупости несу.
— Как же это ты спутала, — говорю, — у Гоши-то боро­
да рыжая, а у меня — черная. (У Гоши была эдакая нека­
зистая рыжая бороденка.)
— В темноте не видно было, — рыдает Наташа.
Потихоньку-полегоньку разогнал я всех посторонних,
оставил Гошу с Наташей, внушаю им:
— То, что было, — жестокая ошибка. И не дай вам бог
переживать эту нелепость всерьез. — Так я говорил, по­
мню. — Выше голову, ребятки. Не думайте, что эти по­
донки, которые сейчас по углам над нами насмехаются,
лучше нас. Шаг шире, нос выше. Никаких сомнений. Ина­
че будет плохо.
Но разве они слышат, разве они, если слышат, понима­
ют? Чувство самосохранения в этих двух людях отсутст­
вует начисто. В общем, я как в воду глядел.
По заводу поползли сплетни. Кто-то не удержался, дал
утечку информации. А может, и нарочно кто-то донес, что
у нас тогда приключилось.

190

И вот всех нас по очереди на ковер. Наташа только ры­
дает, Гоша вынужден свое к ней отношение перед началь­
ством прояснить. И только я один веду себя как положено.
Как я их учил. Я не я, и шляпа не моя.
В общем, эти два ангелочка повели себя так смешно
и странно, что чем дальше, тем смешней. А раз так — при­
шлось им уволиться. И не раз приходилось им увольнять­
ся, потому что везде работают общие знакомые и везде на­
стигал их гогот, несшийся с нашего завода.
Со своей Надеждой Гоша развелся, но на Наташе не
женился, хотя она и родила. Клянусь, не от меня, потому
что я со своей Зойкой всегда был осторожен, а ведь я На­
ташу именно за Зойку принял.
Сейчас знаю, что Гоша опустился до какого-то млад­
шего бухгалтера, если не учетчика на стройке... Живет
чуть не в подвале с бомжами... А Наташа, девочка наша
невинная...

— А она не была девочкой, съел? — раздался из кро­
мешной темени тонкий, дрожащий женский голосок.
Это был как удар молоточком по темечку. В словах
нежного, хрупкого голоса присутствовала такая правда,
что все просто замерли.
— Так, может, и ты — здравствуй, соврамши? — пер­
вой нашлась Лукавая, обратясь к Синей Бороде.
— То есть как... — изумился Синяя Борода.
— Зачем вы все это рассказали? — спросил Адвокат. —
Вы хотели прокомментировать нам Макиавелли? Скольз­
кость третьего пути, золотой середины?
— Это я-то — золотая середина? — возмутился Синяя
Борода.
— Разумеется, вы... Зачем-то вам понадобилось расска­
зать нам эту историю, снять с себя часть вины. Вы думае­
те, что рассказали нам забавный казус? Что мы примем все
на веру и не будем вдаваться? Что таким образом вы хоть
ненадолго успокоите свою неспокойную совесть? А ведь
вы знали, что посягаете не на Зоечку.
— Но ты ошибся, — произнес из темени хрустальный
голосок. (Никто не направил туда света, чтоб не смущать

191

говорившую.) — Ты ошибся. Ты принимал всерьез свой
сатанизм, и тебе ничего не стоило именно поэтому при­
нять Наташу с Гошей за ангелов. Но ты не сатана, а они
не ангелы. Мы все просто люди, на разные глубины за­
рывшие свою совесть. Кстати, кто там рядом, снимите
с него бороду...
Последние слова показались многим дикими, однако
Лукавая, как женщина сметливая, тут же сообразила, в чем
дело. Она подошла к Синебородому и дернула его за боро­
ду. Борода поддалась с легкостью, впрочем не совсем без­
болезненно для ее носителя. Он, видите ли, приклеил боль­
шую чужую на маленькую свою.
— А вот с такой бородой вас можно запросто спутать
с тем несчастным Гошей, у которого тоже была бороден­
ка. Так что повторяю: здрасти, соврамши!
— А кто, собственно, со мной разговаривает и знает все
так, как будто сам там тогда присутствовал?
К пламени костра шагнула невысокая хрупкая женщи­
на. За ней неотступно следовала девушка лет двадцати, на
голову выше.
— Наташа! — крикнул кто-то. (Этот кто-то оказался
мной.)
— Гоша! — радостно ответила она.
— Наташа, я не хотел бросать тебя... Ты же помнишь,
как получилось, — сказал я. — Но что с тобой дальше ста­
ло, Наташа?
— А потом я умерла, — спокойно ответила она.
— Как... умерла? — выдохнула толпа грибников.
На этот вопрос Наташа ответила тем, что пропала. Сто­
яла — и нет ее. Растворилась в воздухе.
— Она вернется, — сказала девушка. — Она любит ме­
ня и еще многое и многих... Она добрая, она же знает, что
ей нельзя умирать...
И вот Наташа снова появилась рядом с дочерью.
— Наташа! — кинулся я к ней.
Мне было наплевать на присутствие чужих грибников,
но они уже не были чужими и сами тактично от нас от­
влеклись.
— Наташа, когда-то и зачем-то я развелся с тобой и же­
нился на Наде...

192

— Ты развелся с Надей, Гоша. Как всегда, ты все спу­
тал. Ты развелся с Надей и не женился на мне, Гоша. Вы,
грибники, все путаете...
— А Болваша? Ты видела его? Он со мной! Я забочусь
о нем, как могу.
— Какой Болваша?
— Наш сын.
— Но у нас никогда не было сына. Вот... дочь Машка.
А сына я не припомню...
— Ну, Иван, Иван... Я звал его Болвашей.
— А-а... Иван-Болван... Так наши летчики зовут авто­
пилота. Я работаю стюардессой...
— Ты, конечно же, вышла замуж за летчика...
— Говорят же тебе: я умерла.
— И ты не смогла бы пожить немного ради меня? А?
— Это надо обдумать...
— Она поживет, — горячо сказала Маша (моя дочь?). —
Она еще поживет... Да и жила ли она когда?
— А тебя я познакомлю с Болвашей... — Тут я вспом­
нил, что никакого Болваши у меня нет, и осекся.
— Ты все так же снимаешь углы? Живешь где попало
и как попало? — спросила Наташа.
— Я большой начальник, да я... — Я опять вспомнил
правду и замолчал.
— А тебе не кажется, что и ты мертв?
— Я — мертв? — возмутился я, но вовремя одумался. —
Может быть.
— Нет, нет, — сказала Машка, — не умирайте, пожа­
луйста, разберитесь сами с собой, вспомните, где следст­
вие, где причины, — и жить.
— Но я слишком плохо всю помню.
— Мы вам поможем, верно, мама?
Ни да, ни нет не сказала Наташа. Заурчал мотор автобуса.
Я представил, какая там сейчас давка, как все ломятся
в открытые двери, наступая друг на друга, на рюкзаки
и корзины. Но я ошибся на сей раз. Перед нами возник го­
нец в виде Деда Мороза:
— Вас ждут, рулилу заставили ждать! Вы едете?
Я взглянул на Наташу. Она согласно кивнула головой.
Я взял ее корзинки, и мы все трое заспешили к автобусу.
7

А. Драбкина

193

Автобус был набит, но гораздо меньше, чем обычно.
Число посадочных мест было увеличено за счет типа с сер­
дечками на заднице. Оказывается, сердечки эти были вро­
де магнитов, ими он прилип к потолку автобуса.
Хиппи, как удав, обвился вокруг высокого параллель­
ного поручня. За него многие держались: кто за ремень,
кто за волосы.
А я все еще высматривал среди присутствующих Болвашу. Но его, разумеется, не было. Наташе тут же уступили
место, и она машинально взяла на колени мою корзину.
Мы с Машкой устроились стоя. Тронулись.
— А как без песни? — крикнул Рабочий Класс.
Кто-то кинул Хиппи-удаву его гитару, и тот неожидан­
но заиграл:
Во поле березонька стояла,
Во поле кудрявая стояла.
Люли, люли стояла.
Люли, люли стояла.
Некому березку заломати...
Дружный хор подхватил песню. Ухали, ахали, мяука­
ли, улюлюкали. Между тем ехали долами и лесами. Баг­
ровое огромное солнце превращало в драгоценные метал­
лы осенние леса.
Вообще-то, все мы, грибники, знали, что нынче не гриб­
ной год.
Зачем ехали? Неизвестно.
Ведь мы же, русские, — грибники.

Они-то уехали, а я остался, с чувством потери, на при­
вокзальной площади. Ночь показалась мне короткой и не­
досказанной, хотя на самом деле столько всего произошло
и рассказалось... Вроде бы всю жизнь нашу переворошили,
во все щели залезли, все на свет вынесли.
Вот только те, кто рассказывал... Совсем иными пред­
стали они передо мной под утро, совсем не такими, с ка­
кими пустился я в это плавание. Даже добропорядочный
Гоша подвел, а я ведь поручил ему мое повествование.
Вместо среднеарифметического бухгалтера оказался че­

194

ловеком-загадкой? Так ведь это и есть правда, хотя на­
стоящей правды я не узнаю никогда. Кроме того, что че­
ловек не бывает просто бухгалтером.

За спиной моей кто-то стоял, я почувствовал чужое
плечо. Скосил глаза. А, Писательница... Вот опять я! Это
же подруга моя, Женька Мурзикова!
— Уехали... — грустно сказала она. Подумала и доба­
вила, что грибов-то нынче нету.
— Все равно спасибо тебе за то, что высвистала меня
сюда, — сказал я.
— Спасибо не булькает...
— Ты хоть кого-нибудь из них знаешь?
— Деда Мороза часто вижу... Лукавую с подругой,
Доктор тоже часто тут тусуется...
— А я вот Гошу до этого довольно часто встречала... —
вышла из тени ее подруга Анна.
— Где? — Мне это было крайне интересно.
— Да среди художников. Мой бывший ученик стал ху­
дожником, и вот во всяких художнических колониях Го­
ша частенько появляется. Очень его мужики любят.
Помолчали печально, как на поминках.
— Заметь, — заговорила Женька, — каждый человек по
отдельности может быть вульгарен, пошл или наивен, но
вот собрались вместе, и стоило кому-то или случаю задать
верную ноту, как все эти человеческие пустяки приобрели
смысл и значение...
— Совершенно замечательное мелкотемье! — восклик­
нула Анна. — Ни тебе борьбы, ни тебе политики, но зато
сколько всего другого.
— Просто жизнь! — осенило меня.
— Нет, не просто, — сказала Женька. — Люди отбирают
то, что им нравится. И очень строго. Обсуждают и осужда­
ют очень пылко. Ты заметил, как менялись сами рассказчи­
ки? Вначале кажется, что просто дурак или подлец перед
тобой, но что-то в нем оттаивает, утончается...
— А, ты про Деда Мороза...
— И про себя. И про тебя. И про нее.
Опять помолчали.

195

— Слушай! — воскликнула вдруг Женька. — А кем
считают публику издатели? При совдепии понятно — по­
литически грамотной и морально устойчивой. А сейчас
кем? Насильницей и похабницей? Идиоткой? Монстром?
— Замолчи! — надоело мне. — Кто про что, а вшивый про
баню! Опять старая песня, что нас не печатают, а печатают
не то. Хватит нам быть присоединенными к государству.
Надо, чтобы литература, как Церковь, была отделена. Ты
царь — живи один!!!
— Да-да, конечно...
За разговорами мы пришли на вокзал, но там нам сказа­
ли, что электрички в город не ходят — кто-то ночью разо­
брал железнодорожные пути. Ну что ж, не очень-то и хоте­
лось. Не очень-то меня тянуло в город, чтоб так, без лиш­
них слез, сразу же расстаться с моими героями. В конце
концов, я мог пойти к Женьке, что и сделал.

ГРИБНИКИ
ПИШУТ

Вот уже второй год Мурзикова жила в этом поселке
в доме, принадлежащем одному из ее литературных уче­
ников. Свою квартиру ей приходилось сдавать, потому
что ни работы, ни заработков у нее не было. Ученику бы­
ло за семьдесят, он болел и жил у своего сына.
Мы пришли на какой-то тлетворно-запущенный учас­
ток. Дом был, правда, хороший, но давно не крашенный. Во­
круг дома нахально распустилась всякая мерзость, которая
плодится там, где опускаются руки. Мы пошли к дому по
тропинке и неожиданно уткнулись в громадный отполиро­
ванный куб гранита. На кубе было золотом высечено:
НАРОДНОМУ ПОЭТУ НИКОДИМУ КИСЕЛЮ

— Эт-то что такое? — У меня просто челюсть отпала.
— Это? Да это постамент. У Никодима Иваныча хва­
тило только на постамент. Сейчас он пишет во все инстан­
ции, чтоб ему какой-нибудь ненужный памятник, пред­
назначенный на слом, государство выделило. А уж он его
под себя обтешет. У него такая идея-фикс, после того как
я его басню в многотиражку районную протолкнула.
— Какую басню?
— Ну, «Когда у белки были зубы, орешков не было
у ней, когда ж остались только губы, орешков стало все
большей...»
— А что он еще... написал?
— Патриотическую поэму «Мы кровь мешками про­
ливали, на танках мчалися окрест...» Потом еще у него
был производственный цикл «Ты мне цинично не давала,
ты только под себя гребла...» Не подумайте чего плохого,
это он к мастеру-даме обращается. Ну, любовный цикл,
разумеется... «Мы с Клавою вдвоем на оттоманке сидим

199

себе, не ведая стыда...» Потом еще цикл о завистниках
и врагах: «Вчера, при поздней нашей встрече, ты будто не
узнал меня. И понял я в тот страшный вечер, что ты ужас­
ная свинья». Потом еще есть гастрономический цикл
«С моей селедкой слабой соли готов я жизнь свою про­
жить». Он описывает все новогодние меню с сорок седь­
мого года. В общем, он много написал.
— Так он грибник?
— Еще какой! Первостатейный!
Я знал, что многие годы Мурзикова вела всяческие ли­
тературные объединения, куда приходили люди с улицы,
жаждущие чего-нибудь натворить.
Литобъединение... Какое милое, мирное слово! Оно
уходит в небытие вместе с поэтом Никодимом Киселем.
— А если ты завелся насчет грибников... — осторожно
начала моя подруга.
— То что?
— А хочешь, я тебе целую папку рассказов дам? Не­
сколько лет собирала. И будет у тебя абсолютно докумен­
тальная книжка. Вначале грибники рассказывают, а по­
том грибники пишут...
— Грибники пишут? А это идея! — воскликнул я и вце­
пился в папку.
Мелькали названия и фамилии, но только я, видимо,
переоценил свои силы. В глазах рябило, в ушах гудело:
«Название давай, название!» Раздавался общий смех, не­
слись выкрики: «Ты нам правду, правду!!!»
Я отключился. Казалось, состояние небытия длилось
всего секунду, но когда я очнулся, то на улице было уже
совсем темно.
— Накликали они, накликали... — говорил голос Мурзиковой.
— Каким это образом?
— Нельзя столько ахинеи подряд нести, она имеет тен­
денцию воплощаться.
— В чем дело? — спросил я.
— Автобус с грибниками захватил террорист, — сооб­
щила мне Женька.
— И что ему надо? Да мне даром дай такой автобус — я
откажусь.

200

— В Париж требует его доставить. И два миллиона
долларов заодно.
— Чушь, бред какой-то.
— Зато в духе и стиле. Очень модно. Грибник, видимо...
— А они, значит, заложники...
— Не привыкать. Все мы заложники.
— А поезда ходят?
— Нет. Пути чинят. Мальчик двенадцати лет, ну вы­
литый ангелочек, пути разобрал, чтоб во время крушения
грабить было удобнее. Его на насыпи с мешком поймали.
— Да-а...
Мой взгляд упал на папку с рассказами.
— А ты читай, — сказала Женька. — Все равно это
больше никому сейчас не нужно.
— Об авторах расскажи хоть примерно.
— Тогда уж про всю нашу шайку... — согласилась она.

...Много лет назад Мурзикову пригласили в один из До­
мов культуры выступить перед милиционерами по случаю
Дня милиции. Очевидно, по инициативе библиотекарей
и жен милиционеров, потому что ее вообще любили жены,
даже наши, писательские.
— А у меня как раз был период, — рассказывала Мурзикова. — Ну, тот период, когда я вдруг прозрела и поняла,
что пишу лажу. Ты знаешь, я не прославляла строй и ком­
мунизм, но мои прекраснодушные чувствительные исто­
рии лили воду на мельницу всеобщей лжи. Скучная доб­
ропорядочная асоциальность меня больше не устраива­
ла, тем более что вокруг творилось черт знает что. Конечно,
как я теперь понимаю, правда не есть цель литературы,
но уж ложь-то тем более. Наших писателей абсолютная, го­
лая правда привлекала потому, что была под запретом.
Не бог весть какими литературными перлами сверкал
«Самиздат», но ему все прощалось за то, что это было на­
оборот привычному. И вот тогда я написала кучу нормаль­
ных, земных рассказов. Конечно, просто земное отношение
к действительности еще не литература, но я еще, кроме соб­
ственно рассказов, придумала и рассказчиков, которые
эти рассказы рассказывают. Дескать, за что купила — за то

201

продаю. Ну, в стиле Зощенко, рассказы под масками. Редак­
торы этих масок не любят, рассказы не печатались. Но пуб­
лика поумней все понимает, и поэтому я читала их на вы­
ступлениях. Прочла и тут. Я думала, что меня поймут.
Блажен, кто верует. Женька забыла, что люди, особенно
идеологизированные, знают ту правду, которую хотят
знать, но всякую друіую весьма верноподданнически не­
навидят. Вечер вылился в скандал с обвинениями в очер­
нительстве действительности и с сожалениями по поводу
ее потерянного таланта. В прежние времена ей бы полага­
лось, придя домой, начать сушить сухари, ну а так она толь­
ко приготовилась, что ее вызовут на ковер к начальнику
писательской организации по поводу очередного читатель­
ского доноса.
— И вот я уже выхожу из зала, — рассказывала Мурзикова дальше, — и вдруг слышу в толпе за моей спиной
наглый бабий голос, весьма темпераментно произнесший:
«Стреляла бы я таких!» Остальные согласно загудели...
Разумеется, Мурзикова почти тут же поняла, что речь
идет о ней, но, как бы очернительски она ни относилась
к действительности, поверить в это сразу не могла.
Она обернулась. Все робко отвели глаза, но одна особа,
та, которая это сказала, не смущаясь смотрела ей в лицо.
— Ну, такая, знаешь, бабища... Мясная такая, сисястая.
Глаза такие белесого цвета, французскими духами надушен­
ная. Но почему-то, смешиваясь с природным запахом таких
баб, французские духи меняют букет и выдают густой за­
пах зверя... Это очень сильные женщины, в них есть что-то,
чего нет в других. Это врожденное. В двенадцать лет они
взрослее нас, сорокалетних, это хозяева жизни. Когда я ви­
жу их, я узнаю их даже не в лицо, просто в глазах и в ушах
появляется какой-то парад сталинских или гитлеровских
физкультурниц, и я пугаюсь и превращаюсь в жертву. Ну,
естественно, мне это не по душе, а потому я способна на са­
мые дикие поступки. Вот и тут я с перепугу занесла руку.
Уж не ударить ли я ее хотела... Знаешь ведь, что когда-то я
на многое была способна.
Да, это я знал. Ее счастье, что зачастую находился ря­
дом кто-то из друзей и предотвращал такие дурацкие вы­
ходки.

202

— Тут тоже нашлись люди... Я почувствовала, что ктото мягко взял меня за талию и увлек к библиотеке, где я
раздевалась. Это была не библиотекарь, это был незнако­
мый мне мужчина из тех, которые кажутся знакомыми.
А потом в библиотеку подошли еще немолодая интерес­
ная женщина и совсем еще молодой парнишка. Так я по­
знакомилась с Лехой, Искрой и Пашей...
Леха был оперативником с хорошим стажем, Искра мно­
го лет служила в детской комнате милиции, а Паша недав­
но окончил журналистский факультет и был распределен
в ментовскую газету. Они были знакомы, потому что Па­
ша придумал получать материалы для своей газеты непо­
средственно от людей, работу которых раньше описывали
другие. А уж Леха-то и Искра сами имели университетское
образование и могли толково рассказать о своих делах.
Так при газете образовался авторский актив из опытных
и думающих людей. Компания эта скоро незаметно для
участников сдружилась, и им стало тесно в утилитарных
рамках газеты. Пашин приятель по журфаку занимался
в ЛИТО у Мурзиковой и как-то сказал, что его учительни­
ца умеет наставить на литературный путь думающего и не
совсем бездарного человека. Паша со товарищи явились на
этот вечер и стали свидетелями всего происшедшего. Мурзикова им понравилась, и они спасли ее от провокации ба­
бищи из ОВИРа.
Вскоре в милицейской газете появилось объявление
о том, что при милиции организуется ЛИТО. Вот тогдато появились Никодим Кисель, пожарник, Травкина из
ОВИРа и многие, многие другие.
— Никогда у меня не было такого сильного объедине­
ния. Во-первых, они были на удивление дисциплиниро­
ванны, а во-вторых, у них не было времени писать всякую
графоманскую ахинею, которую так часто преподносят
нам люди других специальностей, кому нечего делать на
службе. Вначале мы вместе обеспечивали материалом Па­
шину газету, а потом как-то незаметно перешли и к соб­
ственно литературе, которая предполагает обобщение жи­
тейского опыта. Лучшие и умнейшие из этой компании
в силу своей профессии кое-что знали о людях и даже, как
результат размышлений о других, кое-что знали о себе.

203

Почти у каждого были свои представления о жизни, о ча­
стной человеческой жизни, потому что о своих непосред­
ственных занятиях эти люди предпочитали не писать. По­
чему? Да потому что писать полную правду было чревато,
если только они могли быть уверены, что знают правду.
А полной правды не знали даже они.
Естественно, у нас образовались и дружеские связи. Ду­
шой общества стал оперативник Леха — человек артистич­
ный, обаятельный и очень сметливый. Несмотря на свою
грязную работу, он так и не стал циником, умудрился со­
хранить в душе какие-то рыцарские и романтические пред­
ставления о мирной и чистой жизни, которую знал хуже,
чем жизнь подпольную, уголовную и опасную. Ну а хоро­
шая голова на плечах была у Искры. И я не знаю, что по­
лучилось бы без Искры из жизни Травкиной, которая то­
же к нам однажды забрела.
Беда Травкиной заключалась в слишком хорошем вос­
питании. Матери ее, когда она родила Травкину, перевали­
ло за сорок, а отцу за пятьдесят. Разумеется, будь они по­
моложе, они не оказались бы столь пристальными и обяза­
тельными воспитателями. Они слишком крутились вокруг
единственной дочери, заменив ей все на свете. Они дали ей
всего по максимуму: языки, музыку, манеры и даже кон­
ный спорт. По природе Травкина не была лентяйкой и все­
му научилась. Только вот представления о жизни она по­
лучила из хорошей классики и понятия не имела о совре­
менной реальной жизни и об интересах своих сверстников.
Ее спасло бы только одно: чтоб родители успели позабо­
титься заодно и о ее замужестве. Но сделать этого они не
успели, потому что как-то в одночасье умерли. Осталась
богатенькая наивная девица с высшим образованием и ши­
карной квартирой.
За пару месяцев ее прибрал к рукам один мошенник. Он
подсуетился, женился и прописался, чтоб тут же дать тягу
с намерением развестись и отсудить у Травкиной кварти­
ру в уверенности, что ее беременность не чревата родами.
Но она благополучно родила, а уж ее дядюшка, который
был большой шишкой в милиции, проследил за тем, чтоб
этот брак со стороны негодяя признали фиктивным. Одна­
ко ребенок фиктивным не был. Жена дяди взялась за вос­

204

питание внучатой племянницы, а саму Травкину тот же дя­
дя приткнул на работу в ОВИР. Уж давай не будем с то­
бой сплетничать по поводу этой богоугодной лавочки, по­
тому что нет человека, соприкоснувшегося с ОВИРом, ко­
торый не бросил бы в него камня.
Поразительно то, что Травкина продержалась в ОВИРе
много лет. И дело тут не только в волосатой дядиной лапе,
а в том, что она так и не врубилась во все шашни и интриги,
которые там творились. Отвечала лишь за свои бумажки на
иностранных языках да еще прихватывала чужую работу,
которой ее с удовольствием завалила начальница, моя «по­
друга» Колупаева... да, да... фамилия была именно такая —
Колупаева. Счастье Травкиной в том, что когда Колупаева
села за взятки, Травкина там уже не работала, потому что
Искра оттуда подругу вытащила. Конечно, Искра хорошим
воспитанием не грешила, да и работа с порочными подрост­
ками наложила на нее свой отпечаток. Иногда Искра и с
нами разговаривала, как с этими самыми подростками,
но тут уж приходилось терпеть. Травкиной — больше всех,
но и труд Искры над ее воспитанием надо брать в расчет.
Вдобавок ко всему Искра Травкину и замуж выдала так, что
даже покойные мама с папой остались бы довольны.
Впрочем, в папке с этими рассказами проскальзывают
порой сюжеты, чуть приоткрывающие реальную жизнь.
О ком же я тебе не рассказала? Ах да, к нам ходила еще Наинка Гинзбург, В девичестве Матрехина, наша с Анной по­
друга, мы в детстве занимались в одном драмкружке. Ты ее
знаешь. Кстати, они с мужем уехали в Израиль, чего я до
сих пор не могу пережить. Да у нас и вообще все развали­
лось. Леха вышел на пенсию и тоже уехал на Север. Ми­
тенька живет при монастыре, не к ночи будь сказано. Ах да,
Митенька... Митеньке сейчас двадцать три, он поступил
в ментуру после службы в армии в весьма горячих точках.
Ты не представляешь, как все мы с ним носились. Надеюсь,
что все-таки в монахи он не подастся.
Мурзикова взяла папку с рассказами из моих рук, на­
чала листать.
— Кстати, чтоб ты понял... Люди у нас все взрослые —
времени у всех было в обрез, — но, как я тебе говорила,
дисциплинированные. Им трудно было ни с того ни с сего

205

начать рассказ неизвестно о чем, поэтому мы придумыва­
ли себе как бы задание. Это был как бы ключ, вытащенный
кем-нибудь из шапки жребий... Вот тут вот мелькают сло­
ва: «любовь», «Клава», «Сатана Мартынюк», «ну, воще...»
и так далее. Не думай, что это каким-то образом мешало
свободному творчеству, все равно каждый писал свое. В по­
следнее время мы пользовались ключом «Шестьсот се­
кунд». Брали мелькающие там сюжеты или придумывали
нечто подобное.
— А что значит «Клава» или «Сатана Мартынюк»? —
спросил я, заинтригованный именно этими паролями.
— Клавой нас достал Никодим Иванович, вот кто-то
и бросил в шапку слово «Клава»... Кстати, кроме Лехи, ни­
кто ничего толкового на «Клаву» не написал... А «Сатану
Мартынюка» привез из Москвы Паша. Там на каком-то
журналистском сборище рассказали о московских сатани­
стах и о главном сатане — Мартынюке. Но эту тему удач­
но сделал только Митенька, другим уже просто не по воз­
расту врубаться в такую ахинею.
Мурзикова настолько завела меня, что я взял папку
уже с вожделением. Открыл, начал читать и зачитался...

Сюжет первый
ЛЮБОВНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
Написано опером Лехой
Ключ — любовь

У Алеши была самодельная фамилия — Мостовой.
К счастью, такие фамилии бывают и в природе, а потому
не звучат так нелепо, как Хороший, Рева или Параднов.
Один мужик шел по мосту и увидел, что по реке плы­
вет сверток. (Какая это была река? Ну да в Ленинграде рек
много.) У мужика было хорошее зрение, и он рассмотрел,
что в свертке младенец. Ребенка спасли и дали фамилию
Мостовой.
Потом пошло-поехало: дом малютки, детский дом для
умственно отсталых, потом обычный детский дом, потом
детский дом для особо одаренных (Алеша и сейчас еще
умеет тренькать на рояле).

206

А потом — лети, сокол.
Он и хотел летать. Летчиком хотел стать. Мечта оказа­
лась бы неосуществимой, если б у его воспитательницы из
детдома муж не имел отношения к приему в нужное заве­
дение. Попасть туда было трудно, даже за большую взят­
ку, но слово «сирота» сыграло свою роль. Алешу сделали
летчиком в одном провинциальном летном училище.
В графе «место рождения» у него стояло — Ленинград.
Он и считал себя ленинградцем, в сущности не зная горо­
да, а зная лишь одинаковость окраин, где находился его по­
следний детдом. Их, конечно, возили в центр — в консер­
ваторию, в филармонию, в ТЮЗ. Но разве узнаешь что-то,
запомнишь, вечно находясь в толпе?
А потом пошла чертить вокруг него провинция — юж­
ная и северная, степная, пустынная, тундровая; количест­
во окраин перешло в качество — возникла тоска по городу,
который он считал родным. Вдруг там что-то для него при­
готовлено? Вдруг что-то выяснилось? Нашлась, например,
его мать и оправдала себя? Нашелся хоть кто-то?
И Алеша на Новый год полетел в Ленинград.
С Алешей вместе летел грузин Иванов, у которого бы­
ли какие-то свои дела. На счастье, рядом с Алешей сидела
премиленькая девушка, и он тут же затеял с ней литера­
турный разговор, чтоб свести его к Экзюпери, рассказать,
что он, Алеша, тоже летчик, а там... Девушка не столько
слушала слова Алеши, сколько откровенно любовалась им
самим, а потом вдруг возьми и ляпни, что она замужем.
Алеша поморщился на такой фальшивый аккорд, потому
что искренне вдруг почувствовал себя оскорбленным: он
же о литературе, а не о замужестве. Грузин Иванов расхо­
хотался, и Алеша отвернулся к окну и стал мечтать. Он
мечтал встретить Новый год с какой-нибудь уж совсем
прекрасной девушкой. И чтоб была белая крахмальная
скатерть, и шампанское, и цветы. И чтоб смотрел он на
девушку из-за бокала с шампанским многозначительно
и любовно, как в кино.
— Вот мой телефон, — сказала вдруг перед посадкой
попутчица. — Вдруг вам некуда будет пойти на праздник.
Алеша с готовностью заулыбался, простил оскорбле­
ние и стал другом девушки навсегда.

207

В гостинице «Октябрьская» они с Ивановым получи­
ли номер на двоих. Иванов тут же умчался, а Алеша залегв ванну. Вымытый, благоухающий одеколоном, в чистой
крахмальной сорочке Алеша почувствовал себя настоль­
ко молодым, что даже поплясал немножко под музыку,
доносящуюся из радиоприемника.
Потом он вылетел на Невский, обрадовался предпразд­
ничной суматохе, толпе, потолкался в магазинах, поглазел
на елку у Гостиного Двора, поднял старушку, поскользнув­
шуюся на тротуаре, проводил ее до дома, донес ее сумку.
В подземных переходах продавали белые хризантемы,
пахнущие орехами. Он купил цветы и тут же решил пой­
ти на праздник к попутчице Нине. Она молодая, не его же
одного она позвала на праздник, придет же какая-нибудь
очаровательная подружка? Чтобы тихонькая, несмелая,
опускающая глаза... Впрочем, можно, чтоб веселая, хохо­
чущая, свободная, такими обычно бывают разведенные.
Надо купить вина, и что бы еще такое сделать? Постричь­
ся, наверное.
Он зашел в парикмахерскую, полчаса просидел в очере­
ди, со всеми перезнакомился, каждому рассказал, кто он
и откуда, и, весьма довольный, уселся наконец в кресло. Па­
рикмахер с важной фамилией Бах — так его звали другие
мастера — долго восхищался Алешиными волосами, ахал
и охал, а потом пред ложил не только постричь, но и сделать
укладку. Алеша спросил, модно ли это, на что Бах ответил,
что всякий уважающий себя мужчина делает укладку.
И Алеша решил сделать укладку, чтобы на празднике у Ни­
ны не казаться жалким провинциалом.
Он явился к Нине в одиннадцать часов, но она еще бы­
ла не одета. Черные брючки, черный свитерок. Он думал,
что она переоденется, но она и не подумала. Муж ее, моло­
дой и очкастый, тоже был в каких-то сомнительных шта­
нах, весьма напоминающих тренировочные. И гости их,
а гостей было полно, тоже были одеты не по-празднично­
му. Белой накрахмаленной скатерти не было, а было мно­
го дыму, залоснившихся брюк и очков. Когда Алеша вошел
в комнату, все дружно ухмыльнулись, и Алеша готов был
провалиться сквозь землю из-за своей крахмальной сороч­
ки, завивки и глупых надежд на чудесную встречу.

208

Рассказывали анекдоты, Алеша обрадовался, потому
что знал анекдотов, наверное, больше всех в эскадрилье.
И он стал рассказывать: понятно и подробно, но все гал­
дели и перебивали его.
— Пошел Пушкин с девками в лес...
— Кто-кто?
— Пушкин.
— Иван Андреич?
— Да почему же, Александр Сергеич...
— Надо же, а мы думали, Иван Андреич...
— И вот пошел он в лес...
— А вы знаете, за что Каин убил Авеля?
— За что?
— За анекдот с бородой.
Только туг Алеша понял, что над ним издеваются, и с то­
ской посмотрел на Нину. Нина, кажется, стеснялась, что
вообще его пригласила, и Алеша замолчал. Потом включи­
ли магнитофон, сидели и слушали песни, а когда Алеша по­
пытался подпевать, его опять сделали дураком, оглупили
взглядами до последней степени, и он растерялся всерьез
и надолго. На принесенные им бутылки среагировали:
«Живут же люди из народа!» И потом иначе чем «человек
из народа» его не называли. Что касается девушек, то в по­
лумраке было не разобрать, где парни, а где девушки, — все
в брюках, все курят. Да здесь и не танцевали даже. Алеша
решил плюнуть и уйти. С одной стороны, не очень-то при­
ятно будет являться в компанию к грузину Иванову, да уж
лучше перетерпеть насмешку, чем тосковать всю ночь
с этой привередливой зеленью.
Алеша решил уйти незаметно, но Нина вышла вслед
за ним.
— Снобы паршивые, — сказала она и заплакала. — Веч­
но с ними так. Они не выносят живых людей. Как бы мне
хотелось уйти вместе с вами...
Нина сунула ему одну из им же принесенных бутылок
коньяка, он попытался отмахнуться, но она сказала:
— Слишком жирно им будет.
Алеша вышел на улицу, и дышать стало легче, а когда
прошел два квартала, то вроде и думать забыл про все не­
приятности. Небо было по-городскому фиолетовое — от

209

фонарей. Необходимый новогодний снег падал медленно
и бесшумно. Улицы были широки и пустынны. Изредка
в тишину вдруг вклинивались песни и веселые, хмельные
крики. Алеша подумал, как все трезво и чисто и одиночест­
во его тоже — трезво и чисто. И не стоит идти к Иванову,
куда-то торопиться, снова влезать в духоту и многолюдие.
...Девушку он увидел на Невском. Она была изрядно
пьяна и шла, качаясь, поперек всего широкого тротуара,
из конца в конец. Алеша подумал зло о том человеке, ко­
торый мог ее отпустить в таком состоянии одну. Очевид­
но, сбежала с какой-нибудь вечеринки, рассорившись со
своим парнем. Ох и скот же тот парень, отпустить такую
девчонку!
Алеша подскочил к девушке, взял под локоть:
— Вас проводить?
- Что? А?
— Я вас провожу?
Она ничего не ответила.
— Молчанье — знак согласия?
Она молчала. Девушка была прелестная, с такой внеш­
ностью — и напиться! Была она высока, длиннонога, а гла­
за большие и робкие. Такие глаза у красивой девушки
встретишь не часто. Они, дуры, если красивые, так непре­
менно смотрят гордо и презрительно, не понимая, что от
этого их красота теряет свое обаяние.
— Вы знаете, как я узнал вас? Я узнал вас по цвету, как
пурпурные ласточки узнают друг друга. Если фюзеляж са­
молета покрасить в пурпурный цвет, то самцы-ласточки на­
чинают ухаживать за фюзеляжем самолета. Я, вообще-то,
сам летчик. Вы, кстати, любите писателя Сент-Экзюпери?
Девушка не отвечала, упорно шла, оскальзываясь
и иногда повисая на руке Алеши.
— Какой подлец отпустил вас одну?
— А? — сказала она.
Зря Алеша это спросил, может, любит она того скота?
Ну да клин клином вышибают. Чем Алеша плох? А девуш­
ка нравилась ему все больше: не хихикает глупо, не ругает­
ся, а доверчиво опирается на его руку. Что перебрала не­
много, так это ерунда, — праздник Да и мысль скользнула,
что полегче будет с ней справиться. Нет, он, конечно,

210

не подлец какой, он и жениться может. Такая вся нежная,
худенькая девушка. Ничего, наверное, они вместе смотрят­
ся. Вот бы Иванов увидел, уж он бы оценил.
— Я пришла, — сказала девушка.
— Вы так и уйдете? — испугался Алеша. — Пожалуй­
ста, не уходите. Как же я один тут останусь, без вас-то?
Ну подумайте, каково мне одному встречать Новый год?
Я человек приезжий, у меня тут знакомых нет.
— Я замерзла, — сказала она.
Он глянул на ее ноги — какие-то легкие туфлишки, все
заснеженные, тонкие чулки. Замерзла! Чем не повод?
Алеша обнял ее и сказал:
— Атак?
Она не сопротивлялась, только отклонилась чуть. Те­
перь надо честно и нежно посмотреть ей в глаза — это все­
гда действует.
Глаза у нее были странные — немигающие, остановив­
шиеся. Вроде бы и смотрела она на Алешу, а вроде и нет,
безучастные какие-то глаза. Замерзший ленинградский
сфинкс, а не девушка. Дай, что совсем странно, вином от
нее не пахло. Алеше стало не по себе от выражения этих
глаз, он прижал лицо девушки к груди, обнял ее за шею, ло­
вя іубами тонкие, щекочущие волосы. Она рванулась от
него, но опять застыла на полудвижении. Шапочка ее упа­
ла, но она и не думала ее поднимать. Он сам наклонился,
надел на нее шапочку.
— Я замерзла, — снова глухо сказала она.
— Я тоже замерз, — сказал Алеша. — Можно, я зайду
к вам? Я тихо. Я на кухне посижу и уйду.
Она промолчала и вошла в парадную. Алеша пошел
следом.
У своей двери она достала из сумки іубную помаду, по­
вертела ее в руках, недоуменно пожала плечами и положи­
ла обратно, вынула ключ. Ее трясло, руки дрожали, и ключ
не попадал в замок Алеша взял у нее ключ и открыл квар­
тиру. Это была игрушечная квартирка с игрушечной при­
хожей. Алеша разделся сам, снял пальто с девушки, пове­
сил. Он обрадовался, что в квартире никого нет и все скла­
дывается как нельзя лучше.
Он рассмеялся, потер руки:

211

— Ну что вы такая печальная? Я вас обидел?
Она слабо улыбнулась — вот какая это была чудесная
девушка, пожалела его, нехотя, но улыбнулась: видит, че­
ловек старается.
Комната была тоже маленькая, светлая, чистая, девичья.
В такой комнате просто должна была быть белая крахмаль­
ная скатерть. Девушка, поеживаясь, села на диван, положи­
ла руки на батарею. Она не разулась, с ее ног тут же натек­
ла лужа. Алеша наклонился, снял с нее туфли, узкие худые
ее ступни были холодны как лед, он стал согревать их ру­
ками. Она сидела не шелохнувшись, и ему показалось, что
она даже заснула. Он глянул на нее, но глаза ее были попрежнему широко открыты.
— А мы сейчас согреемся, — сказал Алеша. — У меня
есть коньяк. А у вас, случайно, не найдется белой скатерти?
Она кивнула на шкаф. Он раскрыл его: ослепительное
белье, тонкие, почти прозрачные девичьи сорочки, запах
свежести. Алешу будто тряхнуло. Скатерть он тоже на­
шел: белую и крахмальную, замятую на сгибах.
— Свежести, свежести, хочется свежести. Свадебной
снежности и незаслеженности, — приговаривал Алеша,
радуясь своей эрудиции. — А закусить найдется?
— Там, за окном, было молоко.
Алеша полез за окно, но там было не молоко, а уже про­
стокваша.
— Больше ничего нет?
— Нет. Надо в магазин сходить.
— Да что вы, какой магазин! Сейчас же ночь!
— Ночь? — удивилась она.
Что-то, видно, с девушкой произошло. Наверное, се­
рьезное. Раз она совсем ничего не соображает. Конечно,
лучше бы спросить. Но вспомнился насмешник Иванов:
«Ты, Алеша, никак не можешь понять, что можно спра­
шивать, что нет. Вместо того чтоб спросить у человека,
как дела и как здоровье, ты спрашиваешь, почему от не­
го ушла жена».
И Алеша не стал ничего спрашивать. Ничего, потом са­
ма расскажет. Не все ж приятно рассказывать.
Коньяк он разлил по фужерам — не любил мелочить­
ся: пить так уж пить. А на закуску нашелся апельсин. Он

212

выпил свой фужер, она не пила. Он пересел к ней на ди­
ван и сказал:
— Ну, пожалуйста, не обижайте меня. Вы что, не дове­
ряете мне. — И опять посмотрел на нее прямо и честно.
Она хлебнула, глухо закашлялась, ссутулилась. Он су­
нул ей в рот дольку апельсина, потом опять поднес фу­
жер. И она под его взглядом выпила коньяк, будто воду,
будто не понимая, что пьет.
— Ну не скажете же вы мне, что вы замужем?
Она отрицательно покачала головой.
— Ты ласточка, ласточка. Как зовут тебя, ласточка?
— Инна, — покорно сказала она.
— А меня Алексей, божий человек. — Он рассмеялся,
она улыбнулась слабо. Уже лучше, пройдет у нее все, что
бы там ни было.
Ему была приятна эта игра, но внутри уже все подра­
гивало от предчувствия легкой победы, и он не мог
скрыть какой-то своей, самому неприятной, нервной и ве­
селой суетливости.
Никак не мог найти занятия рукам и наконец крепко
стиснул плечи девушки и, не в состоянии остановиться,
стал целовать ее: лицо, волосы, шею. Она по-прежнему бы­
ла неподвижна, он схватил ее руки, положил себе на плечи
и, желая хоть болью как-то оживить ее, стиснул в объятиях,
отыскивая губы. Глаза у нее по-прежнему были открыты,
и это неприятно отозвалось в нем, потому что слишком се­
рьезные и печальные были эти глаза.
— Что с тобой?
Она молчала.
Уж не из-за выражения ли ее глаз почувствовал он буд­
то внезапный толчок страха. Девушка нравилась ему все
больше, но вот единственное, чего он не чувствовал, — это
желания. Нежность, жалость — но не желание. Такого с ним
никогда не бывало, сама возможность такого с ним случая
вызывала раньше у него только смех, но все было именно
так. Он расстегивал ее белую, легкую кофточку, ловил гу­
бами грудь, а про себя бесился от страха, что с ним что-то
не так. Конечно же, эти ее глаза... И не говорит, почему?
— Не надо, — твердила она, но сама была покорна, по­
висала в его руках.

213

— Я не обижу, я что, я ничего... — говорил он почти
плача и заставляя себя желать ее.
— Не надо, — говорила она.
Он дотянулся до выключателя настольной лампы. По­
гас свет, погасли ее глаза, и все стало как надо.
— Я женюсь на тебе, я ничего... — твердил Алеша.
Потом он лежал рядом с ней, опустошенный и будто
напуганный. Впервые ему было так тяжело после близо­
сти с женщиной.
— Что же ты не сказала, что ты девушка?
— Я же говорила, что незамужем.
Он умилился этой своей простоте, опять потянулся
к ней. Ее наконец-то перестало трясти, она прятала лицо
у него на груди, и вдруг он почувствовал, что она плачет.
Ну вот, может, заговорит.
— Да что ты, я женюсь на тебе. Завтра же пойдем
в ЗАГС. А почему бы и нет?
— У меня мама умерла. Неделю назад.
— Как, мама?
— И я виновата. — Она заплакала в голос. — Она меня
не пускала в лыжный поход, а я пошла. Она меня никогда
никуда не пускала, чуть что хваталась за сердце. Но я не
верила, что она... что с ней что-нибудь случится. И ушла.
А она... умерла... Даже похоронили без меня, потому что
было не послать телеграмму... — Она забилась в его руках.
— Как, мама? Как, мама? — твердил Алеша.
— А перед смертью сказала, что не прощает меня.
И все... все... А я в первый раз пошла...
— Ну, будет, будет...
— Я... спать хочу. Я три дня не спала. И не ела. Есть не­
чего... Я усну... вы не сердитесь, не уходите... Только не
уходите, я больше не могу одна.
Она обмякла в руках Алеши, уснула беззвучным, тихим сном. Алеше стало жутко. Вот тебе и ангел. Мать до­
вела, а сама... с первым встречным мужиком... Нет, надо
уходить, тут больше делать нечего.
Надо было как-то высвободить руку, он потянул ее, де­
вушка во сне крепче придвинулась к нему, а в Алеше на
миг поднялась снова жгучая жалость к ней, но он заста­
вил себя освободиться и встать. В подсиненном мраке

214

светилось ее белое тихое лицо, и Алеша, почувствовав тя­
жесть в ногах, снова сел.
- «Я не злой, — думал Алеша, — я никогда не был злым.
Иванов всегда ругается на меня за то, что я почти все могу
людям простить. Но это... Это же мать. Мать умерла... Мать,
которая ее воспитала, выкормила, а ведь могла и бросить.
Не могу я этого понять, не могу. Надо уходить. Надо. Уйти
и забыть эту обманчивую, чистенькую квартирку, этот
дурной Новый год».
Алеша снова поднялся, двинулся к двери. Чем дальше,
тем быстрее он бежал. Бежал без оглядки.
...У Нины все были уже пьяные и не такие серьезные.
— Глядите, кто пришел! — крикнула Нина и при всех
повисла у Алеши на шее.
Все вдумчиво работали — танцевали. Алеше почти обра­
довались, налили водки, вина (смешали все, что можно), он
залпом выпил и тоже принялся за работу—пошел танцевать.
Он танцевал с толстой девицей, у которой была огром­
ная челюсть. Он обнимал девицу с несвойственной ему
грубостью, тискал ее плечи. Она глядела на него испуган­
но, но терпела. А ему нравилось, что ей больно, но она мол­
чит и терпит. Потом он еще что-то пил, приставал к комуто, а под конец начал грязно, садистски ругаться, и его, ка­
жется, просто вытолкали от Нины в три шеи.
— А где ваши родители, интересно? Где они, когда вы
тут пляшете? Дома сидят одни? А им весело? А вы их по­
здравили? А им нравится, что ваши девки курят? — кри­
чал он в захлопнувшуюся дверь.
В себя он пришел только в гостинице и испугался сво­
ей внезапной трезвости.
— Ух ты, какой завитой! — хохотом встретил его Ива­
нов. — Ну, накобелировался? Рассказывай, но только погрузински, иначе не люблю. Ну, что молчишь?
— А, так ее... встретил одну... Ух, вешал бы я таких.
Мать умерла, мать, понимаешь, а она...
Он рассказывал, но что-то в реакции Иванова начало
его смущать.
— Да я бы мать... Да если б она пила, как извозчик, во­
ровала... Я бы ее все равно на руках носил, я бы за мать
всем глотку перегрыз, а эта...

215

Иванов молчал, тяжело и сумрачно.
— Она же ее довела! — взвизгнул Алеша. И вдруг по­
чувствовал, что оправдывается, что и сам в чем-то сомне­
вается, давно сомневается...
— Скажи, Иванов, ты же умный!
— А как она проснулась одна, ты подумал? — тихо ска­
зал Иванов.
— Я должен думать, я?
— Ты! Сентиментальная и злая казанская сиротка!
— Ты — оскорблять!? Меня — оскорблять?
— Заткнись. Иди к девушке! Иди сейчас же! Зачем ты
ее трогал? — Иванов был в бешенстве, его черные глаза
вылезали из орбит, он вопил и брызгал слюной.
— Ты... оскорблять...
— Зачем ты ее трогал, она просила? Она звала тебя?
Иванов вышел, хлопнув дверью.
И Алеша вдруг сник, размяк и заплакал. Где живет та
девушка, он теперь мог бы и не вспомнить. Даже лицо ее
он помнил смутно — только странный свет глаз, только
доверчивость тела и легкие тени веснушек на шее.
Об этом событии нигде не было сообщено, оно не во­
шло в сводку криминальных происшествий. Никто не ис­
кал виновного.
Были другие события.
В одного мужчину с ребенком, например, кинули само­
дельную гранату. Мужчина остался без ног.
Восемь человек погибли, опившись самогона.
На помойке нашли младенца.
Интересно, как его окрестили? Ваня Помойкин? Гоги
Мусорадзе? Зяма Контейнер?

Сюжет второй
АНТИТЕЛО
Написано Наиной Гинзбург
Ключ — любовь
Боже мой, это ты? Это ты? Нет, это правда ты? Ну,
здравствуй. А я все думала, ты это или не ты. Я все гляде­
ла на тебя и думала: неужели он такой молодой? А это

216

и правда ты. Ты совсем не изменился. Не то что я. А я
очень, да? Очень? Да где же красивее, ты что, с ума сошел?
Я старенькая. Но сейчас уже ничего, помолодела. А лет
в двадцать семь мне повеситься хотелось. От старости.
Да не смейся ты. А я думала, ты толстый. Всегда на толстя­
ков оглядывалась. Вот, думаю, это он, похож... Но все был
не ты. Я-то? Тороплюсь, вообще-то... Но нет, это неважно.
Можно не пойти. Я к ней хожу каждый впускной день, этот
раз перетопчется. Это подруга моя. Галя. Да ты же знаешь
ее. Ну помнишь, красивая такая, вы же все сначала на нее
клевали, меня и не видели. Ну гордая такая. Еще в драм­
кружке играла... Мне только странно: а меня-то ты почему
узнал? Ах, да что у нас там с тобой было... Детство это.
Как — объяснялась? Она тебе? Галя? Вот странно, она
всегда так меня любила, а тебя ненавидела. Всегда гово­
рила, что у меня дурной вкус. И что я не девушка, она те­
бе сказала? Вот глупая! Неужели она думала, что я сама
не скажу... Но у нее, знаешь, было несчастное детство. Ее
мать водила кого попало. А комната девять метров. Все­
го. И она презирала все это. Она гордая. Все боялись ее
из-за гордости. Но один, Петя такой, все ходил, ходил. Во­
дил нас по театрам, и меня тоже, потому что она без меня
не шла. А ему что, расстроится, но виду не покажет, скажет
только: «Две головы хорошо, а три лучше». Он и называл
меня «третья голова», будто мы с ними втроем дракон ка­
кой-то огнедышащий. Но мне он нравился, надежный.
Я его учила, как с ней обращаться. И таки женился он на ней.
У них двое детей. Да что я все о Гале? А у тебя есть дети?
Дима? Уж лучше называйте Митей. А то сейчас все Ди­
мы. Нет, я не помню про детей. Столько лет прошло. И да­
же имена придумали? Вот смеху-то. Мы же сами были де­
тьми. У меня детей нет. Не вышло как-то. Да ты знаешь,
антирезус, то-се. Нас мало с антирезусом. Процентов во­
семнадцать. И я, когда надумала рожать, уже была вся до
отказа набита антителами... Урода не урода, а перелива­
ние крови надо делать. Одному ребенку знакомому дела­
ли — глазной нерв повредили. Но зато моя кровь дорого
стоит. Да, я все здесь живу. Хочешь, зайдем? Я просто так
приглашаю, не подумай чего. Ты только потише. Знаешь,
соседи... Им делать нечего, они только за мной и смотрят.

217

Да и помнят тебя. А ты так мало изменился. Глаза вытара­
щат, пытать начнут. Придется отвечать, а то, если с ними
поссоришься, с ума сведут. Кошку мою отравили. А у ме­
ня такая кошка была! Она с пятого этажа упала. Вся в кро­
ви. Звоню в ветеринарную. Говорят: «К кошкам не выез­
жаем. Дайте аспирин, а остальное зависит от нее». Поила
аспирином. Она ничего — глотала. Потом смотрю — пол­
зет ко мне. Я хотела ее взять на руки — кричит. А я на ди­
ване лежу. Она влезла на диван — и ко мне под рубашку.
Так на пузе ее и грела: три дня так лежали, благо у меня
был отпуск. И отдышалась моя кошка. А они отравили. Это
за то, что я им наврала про одного человека... Артист он из­
вестный, они его узнали, а я говорю: нет, не тот. Но они-то
видят, что тот и что я вру. И обиделись. Потом помири­
лись. Только кошку... А вообще, они люди хорошие. Ну вот!
И ты туда же! Не скажу фамилию. Хороший человек, вот
и все. Он тогда ко мне подсел и говорит: «Я не подарок, я
пьяница и женатый рогоносец, но если вы сегодня возьме­
те меня с собой, то обещаю: мстить вам за ваше великоду­
шие не буду».
И я это оценила. Почему это не должна была? Он как
раз был очень точен. Дело не в том, что ночь провести,
а чтоб потом не мстить. Слушай, ты что, с луны свалился?
Это моя-то логика странная? Но это же правда.
Ах, боже ты мой, совсем я позабыла про эту фотографию.
Вчера мне на глаза попалась, вот я ее и в рамку, и повесила.
Как раз рамка была пустая. А ты тут в точности такой же,
как сейчас. Ну, это... тогда ты мне подарил. Без подписи.
Да без надписи же, говорю я тебе! Фу, как глупо получи­
лось. Входит человек в дом и видит свою случайную фото­
графию. Здесь у тебя выражение точно такое же, когда я те­
бя в милиции опознавала. Да как же ты забыл? Звонят по
телефону, вызывают меня в околоток. Говорят: «Вот этот
гражданин утверждает, что вы его невеста и можете его опо­
знать. Назовите его имя-отчество-фамилию». Ну помнитъ,
это когда один военный летчик обнаружил тебя в самолете,
поднявшемся в воздух. Ты там спал. И никто не мог понять,
как ты там оказался.
Ну почему же кретин, наоборот. Ты был очень смелый
мальчик. Авантюрист отчасти. За это я тебя и любила.

218

С тобой всегда что-то случалось. Потом мы с тобой так
и не могли выяснить, как ты оказался в самолете.
А летчикам, им тяжело... У меня был знакомый летчик.
Совсем мальчик. Возил трупы наших солдат и генералов
то ли из Вьетнама, то ли еще откуда. Прилетал и пил вод­
ку. Двести грамм. И сваливался тут же.
Кстати, не хочешь выпить? У меня есть водка: мало ли
кто забредет.
Володенька-то? Его Володенькой звали. Он на шесть
лет младше меня был. Звал меня мамой. Если меня дома
не было, когда он приходил, так он с соседями ругался, что
они меня прячут. И кричал басом: «Мама! Мама!» Такой
красивый был, русский мальчик. Он мне пневматическое
ружье подарил.
За тебя, за нашу встречу. И что ты такой молодой.
И что ты не забыл меня.
Ах, Володенька-то? Погиб Володенька. Я очень не скоро
узнала, я ж не жена. Не только жена, но и сын. Он все го­
ворил: «Налетаю свое, перейду в гражданскую и разведусь.
И женюсь на тебе. Уедем во Владивосток».
Я соглашалась, а сама думала: либо хан умрет, либо
ишак, либо Ходжа Насреддин. С ним бы я во Владивосток
не поехала. Можешь считать меня мещанкой, кем угодно,
но я так люблю Ленинград, что когда у нас было распреде­
ление — чуть с ума не сошла от страха, что меня куда-то от­
правят. Хотя если б нашелся человек... Я бы куда угодно.
Но этого человека нет, поэтому без Ленинграда не могу.
Да что за меня пить. Я — жилица. Меня так соседи на­
зывают — «жилица».
А, не рассматривай. Это я малевала. Автопортрет. Ну
мне-то себя лучше знать, но ты прав. Раньше у меня такого
лица не было. А теперь бывает. Нет, больше ничего не ри­
совала. Просто у меня одно время художник жил, я видела,
как он работает. Вот и я... Он от жены ушел, жил у меня.
А потом свою первую любовь на улице встретил: она из ок­
на прыгала, но живая осталась. Вот Витечка мне и говорит:
«Прости, но, сама понимаешь, любовь. Хоть ты, говорит, все
равно лучше их всех, вместе взятых. И мы будем друзьями».
Он очень благородно сказал, правда? Ведь надо же
уметь сказать, верно?

219

А она, эта, которая прыгала, такой стервой оказалась.
И надо думать. Ну как это на человеческую жизнь, пусть
на свою, руку поднять? Это... воняет, ведь верно? Это же
убийство. Это грех. Я бы никогда... Я тогда лежу в темной
комнате, уже чувствую, что засыпаю... Вскочила, два паль­
ца в рот... Ничего. Думаю, воды надо много выпить. Может,
пройдет. А соседи на кухне ребенка купают. Чтоб тепло.
А в ванной кто-то моется. Ну не из унитаза же воду брать,
верно? Есть же вещи неприличные. Хоть мне и не хотелось.
Ужас как мне не хотелось... Но я сказала себе: если есть Бог,
то все будет хорошо.
И как раз один приятель из Мурманска позвонил.
Я в коридор вышла, и там меня нашли. Да ты же знаешь
кто. Леша Корягин. Так он мне часто звонит. Вот о Леше я
жалею. Да любил он меня. Он — меня, я — тебя, ты... Не го­
вори, не говори, не надо. Я же знала. Я всегда знала, что нет.
У меня в гороскопе написано, что я не вступаю в брак, ес­
ли не уверена, что мне принадлежит целиком. Один чело­
век может мало дать, другой — много, но главное — чтоб
все. Последний рубль и тот ребром. А если он жмется, внюхивает, зажимает — черт с ним. Если мужика держать на­
до, то, значит, держать и не надо. Пусть катится. Я такая.
И ты был такой. Ты не жался.
Подожди, не части. Без тоста нельзя. Давай за твоего
Митю. Кстати, у меня есть для него подарок. Вот, книги.
Я всегда, со школы еще, зачем-то детские покупала. А, ну
да, ты помнишь, что меня дразнили матерью-героиней.
Я всегда была вожатой в младших классах. Дети меня лю­
били. Знаешь, они меня ужасно любили. Помню, один
мальчик к Поклонной горе переехал, так ко мне на самока­
те через весь город прикатывал.
А у тебя нет фотографии? Да Митиной же! Жаль. А он
похож на тебя? Я, помню, все думала, какие у нас дети бу­
дут. Мы же с тобой похожи. И ребенок будет сразу и на
тебя, и на меня... И Машенька и Алеша. Ну и помню, ну
и что, ну и не забыла.
Ты отчего надулся? Ах, ну прости. Я так, по-дружески.
Я забываю, что вы не любите этого. Я всегда себе говорю:
молчи, дура. Уж если есть на свете ты такая, то будь такой
тихо. Но я не хочу, чтоб на мой счет заблуждались. Не мо­

220

гу из себя невинную строить. И вообще, ненавижу невин­
ность. Потому что невинность нынче — или глупость,
или ложь. Да как я могла тебя на себе женить! Ну что ты
плетешь! Я же видела, что ловлю тебя на слове! Я же ви­
дела, что ты уже жалеешь! Как — сама? Ты же должен был
понять, почему я так сказала... Любила, потому и сказала,
что замуж не пойду. Моя была инициатива, моя! Это я, я,
а не ты! И вдруг — замуж. Какое там замуж, я бы года с то­
бой не прожила, умерла бы от любви. Или тебя из ревно­
сти зарезала. Если б ты не исчез тогда, после четвертого
ноября... Какого-какого — такого! Помнишь, целовались?
Помнишь? Первый-то раз... А ты убежал. А он говорит —
поедем кататься на лыжах. А там пустая дача... Не буду,
не буду. Ну что ты так переживаешь, тебе не наплевать?
А раз наплевать, то что же...
Мой бывший муж говорил: «Не та блядь, которая за
одним мужиком до неприличия бегает, а та, которая от­
казать не может». Но я-то отказывала, и еще как. За мной
один шесть лет бегает. И ничего ему не отколется, пото­
му что он знаешь что сказал с самого начала? Он сказал:
«Переспи со мной, и я тебе кандидатскую сделаю».
Ну не дурак?
Муж-то? А черт его знает, где он. Я очень боялась, что
вот ты вернешься из армии и опять это начнется. И вышла
за него. Он такой положительный был, тихий, бр-р. Теперь-то я знаю, что эти тихие-положительные-предупредительные — самые плохие люди. Их знают только те, кто
близко с ними сошелся. И уж на близких-то они отыгры­
ваются за свое постоянное унижение перед чужими. А я
все искала противоположного тебе. Но я честно играла
в семейную жизнь. А, ну тогда... Тогда не считается... Я по
звонку поняла, что это ты. А он открывать пошел. Я стою
в коридоре и слышу твой голос. Я и забыла, что в ночной
рубашке. Так это ты не с Витькиной свадьбы? Со своей?
Ко мне? Молчи, молчи. А невесту куда? Жену то есть? Ну
ты и даешь. А, это когда мы на Моховой встретились?
А какой мне было вид делать, скажи! У тебя рубашечка от­
глаженная, на руке колечко блестит, а я только что свое­
го мужика в дурдом с белой горячкой отправила. Да не
мужа, а так... Один поэт был. Я не то чтобы его любила,

221

а не могла не любить. Он был очень талантливый. Потом
от алкоголизма вылечился и на медсестре из дурдома же­
нился. Теперь если уж даже напьется под антабусом,
то она его выручает. Кстати, вот как раз тогда этот мой ху­
дожник от той, которая из окна прыгала, убежал. Ко мне
пришел. А я уж не могла. У меня поэт был на руках. Ху­
дожник жениться предлагал, все, что угодно. Но я же не
могла, ведь верно? Поезд ушел.
Вот, даже тебе про какого-то мужа наврала. А муж уже
давно объелся груш. Он к толстой буфетчице ушел. Кажет­
ся, я его сексуально не устраивала. Ну рыба я, рыба!!! Аты
и не мог этого заметить, с тобой я еще другая была. Я по­
том стала рыба. Вы все какие-то странные, вы думаете, что
страстная женщина должна кидаться на любого и вопить,
как мартовская кошка? Вы не тем местом любите, не о том
думаете. Вас волнует, все ли у вас в этом органе в порядке,
нервничаете не по делу... Кстати, именно поэтому и не в по­
рядке бывает. А любят другим органом, понимаешь? За­
чем-то ведь душа дана?
Ну что ты мне такие рожи строишь? Я ли это? Я, я... Ты
думал, весь мир в дерьме, а я по-прежнему в белом фраке?
Что ты сказал? Повтори, что ты сказал! Я испортила?
Я? И ты бы и остался? Прямо сейчас вот? И вещи бы де­
лить не стал? Врешь! Врешь! Это ты, чтоб сделать мне
больно. Чтоб я опять была виновата. А я не виновата. И ты
не был виноват. Мы же ничего не знали. Нас же воспиты­
вали... Со мной вместе в психушке одна девочка лежала.
Ну не девочка, девочки нынче толковые, а старая дева...
Она от работы в колхоз поехала и там в лесу наткнулась
на парочку... В процессе, так сказать... И крыша у нее по­
ехала... Как поехала, как поехала — рехнулась! И мы были
такие, мы оба. Так ты и сейчас хочешь, чтоб я была такая?
Чего нет — того нет.
В психушку-то? А, стреляла... Да из ружья. Мне Воло­
денька, был у меня знакомый летчик... он младше меня на
шесть лет был... Он погиб. Сбили, наверное. Он меня ма­
мой звал. Красивый такой, такой русский мальчик... На те­
бя похож. Я и могла с ним поэтому, что похож. Если кто-то
начинает оказывать мне внимание, да еще неплохой чело­
век, я всегда думаю, что похож. Чтоб полюбить. Мои при­

222

ятели уже знают это за мной... По-моему, они думают, что я
вру. Что тебя нет. А ты есть. Скажи—ты есть?
Да нет, не нашли у меня психиатрии. Нормальная. Абсо­
лютно нормальная. Надо меня выписывать, а прийти за
мной некому... Мама уже умерла тогда... Когда мама умерла,
мне очень актер помог. Ну тот, который обещал не мстить.
Мы с ним на улице встретились, он даже узнал меня сразу.
Он незадолго до этого друга хоронил, так имел представле­
ние. И гроб, и место на кладбище — для него все сделали.
Знаешь, эти взрослые мужчины — они настоящие мужчи­
ны. Жаль, стареют. Глупость я какую сказала — взрослые.
Знаешь, я до сих пор не ощущаю себя взрослой. И ты нет?
Но это же ужасно. Я же не то что взрослая, я древняя... Я же
все знаю. Но не желаю ничего знать. Все равно требую, чтоб
Солнце вокруг Земли вращалось... Да, да, иду!

Прости, я не очень долго? Да это один тип звонит. Он
меня вроде приглядел. У Дома дружбы прицепился, у ме­
ня там встреча с японцами-пушкинистами была. Ему, вид­
но, понравилось, что я во все эти штуки вхожа. Иностран­
цы, застранцы, туристы-фетишисты. Этакий технарь с ап­
ломбом. С женой «расстались». Как же! Либо бросил
и вышвырнул, либо она сама сбежала. Знаешь, он из тех,
кто говорит «туалет», а не «уборная» и «скончался» вместо
«умер». В ресторан меня пригласил, потом сразу же домой,
с мамой познакомить. Квартира четырехкомнатная, в кло­
зете туалетная бумага в цветочек, бронза-шмонза и подлин­
ные гравюры Дюрера.
А я — не могу. Поэта-алкоголика жалко было, худож­
ника даже любила, а этого — не могу. И в чем дело, не по­
нимаю. Причем вижу, что намерения у него серьезные.
Он мое отношение к себе вроде бы почувствовал, но мар­
ку держит. Обещал позвонить на следующий день. А по­
звонил только сейчас. Видно, начитался и наслушался
где-то, что так женщин укрощают. Любят, мол, уходяще­
го... Ну нет. Ни уходящего, ни исходящего, ни выходяще­
го, не перпетууммобилящего... Думал, я тут сижу и локти
кусаю, что была не слишком любезна. А я его вместо На­
тана Николаем назвала. Говорю, я сама уже чувствую, что

223

не то говорю, но остановиться не могу. Обиделся. Дума­
ет, я ему должна. К маме привел, как же! Жениться-то ему
нужно, а то площадь отберут.
Нет, я больше не могу. Выпей один. Видишь, я и так лы­
ка не вяжу. Ага, теперь, значит, похожа? Я же говорю, я-то
знаю, какое у меня бывает лицо. Себя-то я знаю. Не угова­
ривай, не буду. А то напьюсь и все секреты выболтаю. Моя
мама говорила, что мужикам, даже мужу нельзя показы­
вать всю задницу, а только половинку. Разве я уже что-то
выболтала? А по-моему, так ничего такого. Да и что в мо­
ей жизни такого особенного, все как у всех. И у них не так?
Счастливые они. Если только не лгуньи. Очень многие
женщины лгуньи. Она себе на каком-нибудь адюльтерчике такой роман сочинит, что все от зависти лопнут. А я —
нет. Что же врать? Нет, вообще-то, вру... Только если дру­
гие умными притворяются, то я, наоборот, дурой. Дурака
валять мне не стыдно. Я вообще по характеру кликуша. Так
я с отцом Алексием подружилась — он сразу понял. Да поп
он. Меня тогда из психушки не выписывали, потому что
надо было кому-нибудь на руки меня сдать. А в городе ле­
то, никого нет. А если кто и есть, то не всех хочется просить.
А меня там еще с несколькими выздоравливающими по­
слали коробочки грузить, трудотерапию дурдомовскую.
Ну, грузим. А из-за ограды старичок смотрит. Там рядом
с больницей Духовная семинария. Ну, мне он понравился,
я к нему подошла и попросила за мной в больницу прий­
ти. Сказать, что он мне дедушка.
Он так и сделал, вот ведь что. Взял он меня из больни­
цы и к себе в Шувалове увез. Крыжовник там был, сад за­
пущенный. Я у него спрашиваю: «Зачем я вам нужна? Не
лень вам со мной возиться?» А он говорит: «Блаженная
ты. Гордыни в тебе нет и алчности».
Я ему все о себе рассказывала. Он-то ничего, в Бога ве­
рить не призывал... Сам он хоть и поп, а верующий. Это
сразу видно, что верит. Вот он и говорит: «Блаженная ты.
Бог тебя любит, потому испытывает. А еще живешь ты дру­
гим на испытание. Зря ты говоришь, что другим несчастье
приносишь...»
А я ему действительно говорила, что приношу другим
несчастья. Мне один мужик так и сказал... Вначале за гри-

224

бами пригласил, повез на своей машине, и за два часа пу­
ти — два прокола в правах. Пять лет без единого ездил.
Разозлился на меня и посреди леса из машины высадил.
Ну почему же подонок... Он по-своему прав. Но это так,
слишком конкретный случай... А с другими и хуже быва­
ло. Ну а отец Алексий говорит: «Не потому у них несчас­
тья случаются, что ты рядом, а потому, что гибнуть они
тебе позволяют, что счастья и покоя дать не могут. А мно­
го ли тебе надо?»
А мне и правда немного надо. Я, знаешь, неприхотлива,
как кактус. Ну при чем тут колючая? Просто я не хочу
в жизни по сценариям работать, не хочу пощечин за поце­
луи закатывать, не хочу этак женственно мышей и лягушек
бояться, не хочу льстить... Знаешь, зачем нам любовь дана?
Чтобы себя понять, а значит, и смысл жизни, и смысл доб­
ра. А смысл — он есть. Подло думать, что в жизни нет смыс­
ла. Этот дурацкий модный экзистенциализм непродукти­
вен. Он нелеп. Я хочу любить. Я хочу быть... Я хочу быть
честным зеркалом... Точным зеркалом, понимаешь? Не ту­
манным, где ты видишь себя в ореоле света и кажешься се­
бе героем. Не кривым, где ты отразишься уродом, понима­
ешь? А — честным... А для этого самой нужно быть чест­
ной. Я испортила? Слушай, а как ты живешь? Может, ты
вообще и слов моих не понимаешь? Ну и что? Не поняла
я... При чем тут еврей и грузин... Я тебя о жизни спраши­
ваю, а ты — анекдоты... А машина при чем? Какая стенка?
Полированная стенка? Ты что же — сидел и полировал
стенку? Ах, это мебель так называется... Стенка, застенка...
Ну а жена у тебя какая? При чем тут блондинка... Я спра­
шиваю — какая она? Да вовсе я не пьяная, просто ты меня
не понимаешь. Я говорю теми же словами, но они у меня
другое значат, что ли? Про каких любовников? При чем
тут любовники, я о людях говорю. Из этих людей состоит
моя жизнь... Я не хвастаюсь и не каюсь.
Ничего я не портила Но я теперь — такая. Врать не буду.
Не хочу. Особенно тебе. Я ждала тебя. Где ты был... С того
самого четвертого ноября... Ты ушел с какими-то девками.
Я ждала. Мне стало страшно. Я думала, что то, что у нас
было, — это все, все, понимаешь, что может быть. Ты не
пришел. А он уже видел, он старше нас лет на восемь, он
8

А. Драбкина

225

уже видел, что я жду. Тебя ли, его ли... Он позвал меня ка­
таться на лыжах. А там дача... Ты знаешь, что это такое —
быть девочкой, оставленной после первого поцелуя? Это бы­
ло так жутко. Потом ты пришел. Сказал — замуж. А я уже не
могла. Я была виновата Ты был очень благороден, ты вел се­
бя как надо. Но мой-то ужас... Не моглаял'в«т«?т2&. Знаешь,
в психушке... когда им хлеб на стол поставят, они начинают
хватать. Жуткие, прожорливые старухи, у которых осталось
только это — хватать и жрать. А я не могла, меня иначе вос­
питывали, понимаешь? Бабушка била по рукам или насту­
пала под столом на ногу, чтоб я не хватала. Все дети хвата­
ли, а я — нет. И в жизни так — все расцапано, расхватано...
И никто не скажет. «Возьмите, что ж вы не берете...»
А я жду, чтоб сказали. И не могу отказать, если у меня
просят. Чего угодно. Если по-человечески. Ты уходишь?
Не уходи, не уходи! Ты не понял! Я кажусь тебе ужасной,
потому что говорю как есть. Ну конечно, ничего я этим не
изменю. Но даже если нельзя ничего изменить, то ведь на­
до хотя бы осознать, что есть так, а не так, как они все во­
пят в своих песенках, в свои рупоры... Алые паруса... В этот
праздник надираются, бьют рожи и насилуют. Надо осо­
знать. Да в конце концов, я ведь знаю о твоей жене... Про­
сти! Это я вру, я беру тебя на пушку. Нет, нет, я ничего не
знаю. Я им сказала, что не хочу этого слышать.
Теперь ты ненавидишь меня? Я не хотела этого, я за­
была, что ты еще молодой. Конечно, с таким лицом... Слу­
шай, а тебе не кажется, что жизнь просвистела мимо? Нет,
не мимо меня, а мимо тебя?
Да что же ты... Иди... Не надо. Не надо оскорблять ме­
ня. И жалеть не надо. Я-то ведь сильней тебя. Я — как во­
да. Покорно принимаю форму сосуда, но только до тех
пор, пока есть сосуд. А потом — опять теку, круговорот
совершаю... Я — разная. Каждый хочет подчинить меня...
Но сломать и измять можно вас, железобетонных... син­
тетических, кримпленовых... А меня — нельзя. Я утеку
и останусь сама собой. Со мной пробовали все — от наси­
лия до лести. А ведь все просто... Нужна любовь... Не кра­
сивые слова и не потная похоть. А — любовь. То един­
ственное, из-за чего стоит жить. Близость душ и тел. Да­
же кошка спасалась от смерти, прижавшись ко мне, а не

226

к теплой батарее. Почему же животное чувствует, а мы
нет... Надо подняться до животного. Вспомнить. Мы же
теряем, теряем. Ложь и есть потеря, потеря себя, естест­
венных инстинктов, нагромождение вторичностей. Нель­
зя принюхиваться к смраду и утверждать, что не воняет,
когда воняет. Но ты же все понимал, ты же был такой хо­
роший мальчик, у тебя же все было правильно... Ну как
же так...
Да ничего я не портила! Ничего! И вообще, знаешь,
ведь я лазутчица... Меня Бог послал испытать вас на лю­
бовь. Он сказал мне: «Иди разузнай, есть ли в этом мире
хоть один праведник... Не пора ли мне шандарахнуть по
вашему червивому шарику?»
Вот я и хожу среди вас, другая. И во мне не мартышкина
кровь, не макаки-резуса. Я сопротивляюсь вам. Я уже анти­
тело. Раньше это получалось просто так. Потому что полу­
чалось. А теперь — нет уж. Теперь я знаю, что делаю. Уходи.
Зачем ты подошел ко мне на улице? Зачем ты узнал ме­
ня? Зачем ты тогда поцеловал меня, а потом пропал? Ты
не имел права... Прости... Ты не знал... И я не знала. Мы оба
ничего не знали. Значит, не судьба. Не трогай меня! Не тро­
гай меня! Целуйся со своей стенкой. Она полированная.
Ну зачем... Зачем... Где ты был эти пятнадцать лет?

Сюжет третий

КЛАВА. ПРОФЕССОР. НАРОД
Написано опером Лехой
Ключ — Клава
У попа, как говорится, была собака. Но при чем тут
поп? Собака-то была у профессора. А просто надо как-то
начать. От печки.
Значит, не у попа, а у профессора была собака. И не од­
на. А целых две. Но старый лягаш Летай во всем этом деле
по старости своей и удивительной доброте особого участия
не принимает. Нет, о нем, конечно, многое можно порас­
сказать, а еще больше приврать для складу очень даже
правдиво, но это будут истории для журнала «Охота»,
а речь у нас не о том.

227

Собственно собака была такса Клава Это существо, кри­
волапое и низенькое, как крокодил, загадочное, как сфинкс,
с мордой красивой и выразительной, как у Нефертити,
принадлежало какому-то другому, нездешнему миру, а по­
тому не хотело подчиняться ни собачьим, ни человеческим
законам и порядкам.
Может быть, виной тому было данное собаке имя? Сам
бы профессор не назвал собаку Клавой, хотя бы потому,
что Клавой звали его первую любовь. Ничего о том не зная,
его потомки окрестили эту злосчастную собаку этим зло­
счастным именем, потому что они тоже, как и профессор,
были филологами. Дочь его занималась творчеством Зо­
щенко и была убеждена, что если б тот захотел дать имена
своим бесконечным безымянным коммунальным герои­
ням, то непременно должен был назвать их всех Клавами.
Вот и фольклор, городской и убогий, толкует: «Ах, Клава,
ты милая Клава! Неужто тебе все равно? Меня променяла,
шалава, меня на такое говно?!» А потом Высоцкий продол­
жил эту традицию: «Помню, Клавка была и подруга при
ней, целовался на кухне с обоими». И ведь стоило барду на­
звать кого-то Клавкой, как тут же и обнажалось все: обста­
новка, компашка, в которой все случилось, губки дам в той
компашке, непременно покрашенные бантиком. Точняк
и верняк был в этом роковом имени предместий.
Такса Клава обожала профессора, а обожать кого-то в ее
понимании непременно значило ненавидеть всех осталь­
ных. С трудом терпела она жену профессора и дозволяла
бедной женщине делить с собой и профессором ложе. Да­
да, спала она в человеческой постели, ревниво разделяя
своим умопомрачительно длинным телом бедных супру­
гов. Было непонятно, как эта маленькая дрянь может рас­
тянуться в такую коломенскую версту, но у таксы разве
спросишь?
Детей и внуков профессора Клава не ставила ни во что
и всегда норовила даже укусить. О нет, она не делала это­
го просто так, внешне она была законопослушна. Просто
если ей хотелось кого-то тяпнуть, она подкладывала к но­
ге будущего укушенного какую-нибудь обмусоленную ко­
сточку или еще какую дрянь якобы съедобного происхож­
дения, и когда выбранная жертва делала неосторожное

228

движение ногой, то тут же бывала поражена укусом, нане­
сенным со скоростью самой прыткой ядовитой змеищи.
А потому перед приходом частых и обильных гостей семей­
ству профессора приходилось проверять все углы и зако­
улки, где Клава могла хранить эти свои провокационные
приманки, и тут же выносить их на улицу, потому что про­
сто выбросить в помойное ведро было нельзя — найдет,
а заодно растащит по квартире и весь остальной мусор.
В общем, семья жила в жесткой дисциплине. Это дома.
А что касается улицы... Гулять с Клавой пробовали
в обычное собачье время, но из этого ничего хорошего не
получилось. Наш все более собаколюбивый народ никак
не мог понять, что надо остерегаться этой маленькой,
узенькой бронзовой змейки с таким породисто-горбо­
носым трагическим лицом. Все — от детей до старичков —
впадали в экстаз, увидев эту вероломную красотку, и
слишком фамильярно пытались вступить с ней в отноше­
ния, за что тут же и получали. (Зубы у Клавы были пре­
дусмотрены на взятие за холку — один на один — матерой
лисицы, так что, как говорится, мало от нее никто не по­
лучал.)
А потому гулять с Клавой приходилось по ночам — ни
тебе невинно укушенных, ни бессовестно-вздорных соба­
чьих склок, заводить которые Клава была мастерица.
Один зоолог в свое время посоветовал профессору по­
знакомить Клаву с достойным молодым человеком-так­
сой, чтоб через материнство Клава пришла к более покой­
ному и философскому пониманию жизни.
И вот была нанята машина, Клаву, вымытую собачьим
шампунем, повезли к жениху, где, наслышанные о ее харак­
тере, их уже поджидали две девахи-егеря, специализирую­
щиеся именно по свадебным обрядам этой породы. Жених
был мил и наивно-хитер. Вначале он подлизался к профес­
сору, дабы произвести хорошее впечатление на родствен­
ников невесты, потом принес символическую косточку са­
мой Клаве, за что получил хороший укус в плечо — все
честь по чести.
Девки-егеря не стали церемониться с Клавой, они схва­
тили ее ежовыми рукавицами, крепко перевязали бинта­
ми ее склочную пасть и умело произвели акт, к которому

229

слишком благородные, слишком городские собаки сами
по себе, оказывается, неспособны.
Кажется, ни одна современная девица, не по собственно­
му желанию лишившаяся чести, не могла бы так глубоко
и страстно переживать свое падение. Достаточно сказать,
что на обратной дороге, в такси, Клава лишилась чувств
и была вынесена из машины профессором в виде безволь­
но поникшей тряпочки или эдакого, как поется в песне, «по­
никшего лютика».
Но произвести на свет четверых детей Клаве, хочешь
не хочешь, пришлось. Что-то природно-собачье в ней все
же осталось. Рожала она красиво и грамотно, а за ее рода­
ми следила вся семья, включая Летая и кастрированного
кота по имени Мурло.
Недели две Клава исправно питалась сама и кормила
своих детей, но потом стала этим пренебрегать. На писк
и визг малышей спешил чадолюбивый Мурло, Летая же
Клава по одним ей известным причинам не допускала.
— Что хочет это животное? — ломала голову вся семья.
Оказывается, это животное хотело по-прежнему спать не
иначе как между профессором и его женой, а чтоб не мешал
посторонний шум, она притащила в супружескую постель
и своих детей. На двуспальной кровати спали всемером.
Одеяла и дефицитное ныне постельное белье было изгры­
зено в мелкую дырочку и как-то враз выходило из строя.
Зоолог оказался не прав: характер Клавы ничуть не
улучшился и никакого философского спокойствия при
помощи материнства она не приобрела.
Вполне возможно, что опыт нужно было повторить, но,
только подходя к такси, даже если речь вовсе не шла о пред­
стоящей свадьбе, Клава грохалась в обморок, задирая свои
коротенькие, толстенькие, с перевязочками, как у младен­
ца, лапки. Любовь Клавы принадлежала только профессору,
ему одному.
Но все же ночами с Клавой гуляли его потомки, потому
что самому профессору нельзя было выходить из режи­
ма — ведь сколько надо было успеть, а ему-то уже под во­
семьдесят.
Дочь и зять рассказывали об этих прогулках много
скандального.

230

Ну, например, чтоб дойти до собачьей площадки, нужно
было миновать винный магазин на углу, где даже по но­
чам толклась весьма сомнительная публика, умевшая соображать в любое время суток. И именно у этого магази­
на Клава всегда выкидывала одну и ту же штуку: она рас­
пластывалась по пропитанному алкоголем асфальту (кто
не разбивал священного сосуда, выбравшись из дикой оче­
реди и потеряв бдительность!), и никакая сила не могла
сдвинуть маленькую собачку с этого места, пока ей самой
не надоедало валяться на асфальте. Сообразительные же
алкаши кричали:
— Не мучьте собачку, собачка выпить хочет.
Зять профессора проверил это соображение, но от
рюмки водки Клава брезгливо отказалась — ну точно ме­
щаночка, всем своим видом говорящая: «Я не такая, я жду
трамвая, и вообще я на рубль дороже».
— Моя вина, — вздыхал профессор, имея в виду, что до
сих пор выпивал на ночь семьдесят пять граммов водки,
потому что спал неважно, а водка все же лучше, чем
транквилизаторы.
Когда вечерами профессор гулял с Летаем, никто из со­
бачников не связывал его с Клавой. Наоборот, все хвалили
Летая, хвалили его редкую теперь породу, тем самым отда­
вая должное и самому профессору, как это принято у собач­
ников. Но после этого обычного вступления они оглядыва­
лись по сторонам, понижали голос и сплетнической скорого­
воркой приступали к главной и всеми ими обожаемой теме:
— А то ведь знаете, какие собаки бывают? Ходит тут
такая Клава...
С каким сладострастием описывали они подвиги Кла­
вы, как смачно они клеветали на бедную маленькую собач­
ку, показывая шрамы на телах своих догов и водолазов
и утверждая, что все это — дело зубов Клавы. Если про­
фессор сомневался, то собачники твердили, что, может,
укусила и не Клава, но скандал возник по ее вине, по чьей
же еще. Особенно сильно распространялись о Клаве хозя­
ева двух наглых фокстерьеров, про которых, не будь на
свете Клавы, тоже многое можно было бы порассказать,
а так вроде бы фокстерьеры получались ангелами. В об­
щем, все как у людей.

231

И вот случилось так, что летом вся семья профессора
выехала на дачу. А именно дачи-то профессор и ненави­
дел. Он любил либо город, либо уж деревню. Обязаннос­
тей дачного мужа, волокущего в руках и в зубах самые не­
ожиданные продукты и предметы, никто на профессора
не возложил. Стар он был для этого. Но семья его не мог­
ла взять на дачу Клаву. Однажды ее уже взяли, и лучше
об этом не вспоминать.
Жена, уезжая, все твердила, что не может же она оста­
вить его одного с этим крокодилом-сфинксом-Нефертити
на руках, но он кричал в ответ, что он не инвалид и не бо­
жий одуванец и гости летом бывают редко, а спать в белые
ночи он все равно будет ложиться позже. Разумеется, при­
ходилось ложиться намного позже, потому что летнее вре­
мя и вообще как-то сдвигалось в сторону ночи, а профес­
сору вовсе не хотелось представать перед бывшими друзь­
ями-собачниками хозяином той самой кошмарной Клавы,
на сплетни о которой он малодушно кивал.
Первые несколько дней (вернее, ночей) прошли благо­
получно и радостно как для профессора, так и для Клавы.
И совсем она не брякалась около винного магазина, а
скромно семенила мимо, поцокивая изысканными черны­
ми лакированными коготками и вертя аккуратненькой, не­
разжиревшей попкой. Профессор даже подумал, что зять
с дочкой тоже наговаривают на бедную сучку. Но это оп­
роверг один алкаш, как-то среди ночи попросив у профес­
сора рубль. Рубля у профессора не было, было только три
рубля, которые он и дал.
— Ты добрый человек, — сказал алкаш, — и собачку
свою поишь. А дети твои — мелочатся. Собачка выпить
хочет, а они ее ну тянуть, ну тянуть... Живодеры.
Н-да. То Клава плохая, то дети твои — живодеры. Про­
фессор смолчал.
Но какую чудесную полуночную жизнь открыл он для
себя при помощи своей красавицы Клавы. Ночью,
под предлогом выгула собак, на собачьей площадке соби­
ралась молодежь. Не та молодежь, которую профессор знал
по университету, где преподавал, и по аудиториям, где чи­
тал лекции. Это была обычная, живая молодежь, молодежь
народа, молодежь толпы.

232

- Был там простой парень — атлет, приходивший всегда
со штангой, были девчонки-пэтэушницы, от вида которых
покраснели бы и обрушились и так-то нестойкие от дрях­
лости стены университета, были пэтэушницы, уже окон­
чившие свои ПТУ и работающие на тяжелых прядильных
и кожевенных фабриках, потому они успокоились и вы­
глядели вполне прилично.
И вот при этих-то людях находились самые разнооб­
разные собаки, зачастую беспородные, Бобики-Шмобики, Найды, Шарики и прочая собачья шушера.
В этой компании, молодых и непредвзятых, Клава про­
извела фурор. Все просто визжали, увидев ее, и радостно­
недоуменно вопрошали друг друга: «Такса?» И стерва Кла­
ва, вообще будто взявшаяся рассорить профессора со всем
светом, этих рук, тянувшихся, чтоб ее погладить, почемуто не тяпала. Может, ее останавливало то, что она гуляет
с любимым хозяином, а не с какими-то там наследниками?
Факт тот, что она вела себя вполне пристойно и ее даже
можно было спустить с поводка без опасения, что она зате­
ет очередную собачью склоку. То ли Клава была демократ­
ка, то ли, наоборот, считала дворняг ниже себя, но в скло­
ки с ними она не встревала.
Иногда в компанию молодежи затесывался какой-ни­
будь полупьяный суетливый человек со страстным поис­
ком в очах. Прежде чем высказать свою просьбу, такой лю­
битель поиска старался войти в компанию и поддержать
ведущийся там разговор. Однажды разговор был такой:
— Шкуры выделывал на шапки, а самих собак прода­
вал как мясо. И сам жрал!
— Во садюга!
— Во блин!
— Вобля!
Да, выражая самые іуманные чувства, молодежь эта вы­
ражалась именно так. И профессор прощал им это. Потому
что много знал. Потому что много видел. Он видел моло­
дежь этого же социального слоя на площадях Лондона, Ма­
дрида и Парижа. Там это были не ночи — это были праздни­
ки молодых, молодых любого цвета кожи и происхождения.
Как царственно двигались хохлатые, разноцветные дети
социальных подонков, нарекшие и себя «подонками»,

233

гремя унитазными цепочками, с ушами, проткнутыми бу­
лавками, как плевать они хотели на производимое ими
впечатление и как, однако, умудрялись не нарушать закон
и порядок, потому что генетически чувствовали границу
дозволенного и недозволенного. А здесь... Что ж... Небо
в алмазах бывает и для пасынков судьбы. Чахлые дети пе­
тербургских мостовых со своими любимыми монстрами
зоологического мира имели право просто... выражаться.
— А однажды он решил содрать шкуру с живой собаки,
потому что ему сказали, что так шкура не теряет блеска...
— Во блин!
— Вобля!
— Садюга! Да его бы...
— А может, и не садюга? — вдруг встрял похмельный
поисковик, дабы поддержать разговор.
— А кто же он, по-твоему? — грозно надвинулся на по­
исковика молодняк.
— Кто? Кто... Да кто... Кто же еще как не обыкновенный
собакоед?
Ответ был обескураживающе-наивен, алкавший найти
искомое не собирался острить, но толпа прямо-таки физи­
ологически, по-животному заржала, потому что черный
юмор — это тоже юмор. Пока остряк узнавал то, что ему бы­
ло надо, профессор подумал: да, эти дети не знают праздни­
ков Лондона и Парижа, как не знают, насколько просто ока­
заться обыкновенным собакоедом. На совести профессора
была парочка съеденных «гавчиков». Тогда, на Колыме.
Когда мир сомкнулся для него в три правила: не бойся,
не доверяй, не проси. Конечно, он мог соврать себе, что не
знал тогда, что он ест. Но привычка лгать себе старит и ис­
сушает мозг, а мозг был нужен профессору для работы.
А работа была нужна для жизни и счастья — много на нем
висело долгов, которые он должен был отдать, прежде чем
спокойно умереть, и отдавать долги — счастье, свобода, че­
стный порядок.
Рядом с компанией, в которую так спокойно вписался
профессор вместе со своей невыносимой Клавой, зачас­
тую собиралась другая. И зрительно, и звуково обе эти
компании были оформлены, на взгляд профессора, оди­
наково — и одеты, и «бля», «блин». Но у тех были поро­

234

дистые собаки и преимущественно именно той породы,
которую профессор не любил. А он не любил овчарок, хо­
тя прекрасно понимал, что это предрассудок. Ну разве ви­
новаты бедные животные, что человек научил их такой
подлости, как охотиться на другого человека? Но если
хоть раз в жизни в твою загрубевшую, но все же нежную
человеческую шею задышит розовый пламень языка ов­
чарки... И еще профессор знал, что кто-кто, а Клава уга­
дает его нелюбовь, а это значит — жди беды.
Компанию дворняг с компанией овчарок связывали
лишь алкаши, эти обыкновенные собакоеды, которых бес­
породная молодежь посылала с их надобностями к пород­
ной. Некоторых, слишком пьяных или слабых на вид,
предупреждали: «А ты лучше не ходи. Деньги возьмут
и морду набьют».
Иногда даже штангист, бросив на остальных свою штан­
гу, тащился молча за спиной алкающего к тем, другим.
Не надо было быть профессором, чтобы понять весь
этот расклад, хотя молодежь, стыдясь его, а может быть,
еще больше стыдясь элитарной Клавы, обо всех этих ве­
щах старалась говорить на жаргоне в надежде, что уж это­
го-то жаргона он не поймет. Они не знали, что все возмож­
ные сленги и жаргоны были его специальностью, что, мо­
жет быть, во всей стране он самый главный специалист по
этой отрасли русского языка. Он не понимал разве что
партийного жаргона, да и то потому, что запретил себе его
понимать. Ведь понять — значит простить. За себя, когда­
тошнего Ваньку Скобарька, взятого по доносу соперника
(ух, Клавдия, первая любовь), он бы еще простил, но не
мог простить за тех, кто научил его жить, думать и любить,
кто сделал из него «типичного профессора», как шептали
почтительно за его спиной. (Началась-то эта учеба с того,
что, несмотря ни на что, надо умываться и аккуратно но­
сить ватник.)
Типичный профессор? Да тут, глядишь, недалеко и до
высокого происхождения, которое ему тоже приписыва­
ли. А какое, к черту, происхождение? Дед по матери был
поп-расстрига, пьяница. Дед по отцу? Как утверждала ум­
ная и наглая прабабка Мелания, по своему обыкновению
куря табак и почитывая газетку, пращуром профессора по

235

отцу был Пушкин. А почему нет? Михайловское — десять
верст. Все Пушкин да Пушкин. Почему ж ребеночка на нет
го не списать? Странная для деревенщины была бабка. Бо­
ялись ее. Несмотря на наіулянного ребеночка, сватались
к ней наперебой, но она сидела у окна, читала газету и ку­
рила табак из глиняной трубки. В огороде у нее все росло
само собой, корова лоснилась сама собой, а коты ее, тоже
сами собой, умели разговаривать и укачивать маленьких
детей. И никто никогда не узнал — от кого родила Мела:
ния. Само получилось. А может, Пушкин? Профессор бы
не отказался.
Однажды белая ночь была особенно лихорадочной, дат
же цвет ее был нездоров — с желтоватым оттенком. День
был жарким, а к ночи стало душно — уж не собиралась ли
гроза? Наверное, на улицу профессор вышел позже обык­
новенного, а потому привычной компании он не увидел.
Только литой штангист тупо выжимал свою штангу, охал
и крякал скорей не от тяжести работы, а ради разнообра­
зия. Штангист был самым робким и молчаливым в своей
компании, говорил только тогда, когда к нему обращались,
а обращаться к нему, занятому своей железной дурой, бы­
ло неловко. Стоять с ним рядом молча и глазеть на него
тоже было неловко, а потому профессор медленно прошел
дальше, к тем, другим.
Тех тоже было немного, но они отхватили себе участок
собачьей площадки, где было больше удобств, там даже
скамейка стояла.
На скамейке сидели две девицы и два парня. Всем бы­
ло уже по двадцать четыре — двадцать пять, не совсем уж
зелень. Они радостно приняли и охотно обсудили Клаву,
попутно заметив и профессора. Спросили, почем нынче
таксы, чем Клава болела и сколько он отстегивал ветери­
нарам. Интерес ослабел, когда он сказал, что Клава — по­
дарок, ничем не болела, а с ветеринарами он вообще не
знаком.
Потом к их компании прибилось еще несколько чело­
век «чистых» и одна «нечистая» тень. Холеная девица,
упакованная в трещащие по швам джинсы, лениво сказа­
ла нечистой тени сквозь зубы:
— Три чирика.

236

— Побойтесь бога! В «справедливом» двадцатник,
а у меня только четвертной.
— Вот и подотрись своим четвертным, — сказала дев­
ка, — или езжай в свой «справедливый». У тебя есть пол­
тинник на тачку? А главное, посмотри на часы, чучело.
Как там с мостами?
После таких речей она опять оборотилась к профессору
и продолжала про чумку, про олимпийку, про родослов­
ные. Тень жаждущего то ли как-то стушевалась, то ли во­
обще исчезла. Остальные негромко переговаривались, и из
их словесного потока не исчезали слова «чирик», «штука»,
«полтинник», «новье», «поднялся», «опустили» и еще чтото такое же товарно-денежное.
По другой стороне узкого переулка, куда выходила эта
часть собачьей площадки, громко цокая подкованными
копытами, быстро шел какой-то молодой человек.
— Это он, — сказала холеная девка.
— Который? — лениво спросил кто-то из парней.
— Да тот мудак... Он сказал, что я даю пузыри по про­
колотым талонам.
Профессор почувствовал, что вся компания как-то подо­
бралась. Клава испуганно прижалась к ногам профессора.
— Эй, ты, козел! — негромко окрикнул прохожего
длинный, загорелый, по виду почти буржуазный молодой
человек.
В его интонации, в том, как произнес он отвратитель­
ное слово «козел», было что-то знакомое и страшное. Там,
где это слово употребляли только по назначению, должен
был последовать ответ:
— Ты отвечаешь за свой базар?
Но создавалось ощущение, что назвавший другого че­
ловека «козлом» знал те страшные правила, а получив­
ший оскорбление этих правил не знал. И потому недо­
уменно вступил в мирные, не годящиеся здесь разборки:
— Это ты мне, что ли?
«Беги, — подумал про себя профессор. — Не понима­
ешь речей этих людей — лучше беги». Но бежать, он это
чувствовал, было поздно и бесполезно.
— Конечно, — громко ответила на чей-то неслышный
вопрос девка.

237

И в мгновение ока тот, названный козлом, был окру­
жен и вытолкнут на середину мостовой. Еще миг — и он
лежал на асфальте, пытаясь для безопасности свернуть­
ся, принять позу эмбриона. А в воздухе замелькали пре­
красно обутые и тренированные ноги. Били будто по ар­
бузу — и звук был такой.
И тут профессор вспомнил, будто прозвучал клич бо­
евой трубы для старого коня: «Не бойся». Он бросился
к этой страшной свалке. Но он был стар, слаб. Разучился
напускать на себя необходимый кураж.
Тогда он метнулся к девицам. Нет, не к той, которая
всем этим явно заправляла, к другой. Но вторая с неуме­
ренной активностью второй скрипки и приживалки грубо
пихнула его в грудь:
— Заткнись, сука. Он оскорбил женщину.
О, как прозвучали эти слова! Будто в этих двух тварей
женского рода вселился сам дьявол, правивший кровавы­
ми турнирами. Они считали себя женщинами.
Как безумная, залилась, заполошно закудахтала Клава.
Бесшумные и страшные, разом, откуда-то с другого конца
площадки, возникли овчарки. Вместе с бесстрашной Кла­
вой профессор опять бросился туда, где били по уже раз­
битому, чавкающему алой влажностью арбузу. Кто-то не­
брежно лягнул ногой, и профессор упал. Клава мужествен­
но вцепилась в эту ногу. Возникла заминка. Пинали уже
в длинное, бронзовое тельце Клавы.
— Клава! — поднялся профессор.
И он увидел мента. Профессор не любил ментов. Ни­
чего с собой не мог поделать — он ненавидел ментов.
Но ведь теперь... Теперь — совсем другое дело. Менты —
это уже не конвой, не проводники овчарок. Это просто та­
кие же, как и он сам когда-то, скобарьки, деревенщины,
человеческие болванки.
Потом-то он понял, что сделал в своих мыслях од­
ну, но главную ошибку, именно ту, которую всегда де­
лали слишком долго просидевшие люди. Он вообразил
за те долгие годы, что где-то там есть воля и свобода.
Он вообразил, что лагерные законы — для лагеря,
а здесь, в миру, — другие законы. И здесь мент — друг
человека.

238

Когда он упал, получив удар в зубы уже от мента, он
сразу понял, как глубоко заблуждался.
— Маленькая, а цепкая, гадючка, — сказал мент, зано­
ся кованый сапог над Клавой.
Но ударить собаку ему не дали. Как нашкодившего ко­
тенка за шкирку, буквально за погоны поднял мента над
землей штангист. Поднял и швырнул. Улица враз опустела.
Потом профессор не помнит, что было. Очнулся у се­
бя дома, на диване. Над ним сидел штангист, баюкал Кла­
ву, приговаривал:
— Бить собаку, а? Сволочи. Бить собаку.
О том, что били человека, штангист как-то даже не по­
мнил. Вполне искренне. Клава была жива и даже в поряд­
ке. Только охрипла.
Потом, уже днем выходя на улицу, профессор все искал
в толпе лица тех. Вот похожее. Вот эта, загорелая и скри­
пящая джинсовыми ляжками тварь. А может, не она?
Не бойся, не доверяй, не проси, думал профессор.

Сюжет четвертый

НЕФОЧУ!
Написано журналистом Пашей
Ключ — «Ну воще...»
Ну воще... Ой, что это я, как в том анекдоте. Ну как же,
помните? У него, как у меня, спрашивают последнее сло­
во. Его к вышке приговорили, а он: «Ну воще...»
Да не хулиганю я. Вы тут три дня мне разборки, а я
чтоб строго по протоколу! Уж теперь я поговорю. Меня,
может, первый раз столько народу слушать будет. А то од­
ни менты да следаки. Я просто запутался. А речь у меня
была подготовлена.
Граждане судьи! Защитники! Полузащитники и напада... Чего, опять не так? Ладно! Судьи! Прокуроры! За­
щитник!
Начну с защитника. Против защитника я ничего не
имею, хотя слушать мне его стыдней даже было, чем про­
курора. Ты хороший человек, защитник. Я же знаю, что
ты задарма в эту бодягу вписался. Сеструха мне говорит:

239

«Дом продам, все продам». И покупатель был. На полдо­
ма. Нам же самим тоже где-то надо обитаться. Так нет же!
Несовершеннолетняя она, продать не может. С голоду
дохнуть может, а продать не может!
Ну ты защитник еще молодой, еще честный. А только
романтики у тебя полные штаны. За афганца, значит, за­
ступаешься? Полковых товарищей раскопал? А ты спро­
сил у меня, хочу я видеть полковых товарищей? Есть мне
что вспомнить такое хорошее, чтоб еще и после Афгана их
видеть? Ничего хорошего мы там вместе с ними не видели,
не делали и ничему не научились. И по гроб жизни я бы их
не видел. Как и они меня. Отметь, все мы парни неплохие.
Просто знаем кое-что, чего помнить не надо. Так что соп­
ли-вопли с афганскими друзьями я отрицаю. Категориче­
ски. Спасибо, ребята, что пришли, но предупреждаю: встре­
тимся на улице — не узнаю я вас.
И еще, защитник, я понимаю, конечно, ты не со зла,
но про мое — как ты там сказал? — криминальное, во-во,
окружение ты тоже зря. Ну угнал Васька молоковоз — так
он и получил свое. Он чист, как в бане. Ну скомуниздил Се­
режка палку колбасы — тоже общественность осудила. Так
что не надо мне такой защиты. Не фочу! Я бы и про себя мог
кое-что рассказать, и поняли бы вы, что я покруче своего
окружения буду. Но смолчим для ясности.
В общем, спасибо за защиту, но я и сам с усам. Я сам се­
бя защитю. От других — не фочу.
Дело как было? Пришел я, значит, с Афгана... Не, не с то­
го я. Дело с того началось, как я туда попал. Почему без ли­
рики? Это не лирика. Это, если хотите, начало того самого
бубнового интереса.
Батя у меня, значит, умер. Мать заболела. Сеструхе две­
надцать. А мне, значит, в армию. Ну, дядя мой, потерпев­
ший, значит, гражданин Гарусов, — он сами слышали кто.
Он, значит, честный завмаг. Он, значит, коммуняга с пяти
лет. И он, значит, Гарусов. Ну а если я скажу, что все это —
вранье? Если я скажу, что и фамилия его не Гарусов? Вот
вы все тут надо мной стебаетесь — гражданин Лагерев то,
гражданин Лагерев се. Конечно, вам приятно еще раз по­
казать, что раз уж я Лагерев, то это моя судьба. Сиди, Ла­
герев, в лагере — где ж тебе еще-то быть! А ваш потерпев­

240

ший не должен сидеть, потому что он — не Лагерев, а Гару­
сов. Ан фигушки. Он такой же Лагерев, только взял фами­
лию своей этой... тоже потерпевшей.
И вот у честного завмага — коммуняги — Гарусова все
схвачено. Любят его все — «до умру». За просто так. Его
сынка-спортсмена даже в армию не берут, а меня — по вы­
жженной равнине за метром метр.
Да вы у моего Васьки, такого-сякого-немазаного, спро­
сите, с кем вместе он тогда молоковоз угонял? Не будь
моего братанчика Гарусова, Васька бы тоже не условно
получил, а вполне безусловно. Ох, стучу я уже, вот до че­
го дошел. Не фочу, да стучу. Правда, за давностью... Про­
сти, Васька, они тогда и тебя заодно вытащили. Только,
врубись, тебя, а не Мишеньку паровозом поставили. Лад­
но. Замнем.
И вот бежит маманя к дяде Гарусову: сделай, своячок,
и моему белый билет. Она же, царство ей небесное, не
врубилась, что и так меня могла, пока болеет, от армии отмантулить. Хорошая женщина была, но темная. Бумаго­
мотальщица.
А что своячок? А он, вместо того чтоб сказать ей, куда
и какие бумаги написать, ну пужать ее: он у тебя без ар­
мии в тюрьму сядет, у него приводы были, у него дружок
Васька молоковоз угнал. Застращал — аж жуть! За свое­
го бы так боялся. Но как же! Он, видите ли, за меня. А я
что? Я путягу кончил и за полтора года честного, сестру­
хой клянусь, труда себе на горбатого заработал. Чего?
А, это... Это «Запорожец» так называется. Горбатый —
хоть и первая, но лучшая модель. Не новый он был, но бе­
гал! Ох бегал!
И тут, значит, повестка на дом мне приходит, ексельмоксель, явиться в райвоенкомат.
Я что? Я пошел. Раньше сядешь, раньше выйдешь. Гор­
батого продал в два раза дороже, чем купил, чтоб моим
мани оставить. Да не спекулировал. А руки у меня. Не то
чтоб золотые, но обе правые. Жестянщик я. И погорбатился на своего горбатого.
Ну а потом — Афган. Дядьке я написал, что Афган,
а матери — что просто полевая почта. Если б она тогда
узнала, то тогда бы и умерла. И вот отволок я свое, явился,

241

значит, не запылился. Ну, кореша собрались. Что там
и как. Все романтики хотят. По минному полю на танке.
Я их обрезал сразу. Об этом — не фочу.
А ребята подвыпили и говорят мне: благодари за Аф­
ган дядьку, у дядьки твоего все схвачено. Я аж посинел,
но не поверил. Он хоть и Гарусов, но родной брат моего
батяни. Тогда они приводят Ниночку. Ниночка, ты тут?
Не кинула меня? Вот скажи ты им всем, что тебе Гарусенок младший сказал? Когда я еще только повестку полу­
чил, братанчик уже знал, что это будет Афган. Я ж гово­
рю — у них все схвачено. Они, потерпевшие, всегда такие.
Вот по телеку тоже... у бедного официанта четыре видика
и тыщу кассетников в один раз скомуниздили. А бедную
девочку-овечку аж шешнадцать раз изнасиловали в один
день, и все разные люди. Я все молился, чтоб их не пойма­
ли, — в лагере, говорят, из насильников петухов делают.
И государство у нас все потерпевшее — кто что и в чем
только можно с родных заводов волокут. А чтоб не волок­
ли — наказать нас всех. Кого на пенсии наколоть, кого
в этих живодерных больницах угнобить.
Вот мать моя... Хорошо ей мальчонка операцию сделал,
все в порядке. Совсем молоденький мальчонка. А лярва са­
нитарка не захотела судно подать, а мать стыдливая была...
ну и встала. А ведь я этой санитарке отстегивал. Да, сказал
я ей. Да, пообещал. Она меня правильно поняла, в другой
поселок уехала. Говорил, что убью. Но не убил же. А вот
всяческого кайфа навек лишил. Уехала она, и след ее поте­
рялся. А дядя Гарусов сейчас возьми и разыщи ее. И смот­
рите, какая она вся из себя смелая сидит. Невинная и по­
терпевшая.
Да на фиг ты сдалась мне, корова размалеванная! Ес­
ли б ты еще застыдилась, поплакали б мы вместе — и
отпустил бы я тебя. Но стыдиться ты не можешь, ты
только боишься! Потому что ты — потерпевшая. А об по­
терпевших я рук не мараю. Не фочу! Свидетель обвине­
ния, это ж надо!
Ну а теперь, как вы говорите, по данному эпизоду...
Ну, умерла мать. Тут это воронье и слетелось. Мне ни до
чего было. Денег насбирал у своих этих... криминальных то­
варищей да и отдал Гарусовым. Чтоб поминки и все такое.

242

Не собирался и не замышлял, гражданин прокурор. Все рав­
но не верил, что дядя мне ворожит. С какой, думаю, стати?
Если я сам не такой, то как мог поверить, что у них виды на
меня имеются? Ну, не на меня, а на наш дом. А дом у нас
лучший в поселке. И опять же с сеструхой моей они—луч­
ше некуда. Верунчик, игрунчик, на колечко, на платьице по
госцене. А уж кто с моей сеструхой человек — душу за того
отдам.
Только на этой вашей разборке врубился я, что сестру­
ха-то — несовершеннолетняя и, значит, опекунов у нее —
вся кодла Гарусовых. Бубновый, значит, интерес. А тогда
я ничего не рюхнул — ни ухом ни рылом.
Баба Гарусова стол делала. Стол как стол, я к икре не
приручен, у меня от нее изжога. Мне все кажется вкусно
и все хорошо. Да и накирялся я, как бог с черепахой. Тут-то
ко мне соседки, материны подружки, и подходят. Надо ска­
зать, им я всегда верил. Простые они и такие же, как мать
моя была. И уж не помню кто, то ли тетя Маня, то ли тетя
Шура, мне и говорит: «Толян, глянь на стол». Ну глянул я.
Все как надо вроде. А они настырные. «Нет, ты глянь!» Че­
го глядеть? А они мне: «Посмотри, сколько куриц, и все ку­
рицы без ног». Ну, я сказку вспомнил. Говорю, наверное,
поджали ноги от испуга. А старушки меня в чуланчик. А в
чуланчике сумки Гарусовой. И там в мешках куричьи ноги,
куски мяса, рыба, бутылки.
Помутилось у меня в глазах. Схватил я то, что следак
так чудно называет: деревянный предмет с круглым утол­
щением на конце. Вот так номер! Так можно подумать,
что это киянка была. Это была толкушка, которой ягоды
на кисель толкут. Я не знаю, как толкушка по-научному
будет.
Ну взял я толкушку и учинил дебош. Ну у Гарусова на
лысине две занозы выковыряли.
А может, у меня в другом месте занозы. Но жалиться
не буду. Не потерпевший я. Ненавижу потерпевших!
Успокойся, Гарусов! Мстить не буду. Потому что не
фочу. Не фочу, понял?
Вопрос можно? Один только вопрос. Серега, как «Зе­
нит» вчера сыграл?

243

Сюжет пятый
СКАЗАЛ КОЧЕГАР КОЧЕГАРУ
Написано Травкиной
Ключ — любовь
Подруга моя философский окончила. Даже аспиранту­
ру. Умная такая. Но ум — он подводит. Глупость — это бо­
лее надежный ум. А она, Женя, книжку прочла. Ну, такую
книжку. Ну бывают такие книжки. Прочла — и соблазни­
лась. А это было кому-то поперек. То ли Марксу, то ли Ле­
нину, то ли парторгу.
И вот уж тысячу лет Женя — кочегар. Философское заня­
тие. Если б Сократу в свое время такая работенка откололась!
В кочегарке у Жени хорошо. Цветочки она развела, теле­
визор поставила, коечку такую откидную, как в вагоне.
Плитка, кипятильник, чаек, кофеек. Когда совсем мне не­
вмоготу делается, бегу я к Жене и сижу. Молчу. А что гово­
рить? О чем? О тряпках? Нету у нас тряпок. О сапогах? То­
же нету. О мужиках? Мужики есть, но какие-то... ну не та­
кие. Если мужик любит женщину без сапог и тряпок, если
он любит женщину-кочегара (я — тоже кочегар), то это во­
все и не мужик. Вернее, мужик, но не в том смысле. Он как
бы ребенок, у него эдипов комплекс. И нечего тут говорить.
Вот сидим мы. Чаек пьем. Женя жалуется мне на Со­
бакину, которая совсем ее достала, но это все равно что
молчать, история не новая.
— Ворвалась ко мне в три часа ночи, — говорит Женя
скучно, — легла на пол. Стала ногами стучать и вопить.
А у меня двор — колодец. Меня и так соседи ненавидят.
Мужу опять же рано вставать. Ну я ей и сказала. Собаки­
ной. А она сразу: «Ты меня предала, ты не друг, ты преда­
тельница». Говорит как пишет. Ну будто Иисус Христос
Иуду отчитывает.
— Да, — скучно отвечаю я. — А самое главное — Соба­
кину так и хочется предать. Нарывается, зараза.
— Пока она у меня ногами била и вопила, дочка ее на
лестнице спала, она ей ключи забыла оставить.
Сидим, пьем чай. Молчим. Скучно. И Собакину жал­
ко. Ее всегда на расстоянии жалко. А все же хорошо от нее
отдохнуть.

244

Вдруг с улицы шаги слышим. Идет, шаг печатает, буд­
то при каждом шаге давит кого-то. Ясно. Собакина.
— Сглазили, — Женя говорит. — Уж ты не уходи, а то
я одна-то...
Входит Собакина. Большая, сутулая, кудри дыбом, кру­
ги под глазами. В общем, монстр. Но не нам ее осуждать,
сами чуть пристойней. И ведь при всем при том есть в Со­
бакиной нечто такое, что в нас с Женей днем с огнем не
отыщется. Как и назвать-то это, я не знаю. У Феллини в нет
скольких фильмах есть такая баба — баба-гора, баба-туча,
баба-грех. Баба из порочных сновидений юных самцов.
В одной картине она там еще на пляже перед детьми пля­
шет. И подмигивает. Лицо тупое, неподвижное, подмиг­
нуть ей — труд великий.
По профессии Собакина тоже философ, с Женей вме­
сте училась. Работает на кафедре марксизма-ленинизма.
. — Я не могу больше жить, — говорит Собакина.
Она не может. А кто может? Как будто кто нас спраши­
вает, можем мы или не можем.
— Я не могу больше жить. Меня предали. Меня так
предали. Так предали! И кто? Кто?
Действительно, интересно узнать, кто же на этот раз ее
предал.
— А кто? — вялым хором говорим мы.
— Вы ее не знаете. Она у нас в институте английский
преподает. Фитюлька зеленая, соплей перешибешь. Ну
вроде тебя. — Она небрежно кивает на меня.
Я не обижаюсь. Это же Собакина. Я же ее подруга.
А подруга — это та, которой можно все сказать. Не толь­
ко горшком назвать, но и в печь поставить.
— Я вам, конечно, говорила про Вадима?
Не говорила, но это не имеет значения.
— Говорила! Говорила! — в ужасе орем мы.
— Я должна еще раз рассказать. Чтоб вы все поняли.
Мы с ним в белые ночи познакомились. Он с какой-то там
шел и меня увидел. Я на лавочке сидела. На Васильевском.
Мосты разведены. Он эту свою проводил и — ко мне. Сло­
во за слово. Притворяюсь обычной кухонной халдой, а по­
том вдруг раз — и по башке его. Что я философ. Это была
ошибка. Женя, ты понимаешь, что это была ошибка?

245

— Почему ошибка?
— Потому что мужики ненавидят умных и красивых
баб. Он же видел, что я красивая. Ну и хватит с него. А я
и ум свой выдала.
— Думаешь, так-таки и выдала? — невинно спрашива­
ет Женя.
— Ну конечно. Раз я философ, то тут все ясно. Насто­
рожился он. По-другому заговорил. Пошли ля-ля-тополя.
Понравиться хочет, петушится. Да если б я была такая, как
Селедкина...
— Кто такая Селедкина?
— А эта самая стерва. Она знаете что делает? Она как
выпьет — сразу мужику в ширинку лезет. А наутро с по­
хмелья говорит, что это я делала. Всегда с больной голо­
вы на здоровую. А я так не могу, вы же меня знаете. Я все­
гда была чистой и порядочной. Ну вы-то знаете? — В по­
рочно-наглых голубых глазах Собакиной стоят черные от
туши слезы.
И тут мы понимаем, что слезы-то настоящие. Хоть Со­
бакина и легко плачет, однако же плачет.
— И вот мы с ним стали встречаться. Он водолаз, Вадим-то. Женат там на какой-то дуре коммунальной, я для
него — свет в окне. Долго встречались мы, недели две. Но я
допустила ошибку. Сознаюсь, допустила. Я все о филосо­
фии, о литературе, о христианстве... Вы же меня знаете —
я всегда ввысь тянусь, а под ногами у себя ни черта не ви­
жу. А Вадим, он студент-заочник. В Литературном учится.
Он мне свои произведения показывал...
— А-а-а! — хором говорим мы с Женей, потому что
вспоминаем не столько Вадима, сколько его произве­
дения.
Одно, под названием «Вопль», начинается так: «А-а-ыу-у...», а кончается: «Ы-у-а-а-а». Между концом и началом
страниц сорок, и все в таком духе. А другое произведение
называется «Зараза». Оно начинается: «Вот зараза так за­
раза». Там речь о пляже, море, горах, любви, а в конце, в ито­
ге, — о триппере.
• — И вот переборщила я, девочки. Переборщила с вы­
соким. Ходим за ручку, как молоденькие, а больше — ни­
чего... Так я и не могла понять, почему это.

246

— Думается, я понимаю, — говорит Женя, — лечился
твой Вадим.
— От чего лечился?
— А ты его произведения читала? Вот от этого и ле­
чился.
— Ты думаешь? Какой подлец! Какой подлец! А я-то...
я-то... голову ломала. Главное, что кувалда моя в лагере
была, квартира свободна. А он у дверей мне ручку по­
жмет — и привет.
— Ну если ему нельзя было по болезни, то вовсе он не
подлец, — защитила Вадима Женя.
— А я говорю — подлец! Это я сегодня узнала. Утром.
Подлец! Подлец! Подлец!
— А что было утром-то?
— Ты лучше спроси, что было вечером и ночью! Ты это
у меня спроси. Вот спроси, спроси, и уж я тебе отвечу, —
зловеще пообещала Собакина.
— Ну и что было?
— А то было, что задышал он. Задышал! Да еще как!
А моя кувалда из лагеря приехала. Что делать?
Действительно, что Собакиной делать?
— Звоню я Селедкиной. У этой суки и квартира трех­
комнатная, И все. А муж в Израиль уехал. Она тоже соби­
ралась, да ее мамаша не отпустила. Мамаша у нее патриот­
ка и коммунистка. Селедкина нового закона ждала, а с му­
жем развелась фиктивно. Вот к ней я и позвонила. Ну она
вечером в кино пошла, а нам ключ оставила. Вадим буты­
лочку купил, но пили мы уже в постели. Сами понимаете.
Ну, скажу я вам, девочки...
Мы не хотели, чтоб она сказала. Мы знали, что она
в таких случаях говорит. Но она говорила, а мы слуша­
ли. Мы же друзья, то есть подруги. А подругам надо
обязательно рассказать все подробности. Выдать точ­
нейшую географию любимого тела, способы любви,
количество и качество. Собакина забыла даже, что Ва­
дим подлец. Слушая Собакину, я уныло спрашивала
себя: неужели и я занимаюсь такой пакостью? А Женя
потом сказала мне, что про монастырь думала, бабуш­
кой стать мечтала, чтоб никогда уже на Собакину не
реагировать.

247

— Вот я расскажу так уж расскажу, верно? Меня бабы
обожают слушать, — хвалилась Собакина. — Ну вот... Да,
еще!!! Забыла... А он когда это начинает...
Женя со стуком уронила чайник. Я хотела бежать,
но была застигнута уже у двери взглядом Жени, молящим
о помощи.
— Ладно, это частности, — оборвала себя Собакина. —
А потом мы вылезли из постели, и Селедкина является. Се­
ли выпивать. У нее целый бар разных напитков. Мне бы,
дуре, сразу сообразить... Уж как она кокетничала, как изги­
лялась. Но я ее штучки знаю. Я между нею и Вадимом села.
Чтоб она руки не распускала. А для верности сама туда ру­
ку положила, куда она обычно свои грабли тянет. А потом
мы с Вадимом опять в койку. Ну, скажу я вам, девочки.
Я знаю, все любят меня слушать... Мне бабы так и говорят:
ты прямо как соловей поешь. Когда он в четвертый раз...
Тут, слава богу, пришел начальник Жени, проверил что
надо, чайку выпил и ушел.
— Когда в четвертый раз...
— Короче! — взмолились мы.
— Да, да, да... что это я... Он ведь такой подлец оказал­
ся... Уснула я. Просыпаюсь — его нет. Опять заснула. Про­
снулась уже поздно утром. Его нет. Выхожу. Они с Селедкиной на кухне сидят. Чинно так опохмеляются. Ну до
чего же мне смешно стало! Чинность их! Я к нему на
колени — хлоп. А он меня сдвигает. Вот сдвигает и сдви­
гает! Ну я сдвинулась. Тем более что они мне не налива­
ют, самой пришлось встать и налить. А Селедкина и гово­
рит: «Выпей за нас с Вадиком. Мы решили пожениться».
Ну вы меня знаете. Я сказала им: «Желаю счастья». Так я
им и сказала. Но Бог правду видит. Ох видит. И пускай
они сейчас там смеются надо мной, пускай издеваются...
Водолаз! Графоман! Сексуальный маньяк! А я что... Я уже
решила. У нас в институте в лаборатории... есть верное
средство.
Она плакала, и ее было жалко, вот ведь что. Жалко
хотя бы потому, что не было у нее умишка хотя бы про­
молчать, не рассказать всего, что она рассказала. Она бы­
ла нормальная, честная шлюха. Она была простодушна
в своей борьбе за самца. Она была извечный типаж содом­

248

ской блудницы, такую, как она, Феллини снимал. А уж
это точный мастер, он знал, что делает.
Но как бы удивился Феллини, узнав, что такая зной­
ная женщина на кафедре марксизма-ленинизма работает.
От этой мысли я не могла не ухмыльнуться, но Женя
посмотрела на меня довольно злобно.
С брезгливым состраданием мы напоили Собакину ва­
лерьянкой и накормили тазепамом. Женя откинула свою
вагонную полку, уложила Собакину спать. Та и заснула,
бедняга.
— Что ты ухмыляешься? — зло прошипела мне Же­
ня. — Ты небось думаешь, что это только с Собакиной
могло случиться? Не с тобой, да?
- Признаться, я так и думала. Но после Жениных слов
задумалась. И кое-что кое-где кое-когда...
— Хочешь, я расскажу тебе про женщину — верх при­
личия? — спросила Женя.
Женины рассказы я люблю. Уж они к чему-нибудь да
сводятся.
— Вот, значит, как было дело... Представь себе тридца­
тилетнюю даму из лучшего круга. Все у дамы есть — муж,
ребенок, даже шуба. Настоящая шуба. И лишь она одна
о себе знает что-то такое, из чего получается, что ни черта
у нее нет по-настоящему. Ну, положим, она знает, что му­
жа теряет... Заметь, муж ее любит и она его любит. Она точ­
но знает, что это так, однако... Ты понимаешь, что нужно
тридцатилетнему мужику? И она это понимает, однако от­
ветить на его чувства в должной мере не может. Любя его.
То у нее ребенок болен, то квартплата не плачена, то теле­
фон отрезают, то в вытрезвитель за мужа надо платить.
Нет, он не вульгарный пьяница. Он поэт. А это значит: вы­
пил на грош — на рубль дебош. И вокруг масса людей, осо­
бенно баб. Разного калибра и фасона. И все бабы видят, что
она чего-то мужу недодает. Они б это видели даже в том
случае, если б она чрезмерно давала. Еще когда они одни,
на даче там или где, она кое-как справляется. А так... Пред­
ставь, в двенадцать она свалилась без задних ног, а в час он
является. Хорошо, если один. Он хочет с ней поговорить.
Или немножко любви и ласки. Может быть, она хотела это­
го два часа назад, но тут — хоть убей ее. Не может. Холодна,

249

как в стужу винегрет. Так холодна, что сама за себя боит­
ся — была же нормальная. А дело все в том, что, ко всему
прочему, доверие ее к мужу тоже подорвано. Чужими ду­
хами от него пахнет, чужой тон в его речах звучит. А она
женщина несовременная. И есть ли в этом плане современ­
ные женщины? И хочется ей сказать ему стихами Шекс­
пира: уж если и разлюбишь — так теперь. Мало того — она
про себя ему другую, из этих меценаток-прихлебательниц,
подыскивает. Чтоб с рук на руки. И остаться с ребенком,
воспитывать его в покое и без нервотрепки.
Муж, разумеется, выбирает самую худшую. Самую на­
глую, самую глупую и даже внешне самую некрасивую.
Женщина понимает, что нужно спасать его. Не столько
себя и свою семью, сколько его. И ее и его родители тоже
это понимают. Увозят ребенка на все лето, деньжат подки­
дывают. Вроде чуть-чуть руки ей развязали. Она приводит
себя в порядок и готова к труду и обороне. Однако поздно...
поезд ушел. Он уже даже в час ночи домой не является.
Ну ты знаешь, наверное, как по ночам мы слушаем ша­
ги. На улице, на лестнице... Какая дверь хлопнула. Вот
входная. Вот лифт. Вот у соседей внизу. Вот у соседей на­
верху. Ты спать хотела? Спи! А она не спит.
И телефонные звонки прекратились. Мужа в ее доме
уже никто не ищет. Значит, все знают, что в другом месте
его надо искать.
Впервые в жизни она принимает снотворное. Спит
с непривычки часов двенадцать. Спит, сознавая, что надо
проснуться.
И вот утром... конечно же утром, раз ей это запомнилось,
снится ей сон. (А снов ей давно не снится, разве ужасы ка­
кие иногда.) И вот снится ей сон. Наверное, сексуальный.
Нет, во сне все чисто, но все же — любовь! Во сне есть цвет,
есть чистая бескрайняя вода и есть Он. Видимо, из-за кре­
пости снотворного сна ей снится не муж и вообще не то,
что сегодня. А то, что давно прошло. Снится мальчик: ее
первая любовь. Первая любовь у нее, как у всех: ни ответу
ни привету. Он — самый красивый и любимый, она — пу­
гало огородное. Надо сказать, что женщина она красивая,
хоть в юности делалось все возможное для того, чтоб она
чувствовала себя уродкой. Как она за ним тогда ни гоня­

250

лась,.как ни выслеживала, каких писем ни писала — все ми­
мо. Но снился он ей, надо сказать, часто. Потом перестал,
потому что ей вообще сны сниться перестали. И вот опять.
Как избавление от мужа, от возраста. (Тридцать лет труд­
нее пережить, чем сорок.)
А может, думает она, я одного его и любила? А муж —
так, время строить семью пришло.
Там, давно, в первой любви не было ни счетов, ни обя­
зательств, ни забот. Все простодушно, откровенно, чисто.
И вообще, этот Толик был хороший, присмотренный
мальчик. Мама-папа, бабушки-дедушки. Все нравствен­
но, много запретов у Толика. Сейчас, когда почти пятна­
дцать лет прошло, ей кажется, что, несмотря на скромность
Толика, на его обыкновение краснеть от любой чепухи,
шарахаться от чьей-то вульгарности, был-он втайне чело­
веком сильного, взрывного темперамента. Потому и крас­
нел, потому и глаза отводил, что боялся взорваться. Хоть
внешне он так, не мальчик был, а цветок. Много она о То­
лике думала.
И вдруг проснулся телефон.
Как бежала она, надеясь услышать знакомые косвен­
ные извинения мужа.
Но это был не муж. Это была школьная подруга Зинка
Шуклова. И затрещала, и затрещала. Суть сводилась к то­
му, что девицы их бывшего класса собираются устроить
встречу. Нашей героине это не было нужно, потому что ни
с кем она не была дружна, среди одноклассниц слыла не
только уродиной, но и дурой, которую не звали на вечерин­
ки, не посвящали в тайны, а проще сказать — презирали,
как только и могут презирать юные девицы ну абсолютно
во всем бездарную подругу.
Сейчас она понимает, что, несмотря на культовскую бес­
человечность той школы, несмотря на раздельное воспита­
ние, ее подружки довольно смело распоряжались своей
юностью и девственностью. Она догадывается, что твори­
лось после балов в суворовском училище или в мужской
школе по окрестным параднякам. Тогда же она ни о чем не
догадывалась, а лишь чувствовала, что они ее из своего хо­
ровода исключили. И вот встречаться с ними? Зачем? Но
тут Зинка добавила:

251

— Конечно, это никому и на фиг не надо, но мальчиш­
ки из соседней школы... Ты помнишь кого-нибудь? Ну,
Толика ты должна помнить...
— Какого Толика?
— Во дает! Она и Толика не помнит! Тогда уж не знаю,
как и объяснить. В общем, будут и мужики. И Толик. Ес­
ли пойдешь — давай десятку.
Толик, Толик, Толик. Сон о Толике. Исчезновение му­
жа. Толик. Толик. Сама судьба.
— Ладно, десятку я дам... А пойду ли... это уж как по­
лучится.
Разумеется, она пошла. Оделась как только могла кра­
сивее, надушилась, накрасилась. Ей казалось, что делает
она это напрасно — с какой стати одноклассницы вспом­
нят ее, примут через столько лет в свою компанию? Того,
что произошло, она не ожидала. Очевидно, дело было
в том, что тетки-одноклассницы как-то общались, встреча­
лись, успели друг другу осточертеть. Слишком рано раз­
вившиеся, они слишком рано и отцвели. Даже те, у кого
вроде бы было высшее образование и пристойное место ра­
боты, выглядели как-то занюханно, провинциально, что
ли? А чего, собственно, ждать, если жизнь была так с ними
сурова. Наша героиня, несмотря на все свои тяготы, жила
чем-то еще, кроме стирок-уборок. Все-таки книги, которые
она предпочитала всему на свете, походы на просмотры
в Дом кино и в театры. Да и свекровь ей попалась умная,
учила: если перед тобой стоит дилемма вытереть в тысяч­
ный раз пыль или почитать умную книгу, пусть тоже в ты­
сячный раз, — выбери книгу.
Свекровь же научила ее делать по дому только самое
необходимое, готовить сытно, но без затей. И как наша ге­
роиня ни была измотана бытом, а все же гораздо меньше,
чем ее сверстницы.
И вот она появилась среди бывших одноклассниц как
бы на новенького.
Да, между собой у них были счеты, они по-детски бо­
ролись за первенство, но именно поэтому в тот вечер вы­
брали ее. Чтоб никому не обидно. Надо сказать, что они
прекрасно знали, чья она жена, какое учебное заведение
окончила и т. д. И память-то у них была какая-то провин­

252

циальная — досконально знать и помнить все, что было
тысячу лет назад, как будто после окончания школы ни­
кто не предложил их мозгу другой работенки.
Вот так она предстала перед ними на том вечере.
«...Ужель та самая Татьяна?»
Толика она увидела сразу, как вошла. Знакомясь с дру­
гими мужчинами, заодно познакомилась и с ним. От не­
ловкости.
— Вы меня не помните? — обиделся Толик.
— Толик... кажется. — У нее получилось высокомерно.
Никто здесь не собирался даром терять время. Быст­
ренько воссоединились когдатошние парочки (они, оказы­
вается, были), быстренько хлопнули по первой, по второй.
Чтоб начать танцы. Тоже быстренько. Судя по лицам пар­
ных окружающих, все говорили об одном: вот если бы вме­
сто моего негодяя был ты...
Не хочется лирики. Скажу лишь, что все, восторгаясь
Толиком, не очень-то на него претендовали. Трезвые были
бабы, практичные. Он же был чуток, все понимал, с каж­
дой танцевал по разу, не лапал никого, не обжимал.
Она ждала своей очереди. Вот Толик подошел и к ней.
— Ну, здравствуй, — сказал он, будто недавно снив­
шийся ей сон снился и ему, а вернее, все это было, а не
снилось.
Какая-то развязность, почти вульгарность, прослушива­
лись в его тоне, но она не обратила на это внимания. В кон­
це концов, чего она от него хотела? Чтоб он оставался на­
веки тем убегающим мальчиком? Тем молчаливым, сму­
щенным, скрепя зубы удерживающим в тайне что-то,
неведомое другим, а может, и ему самому?
Она подумала, что у Толика скорей всего плохая жена.
Это чувствовалось по нему точно так же, как раньше чув­
ствовались благородные родители. Когда же Толик ска­
зал ей, что он — моряк загранплавания, ей все стало ясно.
Моряку загранплавания, да еще такому красивому, труд­
но найти хорошую жену. Так же как поэту. Потому что не
они выбирают — их выбирают. (Она пожалела мужа, ко­
торый теперь, став поэтом, в общем-то любя ее, жену, все
равно обречен ее оставить ради какой-нибудь снобки-кикиморы, которая, будь у нее мозгов даже вдвое больше,

253

не смогла бы себе и представить, что же такое на самом
деле поэт.)
Толик легко сообщил, что с женой он в разводе.
— А какая она была у тебя?
— Ну, знаешь, такая: «Эти конфеты я не ем, я ем толь­
ко шоколадные», — смешно передразнил он.
Коротко и ясно. Тип представал узнаваемым. (Но вот
она не подумала тогда, зачем он вообще затеял разговор
о жене, какая б она ни была.) Раньше в Толике было всетаки какое-то милое великодушие юности: как бы ни жи­
ли вы, какая бы мелочовка, какие бы шашни вас ни зани­
мали, я буду жить иначе. Вот вам. Иначе. А теперь, она
чувствовала, и он... И он потерпел урон.
Однако же он многое помнил. Помнил ее письма.
— А что, другие тебе не писали? — спросила она.
— Ну если б они умели писать... Я помню только грам­
матические ошибки, но забыл их имена.
Как хочется дать совет всем разумным или хотя бы уме­
ющим чувствовать женщинам: не пишите писем. Ум или
сердце подскажут вам в момент написания, как приподнять
свой предмет, как внушить ему веру в себя. Вы сделаете его
красивым и благородным, вы дадите ему шанс, но... Но не
дай бог, если он явится к вам через тыщу лет с вашим пись­
мом в зубах и потребует от вас, чтоб вы восприняли его та­
ким, как сочинили когда-то. Не от себя он потребует, от вас...
Наша дама умела приподнимать мужчин, она была здо­
рова и полноценна, а потому не могла обойтись без про­
тивоположного пола, она была достаточно умна, чтоб не
выдумывать «этих мерзавцев мужиков», которые якобы
враги женщин.
— Я два дня назад перечитывал их...
(Уж не потому ли приснился мне, подумала она.)
Разумеется, он пошел ее провожать. Не пошел, повез.
Он был на машине. Ехать было всего лишь два квартала.
О, если бы он вез ее через весь город, она бы по манере ез­
ды узнала, что он теперь за человек. Но вот вопрос — хо­
тела ли она знать?
Окна ее квартиры были мертвы. Да даже если бы она
и увидела в них свет — все равно позвала бы Толика в гос­
ти. В конце концов, у мужа, будь он дома, хватило бы ума

254

достойно принять ее приятеля или хотя бы промолчать.
(Она погрустила о том периоде, когда муж был ревнив.)
За свое жилье она не стыдилась. От родителей остались
хорошие старинные вещи, паркет она натерла, пыль вытер­
та. В доме было много хороших картин и книг. Была и вы­
пивка. Самая вульгарная водка из бабушкиного графинчи­
ка казалась напитком богов.
Толик не кривлялся. Хорошо и красиво пил, не пьянея
противно, но только приятно растормаживаясь.
Ей уже было ясно, что сегодня Толик останется с ней.
Все предыдущие события приготовили ее к этому, а тепе­
решний разговор с Толиком делал близкое будущее не­
пременным.
Впрочем, Толик был нервен. Ходил по комнатам, вы­
глядывал в окна.
А тут вдруг раздался междугородный звонок. Это был
муж. Он сообщил ей как само собой разумеющееся, что
он находится в Тбилиси...
Новостей и эмоций на сегодняшний день было много­
вато, да и водка из бабушкиного графинчика была крепка.
Она расплакалась. Толик подбежал к ней, обнял. По­
сле объятий мужа любые другие казались ей непривыч­
ными, неуютными какими-то. Она, как-то сама того не
ощущая, все же предпочитала поговорить с Толиком, оче­
ловечить словами то, что должно было произойти. Но тут
же поняла, что и это зря. Муж, в отличие от Толика, был
умен. И красив, вот ведь что. За эти годы резко измени­
лись ее взгляды на красоту, и Толиковы большие честные
глаза с густыми ресницами не казались ей уже эталоном.
И его спортивная фиіура тоже.
Муж был близорукий увалень, то монстр, то лорд,
то хамло, то сама интеллигентность. И все это — не напо­
каз. И только такие ей теперь нравились.
А Толик в чем-то врал. И как он мог не врать, силою
обстоятельств как бы вынужденный обнимать совсем чу­
жую ему женщину.
И сделал он еще какой-то совсем фальшивый шаг,
сорвав с себя пиджак и галстук и бросив галстук в одну
сторону, а пиджак в другую. (Он и не заметил, как из кар­
мана его пиджака вывалилось колечко. Золотое. Обру-

255

чальное.) Но и сам по себе жест рубахи-парня был очень
противным.
Эту женщину так еще никто не обманывал. Не был ей
знаком мир модных в ту пору танцев или домов отдыха,
где все холостые. На кого, собираясь на встречу с друзья­
ми детства, налаживал он свою наживку? Бедный То­
лик — неужели просто так на него не клюют?
Женщина, скрепя зубы, почувствовала, что все равно до­
ведет сегодняшнюю игру до конца. Нет, она не посмеется
над Толиком, не выведет его на чистую воду, но и крутить
динамо тоже не будет. Пусть будет, что будет.
Толик то стискивал ее в преувеличенно-крепких объ­
ятиях, то бежал к окну, стоял у окна, курил, якобы при­
ходя в себя.
Ее вдруг осенило — да он же романтик. Он же Хэмингуэй с Ремарком пополам. Он же... А может, просто им­
потент.
Но и это оказалось не так.
На самом деле вся его неврастения была неврастенией
определенного типа машиновладельца. Он не считал нуж­
ным тратиться на женщину до конца, он не мог забыть
и своих интересов. Вот откуда вся неправда, вся несобран­
ность его поведения. Бедный Толик!
— Ты плохо поставил машину? — спросила она. — Не
видно как следует?
— В общем, да... — потупился он. — Давай спустимся
и перегоним ее под твои окна. Я же не знал, какие.
Они спустились. Сели в машину.
А остальное она забыла или не хочет помнить со всеми
подробностями.
Когда они поставили машину, он пересел к ней на
заднее сиденье.
— Посидим?
— Ну посидим...
А дальше... И откуда что берется. Какие страсти, ока­
зывается, бушевали в этом человеке. Нет, он не был ро­
мантиком и не был импотентом. В своей машине он, ока­
зывается, знал, как действовать. Зачем-то он насиловал
ее, будто только такой способ физической любви и знал.
И еще он знал свою машину — как в ней разместиться,

256

как совершить свой мерзкий акт. Женщина поняла, что
другой формы физического общения он не знает. Что он
привык так. Все было отработано.
И тут их осветили.
Два мента с фонариками.
Не буду рассказывать, как их схватили, как их волок­
ли. Она была женщина сильная, рванулась от причитав­
шегося ей мента, уложив его, бедного, от неожиданности
на асфальт. Толик же даже сопротивляться не стал.
Так, со спущенными штанами, его и уволокли.
Она удрала, поплутав по проходным, вернулась к себе.
Увидела пиджак, галстук Толика, кольцо.
Потом налила себе бокал водки (все, что осталось), зал­
пом выпила и стала хохотать.
Когда вернулся муж, пытавшийся за наглостью скрыть
свой стыд, свою вину перед ней, она отчетливо рассказала
ему о том, что с ней случилось.
О нет, она не уповала на лирику и романтику, она с са­
дистским наслаждением описала сцену в машине, Толи­
ка со спадающими портками, ментов.
Год или даже чуть больше муж вел себя с ней как с боль­
ной. Кончились шлюхи и пьянки. За это время он написал
лучшую свою поэму. Он забыл о той твари, которую выбрал
было из своих меценаток-прихлебательниц. А потом при­
шел новый успех, появилась новая пассия... Эта, новая,
не была настолько безобразной, как предыдущая. Жена пре­
кратила борьбу, хотя была уверена, что сдалась тогда уже,
в машине с Толиком. Когда Толик пришел за своими веща­
ми, она их ему передала не открывая двери, через цепочку.
А теперь, дорогая моя, скажи, чем эта история лучше,
чем история Собакиной?
Я молчала, подавленная. Дело в том, что пока Женя рас­
сказывала, я вспомнила несколько аналогичных историй.
— Я... А как она, эта дама, сейчас? — спросила я.
— Сейчас эта дама сидит рядом с тобой и счастлива,
что кому-то об этом рассказала.
— Так это ты...
- Да. Я.
Все вопросы, возникшие у меня по ходу рассказа Же­
ни, тут же отпали. А хотела я узнать, действительно ли
9

А. Драбкина

257

умна, действительно ли красива была ее героиня, с чьих
слов Женя знает эту историю, так ли оценен ее муж. Но я
знала всех участников. И первого мужа Жени — тоже. Да,
именно так все и было, раз уж имело несчастье быть.
А главное, было все так, как оно вообще бывает. Как оно
бывало и у меня тоже.
— Господи, как жалко мне твоего первого мужа, твоей
первой семьи... Ведь он и сейчас не может без тебя обхо­
диться...
— Может. Не волнуйся за него. Другое дело, что не хочет.
Но я знала тысячу других семей, я знала мильён людей, ко­
торым нельзя было расходиться, но эта жизнь так тяжела,
так подла... Мы все испорчены. Мы недоверчивы, подозри­
тельны, мы изначально не верим в счастье. Счастье у нас —
это жуткая нервотрепка. Лучше без счастья, лучше в нище­
те, чем хуже — тем лучше. Мне стало легче жить оттого, что
в магазинах ни черта нет. Купила кусок мяса (а по всей стра­
не и этого нет) — и гуляй. Жизнь становится все проще, все
безнапряжней. Когда останется один хлеб — будет совсем
легко. Мечта философа. Философский минимум. А если лю­
ди не философы — пусть страдают. Вон как дура Собакина.
Впрочем, Собакина хоть и страдала, но не по Вадиму.
У нее быстро проходит. Зато с работы выперли. Но вско­
ре взяли на другую — с большим окладом. Но тут появил­
ся Пал Палыч. Потом Геннадий. Потом Эдик.
Потом, не прошло и года, Собакина привела к Жене
в кочегарку весьма симпатичную дамочку и радостно пред­
ставила ее как Селедкину, свою лучшую подругу.
У Селедкиной было горе — муж ее, Вадим, подлый водо­
лаз и графоман, потребовал развода и размена квартиры. Он
соединялся со своей первой супругой и за счет Селедкиной
хотел улучшить жилищные условия своей первой семьи.
А еще через несколько месяцев мы с Женей присутство­
вали на суде, где судили Селедкину с Собакиной. В при­
сутствии свидетелей Селедкина и Собакина побили Вади­
ма и его жену, когда те привели людей, желавших осмот­
реть квартиру Селедкиной в целях обмена.
На суде звучали страшные слова, ужасные медицин­
ские термины, которые в просторечии означают «царапи­
на» или «синяк».

258

В кулуарах партийно-патриотическая мать Селедкиной вопила, что отрекается от дочери.
Селедкина с Собакиной получили по два года условно.
Что ж, это было еще хорошо. Очень даже хорошо. Мы
ждали худшего.

Сюжет шестой

СЛОВА
Написано Наиной Гинзбург
Ключ — «Шестьсот секунд»
— Нет, ты посмотри, что эта дрянь пишет! — ворвалась
к подруге Алке подруга Люся и прямо с порога швырнула
той объемистое письмо.
Алка молча, хладнокровно прошла на кухню. Люся по­
бежала за ней. Дом Алки бывал только в двух ипостасях:
либо в состоянии лютого бардака, либо в состоянии ав­
ральной генеральной уборки. Сейчас был бардак. Видимо,
Алка пребывала в депрессии. Она прямо с ногами, обуты­
ми почему-то в резиновые сапоги, взгромоздилась на стул
и застыла, как сутулая ворона на какой-нибудь страшной
батальной картине.
Как ни была Люся возбуждена, она все же достала из
сумочки кусок полиэтилена, постелила его на другой стул
и только потом села.
— Посмотри, что она ему пишет! — всхлипнула Люся.
— Моему бы кто написал, — с мрачной мечтательнос­
тью Простонала Алка.
— И что бы ты сделала? Что бы ты сделала?
— А я бы имущество пополам и ребенка об пол!
— Ну уж тебе грех на своего жаловаться! — укорила
подругу Люся.
— Было б за что — вообще бы убила, — припечатала
Алка. И воодушевилась: — Не за что! Ха! Да ты посмот­
ри, что тут творится!
— Я вижу только, что ты в сапогах сидишь на стуле.
Я к тебе в гости надеваю что похуже.
— Так он же довел меня! Довел! Довел! Достал! Я в са­
погах сижу на стуле! А он в сапогах спит!

259

— Ты пепел стряхиваешь в блюдце, а пепельниц у те­
бя миллион!
— А он стряхивает пепел на пол! Хуже того — в такие
места, откуда его не вымести! Посмотри на эту выстав­
ку. — Алка широким жестом повела окрест.
На столах, столиках, шкафчиках, полочках стояли
(именно стояли, как солдатики) недокуренные «беломорины». Возле каждой — обгорелые спичечки, бумажечки,
гаечки, проволочки и многое другое.
— А занавески? Ты-то знаешь, что я выстрадала эти за­
навески! Посмотри на них!
Люся посмотрела. Было ясно, что занавесками выти­
рали руки. Вернее, этими занавесками оттирали руки от
мазута.
— Да, я опустилась, — сказала Алка, любившая каять­
ся. — Опустилась донельзя. Я не люблю солнечную пого­
ду. Я против весны! Я вся в пятнах, в пуху и в перьях.
Я гопница. Мне стыдно встречать знакомых. Особенно
бывших моих пионеров.
— Да уж спились и состарились давно все твои пионе­
ры, — утешала Люся подругу.
— Но они узнают меня. Рубль просят...
Подруги помолчали.
— И все равно у меня хуже, — сказала Люся, решитель­
но тряхнув головой. — Вот вчера... Были гости. Марья Ва­
сильевна, Галя, Светка с Зямкой. А он раскинул руки и не
пускает их. В коридор не пускает. Чтоб разувались на ле­
стнице и не попортили его циклевку. Светка тогда и гово­
рит: «Или уж пол, или друзья». А он ей знаешь что на это?
А вы, говорит, не мои друзья. А что было, когда Алла Се­
меновна подложила под себя его подушечку? Ну, знаешь,
у нас на диване такая валяется. Алле Семеновне было низ­
ко сидеть, вот она и подложила. Как он вопил! Я, говорит,
сплю на этой подушечке, лицом, а вы садитесь тем местом,
из которого... Ужас! Все сразу представили картинку, как
Алла Семеновна... Борис Иваныч сразу домой заторопил­
ся, Аллу за собой тянет.
— Хор-рошо, хор-рошо, — зловеще прокаркала Алка.
— Чего хорошего?
— Так вот пусть она его и забирает! Та, которая пишет.

260

— Но она же клевещет!!! Она пишет, что я держу его
в черном теле, что я превратила его в идиота и урода. Что
мне, наверное, деньги его нужны. Ты-то знаешь, что я за­
рабатываю в два раза больше, чем он, да и алиментов не
плачу, а даже, наоборот, получаю! У нее выходит, что я та­
кая дрянь...
— Я бы на твоем месте не стала ее разубеждать. Пусть
себе думает, что он у тебя Крез. Сведет со двора, узнает
правду — а поезд ушел.
— Жалко мне его, — вдруг тихо и грустно сказала Люся.
— Жалко, — так же серьезно согласилась Алка, кото­
рая в принципе была добра. — Жалко. Не такой уж он
у тебя... Ведь кроме тебя его, пожалуй, никто и не потер­
пит. Обдерут его как липку. Слопают...
— Его и со мной пытаются слопать. Бывшая-то его
опять два доноса написала. Один в жилконтору, а другой
на службу. За то, что он девочку у школы подстерегает
и фрукты ей носит... Отравить или что там хочет еще...
— Не хотела я тебе говорить, — протянула Алка, — ну да
уж скажу. Видела я его с девчонкой. Ты же знаешь, я люб­
лю детей... Но эта... Попались они мне навстречу. Ну я сду­
ру и поздоровалась. А она его как ударит ногой по лодыж­
ке. И пакет с мандаринами — на грязный асфальт. Личико
как у крысы. Злобное.
— Да знаю я все это! — отмахнулась Люся. — Но как
сказать ему, чтоб не ходил? Ведь никого у него нет — ни
родителей, никого. Девчонка да я. И всем он не нравится.
Ну прямо всем.
— Мне нравится, — утешила подругу Алка. — И мое­
му нравится. Он всегда за него... Мужики — они в случае
чего друг за друга знаешь как? А что если б моего и твое­
го смешать, а потом поделить, а? Если б уши Петра Кузь­
мича да к носу Кузьмы Петровича? А?
— Тогда б они на нас не женились, — резонно заклю­
чила Люся.
— Не женились бы, — согласилась Алка. — Тогда б они
были идеалы. А по моим теперешним понятиям, я б за
идеал не пошла.
— Я б тоже. Но только вот... Ну чуточку бы ему... При­
шли мы тут в гости. Большой сбор у родственников. Ну

261

из всех он знает одну тетю Фаню, мы с ним раза три у нее
были. Эта сорока и насплетничала всем, что он у меня
«мишуген». Что он, дескать, и еврей-то ненастоящий...
— Как «ненастоящий»? — возмутилась Алка.
— Тетя Фаня не то скажет. Ну вот... Я ему перед тем
внушение делаю: будь любезен, улыбайся, запоминай, как
кого зовут...
— Ну а он? Что он на этот раз отмочил?
— Он держался изо всех сил. А потом подходит к тете
Фане и говорит: «А я знаю, кто вы. Я вас вычислил! Вы —
тетя Фаня!» Это после ее-то фаршированной рыбы, после
ее пирогов! Она чуть в обморок не упала. Ну тогда меня
Гришка в сторону отводит и говорит, что лучше б, дескать,
твой муж был русским. А то по вывеске еврей, а по харак­
теру не пойми что. Ведь вот Сережку-то моего они люби­
ли... Ну ни рыба ни мясо! А где еврейская энергия? Мы си­
дим, пьем, едим, поем, веселимся. А он пропал. Уйти он не
мог — меня побоится. И что же? Что, ты думаешь, обнару­
жилось? Обнаружилось, что он в такой темной комнатуш­
ке, в чуланчике таком, спит! Там у них холодильник сто­
ит. Гита за мороженым пошла — а он там спит! Она, ра­
зумеется, вежливо так: «Вы, дескать, устали?» А он в
ответ, что у них от скуки помереть можно. Ты слыхала про
такое?!
— Слыхала, — честно призналась Алка, — он же в про­
шлый раз на твоем дне рождения в ванной лег спать. По­
мнишь, мы его искали?
— Забыла уже, — подумав, созналась Люся. — С ним
каждый день что-нибудь новенькое случается, всего не
упомнишь.
— У нас он не спит, — защитила мужа Люси справед­
ливая Алка.
— Тебя он любит. Но тоже не обольщайся. Ты замети­
ла, что он каждый раз морщится, когда ты гладишь наше­
го кота?
— Вашего кота! Кто вам всучил кота? Вашего кота! —
возмутилась Алка.
— Вот и всучила себе на голову. Он подозревает, что
ты хочешь заразить нашего кота. Что ты нарочно руки не
моешь перед тем, как гладить нашего кота.

262

— А я и после этого не мою! И чем же я хочу заразить
вашего кота?
— А черт его знает чем. Ты у него спроси. Просто зара­
зить, неизвестно чем. Вначале, мол, ты гладишь свою кош­
ку, а потом нарочно нашего кота.
— Ну уж! — обиделась Алка. — Моя кошка имела воз­
можность заразить вашего кота еще в материнском чреве!
— Что ты на меня орешь, ну что? Я, по-твоему, сумас­
шедшая? Это он сумасшедший. И кот из-за него стал су­
масшедшим. Он его в пять утра жрать приучил. И так-то
спишь урывками, а тут еще кот будит... Боже, знала бы я,
что этим кончится. Он ведь так ненавидел котов, вот я и ду­
мала, что ничего худого не выйдет. А теперь он так его по­
любил! Да что там: он и остальных котов полюбил. Он каж­
дый день на дачу ездит. Пусю кормит. Совсем приблудная
Пуся. Вечно беременная. То беременная, то рожает. Он ей
всякие тряпки кладет для гнезда. Целый дом кошек...
— А тебе-то что, жалко? — урезонила Алка подругу. —
Чем бы дитя ни тешилось... Ну и пускай он кошек кормит!
Мне лично это даже нравится.
— Мне тоже нравится. Но это не нравится мастерам.
Ни печнику, ни столяру. Не могут они в его присутствии
работать!
— Да почему?
— А почему твой отказался с ним сарай строить? Вот
потому. Суется он во все и всех интервьюирует. Вопросы
задает, почему они делают так, а не иначе. Нет бы по-муж­
ски бутылку с людьми выпить! А он мало того, что сам не
поставит, так еще и орать начинает, как резаный, если они
ему предложат! До побледнения орет, что они его смерти
хотят. Ну мне выпивать приходится. А как иначе?
— Иначе никак, — согласилась Алка.
— Водку не пьет, а помогать суется. Дышит людям
в затылок...
— Мой тоже любит помогать тем, кому делать нече­
го, — живо откликнулась Алка. — На предпоследнюю зар­
плату кожу для Веньки-портного купил. Дешево, как он
думал. А это не кожа, это кожзаменитель оказался. Ну,
Венька все равно три куртки сшил. Он так сошьет, сама
знаешь. Втюхали кому-то. Тоже якобы по дешевке. Потом

263

пошли на радостях в кабак. А там драка. Венька полез за
кого-то заступаться, а мой полез за Веньку. И Веньке же
пол-уха откусил. Их в милицию. Требуют, чтоб Венька на
моего в суд подал.
— Да ты что? — ужаснулась Люся.
. — Ну, Венька все денежки ментам и отдал, чтоб от них
отстали.
— Так тебе денег надо? — догадалась Люся.
— Вообще-то... — Алка потупилась, а Люся стала ис­
кать кошелек.
Зашелестели купюры.
— А после они врача искали, ухо надставить, — продол­
жала Алка. — Нашли одного, но тому надо машину почи­
нить. А это может только Бублик. А у Бублика, сама зна­
ешь, работа. Он конюхом работает. Так вот мой теперь на
конюшне ночует вместо Бублика. Бублик машину чинит.
Врач Веньке ухо надставляет. А тут еще собака...
— Какая собака? Еще одна собака?
— Ну. Пришел тут один, привел собаку. Пусть, говорит,
у вас поживет. Миша такой, ты его не знаешь... Он Бубли­
ку запчасти достает. Ну живет у нас собака. Он такой ще­
нок... семь месяцев.
— Покажи! — умилилась Люся.
— Сейчас не могу. Мой спит, а Джульбарс его охраня­
ет. У него такая выучка — спящего охранять. Любого спя­
щего. Что хозяина, что пьяного на улице. И кто бы ни по­
дошел — загрызет. Один раз меня сорок минут у спящего
пьяного продержал.
— Щенок-то?
— Ну, он такой большой щенок. Кавказский овчарец.
Вот я тоже поспать хочу, да в комнату не могу войти, по­
ка мой спит. Джульбарс съест.
— Да зачем вы его взяли? Скажите, чтоб этот, как его,
назад забрал.
— Вот он нас и шантажировал, что заберет назад и про­
даст на шкуру. Ну ладно, потеряли мы предпоследнюю зар­
плату. На мою кое-как перекантовались. Жду последней,
как., соловей лета. Настал день получки. Где получка? А он
мне «Зато у нас теперь Джульбарсик Он у нас умничка. Он
теперь наш!» Я опять: «Где получка?» А он опять: «Джуль-

264

барсик, умничка!» Тут-то я и понимаю, что дело мое швах.
Приходит Бублик. Ну, думаю, у него перехвачу. Ан хрен!
Они купили Джульбарсика за две зарплаты. И теперь
Джульбарсик наш. И еще две девочки.
— Какие девочки? Сучки?
— Да нет. Девочки. Человеческие. Ну, такие девочки...
Интернатовские. Это они так сказали. Они к нам из-за
Джульбарсика просочились. А потом сказали, что им жить
негде. Что они на Гражданке живут, в детдоме. А детдом на
ремонт закрыли. День у нас ночуют, два. Я их уже и вымы­
ла, и вшей вывела... А потом с утра мужик врывается. Кри­
чит, что отец. Что в нашем же доме живут. Наврали все эти
девочки. Уже месяц где-то ошиваются. Но мы все равно
вынуждены их терпеть. Они бегают туда-обратно, туда-об­
ратно, от их писка и визга голова трещит. Но Джульбарсик
только девочек и слушается. А меня тут разнес. В хлам.
Я пошла с Клавкой и Ладкой гулять и его взяла заодно.
А он нас как понесет! Последние колготки, очки — вдребез­
ги. И убежал. Клавка и Лада потом полтора часа меня по
следу тащили. Рожа у меня была разбита — страшный сон.
А тут «Пятое колесо» приезжает.
— Как «Пятое колесо»? — подскочила Люся.
— Да меня с работы хотели уволить. За клевету на со­
ветскую действительность... Да не ахай ты, не уволили!
Компенсацию за неделю вынужденного прогула выпла­
тили даже! Кстати, на митинг завтра идешь?
— Да я уж как-то и не понимаю, чей это митинг — «Па­
мять» или «Народный фронт»? На «Память», как ты по­
нимаешь, мне бы лучше не ходить.
— «Народный фронт». Надо пойти. Людей увидим.
Я и лозунг написала.
Алка развернула склеенный в нескольких местах длин­
ный кусок ватмана.
«Кто мы? Дети галактики или дети подземелья?» —
строго вопрошал лозунг.
— Конечно, дети подземелья, — просто ответила Лю­
ся. — Иду тут мимо магазина. Написано: «Товары для
женщин». Я от злобы чуть не лопнула! Вот тонкое злодей­
ство! Где у них товары? Где женщины?
Потом они долго говорили о политике.

265

Но вот зазвонил телефон, и Люся уверенно сказала:
— Это он. Его время. Пришел, а меня нет. Не снимай
трубку!
Но Алка сняла трубку и очень изумилась, уверившись,
что Люся была права.
— Ее тут не было, — по знаку Люси соврала Алка.
А Люся вспомнила, с чем она пришла.
— Да, ты же так и не прочла письмо, — спохватилась
Люся и с отвращением протянула Алке тот самый пухлый
конверт.
Письмо было напечатано на машинке. Ишь ты! Графо­
манка, профессионально подумала Алка.
Но первые же строчки развеяли это предубеждение.
А все потому, что, возмущаясь письмом, Люся невольно со­
врала. Не было там никаких грубостей в ее адрес. Письмо
писала тонкая бестия. Эта бестия шла по правильному сле­
ду: возносила Люсиного мужа на недосягаемые высоты,
восхищалась его умом, красотой и тонкостью. Надо было
представить, как раскатится этот лопух к адресатке после
Люсиной-то суровости. А Люся была с ним сурова, ох бы­
ла. Но коснись Алки, она была бы более сурова, она бы до
рукоприкладства с этим пентюхом дошла. А дама между
тем выделывала петли, плела кружева, ни в чем не превы­
шая меры. Она, например, воспевала рост и усы Люсиного
мужа, но о тонком, визгливом голосе умалчивала Она упи­
валась его патологической ленью, называя ее мудрым спо­
койствием. Все, отчего страдала Люся, было переназвано,
иначе обозвано и возвеличено.
Самка коварная, подумала Алка. Она была уверена, что
писавшая это письмо повинна во всех грехах, кроме одно­
го — глупости. Не от глупости называла та черное белым,
о нет! Но если она не глупа, то зачем ей нужно... А может,
это бывшая жена решила над ним поиздеваться? Специаль­
но, чтоб насолить Люсе, хоть Люся и не уводила от нее му­
жа — та сама его выгнала. Да, сама выгнала. А Люся подо­
брала, помыла, почистила, да и живет с ним... и любит его...
по-своему. А главное — жалеет. Усыновила она его. А та-то
замуж за границу собиралась, а ей нос натянули. Она, она,
коварная.
Опять зазвонил телефон.

266

— Это он, — с уверенностью сказала Люся. — Пойду.
А то он сюда ворвется и вам покоя не даст.
Телефон звонил долго. Алка не снимала трубку. Теле­
фон разбудил Алкиного мужа, а с ним и Джульбарсика.
Вышел муж с лапшой в бороде и с ватой на голове. Ва­
та была из нового, подаренного Алке Люсей одеяла.
— Какая же ты сволочь! — сказала Алка Джульбарсику и заплакала. Щенок, поняв ее обиду, встал на задние
лапки и стал слюнявить ей лицо.
— У него есть совесть! — объяснила Алка подруге.
Алкин муж встал рядом со своей достойной половиной
и сказал:
— Чтобы я не понимал в собаках!
Тут зазвенел дверной звонок. Прямо как психован­
ный, без передыху. Ворвалось штук шесть девочек разно­
го возраста и цвета, впрочем одинаково грязных и неухо­
женных.
Девочки наполнили прихожую галдежом, но напрасно
было пытаться услышать слова вроде «здравствуйте» или
«извините». Девочки забрали пса и уволокли его за собой.
— Ты ж говорила, что девочек две? — на прощание
спросила Люся.
— Это сначала их было две... — сказали угнетенные су­
пруги.
Обнявшись, они долго стояли в освещенном проеме
двери, потому что на их площадке, как всегда, не было
света, и они ждали, пока Люся спустится.
Люся осталась одна со своими проблемами. Но напрас­
но она думала, что одинока. Алка, разогревая щи, думала
о ней. Она даже не ворчала на мужа, а потому он преду­
предительно вымыл тарелки.
— Ну? — лукаво подмигнул муж.
— Ладно уж, — засмущалась Алка и как бы нехотя до­
стала колоду карт.
И они стали играть в «тыщу». Алка думала о Люсе и
жульничала меньше обычного, а потому проиграла.
— Что с тобой? — спросил встревоженный муж.
— Да вот думаю...
Тут в дверь позвонила еще одна компания девочек,
не менее нахальных и грязных, и, узнав, что Джульбарса

267

нет, поклялись отыскать его на улице и погулять с ним
еще часок.
Но это ненадолго отвратило то, что должно было слу­
читься. Понимая, что делает не то, что она и в подметки
не годится авторше письма, Алка не выдержала и выбол­
тала все мужу. Про письмо то есть. А потом явилось на
свет и само письмо, оставленное Люсей.
Алкин муж прочитал письмо и сказал, как важный экс­
перт:
— Хорошая женщина писала.
— О, какие вы, мужики, тупицы! Стерва она. Стерва
перворазрядная!
— Не усложняй, — сказал муж.
— Это ты все упрощаешь! — заорала Алка и тупо уста­
вилась в письмо.
И вдруг ее что-то как пронзило. Буква «Р». В тексте
буква «Р» была выскочкой. Она все выскакивала над
строчкой. И еще одна знакомая — чумазая буква «О».
И Алка вспомнила все. Даже погоду. Люся ходила по
комнате и изъясняла свои чувства. А Алка переносила
их на машинку, добавляя свои собственные, которые она
тогда испытывала... к кому же это? Да к кому же, а? К то­
му толстому плешивому или к молодому красавцу? На­
верное, к молодому и красивому, уж очень много тут
о красоте. Над бедным потливым толстяком она бы не
стала издеваться так уж явно. Ладно. Хватит. Нечего
вспоминать. Быстро к телефону. Интересно, дошла Лю­
ся до дому?
Люся только вошла в квартиру и тут же услышала теле-,
фонный звонок. «Алка, — подумала она. — Но мы же с ней
только виделись. И все равно это она». Это была Алка.
— Старая ты селедка! — вопила Алка в трубку. — Кля­
ча ты! Вешалка! Дура! Что ты тут катила на бедного маль­
чонку! А ну вспомни: апрель, солнце. Ты в слезах. Я из-за
тебя бросила ремонт. Мы решили...
— Написать письмо... — вмиг осенило Люсю. .
Люся и ее супруг умиротворенно лежали в постели
и ждали, когда начнутся «600 секунд». На этот раз Сашень­
ка Невзоров преподнес совсем непостижимый случай: од­
на женщина убила своего мужа перехваченным ею пись­

268

мом от его любовницы. Вот так вот: швырнула в мужа
письмом и уголком его перешибла какую-то жилку на ви­
ске. «Его убили слова», — сказала потрясенная убийца.
«Уж не я ли это сделала, как в дурном сне», — подума­
ла Люся. Но муж лежал рядом. Теплый и живой.
«Меня спасла Алка, — подумала Люся. — Пусть Алке
будет хорошо».
У Алки действительно все было хорошо. Они с мужем
тоже смотрели «600 секунд». И тоже подумали: а вдруг
убийцей была Люся? Уж больно письма были похожи.
Прямо двойняшки, а не письма.
— Если б не ты... — сказала Алка. — Какой ты у меня
хороший.
Мужу ее захотелось и впрямь стать хорошим. Он вы­
прыгнул из постели, сел к зеркалу и стал вычесывать лап­
шу из бороды. И вату от нового одеяла из головы. Мало
того, он пошел даже дальше, он сказал:
— А завтра мы сделаем генеральную уборку. И я почи­
ню бачок в уборной...
Вот радость. Беспредельная радость.

Сюжет седьмой
МУСОР НА ВЕТРУ
Написано юным Митенькой
Ключ — Сатана Мартынюк
Над городом, пустым и черным, ухал и хохотал ветер.
Он был тугим и влажным. От него пахло наводнением
и бедой. Он нес омерзительный мусор, напоминающий
о конце света. Самые непристойные улики человеческо­
го существования носились в воздухе смерчем.
Километры использованной туалетной бумаги напоми­
нали о вырубленных, загаженных лесах, презервативы сви­
детельствовали о нежелании продолжать человеческий
род, порноафиши — об импотенции. Все говорило о том,
что в нищую страну наконец-то вторглось наглое в своем
беспределе потребительство, излишки которого еще не на­
учились, по бедности, утилизировать. Мнимая красивая
жизнь обнажала завистливую нищету.

269

Бесполые нищие люди продавали бумажный, ярко раз­
малеванный сор, рекламирующий секс и богатство. Вме­
сто музеев люди ходили глазеть в лабазы на вещи и про­
дукты, которые им не по карману.
Если б ветер мог, как грязную пену, сдуть крыши домов,
никакое бы человеческое тепло не просочилось на улицу,
потому что никакого тепла, в сущности, не осталось.
В домах царили отчуждение и злоба. Везде реализм
и опыт спорили с алчным желанием иметь все, и задарма.
Безбожниками были все, но детей не окорачивал еще да­
же здравый смысл.
Фактически дети лишь ночевали дома, но зато обедали
и ужинали отдельно, урвав положенный кусок и унеся его
в свой угол. Рушилась не семья, семей всегда было мало,
настоящих по крайней мере, рушилась видимость семьи.
Матери... У матерей кончились слезы. Это было хоро­
шо. Если б они еще плакали, дети бы просто бросили все
и всех, убежали куда глаза глядят.
Вот такое было время, когда над городом гулял боль­
шой, грязный, беспокойный ветер...

Часть первая
РЕКЛАМА И ТОРГОВЛЯ

Анна Семеновна Балашова по кличке «Мифичка» (пре­
подавала в так называемой гимназии мифологию) долго
не могла уснуть. Нет, не о деньгах она думала. Да и с деть­
ми у нее все вроде в порядке — и сын, и дочь жили отдель­
но, не страдали сребролюбием, имели профессии и даже,
как ни странно, любили мать. Нельзя было сказать, что са­
пожник без сапог.
Мифичка не могла уснуть потому, что не знала, как
объяснить себе сегодняшний вечер. Ничего особенного
не случилось, но ей почему-то померещилось нечто зло­
вещее.
Дело в том, что сегодня вечером в гимназии была дис­
котека. На дискотеку пригласили американских школь­
ников, приехавших с гуманитарной помощью.

270

Почему-то, из мифов наверное, Мифичка представля­
ла себе американских детей как Тома Сойера или Гекль­
берри Финна. Веснушки, улыбки, живые глаза, любопыт­
ство, даже, наверное, некий романтизм. Но ожидания ее
были обмануты.
Первое, что бросалось в глаза, это какая-то не то чтобы
сытость, а даже перекормленность подростков. Юные тол­
стячки были в основном какие-то дебелые, с жирными хол­
ками, с толстыми ляжками. Не то чтобы все были такими,
но уж слишком многие. Создавалось ощущение, что детей
кормили лишь сладостями, чем-то мучным и жирным. Что
у них там, бананы кончились, апельсины, яблоки, мясо?
Дети были явно из богатых семей, а, как часто слыхала Ми­
фичка, полнота — болезнь бедных. Тогда почему же...
Ученики Мифички разоделись кто во что горазд. Уж
очень им хотелось произвести впечатление на американ­
цев, но... они тоже были обмануты. Американцы все как
один — в джинсах и рубашках разных цветов. Разве что ру­
башки были даже слишком чистыми (чистота — черта аме­
риканская). И потому с самого начала наши дети выгля­
дели как-то нелепо. Им хватило-таки мужества наплевать
на это и попытаться втянуть американцев в общую беседу
и танцы.
Американцы вежливо скалились на заданные им вопро­
сы, односложно отвечали и как бы давали понять, что инци­
дент исчерпан. Дружбы, даже приятельства не получалось...
А вот уж потом начались танцы. Это была какая-то
фантасмагория, такого не увидишь и в дурном сне.
Судя по всему, наша музыка американцам не подошла,
а потому они достали плейеры, нацепили наушники и ста­
ли топтаться каждый под свою музыку.
Оказывается, дело было вовсе не в том, что они прези­
рали наших подростков, точно так же они презирали друг
друга. Вернее, нет. Презрение — это все-таки какое-ника­
кое, но отношение. А тут было даже не презрение. Тут бы­
ло полное наплевательство: толстые, надутые доброкаче­
ственной плотью лица, равнодушные рты, жующие жвач­
ку, и бессмысленно одинокое топтание в толпе.
— Ух, запихал бы я им их гуманитарную помощь зна­
ете куда? — шепнул Мифичке директор Иван.

271

Она была полностью с ним согласна. Взрослые амери­
канцы смотрели на своих воспитанников так, будто ниче­
го особенного не происходит.
— Мы воспитываем детей без комплексов, в полной
свободе.
Она хотела возразить, но воспитатели не позволили ей
сделать этого — отошли, чтобы последнее слово осталось
за ними.
Только Мифичка успела подосадовать, как вспыхнула
драка. Как потом выяснилось, драку начал самый умный
и симпатичный мальчик в гимназии.
— Почему?
— Почему?
— За что он его?
Вопросы раздавались со всех сторон, но Мифичка зна­
ла — почему.
Дерущихся растащили — кончен бал, гасите свечи. И вот
сейчас старая учительница не могла уснуть, потому что
чувствовала какой-то необъяснимый ужас: что это такое ей
сегодня показали, кто эти приезжие дети — роботы, зомби?
Зачем привезли гору ношеных тряпок? Знают ли их роди­
тели, что у них такие дети? А каковы родители? И что бу­
дет, если мы пойдем по этому пути? Конечно, нам и свои­
ми детьми нечего хвастать, но чтоб до такой степени? И са­
мое страшное: Америка — кумир молодежи.
Маленькая седая женщина, сжав виски, ходила по сво­
ей одинокой квартире, пока вдруг не услышала обрывок
громкой фразы:
— ...вот потому-то мы, мормоны, прежде всего за семью...
Что это? Как это? Она готова была поклясться, что не
включала телевизор, но ведь не включился же он сам со­
бой, явив ей лоснящуюся ряху очередного проповедника.
Этого только не хватало: мормоны показывают себя по те­
левизору, когда захотят! (Часы пробили полвторого ночи.)
— Спасибо, большое спасибо, — сказал известный
сладкий ведущий старо-комсомольского типа.
Мормоны, мормоны... Ничего, кроме «Этюда в багро­
вых тонах» Конан Дойла, Мифичка вспомнить не могла.
Читала эту вещь давно, осталось ощущение от этих мор­
монов как от какой-то нечисти, чего-то опасного и бого­

272

мерзкого. Кажется, у мормонов гаремы... У турок, конеч­
но, тоже вроде бы гаремы, но почему-то турки не возму­
щали и не пугали ее. По крайней мере, турки не вламыва­
лись в телевизор со своими проповедями...
По экрану телевизора поплыл номер телефона для же­
лающих позвонить в студию. Мифичка посомневалась,
но набрала номер. Впрочем, говорить ей расхотелось, по­
тому что на весь экран расплылась новая рожа: гордая,
презрительная, самодовольная.
— Слово имеет главный сатанист города...
***
Наташа глянула на истощенное лицо мужа: впалые ви­
ски, покрытые желтой пленкой губы, чернильные тени
под глазами. В комнате пахло смертью, и этот запах не
могли заглушить даже запахи лекарств, карболки, мыла
и дезодорантов. Она смотрела на него и думала: бедный
ты, бедный! Уж лучше бы умереть, чем так.
— Уж лучше бы умереть, чем так... — сказал муж,
с прозорливостью больного угадав ее мысли. Он их имен­
но угадал, а не сам придумал. Это видно было по злой
усмешке, вспенившейся у его губ. — Понимаю... тебя... —
уже мягче продолжал он, — и прости... прости, что не сдер­
жался. Я... я не знал, что так привязан к жизни. Ну зачем
я на тебе женился, люблю тебя... зачем... так гораздо труд­
нее... умирать... Говорят, там лучше, но я знаю — это не
так. Там нет тебя... — Лицо его исказилось, он закричал.
Наташа схватила заранее приготовленный шприц
с наркотиком.
— Сейчас, сейчас, миленький, — приговаривала она.
Наташа хорошо делала уколы. Очень скоро лицо мужа
стало спокойным. Она опрометью выскочила из этой про­
пахшей смертью комнаты.
Раздался тихий телефонный звонок. (В этом доме все
звонки были тихими.)
— Ну как? — спросил Кеша.
— Ужасно. Аты?
— Я тоже ужасно. Я никогда еще не был загнан в такие
тиски.

273

— Интересно, кто это тебя загнал?
— Ну хорошо, согласен, я сам, сам... я тогда уплыл
и думал о мести, но я не думал, что ты...
— Да, ты не думал, ты думал, что я никому не понадоб­
люсь, потому что я была не похожа на вашу комсомоль­
скую богиню. Ты думал, что в жизни тоже заранее рас­
ставлены места, как в вашей вонючей школе. А все оказа­
лось совсем не так.
— Откуда такая злоба, Наташа? Такая месть?
— Месть порождает месть.
— Прости меня, Наташа.
— Прости меня, Кеша.
— Наташа... — неуверенно, почти испуганно. Она по­
няла, что он хочет сказать.
— Нет, Кеша, нет. Нет.
— Но ведь, как всякая здоровая женщина, ты должна
иногда...
— Не говори этих банальностей. А если хочешь, то го­
вори их малолеткам. Это они думают, что секс — все.
И сами не замечают, что, если думать только о сексе, лег­
ко оказаться в психушке. Уж я-то насмотрелась, ты зна­
ешь, где я работаю.
— Но в разумных пределах ты как врач...
— Кеша, ты опять хочешь потерять меня.
— А я и не находил тебя.
— Неправда. Если бы Андрюша был здоров, я бы ушла
от него, и ты это знаешь. Или изменила бы ему, черт по­
дери... Не думай, что я такая добродетельная... Хотя...
— Что «хотя»?.. Опять у тебя какие-то сомнения.
— Не то чтобы сомнения, а просто вопрос или, вернее...
Ты не огорчайся, но... Но скажи: можно любить двоих?
— А-ах вот ты как... — Иннокентий в бешенстве кинул
трубку.
***

Черт подери, что она из себя строит? Самая некраси­
вая девчонка в классе. Прилизанная мымра. Отказы­
валась срывать уроки. Учителей ей, видите ли, жалко.
Любимую Анну Семеновну. А потом выяснилось, что она
вообще верующая. Ох, что было! Ей пришлось уйти в дру­

274

гую школу. Но что ей? У нее папаша был шишкой. Среди
попов. Ничего в ней не было. Только глаза. Неправда.
Не только глаза. И весь класс, выставив ее на позорное су­
дилище, знал, что у нее не только глаза. Что в ней есть чтото, чего нет в них. Не он один полюбил ее тогда. Это из
мальчиков. А девочки, девочки возненавидели. Глупо влю­
биться мальчишки моіут, но глупо ненавидеть девочки не
умеют. О, как умно девчонки развели его с Наташей. И он
поверил. Женился на другой. Родил сына, вырастил его,
развелся с женой, а потом пошел к Наташе. Самовлюблен­
ный дурак, он думал, что она сидит и ждет его, как Аленуш­
ка над омутом, навек застывшая в ожидании.
Его прекрасно встретили: и она сама, и ее муж Андрей,
бледная тень Иннокентия еще со школы, и даже их дети.
Андрей был моложав и красив, хорошо сохранился, а де­
ти так воспитанны, так благожелательны, услужливы...
Он достал из холодильника початую бутылку водки, за­
куску, тупо и привычно уставился в телевизор, забыв о том,
что это уже не телевизор, а просто ящик для посуды. Он со­
орудил этот ящик из телевизора, вынув все внутренности.
Но тут... Загремела посуда, посыпалась на пол, в ящике по­
явился экран, и розовощекий ведущий заорал на всю кухню:
— А теперь мы предоставляем слово Фаддею Богдано­
вичу Мартынюку, ведущему сатанисту России...
— Чего-о? — вне себя крикнул Иннокентий.
— Мы, сатанисты, — начал Мартынюк вполне свет­
ским тоном, — первыми догадались, что Бог в маразме.
А значит, есть какая-то другая сила...

***
Семнадцатилетняя детдомовка Лерка, выпущенная
в свет с записью в аттестате о среднем образовании: «Про­
слушала», находилась на бюллетене. Ее подружки по дет­
скому дому сказали бы, что ей повезло — у нее была ком­
ната. Правда, вселиться в эту комнату стоило великого
труда — соседи не пускали. Четыре клетушки с пятимет­
ровой кухней на три семьи. В итоге одна из соседок, при­
езжая старая дева, заняла Леркину большую комнату,
а Лерку пустила в меньшую. Разумеется, Лерка за словом

275

в карман не полезла, обозвав соседку старой козлицей, ту­
пой обезьяной и прочими словами, позаимствованными
из зоологии. Третья соседка вроде как не вмешивалась,
была так-сяк, и вашим, и нашим. Она общалась с Леркой,
когда не было той, другой. Учила выкручивать белье, ва­
рить суп и печь блины.
Суп, блины... Какие чудные слова. Первые два дня Лер­
ка голодала спокойно, чуть ли не с удовольствием, но тут
вдруг стали проступать признаки не то чтобы голода, но же­
лания проглотить хотя бы стакан клюквенного киселя, чаш­
ку бульона. Но обе соседки были дома, а телефон висел в
коридоре, и звонить кому-то с просьбой привезти еды бы­
ло неудобно. И вообще, болезнь сделала с Леркой что-то
странное, будто ободрала первую толстую защитную кожу,
а под ней, вместо второго слоя, — один ожог.
Такой Лерка и увидела себя во сне. Худой, обожженной;
не просто нагой, но и без кожи. И все-таки дело не в том,
что она стеснялась позвонить подругам из-за соседей, нет.
Она просто не привыкла просить. В любом детском обще­
стве Лерка становилась лидером. Не обремененная ни из­
лишней грамотностью, ни утонченным юмором, Лерка бы­
ла умна. Она хватала жизнь с пылу, с жару, заранее давая
фору окружающим, при этом исподволь испытывая их на
вшивость. Она понимала, что это плохо, но ничего не мог­
ла с собой поделать. Зато другие, не только дети, но и
взрослые, капитулировали перед ней, зная ее жгучую на­
блюдательность и необузданную отвагу.
— Зачем ты это? — спрашивала литератор Анна Семе­
новна. — Тебе хочется быть главной? Ну так знай: когда ты
накидываешь ошейник на шею другого, на твоей он засте­
гивается тоже. Лидеры — самые несвободные люди.
Лерка давно уже знала, что это так, но тупо и упрямо
продолжала бороться за первенство. Собственно, и все
дрязги в квартире вышли из-за этого. Анна Семеновна умо­
ляла ее не пускать никого к себе жить, но девчонки, попав­
шие после детдома в семью, не умели там ужиться, не же­
лали мыть пол или посуду, а потому, спровоцировав скан­
дал, бежали к Лерке. У Лерки они тоже не мыли пол
и посуду, без спросу брали вещи, занимали без отдачи день­
ги. Лерка терялась, не знала, как заставить их быть попри­

276

личнее. И стало ей ясно: никакой она не лидер. И нужна
всем только потому, что у нее есть отдельная комната.
К Лерке приводили молодых людей, сплошной крутняк,
в пуховиках и с машинами. Один бахвалился даже писто­
летом. Таких поклонников девчонки не стыдились, даже
хвастались ими, но приводить к Лерке скоро перестали.
А дело-то обстояло просто: их мальчики откровенно начи­
нали интересоваться хозяйкой и переставали обращать
внимание на дурочек, с которыми пришли, даже не дога­
дываясь, что те считают себя чуть ли не мужними женами.
Лерка выгоняла эти парочки одну за другой, но вот за­
то теперь не знала, кого позвать и попросить принести
хлеба и молока.
Ночью, когда соседи уснули, она пошла в уборную и на
кухню за водой. Вначале шла как шла, но потом пол кори­
дора превратился в штормовую палубу, поднялся перед
ней, и она потеряла сознание, упав вниз лицом и разбив
графин с водой. Очнулась от воплей соседок. Приезжая
старая дева вопила, другая, старуха, поддакивала.
— Напивается с таких лет, блядь подзаборная. Дотра­
халась, что ноги не ходят.
— А чего ж хотеть-то, чего ж хотеть... — подтявкивала
старуха.
— И ведь жили не тужили, пока эта блядь не въехала...
— Я хоть блядь, — согласилась Лерка, — а ты старая,
сморщенная обезьяна...
Она лежала на полу и не собиралась подниматься, по­
ка соседки не уйдут. Не хотела показывать слабость. Они
не выдержали, ушли. Она с трудом встала на четвереньки
и поползла к двери своей комнаты. С трудом взгромозди­
лась на постель. Сна не было ни в одном глазу. (Она не
знала про злой, беспокойный ветер над городом.)
Она лежала и думала, как ни странно, о матери. Лерка
стыдилась своей матери, ее неумеренной говорливости,
прибабахнутости, нелепости.
Вот так же однажды заболела и мать, ей нечего было
есть, а поскольку терять тоже было нечего, то она и объ­
явила голодовку. Потом оказалась в соответствующей
больнице, и осенью, когда Лерка вернулась из пиоцерла-.
геря, мать была уже лишена материнства и отправлена

277

в свой родной город Засранск. А Лерка оказалась в дет­
ском доме.
«Но вот этого я не сделаю, — подумала Лерка, — ни за
что не рожу».
— Дьявол не Бог. Он исполняет свои обещания и не
боится делать чудеса, — вдруг раздалась резкая, механи­
ческая речь.
В стене, общей с соседкой, открылось окошко,
а в окошке лицом к Лерке стоял телевизор. Выступал ка­
кой-то черный, косматый, с бешеными вращающимися
глазами, еще не старый человек.
— Взамен требуется душа... Всего-навсего душа, — поч­
ти ласково улыбнулся оратор. — И учтите, мы делаем вам
одолжение. Зачем она, душа? Без нее легко и приятно,
без нее даже зубы не болят. Надо только точно знать, есть
ли у вас душа... Это важно. Многих ли вы жалели, о многом
ли сожалели, многим ли помогали? Хотели докопаться до
правды? Хотели счастья для всех? Но учтите — желание
должно быть одно и только на пользу себе.
Говорун в телевизоре снял трубку зазвонившего те­
лефона:
— Когда? Да хоть дня через три. Может, четыре. Но не
раньше. Только очень захотеть. Самолетов не надо. Под­
нимется очень большой ветер, сами поймете. — И опять
публике: — Итак, на чем мы остановились?
— На душе, — льстиво помог ведущий.
«Все, — подумала Лерка, — у меня поехала крыша. Если
же нет... Если же нет, то я осталась совсем одна. И Харя,
и Пупся, и Гном — они мечтают стать шлюхами в заморских
странах».

***
Свою дочь Надежда знала наизусть. Знала себя, а по­
том, к несчастью, узнала и бывшего мужа. Каким бы не­
лепым и непредсказуемым ни оказался поступок Варьки,
матери он был понятен всегда.
Надежда лежала в своей комнате с закрытыми дверьми
и делала вид, что спит. Игра повторялась в тысячный раз —
как только Варьке не надоело? Каждый раз, думая, что
мать спит, она пыталась удрать или даже удирала на вся­

278

кие ночные тусовки. А уж если у нее появлялась новая
вещь, то тут и к цыганке не ходи. Надежда выросла в дерев­
не пусть формально, но при Боге. И она знала некоторые
правила. Она знала, что тщеславное хвастовство вызывает
Божий гнев. Бабка вбивала в нее это розгами. Тогда обиду
затаивала, а сейчас стало ясно, что бабка была права. С воз­
растом Надежда все чаще вспоминала бабку и ее уроки, со­
глашаясь с ними. Нищие афишируют тряпки, бездуховные
волокут на ярко освещенный Невский свою якобы любовь.
Все тщеславятся тем, чего у них нет.
У Варьки не было ничего, кроме смазливой мордахи.
(Она только не понимала, что таких мордах — пучок на
рубль.) Не было интеллекта (училась еле-еле), не было
житейского умишка, чтоб хоть хитрить не так примитив­
но. Не было любознательности к наукам и любопытства
к жизни и к людям. Ничего и никого она не понимала, а
потому вечно встревала в нехорошие истории. Объяснять
ей что-либо было бесполезно, какая-то она была скольз­
кая, намыленная, нецепкая, неуязвимая.
— Я тебе не дозволю поклоняться Антихристу, — вспо­
минала Надежда слова бабки, видя, что дочка-то как раз
и начала поклоняться. Уже начала.
Лгала, выскальзывала, прятала в потайных углах неизве­
стно откуда взявшиеся вещи. Знала, что нельзя, но делала.
Надежда вроде задремала, но іут скрипнула дверь. Она
чуть приоткрыла глаза и увидела Варьку. И впервые Варь­
кино лицо поразило ее. Впервые даже она, мать, не могла
предсказать такого. Но поняла. Варька на цыпочках шла
к ее постели с горячим чайником. Как раз позавчера зна­
комый оперативник рассказывал о таком преступлении.
Девочка залила спящей матери в глотку кипяток, чтоб
уйти на танцы в новом пальто. (И тут Варька не была ори­
гинальна.)
— Деточка мамочку решила убить? — Надежда собра­
ла все мужество, чтоб не заорать.
Варька остановилась. Лицо пойманного вора, ни кро­
винки. Глазки бегают.
— Давай, если можешь, — усмехнулась Надежда,
подумав, что может. Не сегодня, так завтра. Только это и
может.

279

— Да, а что я, виновата, — заныла Варька, — ты меня
не одеваешь, ты мне ничего не покупаешь, ты отжила свое,
вот и думаешь...
— Я не отжила свое, — сказала Надежда, — а вот ты от­
жила. Нету у тебя больше органа, которым живут. Даже
дьявол не купил бы твою душу, потому что тебе нечего
больше продать.
— Разумеется, — раскатился по комнате вальяжный
голос, — чтоб получить что-то от сатаны, надо ему дать
что-то. Иметь это что-то.
Обе вздрогнули. Из невключенного телевизора на них
смотрел черный мужик весьма яркой, импозантной на­
ружности.
— Как говорится, сколько захочешь — столько и отдай.
Бери все, но плати.
О боже, какая досада искривила Варькино лицо. Ока­
зывается, можно было и так... Как бессмысленно убивать
эту старуху, да еще нищую. И кто будет кормить, поить,
хоть плохо, но одевать? И так скоро сдохнет.
У Надежды шевелились волосы. Она не знала, что в эти
мгновения ее каштановая, без единой седой ниточки, ше­
велюра превращалась в белое, сияющее серебро. Оно све­
тилось вокруг ее головы вроде нимба, и простецкое, но ум­
ное лицо Надежды становилось все красивее и красивее.
— Звоните по контактному телефону, — заверещал ве­
дущий.
— Я счас, — сказала Варька и явно помчалась к телефону.
«Бабушка, что я делала не так, — причитала Надеж­
да. — Чем я виновата, о Господи?»
Ни бабушка, ни Бог ничего ей не ответили. Надежда
грохнулась на колени и стала молиться.

Витька прикинулся что надо и пошел на толкучку
к Апраксину. Джинсы он надел Димкины, нимало не за­
ботясь, что вечером тот будет наезжать. Когда Димка все­
лился к ним с матерью, он строил из себя фу-ты ну-ты,
а теперь уже три месяца не платит.
А много ли получает мать? Эта пенсия-то по дурке —
деньги? Но она и эти умудряется то пропить, то потерять.

280

А в итоге всем должны, жрать нечего, а завтра еще и суд
за попытку ограбить заводскую столовую. Антрекоты,
картошка, перчик, две банки огурцов — у Витьки потек­
ли слюнки. Но ограбить не удалось. Кто ж знал, что они
это окно кирпичами заложат? Конечно, если б не были датые, не стали бы разбирать кладку, не наделали б шуму.
Но что уж теперь...
Витька любил толкаться по Апраксину. Что-нибудь да
подвернется. Нет, воровать он не умел, тут нужно освоить
ремесло. Но что поднять, погрузить, то-се... на силу он не
жаловался. Всегда что-нибудь да подфартит.
Вот и сегодня подфартило. Голубой... Он пристально по­
смотрел на Витьку раз, другой, третий. Витька хоть и с тру­
дом, но глаз не отвел. Ребята говорили, что крутить дина­
мо с голубыми — нет ничего лучше. «Ой-ой-ой, дяденька,
да вы что? Да я и не знал, что такое бывает...» А если уж
сильно пристанет — дать под яйца, чтоб голова не качалась.
Минут пятнадцать переглядывался Витька с сексуаль­
ным меньшинством, и этого вполне хватило, чтоб понять
друг друга. А таблеточками на этот случай Витьку Тамар­
ка снабдила. Одна таблетка на маленькую — и смотри ка­
кие хочешь сны: хоть цветные, хоть черно-белые, хоть
круглые, хоть квадратные.
Интересно, накормит, прежде чем начнет приставать?
Должен. Вид у него сытенький. А не додумается, так Вить­
ка и сам попросит. Это раньше он не умел просить, как все
бедные. Но Гошка, подельщик по заводской столовой, ко­
торый уже давил клопов на нарах, научил. И не просить,
а требовать, как это делают богатые. Вообще-то, конечно,
голубых только в анекдотах так уж смешно изображают.
Некоторые такие вам смефуечки могут показать, что баш­
ку будешь в брюхе носить.
Этот, Виталий Иваныч, был средний. Голос мужской,
фигура нормальная, без откляченной задницы. Только
в глазах что-то такое... Голубое, значит, но вовсе не грозное.
По крайней мере, Витька готов был с ним справиться. Толь­
ко бы он пил, скотина, только бы пил. Таблетка действует
только со спиртным.
Ну, фазенда у него была! Люстров-картин на миллио­
ны. Но на это смотреть было не надо — это не сбудешь.

281

А вот видики, кассеты к ним, шкаф от шмотья ломится.
Ну и закусь, конечно. И пьет, чтоб ему после залить с го­
ря зенки.
Для порядка покалякали. Особо Витька не врал. По
крайней мере, про мамашу сумасшедшую рассказал и про
то, что на работу не берут, — тоже. Виталий Иванович на­
мекнул, что мог бы в этом помочь. Намекнул со значени­
ем. Дескать, если ты мне — я тебе. Суетился, хавку подавал.
Таблетку подбросить оказалось проще простого.
Подействовало быстро. Язык у Голубого стал заплетать­
ся, грабли к Витьке потянул, но так и свалился головой на
низкий столик, не завершив жеста. Витька нашел большой
чемодан, аккуратно и компактно уложил две пары джин­
сов, кроссовки, видик, штук двадцать кассет с неизвестны­
ми названиями. В полиэтиленовые пакеты сложил хавку
из холодильника и выпивку. Мать, наверное, тоже жрать
хочет. Из квартиры вышел незаметно, никого не встретил.
К приходу Димки Витька накрыл стол. Красиво, как он
умел.
Витька вообще любил готовить и подавать к столу —
видно, это у него в крови от прадеда шеф-повара.
Мать лежала в своей комнате, зубами к стенке, и тихо
стонала, голодная.
— Вставай, хавать будем, — сказал Витька.
— Откуда, Витенька? Красть нехорошо, завтра и так
суд, а ты...
— Не боись. Должок вернули.
Комнату у них снимал один Димка, но как-то так ока­
залось, что потом просочилась его сожительница Верка,
а за Веркой ее разнокалиберные братья-сестры, все поче­
му-то бритые наголо. Кажется, эту семейку постоянно до­
нимали вши, а потому у меньших заранее ампутировали
волосы. Если все мелкие собирались вместе, создавалось
ощущение тифозного барака или вольера с молодняком
зебр, а зебры, как известно, полосаты — ну будто наголо
стрижены.
Димка с Веркой вернулись прямо к столу и выгнали
мелких к родителям — те жили напротив.
— Может, они тоже есть хотят, — заикнулась Витьки­
на мамаша.

282

— Они не хотят. Знаете, от скольких обществ они по­
лучают хавку и тряпки? Моя маманя мимо рта не проне­
сет... — сказала Верка.
Димка между тем деловито вынул шпалер, положил
в тайник, а также две бутылки водки. Потом достал день­
ги, отдал Верке:
— Заплатишь за хату и телефон...
— А нам? — спросила мамаша.
— Про вас и речь. Ты знаешь, сколько вы задолжали
вЖЭКе?
Мамаша испуганно умолкла. И только это они выпили
и закусили, только завели разговор о сегодняшней охоте, как
в квартиру (замок не работал) вошли двое со шпалерами:
— Так... Быстренько видик, кассеты, джинсы. И если
еще раз попытаешься сунуться к Виталию Ивановичу —
добра не жди.
Мальчики были суровые, белоглазые. Пошныряли по
квартире глазами, не нашли ничего, что еще взять, и от­
чалили.
Витька не разозлился. Он был сыт и пьян — остальное
ерунда. Он и к деньгам-то, как таковым, был равнодушен,
а если честно — то и к выпивке. Еда — вот что главное.
В квартиру снова просочились бритые наголо мелкие, еще
какие-то люди, то ли Димкины друзья, то ли Витька когда
с ними языком зацепился. Пили, пели, клялись в дружбе,
рассказывали, где, кого и насколько обломали.
Какой-то черный и бровастый дружески обнимал Вить­
ку и говорил:
— Денька через три, парень... Когда — сам поймешь.
Поднимется очень сильный ветер, гораздо сильнее, чем
сейчас...
— Денька через три я буду сидеть! — погордился Вить­
ка, хоть душа его трепетала от страха, как овечий хвостик.
— Не будешь ты сидеть, — сказал Черный.
— Это почему это? — возмутился Витька тем, что его
преступление признают не слишком тяжелым.
— Баба тебя выручит, — сказал Черный.
— У меня адвокат мужик, — сказал Витька.
— Он такой же адвокат, как я продавец воздушных ша­
ров. Баба, говорю!

283

— Но какая баба? Мать?
— Вряд ли. Училка прежняя, кажется...
Наверное, Анна Семеновна. Больше некому. Ну зачем
она! Не хотел он, чтоб она знала о его подвигах и слуша­
ла все эти разборки...
— Да ничего, — заверял его Черный, — потом эта про­
блема отпадет... Стыда там и прочего. Только запомни:
очень большой ветер. Сядь верхом, хоть на швабру, а даль­
ше дело не твое...
Мужик нес ахинею. А может, никакого мужика и не
было, а так — глюк. К глюкам после «Момента» Витьке
не привыкать. Опытные нюхачи говорили Витьке, что
с глюками надо осторожнее, потому что они имеют обык­
новение давать такие советы, что потом всю жизнь на Хо­
зяина отработаешь.
— Ты думаешь, я глюк? И в голову не бери. Сам уви­
дишь, какой будет ветер. Глюки — они все врут, а вот я го­
ворю правду.
— Исчезни, — сказал Витька. Глюк не растворился
в воздухе. Он вышел в дверь.
— Какой он красивый, внушительный, но и страшный
чем-то, — сказала мать. — Интересный мужчина. (Она
очень любила слово «мужчина».)
- Кто?
— Да этот, который ушел.
Витька задумался. Значит, и мать видела. Значит,
не глюк? Но ведь мать — она... того...

***

Нинка расфуфырилась, как новогодняя елка. Еще она
задрала нос, отчего почувствовала, что выше всех на ули­
це. Выпятила живот, пока плоский, но скоро... Гордость
переполняла ее.
Она им докажет, она им такое докажет, что лопнут от
злости.
Нинке было шестнадцать с небольшим, и она страдала
комплексом полноценности. От внешнего вида до внут­
ренних качеств она была лучше других, и сама это знала.
Бывали, конечно, кой-какие огрешки, но в этом были ви-

284

новаты они. Они все делали для того, чтоб она потеряла
уверенность в своих достоинствах: в красоте, в уме.
В детстве Нинка не понимала, зачем им это нужно,
но два года назад соседка по дому все ей рассказала. Они
тогда встретились у мусорных баков. Тетя Зоя огляделась
по сторонам и прошептала:
— Сиротка ж ты моя бедная!
— Кто «сиротка»?
— А ты что, не знаешь?
И она начала рассказывать. Оказывается, Нинку взяли
из дома малютки. «Чтоб издеваться над тобой», — сказала
соседка. Тетя Зоя была женщина умная и понимала, что
каждому надо над кем-то издеваться. Дочь у приемных ро­
дителей выросла, вышла замуж, вот они и взяли Нинку.
И издевались. То «сходи за хлебом», то «вынеси мусор»,
то ехидно: «А что, ты у нас такая умница, что можешь не­
делями прогуливать школу?»
И еще они ее били... Да-да, было и такое. Это когда она
познакомилась с парнями, которые нюхали клей. Зинку,
по кличке Тормоз, били, правда, гораздо сильнее. Башкой
об стенку. А у Нинки мамаша (какая там мамаша, просто
Ленка) помахала руками перед лицом, как бы пощечин на­
давала, а папаша выпорол. Потом два месяца следили, куда
она пошла, и требовали отчета за каждые две минуты. А тут
этих парней и посадили в спецуху, они ларек ограбили.
Потом Нинка стала ходить с Юриком. Юрика в дом пу­
скали, чаем поили, но в один прекрасный момент папаша
его выгнал, с лестницы спустил. Оказывается, он спутал
свою куртку с Юркиной, сунул туда руку и нашел презер­
ватив. Делов дров!
Ленка, старая несовременная кикимора, и Лешка, кото­
рый полностью у ней под каблуком, делали все, чтоб пре­
вратить Нинку в «умную Машу». Вечно наезжали. То чел­
ка у нее лезет в глаза, то за письменным столом она сидит
криво, запрещали ходить зимой без шапки, и, мало того,
Ленка еще заставляла носить рейтузы под джинсы и пере­
ходить улицу на «зеленый». Вот сволочь!
И вот наконец тетя Зоя открыла Нинке глаза. Тут же
все стало понятно. Теперь Нинка знала, но еще не решила,
как воспользоваться своими знаниями.

285

Случай пришел сам. Как-то она вернулась из школы
в то время, когда Ленка мыла полы в прихожей.
— Сил нету, перед глазами мушки летают, — сказала
Ленка, — всю жизнь мечтала о большой квартире, а теперь
вот не могу... Падаю. Домой тут за меня быстренько...
— Я к вам в поломойки не нанималась, — отчеканила
Нинка и сверкнула на псевдомамашу хорошо отработан­
ным взглядом — смесью ненависти и презрения.
Ленка постояла перед ней, пошатываясь, держась за
стенку, а потом чисто машинально, потеряв управление
над собой, съездила Нинке тряпкой по лицу.
Простить такого Нинка не могла. Как выяснилось, Лен­
ка этого себе тоже не простила. Разыскала ее у подружки
и привела домой. С той минуты Нинка поняла, что в этой
жизни будет так, как хочет она, Нинка. Никаких тарелок,
мытья полов и прочего. Нет, она, конечно, делала кое-что,
помня о прописке и предстоящем дележе квартиры. Ско­
ро должна была вернуться с учебы из Москвы Ленкина
с Лешкой дочь, а там были еще зять и внук, а потому де­
лежка приближалась. К тому же Ленка писала за нее сочи­
нения, а Лешка решал задачи по физике. И тут надо было
лавировать, соображать, когда и что можно себе позволить.
Обмануть Ленку с Лешкой ничего не стоило — улыбнись,
расставь на кухне баночки с припасами покрасивее, затол­
кай подальше все грязное или ненужное — вот и порядок.
Они сразу довольны, нахваливают ее своим знакомым.
О боже! И это ученые! Какие дураки!
Но иногда случались проколы. Нинка-то хотела как
лучше, а получилось...
В общем, отдала она на конкурс свое сочинение, ну не
свое, а Ленкино, конечно, потому что сочинений писать не
умела. И сочинение заняло первое место в районе. Ленка
билась с ней, объясняла, заставляла читать не только под­
линники, но и примечания. Все впустую. Потом повели ее
к какому-то литератору, который, говорят, из любого дво­
ечника мог сделать отличника. Ну, набралось там много на­
роду. А потом учитель велел Ленке с Нинкой остаться.
Нинку вытолкал в коридор, а Ленке сказал:
— Выше тройки у вашей дочери никогда не будет.
(Нинка, не будь дура, подслушивала.)

286

— Но почему? — Это Ленка.
— Потому что, извините, если обижу, это не ваша дочь.
Потом было долгое молчание.
— Белый потолок, понимаете? Слышали этот термин?
— Да... И что теперь делать? По-прежнему писать за
нее? Ведь без сочинения она никуда не поступит.
— Грамотность вытяну на хорошую тройку, может, да­
же на четверочку с минусом. А вот мысль... Придется вам
самим думать за нее и сочинять, а потом заставлять пере­
писывать раз по пять, чтоб удержалось в голове. С такими
детьми нету других возможностей. Вы знаете, кто ее ро­
дители?
— Ее нашли в коляске у магазина, в тридцатиградус­
ный мороз... Отсюда и фамилия в метриках — Морозова.
— Литератора и любого гуманитария из нее не полу­
чится... Чем она увлекается?
— Маленькая — конфетами. Теперь — парнями и тряп­
ками.
— Влюблена в кого-нибудь? Бабища-то здоровая,
кровь с молоком...
Ленка долго молчала, потом задумчиво произнесла:
— Понимаете, я не знаю...
— Как так?
— А вот так. Если сравнивать ее со мной или с моей до­
черью, то она не влюблена. Но готова идти с тем, кто ее
позовет...
— Невинность?
— Думаю, пока она невинна. Слежу, как аргус.
— Мальчик есть?
— Был. Выгнали. С презервативами в гости ходил.
— Понятно. А сейчас?
— А сейчас она говорит: «парни». Только во множест­
венном числе. Единственного нет.
— А для кого тогда тряпки?
— Для себя. Она даже в ванную тащит за собой зеркало.
— Как со вкусом?
— Хамский. Лишь бы дороже и как у всех. А мы с му­
жем не можем. Он хоть и доктор наук, а я кандидат, вы
знаете, наверное, сколько нам теперь платят.
— Ваши намерения насчет девочки?

287

— Хорошо выдать замуж. Она была очень хорошая
и покладистая до некоторой поры, пока...
— Пока что?
— Пока ей не сказали, что она приемная. Есть у нас
в доме одна стерва.
— А вы сами?
— Что я?
— Вы давно обращались к врачу? С вами все в порядке?
— Вроде в порядке. Да и некогда мне.
— Я бы на вашем месте начал с себя. Подлечился, от­
дохнул... в отпуск ездите?
— Четыре года не была.
— Муж пьет?
— Раньше не пил.
Опять долгое молчание.
— Вам известно, что вы можете сослаться на здоровье
и материальное положение и вернуть вашу воспитанни­
цу по принадлежности?
Опять долгое молчание. Всхлипы.
— Ну, не плачьте так... В этом ничего особенного нет.
— Да как я людям в глаза посмотрю?
— А как она посмотрит?
— Она? Ей все равно. Она пришла домой радостная
и сказала, что выиграла на конкурсе сочинений. А сочи­
нение писала я...
— Да, тяжелый случай. Комплекс Крошки Цахеса.
(Про что это они? Что за болезнь?)
— Но ведь если вы ее не любите...
— Порой ненавижу.
Но тогда...
— Точно так же я порой ненавидела свою дочь. Это ни­
чего не значит. Я не принадлежу к слепо любящим мате­
рям. Но ведь столько затрачено сил, что я люблю ее.
— Ага, понял. Воспитывай как Золушку, получишь
принцессу?
— Примерно...
— И как дочь? Ваша, личная?
— Ну, дура еще пока. Но, надеюсь, принцесса. Все уме­
ет, учится на повышенной стипендии, в общежитии ин­
ститута воспитывает сына.

288

— Что ж, я сделаю для вашей Нины все. И простите,
если оскорблю, но бесплатно.
— Да нет, не надо... Вы такой знающий, вы так быстро
все определили, задаром такой труд.
— Не обеднею. Я сделаю для нее все. И обращайтесь
ко мне почаще. Я почему-то вижу в вас хорошую жертву
для шантажа.
— Но меня нечем...
— Совестью и любовью... До свидания.
Вот, значит, что о ней говорили. Но Нинка не дура. Она
и не собиралась после всего ходить к этому типу. Сходи­
ла два раза, и — привет.
— Я все слышала! — сорвалась она на визг, когда Лен­
ка вышла от педагога.
— Когда подслушиваешь, всегда слышишь не то, —
встал в дверях этот мужик.
— Раз я сирота, так вы и...
— А ты еще закричи, что у тебя изо рта воняет. Чем не
повод, чтоб тебя пожалели?
— Ах, у меня еще и изо рта воняет?
— Я этого не сказал.
— Я не глухая.
— Да. Ты слушаешь, вернее, подслушиваешь, но не
слышишь.
Нинка рванулась и побежала к тете Зое. Та уговорила вер­
нуться домой, пообещала стать ее защитницей, а потом по­
знакомила со своим сыном, который вернулся из армии. Те­
тя Зоя все время приговаривала, какая из них будет хорошая
парочка, когда они поженятся. На выходные и праздники те­
тя Зоя уезжала к себе на участок на Мшинскую, а Нинка, на­
врав, что идет в музей или к подружке, бежала к Вадику и бы­
ла очень счастлива, что он любит ее. По-настоящему. Не огра­
ничиваясь поцелуями, как мальчишка. А по-настоящему.
И вот она шла к нему, чтобы сообщить самую прият­
ную новость — она беременна. Дверь открыла тетя Зоя.
Нинка бросилась ей на шею:
— Тетечка Зоя! Я беременна!
Странно, тетя Зоя не обняла ее, а, наоборот, отпихну­
ла. Может, дело в том, что тетя Зоя была выпивши?
— Тетя Зоя, да послушайте же...
10

А. Драбкина

289

— Вон отсюда, проститутка!
— Тетя Зоя, но вы же сами! — заорала Нинка, и тетя
Зоя вынуждена была втащить ее в квартиру, чтоб соседи
не слышали остального. В прихожей стоял Вадик.
— Вадик! Я беременна! — закричала Нинка.
— От кого? — небрежно спросил Вадик и зевнул.
У Нинки потемнело в глазах. Она остановилась на мгно­
вение, а потом бросилась на него с кулаками. Но не тутто было. Кулачиной, тяжелой, как гиря, он сбил ее с ног.
— Вадик, да ты что... — кровавым ртом заговорила
Нинка, но опять получила в челюсть.
— Так ее, так! — подбадривала тетя Зоя. — Ты в живот,
в живот, по выблядку.
Они били ее вдвоем, по животу, по животу. Находили
его, как она ни скручивалась, чтоб принять позу понеуяз­
вимей.
— Мама! Ма-а-а-ма! — вдруг истошно вырвалось из
Нинки. Мало кто услышал этот крик. Двор большой —
магнитофоны, телевизоры, свадьбы.
Елена Евстафьевна только и услышала крик, мало то­
го — узнала голос.
— Леша! Бежим!
Как были, в тапочках, растерзанные, простоволосые, ска­
тились с лестницы и мигом взлетели на ту, где жила стер­
ва Зойка. Около входа равнодушно грудились жильцы:
— А я и знала, что она к нему шляется.
— Все они проститутки...
— Кто ж бы на его месте отказался, — хохотнул мужик
с бычьей шеей.
Алексей не был атлантом, но сшиб мужика с ног. Елена
Евстафьевна звонила и барабанила в дверь. Одна из сосе­
док побежала вызывать «скорую» и милицию.
Крики прекратились. Шепот. Шлепки мокрой тряпкой
по линолеуму. Замывали кровь. Но до конца замыть не
успели. Посреди прихожей лежала Нинка. Маленькая,
сжавшаяся, избитая.
Омоновцы прошли в квартиру. Елена Евстафьевна
склонилась над Нинкой. А тут и врачи подоспели. Свист­
нули вниз, притащили носилки.
— Я поеду с вами, — сказала Елена.

290

— Разумеется. А что тут было?
— Это дело милиции.
Один из несших Нинку санитаров, громадный, симпа­
тичный, черный, тихо говорил ей почти на ухо:
— Ты должна знать: Бог в маразме. Душа у тебя есть.
Маленькая, глупенькая, дрожащая, как зайчишки. Но че­
рез три дня, когда поднимется ветер, ты должна...
— Уйдите, — разбитыми іубами прошептала Нинка, — где
мама?
***

Один из американцев, в темных огромных очках,
не толстый и не противный, подошел к Денису и на чис­
тейшем русском языке сказал:
— Выйдем поговорим.
Что-то до боли знакомое было в парне, такое знакомое...
— Да, да, — сказал парень, когда они вышли, — это я,
Серега.
— Но как ты?.. Мормоны и все такое?
— Я хотел домой. Любыми путями.
— Что тебе тут? Разве не видишь, как мы живем?
— Но вы живете.
— А вы там? Ты же присылал фотографии с домом,
бассейном, машиной...
— Да, у нашей стервы все это есть.
— У какой стервы?
— У старой карги, на которой женился папочка. А она
тут нажралась и меня в постель затащила. Она все время
нажирается, а потом — подавай ей мужика, пока отец на
работе. Фу!
— Господи! — только и сказал Денис, вспомнив свой
странный сон, постыдный, омерзительный, где какая-то
старая шлюха дергала его за причинное место и что-то ле­
петала.
— Значит, ты все, как всегда, понял? А, Деня?
— Я видел это.
— Они там все, которые богатые, чокнулись на этом.
И в этой их специальной школе. Девки пристают, маль­
чишки говорят об этом. Только с черными и дружу.
— Черные — в специальной школе?

291

— Это у них железно. Если талантлив — то в лучшую
школу. Американцы не дадут пропасть таланту. Нет де­
нег — бесплатно.
— Ну вот видишь, хоть какая-то справедливость.
— Потогонная справед ливость. Нам там не жить. Светла­
на с собой покончила, седьмого ноября, отмечала праздник.
— Она? Отмечала Седьмое ноября?
— Да, представь себе, такая вот диссидентка, а... Там
многое меняется.

Братья помолчали. Покурили.
— Ну а вы тут как? Видел маму. Издали. Не хотел тре­
вожить.
— Плачет. Денег нет. Работы нет.
— Но ведь она такой классный экономист. И дисси­
денткой была. Ей бы сейчас и карты в руки, на...
— Знаешь, Серега, мы, наверное, вечные диссиденты.
Нам ничего здесь не нравится. Ни тогда, ни теперь. Мо­
жет быть...
Они опять долго, со значением, молчали.
— А если... — начал Сергей.
— Я не могу принять от тебя такую жертву, — понял
его Денис.
— Да не жертва это для меня, пойми!
— Вообще-то, может, я там баксов подзаработаю...
— Баксы я привез.
— И отец... ведь он был хороший отец...
— Там все меняет свой знак, я, когда уезжал, мог душу за­
ложить за джинсы и тачку. А теперь вот... А он наоборот.
Впрочем, не знаю. Мы стали так далеки. Да и пьет он много.
— А друзья?
— Они сами найдут тебя. Лучший дружок у меня Джо,
черненький. И Ли. Китаец.
— Значит, по рукам, братан?
— Порукам.
Сергей знал то, чего не знал Денис. Он знал про день
большого ветра. В этот день он хотел быть с мамой и Ан­
ной Семеновной. В Америке служба информации работа­
ла лучше.

292

***
На Старо-Невском есть такая загадочная, криминоген­
ная, как говорили раньше, общепитовская точка. Кафе
под названием «Сюрприз». И это действительно вечный
сюрприз. Днем вы еще могли забежать сюда и пообедать,
но во второй раз вам бы не захотелось. Цены — выше не­
куда, а обслуживание плохое — на грани фантастики.
Изредка к этому милому местечку подъезжал воронок,
после чего газеты и радиовещание сообщали, что там нако­
нец-то все по-людски. Но этому не стоило верить. «Сюр­
приз» ремонтировали, перестраивали, меняли местами кух­
ню с сортиром, он вновь открывался, и... Свято место пусто
не бывает. Даже на более чем низком фоне общепитовских
точек сюрпризовцы выделялись особой, культивированной
подлостью и низостью. Они внаглую выламывали руку
клиенту — который, по их понятиям, недоплатил пятак, —
чтоб содрать с него обручальное кольцо. Якобы в залог. Ра­
зумеется, больше он своего кольца не видел. Халдеи чувст­
вовали там себя как лорды, а посетители — как халдеи.
Но случайные посетители, вообще-то, туда не допускались.
Вот и сейчас перед дверью «Сюрприза» стояла обыч­
ная семья, решившая кутнуть с папиной получки.
— Мест нет, — твердил мордоворот с лицом цвета
украденных им сегодня сырых шашлыков. Даже черные,
как от перца, точки были на этой физиономии, а уж гла­
за цвета белого олова говорили сами за себя.
— Как это нет? — возмущалась не в меру наивная ма­
маша.
— А вот так... — цедилось в ответ.
— Пошли отсюда, — тянул ее муж.
— Я есть хочу, — ныла девчонка.
— Вы с меню-то хоть знакомы? — презрительно спро­
сил халдей.
— Нет, но...
— Читайте...
У папаши по мере чтения глаза полезли на лоб, а мама­
ша невольно вспомнила, сколько стоит мыло и стиральный
порошок. Они посмотрели друг на друга, схватили за руку
дочь и пошли восвояси.

293

— Девчонку могли бы оставить! — глумливо крикну­
ла придверная тварь.
На самом деле зал был почти пустой. Все знали друг
друга, а среди своих бояться нечего.
Шла игра. Не бридж, не покер и даже не преферанс. Оч­
ко. Мелкий тусовщик из мира рэкета Вася Соловьев про­
садил все, что имел. Дело в том, что Вася был жаден. Он
проигрывал бы и при самой чистой игре, потому что все­
гда прикупал лишние карты. Перебор, перебор, перебор.
Но ему очень, очень нужны деньги. Он должен был одно­
му парню тысячу баксов, и через три дня пообещали вклю­
чить счетчик. Он знал, что такое счетчик, потому что сам не
раз имел дело с неплатежеспособными должниками. Обра­
титься к ментам? Но своего мента у него не было, а осталь­
ные явно не встанут на его сторону, с какой это радости?
Деньги кончились. Он не знал даже, как расплатиться
с халдеем.
Сидел и тупо смотрел в стол, пока его не привлек голос
из телевизора:
— И вот я вам говорю: Бог в маразме. Он наслал на нас
нищету и безработицу, спекулянтов и перекрасившихся
коммунистов. Сатана давно предрекал это. Душа? А что
такое душа? Ад? А разве здесь вам лучше? Этот день вы
узнаете по большому ветру... Тот, кто изъявит желание,
окажется там, где надо, тогда, когда надо.
Что за бред? Как хорошо, если б это было правдой, по­
думал Вася.
— Вы получите все, о чем только можно мечтать...
— Пачку «Тампаксов», — хихикнула на весь зал какаято гуттаперчевая шлюха.
— Так, мы приглашаем вас на презентацию, — вещал из
телевизора черный мужик с бешеными огненными очами.

***
Митенька, посмотрев телевизор, быстро побежал
к Лерке. Звонить не стоило, он влез в окно. В комнате
Лерки горел свет, хотя Лерка и спала.
Кровать, тумбочка, доска вместо столика. Два стакана,
две тарелки, две вилки. Из продуктов — ничего. Лерка

294

тяжко, хрипло дышала во сне. Митенька бесцеремонно
растолкал ее.
— Живем, Лерка! — закричал он.
— Не надо, девочки, не летайте туда. Привяжите себя
чем-нибудь к кровати, но не летайте, — бормотала Лерка.
Что это с ней? Митенька потрогал ее лоб — горячий,
ого! Но церемониться не стал, растолкал ее уже как сле­
дует, до конца.
— Ты что, заболела?
— А? Кто тут? Чего?
— Ты что, заболела?
— Ну. Не видишь, что ли?
— Врач был?
— Был. Вон на миллион рецептов выписал. Молоко
с медом и маслом рекомендовал. Ну, я его послала...
— А он?
— А он вернулся. Лекарства принес. Без денег.
— А хавки?
— Откуда он знает, что у меня нет хавки?
— Да, тяжело, — посочувствовал Митенька, перебирая
в кармане весомую пачку новеньких купюр, полученных
им в аванс за еще не сделанную работу по автослесарному
делу. Мелькнула было мысль сбегать в ночной ларек, ку­
пить Лерке еды, а может, бутылочку тоже. Говорят, водка
помогает. Но тратить деньги на такую чушь, когда возна­
мерился купить слаксы? Ну нет...
Между тем сознание Лерки прояснилось настолько, что
она заметила нервную Митенькину руку, которая не же­
лала вылезать из кармана. Самого плохого Лерка не поду­
мала — кретином до такой степени Митенька не был. По­
этому она подумала то, что было на самом деле.
— Кстати, а должок мне когда вернешь? — спросила
она строго.
— Какой должок?
— Двадцать тонн. Забыл, что ли? Может, для тебя это
мелочи...
— Да нет у меня денег.
— Подойди сюда и вынь руку из кармана — Лерка гово­
рила так, что он послушался. Она засунула руку ему в кар­
ман, взяла две купюры по десять тысяч и устало сказала:

295

— А теперь вали...
— Ну почему же вали... Я к тебе с идеей пришел...
— Лучше бы с едой.
— Могу сбегать! — готовно согласился Митенька. Уж
если и пришлось вернуть долг, то хотя бы потратить са­
мому.
— Сбегать и не вернуться? — прищурилась Лерка.
— За кого ты меня принимаешь?
Лерка знала, за кого она его принимает. Этого домаш­
него котяру Митеньку. С его папашей-автослесарем, с ма­
машей — королевой бензоколонки. С их семейными тур­
походами, с песенками под гитару. Романтики с большой
дороги. Почему-то от всех этих байдарочников-землепро­
ходцев — с их для узкого круга шуточками, самопальны­
ми песенками и прочим — ее тошнило. По крайней мере,
кошелек от таких надо дальше прятать. Что чужой коше­
лек для таких возвышенных?
Митенька вернулся через полчаса, потратив Леркины
деньги на свой вкус. Сгущенки, конечно, купил, тушенки,
ну и бутылку водки. Лерка на водку порычала, но выпи­
ла, смешав ее с упаковочкой меда. Стало в тысячу раз лег­
че. Ожила.
— Ну, что у тебя за идея?
— Бизнес хороший. Если этот тип в телевизоре прав­
ду говорит... Ну, девочек за бугор сплавлять. Вот, слушай
сюда: машины им не нужны, хавка кое-какая, жилье по­
хуже — брать будут поменьше. Ты представляешь, как все
здорово может получиться? Мы им за бугром весь бизнес
порушим.
Он говорил пылко, размахивал руками, почти пел.
— А ракета? — для виду притворилась заинтересован­
ной Лерка.
— Тоже своих набрать. У меня «тамбовцы» машины
чинят, у мамаши чечня бензин берет...
— Здорово, — ухмыльнулась Лерка. — А потом все
вместе — в турпоход? Да?
— При чем тут турпоход?
— Но это же у тебя главное в жизни! Костер, песни под
гитару...
Митенька не был дураком, насупился.

296

— Вульгарная ты, Лерка, — сказал он. — Моя мама сра­
зу сказала, что ты вульгарная.
— Ой, отвяжись, — не выдержала Лерка. — Лучше
быть вульгарной, чем душевным сутенером!
— А кто такой «сутенер»? — удивился Митенька.
— А это такой тип, которому порядочные люди все
время чистят морду.
Митенька великодушно решил, что лично к нему это
отношения не имеет, а потому со свойственной ему сер­
дечностью попрощался с Леркой и вышел опять через ок­
но, обдумывая, к кому из девчонок намылиться. На Лер­
ку он и не рассчитывал, но ее подружки из детского до­
ма — туши лампу! Такие на все пойдут.

Часть вторая
ИДЕЯ-В МАССЫ

Ветер был все сильнее. Утром Анна Семеновна (Мифичка) с трудом прошла квартал до школы.
В одиннадцатом «А» стоял шум, но не обычный. Види­
мо, обсуждали вчерашних гостей.
Мифичка ханжой не была, она знала, что некоторые ве­
щи, не опуская их до уровня сплетни, нужно обязательно
обсуждать.
— Ну, как вам наши неедяки? — спросила она.
— Что-что-что?
— У Ильи Варшавского был рассказ о планете, где жи­
ли неедяки. Ничего не делали, ничего не строили, не об­
щались, не ели, не пили. Только переливались всеми цве­
тами радуги. Сплошные индивидуалисты без единой ин­
дивидуальности.
— Ребята как ребята, — по-американски жуя жвачку
и привычно теребя под партой половой орган, дебил Са­
вельев высказал свое «я».
Савельев не только доучился до одиннадцатого клас­
са, но даже попал в лучший, «А». На исправление? Те-тете! Демократический сынок. В прошлом году он отли­
чился, высказывая свое понимание пушкинского «Про­
рока»:

297

— Ну, это, значица, крестьянин волочится по пустыне.
А тут, значица, выскакивает крепостник. И хлобысь его
по ушам! И язык вырвал, и глаза выковырял...
Ему велено было подумать и хотя бы посоветоваться
с родителями. Вторая версия была такова:
— Ну, это, значица, поэт волочился-волочился по ка­
кому-то пустырю, а тут на него из кустов — шасть — цен­
зор! И ну вырывать ему язык, ну выкалывать глаза!!!
Вот это, значит (значица), ему объяснили дома. Впро­
чем, Савельев был такой не один. Гуманитарные науки
катастрофически падали. Неограниченный поток сомни­
тельной западной литературы затопил поля русской сло­
весности. И Мифичка чувствовала, что «Тарзаны» и «Ан­
желики» — это еще не все, не самое худшее. Бывают еще
и комиксы.
— Ублюдки! — с несвойственным ему пылом сказал
Денис Григорьев.
Мифичка внимательно посмотрела на него. Что могло
с мальчиком случиться всего лишь за ночь? Он выглядел
старше года на два.
— Дени-ис, — укоризненно протянула она, — а ты не
можешь себе представить, что они просто неловко себя
чувствовали, не знали, как...
— Они? — возмутился Денис. — Да они везде чувству­
ют себя ловко. Они на это ориентированы. Их даже пи­
саться в постель не отучают, чтоб, не дай бог, не нанести
травму утонченным детским душам.
— Откуда ты все это знаешь?
— Ну... — Денис смутился и покраснел. — Серега на­
писал.
Это не Денис, подумала Мифичка. Пусть эти двое
могли обмануть кого угодно, но не ее. Да, внешне — две
капли из-под одного крана. Но никогда Денис не смог
бы вот так завестись, потому что Денис рохля, а в связи
с жизненными переменами совсем притух, привял, рас­
терялся. Честно говоря, Мифичка с болью для себя от­
носила Дениса к купленному американской жвачкой по­
колению.
— Сер... Денис, останься на минуту после урока, — ска­
зала она, намеренно оговорившись.

298

Денис бы не понял. Сергей понял. Благодарно посмо­
трел на нее: узнала, не забыла.
— Ладно, вернемся к нашим баранам. Вчера мы толко­
вали библейскую фразу «Не хлебом единым...» Кто мо­
жет объяснить?
Поднялся лес рук. Локти стучали о парты: вызови
меня, вызови меня. И она стала вызывать всех, кто этого
хотел.
— Кроме хлеба нужна одежда...
— Спички.
— Порох.
— Колбаса.
— Зеркало.
— Обезьяна! — не удержался от остроты Денис. (Сер­
гей?) Она с ужасом смотрела на детей. (Какие там, к чер­
ту, дети, усатые юнцы и грудастые девицы.) Они не изде­
вались над ней. Они так думали. Вернее, они вообще ни­
чего не думали. На секунду ей показалось, что комната
забивается предметами, называемыми учениками.
— Самолет!
— Поезд!
— Дом!
Ей стало нечем дышать.
— Заткнитесь! — крикнул кто-то. — Ей плохо.
Наступила тишина.
— Да, мне плохо, — сказала она, — сегодня я, пожалуй,
уйду. А завтра мы все начнем сначала.
Она вышла в пустой, гулкий коридор. Стало легче ды­
шать, но она все-таки покачивалась. Почувствовала чьюто твердую руку на своем локте.
— Сергей, — не глядя определила она.
- Да.
— Ты вернулся.
- Да.
— А Денис?
— Эти дни ему лучше будет там.
— В какие дни? О чем ты говоришь?
— Не думайте, что вы сошли с ума, но вчера...
— Телевизор?
- Да.

299

— Это правда?
- Да.
— Что же будет, Сережа?
— Я еще не знаю. Но я хотел быть с мамой и с вами.
Анна Семеновна пришла в себя и вспомнила, что сего­
дня суд над Витькой Шишкиным, жертвой времени и об­
стоятельств.
— Я сейчас должна идти в суд. Витька Шишкин...
— Я с вами.
— Но зачем?
— На улице ветер. Такой ветер...
— Да, — сказала она.
И они пошли, как добрый внучек с доброй бабушкой.
Впрочем, не совсем так, потому что Сережа смотрел на
черную армию нищих у магазинов с шикарными, почемуто латинскими названиями, не узнавая ни города, ни лиц.
Когда он уезжал, нищих можно было перечесть по паль­
цам, да и то они были побогаче жертвователей. А теперь
нищета была настоящая.
А вот и привычный пьяный на тротуаре. Нет. Не при­
вычный. Не пьяный. Вдруг начинал биться, колотиться.
Рубаха вылезла из брюк, куртка задралась, голая спина
лежала как раз на громадном, несколотом куске льда.
Рядом суетились две старухи. Какой-то мальчишка
держал во рту больного резиновый наконечник палки (су­
дя по ортопедическому ботинку, палка принадлежала
больному). Из парикмахерской выглянула тетка:
— Ну как?
— И не думают.
— Но ведь сорок минут уже прошло! Еще позвоню! —
И снова скрылась.
И тут-то подъехала «скорая». Две старухи и вновь вы­
скочившая парикмахерша заорали «наконец-то», но боль­
ной, как это часто почему-то бывает при врачах, перестал
биться. Поднялся парень, державший палку среди разжа­
тых зубов больного.
— Чего вызывали? — спросил чистенький чернявень­
кий, прямо-таки стерильный врачонок.
— Мать твою так! — завопила одна из старух. — Не ви­
дишь, что ли?

300

— Он уже оклемался и теперь сам дойдет до дома...
Мутные проблески сознания мелькнули в глазах боль­
ного.
— Я тебе покажу «дойдет»! Сорок минут голой спиной
на асфальте! — заорала старуха.
— Они не чувствуют в это время, — с апломбом ска­
зал врач.
— Я тебе не почувствую, сука! — шагнул к врачу маль­
чик с палкой больного.
— Это наш хроник, — донесся густой голос из маши­
ны, — надо везти, хошь не хошь.
Лениво вытащили носилки, лениво затолкали больно­
го в машину и уехали.
— Витя! — закричала Анна Семеновна. — У тебя же
суд...
В парне, державшем рот больного разжатым, Сергей
узнал Витьку Шишкина, в свое время одноклассника, вы­
гнанного из школы за плохую успеваемость.
— Здрасьте, Анна Семеновна! Здорово, Деня! Я про­
сто не мог его бросить. Он хроник, я его знаю. А опоздать
я не опоздал. Чей-то адвокат опять не явился. Вот и ду­
мают — ждать, не ждать.
— Мы пойдем с тобой, — сказала Анна Семеновна.
— Спасибо, — обрадовался Витька, — а то мамаша, са­
ми знаете... Может, послушается вас и уйдет. Никому ж
не скажешь, водку она пила или эти свои таблетки,
от которых язык как ватный...
***
— Встать, суд идет!
Наверное, в любой стране все люди беспрекословно
подчиняются этому приказу.
Конвоиры ввели троих арестованных. Ну и бандитские
хари! Хотя, присмотревшись, Сергей понял, что если его
самого остричь наголо... Витька и еще один были помеще­
ны в первом ряду и стражей не снабжены.
Вышла судья. (Боже, прошло столько лет, а прическа
все такая же, административная: залитые лаком жалкие
волосенки, как пустые гильзы от бигуди.)

301

Судья, и так-то не страдавшая хорошей дикцией, зата­
раторила о преступлениях судимой сегодня пятерки.
Такого-то числа такого-то года (позапрошлого) укра­
ли в кооперативном ларьке две бутылки водки, такогото числа уже названный Иванов, теперь уже не с Си­
доровым, а с Петровым, стянул у гражданки Уткиной
вывешенного в сетке за окно гуся, такого-то числа Мусарадзе с Шишкиным проникли на территорию хлебо­
завода и украли четыре буханки хлеба. И последний
эпизод: Иванов (рецидивист девятнадцати лет от роду)
уговорил Мусарадзе с Шишкиным ограбить столовую
завода «Красный рассвет», находящуюся на территории
завода. И не знали, голубчики, что окно там заложили
кирпичами. Но напоивший их рецидивист Иванов пред­
ложил кирпичи разобрать. Шуму было много. Преступ­
ников застукали на месте преступления. В руках у Шиш­
кина был поднос с антрекотами, у Иванова — найденный
среди заводского хозяйства лом (им он выковыривал
кирпичи).
— Что вы взяли еще? — пытала Витьку судья.
— Соли. Как же мясо без соли?
— И что, дома у вас нет соли?
— Что еще?
— Перец...
— И что же, дома у вас...
— Ну что, Шишкин, будем молчать? В какое время
и с какими напитками к вам явился Иванов? Как ему уда­
лось подбить вас на это преступление?
— А никак. Жрать хотелось.
— А почему вы не работаете?
Вопрос для Сергея показался нормальным, а потому он
удивился внезапному крику души адвоката:
— А где ему работать? На момент преступления ему не
было шестнадцати, а сейчас нет восемнадцати. Профес­
сии у него нет. Мать — инвалид второй группы по психи­
атрии.
— У всех мать! — тоном базарной торговки ответила
судья, светя полыми цилиндриками лаковой прически.

302

Потом, в ту же кашу, попало дело об украденном гусе,
но гражданка Уткина рыдала и вопила, что Бог накажет
ее за то, что дразнила голодных. Она решительно откре­
щивалась от іуся, но ее прищучили соседями, которые все
видели и вызвали милицию.
— Что им мой гусь дался? — вопила Уткина. — Вы луч
ше проверьте, как они целыми ведрами стухшее мясо на
помойку выкидывают. Они на мясокомбинате работают
А мне человек дороже гуся! Я Иванова не знала и не знаю.
И врать не буду.
Второй истец, вохровец с хлебозавода, был ничуть не
лучшим обвинителем.
— Все тащат, и они тащат. Хлеб ведь, а не квартиры
и бриллианты, как ваши коммунисты...
— Никаких коммунистов уже нет.
— Согласен. Нет. И не было. Были воры с партийны­
ми билетами. А теперь они стали этими... как их... демо­
кратами. И опять прут, что ни попади под руку. Подсуди­
мых не видел, в темноте не различил. Может, эти, а мо­
жет, другие...
Третьей пострадавшей была гражданка Цыпулина, ра­
ботница столовой. Она забыла на работе свою сумочку,
и из сумочки пропала губная помада.
— Не пропала, я ее потом нашла, — вдохновленная
предыдущими пострадавшими, утверждала она.
— Но в ваших показаниях...
— Не я писала показания. Мент писал. С ошибками.
Я больше ошибки проверяла.
Судья объявила перерыв. Присутствующие ринулись
искать ближайшие сортиры. Такое важное заведение, как
народный суд, не предполагало, что иногда людям надо
оправиться. Интересно, какую статью здесь приписали бы
человеку, у которого не выдержал желудок или мочевой
пузырь?
Нашли сквер с сортиром, потом зашли в кафе выпить по
чашке чего-то желтовато-тепловатого, как моча ребенка.
— Ох, сидеть мне, — схватившись за голову, стонал
Витька.
— Я им посажу! Я им посажу! — грозила кому-то объ­
явившаяся мать, которая весь суд просидела на чьих-то

303

чужих разборках, так как адвокат уговорил ее не совать­
ся и вместо матери решил дать защитительное слово Ан­
не Семеновне.
— Я им потом всем рыло набью! — Напичканная ле­
карствами, она плела языком как попало. — Я их в рыло,
в рыло!!! Вот! Вот! Хорошо я придумала? Я у Витюши по­
следняя защитница...
— Молчи уж ты, защитница... — ласково, сквозь слезы
улыбнулся Витька...
Потом они вернулись в уважаемое заведение, не опо­
роченное даже сортирами. И снова:
— Встать! Суд идет!
Говорили матери, соседи, учителя. Все те, кто ничего
собой не представлял, но в момент беды оказались рядом,
не смогли или не захотели избежать неприятного.
Но это мало кому и мало чему помогло. Рецидивист
Иванов (девятнадцати лет от роду) получил четыре года.
Он плакал и просил хотя бы перевести его в другую каме­
ру, потому что, потому что...
Не все поняли почему, но мать Иванова потеряла со­
знание, а все остальные матери и не матери, просто жен­
щины, — заплакали. Витьке определили срок в два года
с отсрочкой приговора.
— Если не найдешь работу, Шишкин... — сурово гля­
нула на него судья ну прямо глазами судьбы.
Витька был ученый, он не спрашивал, о какой такой ра­
боте сегодня может быть речь. Он кивал, будто видел в тот
момент тысячи приготовленных ему работ. Вон и судья го­
ворила, что везде его только и ждут: заводы и фабрики, ма­
лые и большие предприятия. Особенно, наверное, кухня
ресторана «Кавказский», от которой его дед, выходя на
пенсию, получил самовар.
И было такое всеобщее ликование, такое радостное
предвкушение дня завтрашнего, что все, кто радел за Вить­
ку, как-то позабыли о дне сегодняшнем, где ни для кого не­
ту никакой работы, а если и есть, то больше общественная,
за которую, говорят, кормят благотворительным супом...
Не всегда, но иногда.
Вот так мы и живем, словами Дениса подумал Сер­
гей. Вот так, вот так. И все же он не жалел, что не глядя

304

махнулся с братом. На взгляд Анны Семеновны он от­
ветил твердым, мужским взглядом: я тут, я с вами, рус­
ский я, русский, проклятый русский. И пусть буду про­
клят, но как все, со своими.
***

— Не могла, прости, — просипела Лерка. — Вчера
впервые в обморок грохнулась, а тут эти старые шкуры
набежали. А потом Митюша-козел явился среди ночи
в бляди заморские вербовать...
— Есть хочешь? — спросил Витька, догадывающийся
о том, что еда меняет все и всегда к лучшему.
— Хочу, как сволочь... — сказала Лерка. — Но мне че­
го-то... никак не дойти... Да и денег... Он все двадцать тонн
потратил, осталось тонны полторы.
— Я счас, — обрадовался Витька, нащупав в кармане
десять баксов пятерками (Денису Серега послал).
С такими деньжищами он чувствовал себя фон-бароном. И Лерку накормит, и матери достанется. Он ку­
пил хлеба, мяса, молока. Лерке и домой. Пожмотился
малость, но еще взял банан. Он знал, что Лерка любит
бананы.
— В универсаме слямзил? — подозрительно спросила
Лерка.
— Я — слямзил? Я — слямзил? — возмутился Витька,
который впервые ничего нигде не слямзил.
Лерка поверила, он бы не стал ей врать. Зачем? У них
не было романа, они не целовались никогда, и Витька не
писал ей дурацких записок с непременным «извени».
Просто они оба получили аттестаты со словами «прослу­
шала» и «прослушал», оба знали кое-что об этой жизни,
чего бы лучше и не знать. А дружба таких людей не ста­
новится любовью, она даже не дружба, а нечто другое, че­
му нет названия.
Долго сидели они, выздоравливая, над своим лукулло­
вым пиром.
В это время судья, облеченная народной властью, ма­
зала свое убогое лицо ночным кремом, а потом полчаса
взбивала подушку, чтоб устроиться спать почти сидя,

305

не потревожив лаковой растительности на предмете, на­
зываемом «голова».
И только девочка-заседательница рыдала в ночи, пото­
му что она впервые участвовала в таком важном деле
и ничего, ничего не смогла сделать ни для Иванова,
ни для Петрова с Сидоровым, ни для Шишкина с Мусарадзе. Девочке было двадцать четыре года, и она уже по­
нимала, что иной судьбы, кроме тюремной, у ребят нет.
А какая судьба у нее самой?
***

Где нас всегда ждут? Где не только ждут, но и рады? Ко­
му мы до старости будем верить больше, чем себе? У мно­
гих это — матери, но с матерями в последнее время туго.
Матери Елены и Наташи были хорошими женщинами,
только весьма напуганными и с попорченными характера­
ми. Они не знали ничего, кроме войн, блокад, разрух и про­
сто голода. Сидели дома у телека и каждый раз слышали от­
туда новые страхи: удорожание жилья, лекарств и прочего.
Это подавалось как верный и правильный путь к всеобще­
му обогащению и процветанию. Один о-чень демократиче­
ский деятель даже назвал однажды пенсионеров — таких,
как они, — балластом. Впрочем, пенсии увеличивались,
только купить на них можно было очень мало. И они рыс­
кали по городу в поисках дешевых магазинов и заповедных
блошиных рынков. Они привыкли жить на копейки. Дея­
тельность такого рода изгоняла из их души что-то другое,
что-то нужное им самим, чтоб хотя бы умереть с достоин­
ством.
Так где же и кто же нас всегда ждет? А ждет нас старая
учительница.
Елена и Наташа сговорились встретиться у Анны Се­
меновны. Вечерком, после работы.
— Ой, как я рада, девочки! — запричитала она, ставя на
плиту чайник, доставая из буфета всяческие сухарики, ро­
галики и крендельки.
Чувствовала она себя прекрасно, успела отдохнуть по­
сле суда. Да и маленькая радость — появление в нужную
минуту Сергея — согревала ее душу.

306

С ней не нужно было преамбул, можно было говорить
прямо и о главном. Да Анна Семеновна сама же и начала:
— То, что вы слышали ночью по телевизору, — правда.
— Но как же... — начала Елена, — как же... Помните,
в «Мельмоте-Скитальце» люди отказывались от такой
продажи даже перед лицом инквизиции...
— А когда, позвольте вас спросить, это было?
- Ну...
— Вот именно. Люди помнили Бога. А теперь пойдут
толпы, готовые продать все, что угодно. И они не винова­
ты в этом, — отчеканила Анна Семеновна.
— Вы думаете? — резко вскинула голову Наташа.
— Думаю. И знаю, зачем пойдешь ты.
— Но Андрей мучается. Помочь может только чудо.
— Не ошибись, Наталья. Дело в том, что у дьявола не
просят за других. Этот дьяволов полпред слишком много
говорил о дьявольской честности. А когда я слишком мно­
го слышу о честности, мне хочется подальше спрятать ко­
шелек, как говорит одна моя любимая недоучка, Лерка.
— Но должна же я сделать для Андрея хоть что-то?!!
— А зачем? — вмешалась Елена.
— Елка! Что ты говоришь?
— Да ладно, проехали.
— Нет уж, ты объяснись.
— Если б я умела объясняться, я бы не влипала и сама
в скверные ситуации.
— Ты что-то знаешь? Анна Семеновна, она что-то
знает?
Анна Семеновна уклончиво молчала, отводя глаза.
Но потом честность взяла свое: она посмотрела на Ната­
шу в упор:
— Понимаешь, детка... Слово «любовь» очень затас­
канное слово. В каждом отдельном случае нужно догова­
риваться о терминах.
— Хорошо, договоримся, я согласна.
— С твоей стороны, я бы назвала это чувство бабьей
природой, жалостью, чувством материнства...
— А с его стороны?
— Тут я могу только гадать... Прости, Леночка, но На­
ташка была моей любимой ученицей. Ты — уже после нее.

307

А потому я следила за Наташкой с ревностью и обидой.
В ее лице жизнь оскорбила меня, мой вкус, мои представ­
ления о благородстве. Ты же помнишь, как они не люби­
ли тебя, Наташа?
— Я ушла в другую школу.
— И ты не догадываешься, почему я, учительница,
ушла за тобой?
— И я, — сказала Елена.
— И ты. Ты — наша. И как хорошо, что мы ушли. Все,
что дало нам потом силы к сопротивлению, мы приобре­
ли в другой школе. Нам повезло... Вы понимаете, что нам
повезло?
— Если это считать везеньем, — буркнула Елена.
— А это уж дело твоей совести...
— Не уводите в сторону, Анна Семеновна, — крик­
нула Наташа. — Вы определили мою любовь... А любовь
Андрея...
— Неужели ты не видела, что всю жизнь его глодала
ревность?
— Он ревновал меня? Что-то не заметила.
— Не тебя. Он ревновал Иннокентия. За что бы ни
брался Иннокентий, у него все получалось. Работа, твор­
чество, деньги... Все, кроме семьи, потому что его удачной
семьи Андрей бы не перенес.
— Вы говорите страшные вещи, но это уже в про­
шлом...
— Блажен, кто верует.
— Ты же сама знаешь, что любишь Кешку, — закрича­
ла Елена. Наташа молчала, потому что врать не умела.
— Не отдавай душу, Наташа! Не отдавай ее за это.
— Вы же знаете, что я этого не сделаю. Я не так воспи­
тана. Мои предки в семи поколениях перевернутся в гро­
бах. Но Иннокентий... он готов.
— Он думает, что сможет обмануть дьявола?
— Наверное.
— Не выйдет. Он останется сам обманут. Ну так зачем
он тебе будет нужен без души? Извини за неприятные ас­
социации, но каким местом он будет тебя любить? Если
нет души?
— Он не послушает меня. Он безбожник.

308

— И поэтому верит в дьявола?
— Все безбожники верят в дьявола, не зная, насколь­
ко опасны игры с ним, — подвела итог Анна Семеновна.
— Значит, оставить все как есть? Не воспользоваться
шансом?
— Боюсь, что в тот момент мы все окажемся в том ме­
сте. Верили мы или не верили, но в итоге изверились. Все.
И вы, и я, и они.
Три женщины долго молчали, думая каждая о своем.
— А у тебя, Лена?
— У Нинки выкидыш. Ее избили. Партнер вместе
с мамашей. Ногами по животу.
— И что же? Ты хочешь просить у дьявола вернуть на
место плод обмана и ненависти?
— Нет. Я хочу, чтоб она меня любила.
— Она не полюбит тебя.
— Почему?
— Все потому же. Ее курица снесла, понимаешь? Она
сама плод обмана и ненависти. Дьявол покупает души,
но не дает их. А если ты отдашь свою, то картина не изме­
нится. И потом, ты не знаешь планов Нинки.
— А что такое душа?
— Не знаю. Но чувствую. От людей с душой не смер­
дит.
— Но как, как!!! — зарыдала Наташа. Елена обняла ее,
Анна Семеновна обняла обеих. Так и застыли.
А ветер за окном выл все громче, стучал с размаха две­
рями, по-хулигански бил стекла.
***

Я обману его, думал Иннокентий. Если все это окажет­
ся правдой, я обману. Дьявол такая же собака, и он не учу­
ет запаха страха или агрессии. Пусть этот несчастный Ан­
дрюха выздоровеет, хотя я бы хотел, чтоб он сдох. Нет,
не всегда. Я долго не понимал, что он моя тень. Я просто
не знал, что тень должна знать свое место. Я верил, что он
предан мне, как тень. Боже, что за гордыня! За кого ж я
себя держал, чтоб считать естественным иметь живую
тень? А теперь удивляюсь, за что наказан. Я не снисходил

309

до него — вот он и отомстил мне. Он уже труп и продол­
жает мстить. Я сдохну раньше, чем он. И Наташу он не
любит. Умру я — он отомстит ей. Это точно.
Но если обману, если обману... А вдруг душа и впрямь
есть? Что там сказал Вольтер? «Если б Бога не было, его
стоило бы выдумать», — значит, и безбожник Вольтер
считал, что есть, вернее, что а вдруг есть?

$$*
Варька с подругами сидели в подвале и верещали о те­
левизионном шоу. А вдруг правда? Вон, люди за угады­
вание буквы машины в телевизоре выигрывают. «Поле
чудес»... А ведущий какой душка!
— А мой папаша телевизор сломал, — сказала Ирка.
— Кривой?
— Нет, он не пьет. Он сказал, что даже голые бабы при­
личнее таких мечтаний.
— Предки все дураки, — сказала Варька, — они ничего
не могут нам дать.
— Ага, — согласилась Ольга. — А все-таки, девочки, ес­
ли б это было правдой? Что бы вы хотели?
— Телек с видиком. Джинсы. Кроссовки. Жратву. Сво­
боду, — сказала Варька.
— Остановись, остановись. У тебя слишком много же­
ланий. И они ничего не дадут наперед, чтоб навсегда, —
сказала Ольга.
— Да, это точно, — согласилась Варька и надолго заду­
малась.
Чего бы она хотела? Если всерьез? Пятерок в днев­
нике? Кому это надо... Жениха из Америки? Долго
ждать, годы еще не те. И вдруг ее осенило: она хотела
другую мать. Не эту жалкую клячу с огрубевшими от
работы руками и с так и не вставленными из-за безде­
нежья зубами, с которой стыдно пройтись по улице.
Да еще и каркает вечно: «Двойку получишь, мальчиш­
кам такая на фиг не нужна». Колдунья. Злая колдунья.
Все предвидит. Как скажет — так и получится. А без нее
у Варьки бы все получилось. Разоделась бы, загнала
любого, какой понравится, парня в постель, а там и за

310

рога его. Она про постель такие штучки знает... Мать!
Вот что ей нужно! Другая мать! Но кого выбрать... Ду­
мала недолго.
— Знаете, девочки, я бы хотела стать дочерью Аллы
Парисовны Бугачевой!
Девочки так и застыли с открытыми ртами. Вот голо­
ва! Во дает! Гений! И кто мог подумать, что Варька — ге­
ний. Их маленькие, плохо смазанные колесики застучали
в пустых головенках, как кузнечики в траве.
***
Вася Соловьев размышлял: если все так, как говорит
этот черный, то ведь это шанс. Чего захотеть? Чтоб не бы­
ло долгов и не поставили счетчик? Но этого мало, мало.
Фактически это ничего не изменит. Одной заморочкой
меньше — вот и все. Да и жаден он был, как уже говори­
лось. И прыщи на роже опять же. А тут такие девочки в со­
бачьих шубах подолами тротуары метут. Надо получить
что-то такое, чтоб разом решились все проблемы.
Заиметь своего мента? Мало, есть вариант покруче. Са­
мому стать ментом. И не каким-нибудь, а главным. Чем
он хуже? Видал он эти хари по телевизору. Ничуть не
красивее его, а уж старые-то, старые... Им давно на свал­
ку пора. А он, Вася, хоть и шестерка пока, однако знает го­
раздо больше по ментовской части.
Так... хорошо. Для начала посадить кредитора с его
шоблой, потом прибрать к рукам любимый «Сюрприз»,
показать этим проклятым халдеям, кто теперь тут хозя­
ин. Опять же право на ношение оружия, несколько вер­
ных рядом. Верных людей... откуда их взять, надо поду­
мать. Но вообще в этом что-то есть...

***

Одна одинокая гражданка ворочалась в постели, меч­
тая о муже подруги. Но что сделать с этой подругой?
А чтоб она сдохла. Нет. Не пойдет. Сразу два желания.
Не обязательно, чтоб сдыхала. Дьявол знает, как все об­
ставить.

311

***

Вторая одинокая гражданка мечтала о муже подруги.
Том же самом, о каком мечтала первая гражданка. Дело
не в том, что она любила его, впрочем, как и первая. Но
он был крутой папашка, больше жил за границей, чем
дома. А дома жил на валюту и разодевал эту фрю, как
куколку. И штучки в этом доме были — застрелись. Вся­
кие ультразвуковые печи, приспособа для подогрева та­
релок, хром и плитка в ванной, туалетная бумага в сор­
тире.
Но куда девать эту фрю? Впрочем, дьявол справится
с этим.
***

Фря тем временем думала, как бы ей смыться от мужа,
чтоб он не смог ее достать. Дело в том, что она любила до­
брого, милого человека из коммуналки. И этот человек
взял бы ее хоть голую-босую. Даже ребенка хотел, в отли­
чие от этого негодяя, который думал только о себе и бо­
ялся, что ребенок спутает ему все карты.
Да, но... Если просить об этом у дьявола, то ведь чрева­
то. Останутся ли прежними ее чувства? Нет, как-нибудь
иначе. Вот муж уедет в очередной раз — она и сбежит. По­
вода не дает, скотина.
***

Старый диссидент, когда-то даже вызванный в КГБ
по поводу прочтения им книги Юза Алешковского, меч­
тал о застое. Вот тогда он был человеком. Бегал, сбивал­
ся с ног, спорил до хрипоты, решая, как быть и куда
плыть. А теперь — оттерли. Отбросили, как какого-ни­
будь щенка.
А партия левых коммунистов, которую он организовал
из себя, свояка и Витьки-кочегара, своего сменщика?
Был процесс. Дали им по семерке за политику, а через
месяц явились и заставили писать заявление. О раская­
нии. Он бы не стал, но свояк с Витькой-кочегаром напи­
сали. Пришлось выйти из тюрьмы...

312

Боже, как им тогда интересовались! Кому сказать!
А кто, собственно, интересовался? КГБ. А вот пусть бы
и КГБ. Хоть КГБ, хоть кто-то, черт побери!

$$*
Поэт, как и положено поэту, не спал в ночи. Он писал
очередное творение, прекрасно зная, что никаких надежд
у него нет. Раньше завистники мешали, а теперь и вооб­
ще на поэзию спроса нету. А ведь как хорошо написал.
За одну только ночь!
Вчера, при странной нашей встрече,
Ты будто не узнал меня.
И понял я в тот жуткий вечер,
Что ты ужасная свинья!

Напечатать книгу. Срочно. Срочно!!!

***
Старый человек, с прошлым коричневого коммуниста,
мечтал, чтоб сдохли его бывшие соратники. Сейчас он за­
ведовал целым частным предприятием и совсем не желал,
чтоб кто-то напомнил в какой-нибудь паршивой газетен­
ке, кто он был и чем он стал.

***
Над головой Нинки летали прохладные и нежные бе­
лые аисты. Что это могло быть? Только руки мамы. Нин­
ка открыла глаза и увидела проклятое лицо Ленки.
«Дьяволинька, солнышко, найди мне мою маму», —
взмолилась она про себя, закрыв глаза.
Надо ли креститься? Наверное, надо. Только задом на­
перед. Под одеялом.

***
Город не спал за исключением уж совсем асоциальных
типов: бомжей, бичей, нищих и беженцев. Может быть,
им хуже всех жилось в этом городе и они первые помча-

313

лись бы хоть к самому сатане, но они, как всегда, были не
в курсе событий, они уж так устали, что не думали даже
о себе.
Зато нашлись люди, озабоченные их судьбой. Особенно
перед Играми Доброй Неволи. Можно было покрасить фа­
сады ветхих домов, соорудить в парках ларечки в прянич­
ном вкусе, за два дня смести с лица земли яхт-клуб со все­
ми его яхтами и катерами, нестандартными и самопальны­
ми. И плевать, что это было народное творчество, что
яхт-клуб этот существует чуть ли не с петровских времен.
Но... Куда денешь всех сирот, бедноту, голь-шмоль пе­
рекатную, пенсионеров, которые обнаглели до того, что
готовы ляпать что попало перед любыми телерадиокор­
респондентами и газетчиками.
А ведь если их не станет, как все будет хорошо! И по­
мочь тут может только дьявол, потому что теперь запихи­
вать их в психушки — чревато.
А ведь так просто: дожила баба до пятидесяти пяти —
вон ее, дожил мужик до шестидесяти — вон его, вон его!
Вот с чем надо идти. Да и для себя. Уж сколько старпе­
ров кажут свои седые или плешивые затылки там, впере­
ди, у самой кормушки?
Часть третья

ДЕШЕВАЯ РАСПРОДАЖА
Огромный и черный пустырь представился глазам тол­
пящихся людей, внезапно вырванных из домов и посте­
лей. Пустырь, видимо, был похож как раз на тот, по кото­
рому «значица, волочился-волочился поэт, пока не нар­
вался на цензора».
В землю были врыты столбы с номерами. Верткие, цеп­
кие людишки хватали вновь прибывших и отволакивали
к разным столбам. Кто-то робко поинтересовался, что
означают цифры на столбах.
— Сорт твоей души, харя, — ответил верткий чертенок,
таща любопытного к столбу с номером 32899. — Стой тут,
должны еще подойти. И пусть только не соблюдут оче­
редь. У нас тут порядок.

314

У столбов с большими порядковыми номерами наро­
ду было, что людей. Зато у столба номер один стояла
лишь седая женщина, поддерживаемая мальчиком лет
семнадцати.
У столбов номер два, три и так до ста — вообще нико­
го не было. То ли людей такого высокого сорта просто нет,
то ли они не явились.
Правда, двое парнокопытных волокли к столбу номер
пять одного симпатичного мужчину, но им мешала жен­
щина, вцепившаяся в фалды его пальто.
В конце концов то ли человек сам передумал, то ли
женщина оказалась сильнее, то ли чертям надоело,
но столб номер пять остался в гордом одиночестве.
Потом кто-то крикнул в матюгальник, что можно при­
ступать. Одно желание. Только для себя. Без обмана. Са­
тана — это вам не Господь Бог. На арапа не возьмешь. Да­
лее. Организационное сообщение. Начинаем с низких
сортов! Это будет быстрей.
Люди презрительно посмотрели на столб номер один,
где стояли старушка с мальчиком.
— Идиоты, — буркнул в сторону говоривший, забыв
выключить матюгальник, — у них почему-то первое счи­
тается последним.
Несколько человек подошли к столбику с семизначной
цифрой. Громадное количество людей шептали про себя,
чтоб не спутать, свои желания. Однако их ждало разоча­
рование. Никто их ни о чем не расспрашивал, а только за­
ставляли целовать распятие вверх ногами.
— Но я хотел...
— Но я хотела...
— Знаем мы, что вы хотели. Ваши желания ежу по­
нятны.
Церемония шла быстро и четко. Только иногда ее на­
рушала женщина от столбика номер один. Она показы­
вала пальцем на кого-то из толпы, и ее мальчик мчался
в ту сторону, выволакивая из очереди указанных ему
особ. Странно, но, глянув на старуху, они покорно ухо­
дили.
Дело было налажено востро, хотя у столбов с малыми
порядковыми номерами служители сатаны задерживались

315

дольше. А некоторых, представьте себе, грубо изгоняли.
Видимо, обманщиков.
Пустырь опустел, как и положено пустырю. У столба
номер один стояла лишь старушка со своим мальчиком.
К ним подошли не хлипкие и верткие, к ним подошел
сам рогатый с козлиной бородой.
— Помешала ты мне, ох помешала! — старчески про­
кряхтел он. — Но смеется тот, кто смеется последним. Че­
го хочешь?
— Логики, — спокойно ответила старуха.
— И за это отдашь лучшую, первосортную душу?
А ведь ад...
— Ад —здесь.
— Ну и?
— Не исполняй их желаний. Их желания ничтожны,
как их души. Они противоречивы, и ад настигнет их здесь
и сейчас. Сразу же...
— Все сказала?
— Все.
— Логично. Но я не признаю логики... Я выше логики
и выше смысла. Я... Я!
— Разъякался, — буркнула старуха.
— А что хочет твой пацан?
— Он ничего не хочет, — не дала открыть рот юноше
старуха. — Он просто помогает мне держаться на ветру.
Старая я.
— Да, старая... — согласился сатана. — Может, ты хо­
чешь вернуть молодость?
— Здрасти, подумавши... — вульгарно ответила ста­
руха.
— А ты не дура.
— Не знаю. Не уверена.
— А может быть, ты хочешь...
— Я сказала, что я не хочу ничего, кроме того, что ска­
зала тебе.
— Жаль. Такая первосортная душа. Ну что ж, я найду
другой выход. — Он сверкнул красным глазом, навонял
серой и исчез.
Ураган налетел и стих. Тут-то и было решено, что —
кончено.

316

Никто не знал, что все только начинается.
Первый, самый громкий, скандал был передан по ра­
дио уже в тринадцать часов.
История заключалась в том, что вернувшаяся из Пари­
жа Алла Парисовна Бугачева обнаружила вместо своей
квартиры заставленный койками с пружинными матра­
цами то ли лазарет, то ли, скорее, детский дом. Какие-то
пустоглазые, наглые и громкие, как фальшивые скрипки,
девчонки завизжали:
— Мамочка приехала!
— Чего-чего? — от испуга на их языке ответила Алла
Парисовна.
— А что ты нам привезла, мамочка?
— Вам? Привезла? — растерялась певица.
— Я твоя дочка!
— А я? Разве я не дочка?
— Врут они. Я — твоя дочка.
Конечно, Алла Парисовна была в какой-то мере тще­
славна, но отнюдь не до такой степени. Даже злейшие
соперницы остерегались называть ее дурой. Много шту­
чек повидала и раскусила она в жизни. Кроме того, бы­
ла не из трусливых. Она прекрасно понимала: что ни
сделай, всегда найдутся дряни, которые припишут ей
какую-нибудь подлость или пакость. Выгнать из дома
поклонниц, объявивших себя ее дочерьми, — это же на­
до! Баба Яга какая-то, а еще корчит из себя талант. Что
делать? — размышляла Алла Парисовна, схватившись
за голову. Тем временем девицы истерично затянули:
«То ли еще будет, то ли еще будет, то ли еще будет, ойой-ой!!!»
Многое певица могла простить людям, но отсутствие
слуха и голоса одновременно — не могла.
Она как-то протиснулась к телефону и позвонила
в милицию. На такой вызов милиция явилась сразу.
Деревенский дебил с дебильной же важностью на лице
потребовал у певицы паспорт. И что же? Этот паспорт
был похож больше на телефонную книгу. Оказывает­
ся, эта так называемая певица первого января родила
одну дочь, второго января того же года — другую и так
далее.

317

В деревне биологию не проходили. Разве что наглядно.
Дебил знал, что кошка рожает раз в два месяца А человек —
он все-таки человек. Он, может, рожает и каждый день,
если ему так хочется. Рожают, стервы, а потом отказыва­
ются от собственных детей. Это он и изложил певице.
— А пошел ты на уй, — сказала она. Это были понят­
ные слова, но они подтверждали аморальность этой дутой
величины.
— Пройдемте, гражданочка, — сказал мент. Вся улица
собралась поглазеть, как сажают в воронок Аллу Парисовну Бугачеву. Пустячок, а приятно!
О втором скандале никто не узнал. А дело в том, что
один богатый и импозантный мужчина проснулся в су­
пружеской постели сразу с двумя дамами. И ни одна из
них не являлась его женой. Где-то он их видел, с трудом
вспомнил, что это подруги жены.
— Милый! — воскликнули они хором. — Мы ведь сча­
стливы?
И тут, как говорится, «муж Татьяны появился», а по­
просту — жена.
— Ах вот ты как! — угрожающе тихо сказала она. —
Вот, значит, как... Стоит мне отлучиться... — Она, разуме­
ется, не сказала, куда отлучалась.
Она выскочила из спальни, сдернула с вешалки паль­
то и была такова. Пока муж одевался, искал тапочки, а по­
том ботинки, пока он боролся с подругами жены, той
и след простыл.
— Я рожу тебе богатыря, — вспомнив классику, сказа­
ла первая дама.
— Что-о? Вон отсюда!*Я тебе рожу! Я тебе так рожу!
Вон, а то подключу сигнализацию!
Дама бежала, даже не успев схватить свое дрянненькое
пальтишко с вешалки.
— А я не рожу! — нашлась другая дама. — Поживем
для себя, да?
Он подумал-подумал да и согласился. Какая разни­
ца — что за баба с тобой? Лишь бы еще и на детей не тра­
титься.
Бедная женщина. Уже к вечеру она поняла, что упус­
тила шанс, не того пожелала. Но в тумбочке около крова­

318

ти она нашла бутылку коньяка. О радость! Бутылка ни­
когда не пустела, сколько ни пей. Через месяц, лежа в ши­
карном гробу, дама была совсем счастлива.
***

Из всех книжных магазинов ни с того ни с сего ис­
чезли все «Тарзаны», все «Анжелики», все «Унесенные
ветром», а заодно и Толстые, не только Львы, но и
остальные.
На всех полках, во всех кладовых, на всех складах ока­
зались только книги никому не известных поэтов.
Впрочем, лица поэтов стали скоро известны. Они са­
ми решили торговать своей продукцией, популистски
намекая гражданам, что честь каждого гражданина —
питаться своей, отечественной духовностью. Граждане
клюнули на эту удочку, но среди купивших ни с того ни
с сего вспыхнула дизентерия и педикулез. В том, что это
связано с купленными книгами, разобрались не скоро,
а потому эпидемия получилась обширной. Врачи сби­
вались с ног.
***
Нинка очнулась в довольно большой, с несколькими
койками, застеленными грязным бельем, комнате. Было
сильно накурено. На столе без скатерти и даже без клеен­
ки лежали остатки пищи — без тарелок, прямо на бумажке,
стояли бутылки — от пивных до тех, которые называются
«красная шапочка».
На одной постели лежала большая черная баба с под­
битым глазом.
— Принесла?
- Что?
— Ах, прынцесса... Она позабыла, что надо принести.
Где деньги?
— Какие деньги? Разве вы давали мне деньги?
— Я не даю, я беру, — четко сказала баба.
— Но я пришла к маме...
— А я тебе кто — королева английская?

319

— Вы — моя мама?
— Не выкай, прынцесса! Чтоб к вечеру была бутылка.
— Но где ее взять?
— А башка тебе на что дана? Сходи на «Гонолулу», се­
годня у матросиков получка.
— И что, попросить у них?
— Это пусть они просят у тебя, курва.
И Нинка пошла на «Гонолулу». Там действительно бы­
ла получка. Просить ни о чем не пришлось, матросики са­
ми позвали ее на корабль, сделали с ней что хотели и дали
аж три пол банки и почти целый ящик выловленных ими
где-то в порту бананов.
Вот это была житуха. После третьей рюмки Нинка по­
няла, что наконец у нее есть все, что она хотела. И ей
впервые захотелось умереть.

***
Наташе снился страшный сон. Будто был какой-то тем­
ный пустырь. И она тоже там, на пустыре. Темно, а где-то
за гранью пустыря — пропасть. Народу много, но они все
лезут и лезут вперед. И среди них — Иннокентий. Она пла­
чет, лепечет, тянет его назад (надо же, руки болят, как буд­
то и правда тянула). Надо срочно позвонить ему. Она на­
брала номер:
— Кеша! Слава богу, ты жив. Мне такое присни­
лось...
— Это не приснилось. Это было.
— Ты все-таки пошел туда?
— Да. Хотел обмануть их.
— Ты хотел, чтобы умер Андрюша?
— Вот ты как обо мне думаешь?
— Нет, нет, не думаю. Я все поняла. Ты хотел, чтобы
он выздоровел...
Заскрипела дверь. В дверях стоял выбритый, розово­
щекий Андрюша.
— Что, с Кешенькой болтаем? — тоном добродушного
мужского превосходства спросил он. От него пахло оде­
колоном и дезодорантом, но смешиваясь, эти запахи по­
чему-то превращались в запах мертвечины. Наташу про-

320

брала невольная дрожь. Ненависть к здоровому Андрю­
ше боролась с любовью к больному. Любовь к больному
победила, потому что он и сейчас был болен, она чувство­
вала это. Он, видимо, увидел жалость в ее глазах, и это
взбесило его. Он схватил телефонный аппарат и шмякнул
его об пол.
— Зря ты это сделал, — сказала Наташа.
— Я в своем доме и со своей женой делаю что хочу, —
властно, дьявольски властно сказал он.
— Но двух желаний сразу не исполнится, усек? —
усмехнулась она, невольно перенимая его тон раз­
говора.
— Ах, ты недовольна, что я здоров?
— Откуда ты взял, что здоров?
Вместо ответа Андрей стал раздеваться, по ходу дела
демонстрируя свои мышцы, сгибая и разгибая мускулы
рук и ног, накачанные, как у Шварценеггера. Плохо при­
шлось бы Наташе, если б он так не увлекся собой, пото­
му что следующим его желанием было раздеть ее и по­
казать все ее истощенное, измученное его же болезнью
телесное убожество. О, она была не Афродита, отнюдь
нет. Он сдирал с нее одежду и хохотал над тощими реб­
рами, недевичьими грудями, даже над шрамом от аппен­
дицита.
Но, несмотря на все это, она увидела вдруг в его глазах
страшный огонек, который действительно испугал ее. Не­
смотря ни на что, он по-прежнему хотел ее, и сейчас, сей­
час совершится такое, после чего... Но телефон он бросил
зря. Кеша все-таки жил рядом.
— Эй, ты! — остановился Кеша в дверях.
— Что? — повернулся к нему Андрей.
— Знай свое место.
— Я что, я ничего... — жалко лепетал голый Андрей, на­
девая на себя что попало и как попало. В итоге он вышел
из комнаты в Наташином халате.
— Пошли, — сказал Кеша. Наташа стояла перед ним
голая.
— И ты возьмешь меня... такую?
— Какую «такую»? Ах, ну да. Оденься, конечно,
на улице холодно.
11

А. Драбкина

321

Ему не пришлось повторять дважды. За ними захлоп­
нулась дверь.
Андрей услышал этот звук. Что он должен сделать?
Бежать за ними? Вернуть их? Страдать? Где же учеб­
ник — что он должен чувствовать? Он ринулся к книж­
ным полкам. Вывалил все книги на пол, начал лихора­
дочно листать их, все подряд. Странные фразы попада­
лись ему.
Духовной жаждою томим...

Непонятно, не то.
Мой друг, Отчизне посвятим
Души прекрасные порывы.

Что бы это значило? А, понял. Прекрасные порывы надо
душить. Прекрасный порыв — убить Кешку. Но тут написа­
но, что это надо задушить. Да и зачем сдались ему Кешка, На­
ташка? Она — старая селедка, он—интеллектуй в очечках.
Андрей долго прикидывался перед зеркалом, преж­
де чем выйти на улицу. О, как много молодых и краси­
вых баб!
— Родила богатыря, — причитала одна из них, плача.
— Эй, не хочешь послушать музыку? — обратился
к ней Андрей.
— А что дальше?
— А ты как думаешь?
— Ну пошли.
И они пошли. До музыки дело не дошло. Лишнее.
***
Противник бомжей, нищих и пенсионеров праздновал
свой юбилей. Сколько хорошего можно услышать на
юбилее!
— Наш самый активный член...
— Наш самый молодой и деятельный...
— Наш незаменимый...
Часы пробили девять.
— Чу, — сказал юбиляр, — именно в это время я ро­
дился.

322

Сказал — и исчез. Позабыл, бедняга, что юбилей про­
изойдет уже без него, потому что исполнилось ему шесть­
десят лет.

***
Вася Соловьев сидел за большим столом и говорил сра­
зу по восемнадцати телефонам. В городе что-то стряслось.
Какие-то толпы народа предъявляли ордера на отдельные
квартиры, в которых уже жили другие лица, тоже с орде­
рами.
— Это чего? — спросил Вася своего помощника.
— Двойники. Прикажите конвоировать обратно, пока
не дошло до мордобоя.
В центре города на проезжей части выросло высотное
здание, взломав асфальт и повалив два трехэтажных до­
мика, находящихся под охраной государства
— С этим что-?
— А хрен его знает... Домики плевые, но стоят милли­
арды.
— Рублей?
— Баксов!
Вася схватился за голову и на вопрос в трубку, что де­
лать, ответил: «А хрен его знает!!!»
— В восемнадцатой квартире дома три по бульвару Де­
мократов у одной бабы разодрались два мужа.
— Как — мужа? Муж и любовник?
— Нет. Оба мужья. В паспорте.
— Судить ее за многоженство.
— Да она тут ни при чем. У нее амнезия. Что делать?
— А хрен его знает.
— Бугачева потребовала адвоката. Пришли целых
пять. Впускать?
— А хрен его знает!!!
— В красном уголке дома двенадцать по улице Свобод­
ных Зорь умерло пятьдесят шесть старинных членов ком­
мунистической партии.
— Отравили?
— Нет. У кого — инфаркт, у кого — инсульт. Старые
уж больно, но горячие.
— Может, бомбу кинули?

323

— Нет. Не кинули. И чего делать?
— А хрен его знает, — ответил Вася.
Опять звонок:
— На углу Активистов и Домочадцев стоит станок
и печатает деньги. Сам по себе. Десятитысячными купю­
рами. Все берут. И я взял. Как вещдок.
— Бери больше. А потом закрывай лавочку.
— Но как это сделать?
— А хрен его знает.
Опять звонок:
— Квартиру на Гуляева восемнадцать, номер шесть засыпало золотом. Хозяин погиб. Что делать?
— Деньжат золотых прихвати, а там... А хрен его
знает.
И такая дребедень целый день, целый день. Вечером
статьи в газетах о работе городской милиции пестрели по­
чему-то одним и тем же заголовком («А хрен его знает»).
Конечно, название уж больно просилось, а потому впер­
вые простим нашей прессе отсутствие фантазии.
***
Сергею приснился кошмар. Почему-то какой-то тем­
ный пустырь, столбик с цифрой один, и они с Анной Се­
меновной у этого столбика. А потом к ним вдруг подошел
рогатый с красными глазами. Они говорили с Анной Се­
меновной, и Рогатый пригрозил, это несомненно. Вроде
как не словами, а тоном.
Сергей заполошно вскочил и набрал номер учительни­
цы. Номер не отвечал. Почему-то он сразу все понял, по­
бежал к ней, звонил в дверь. То же молчание. Собрались
жильцы, вызвали милицию.
Лицо мертвой Анны Семеновны светилось. Видимо,
смерть пришла во сне.
— Легкая смерть хорошему человеку, — сказала сосед­
ка. Сергей не плакал. Он думал. Кто заменит эту скром­
ную учительницу? Кто возьмет знамя из ее рук?

324

Эпилог

А ХРЕН ЕГО ЗНАЕТ...
Чем закончился этот маразм? Правоохранительные ор­
ганы кое-как выгребли из-под обломков пустоглазых де­
виц Аллу Парисовну Бугачеву. Говорят, что она резко из­
менила свой репертуар, чтоб больше не иметь таких по­
клонниц.
Девчонки же сбились в стаю и поселились в подвале
огромного дома, где жил изгнанный из семьи ветеран вой­
ны, который где-то откопал пулемет. Девчонок он счел за
детей врагов последней войны, настолько они были не по­
хожи на детей его юности. Он расстрелял их из пулемета,
а из именного оружия, содержавшегося в полном поряд­
ке, застрелился сам.
Витька нашел работу: он работает в магазине грузчи­
ком, в «Универсаме», где Лерка фасует сахар в красивые
такие мешочки. Крадет Витька умеренно, как все. Его
мать положили на год в ее обычную больницу, а жильца
Димку пристрелили на пустыре. Впрочем, убийц нашли,
потому что одного из них Димка ранил и милицейская со­
бака взяла след.
Вася Соловьев... Из главных ментов он, разумеется, вы­
летел, но не сразу. Его понизили в должности. Ведь коечто кое о чем он знал. Ему удалось прибрать к рукам
«Сюрприз» и запретить там азартные игры. Долгов с не­
го никто не осмелился потребовать.
Если захотите просто поесть — милости просим
в «Сюрприз». Конечно, вас обсчитают, но хотя бы не на­
бьют морду.
Бедная Нинка, проснувшись с перепою, дернула к
Елене. Она стала работящей, услужливой, стала хоро­
шо учиться и мыть посуду — ну прямо робот. Но Елена
плачет ночами. Она чует подмену, знает, что что-то не
так. Ходит на могилу Анны Семеновны, водит с собой
Нинку, рассказывает ей о себе и учительнице. Иногда
ей кажется, что Нинка оживает. Больше всего ее раду­
ет, что порой Нинка делает какую-то свою обычную па­
кость. Тогда ей кажется, что все по-прежнему. Но она
знает.

325

Ближайшее зарубежное государство прислало наше­
му правительству ноту по поводу выдворения из их стра­
ны малолетних шлюх, абсолютно профнепригодных
и больных педикулезом. Также это государство настаи­
вало на выдворении из их страны странных людей в ко­
жаных куртках и костюмах небывалых в природе расцве­
ток. Но сии господа затеяли перестрелку с полицией,
а потом влились в профсоюз сутенеров и заняли в нем
главенствующее положение. (Все-таки мы чего-нибудь
стоим!)
На ближнее зарубежье мы плевали с высокой горки,
как и на дальнее. Нам не до того. У нас — свой путь, свой
маразм! Что делать? Кто виноват? О, эти наши вопросы!
И когда они имели ответ? А никогда. В общем, а хрен его
знает.

ГРИБНИКИ
УХОДЯТ

То есть я ее еще увидел. Сидел себе мирно дома, смот­
рел телевизор... Внук, как всегда, мешал мне. Он то умень­
шал, то увеличивал силу звука, скакал с программы на
программу и трещал, как нанятый. Смешались в кучу
вожди, оппозиционеры, генералы, любимцы народа и раз­
битные ведущие с миллионами в мешке. И это теперь бы­
ло моей единственной реальностью, потому что жизнь вы­
бросила меня на свалку, — впрочем, вместе со многими
другими. Меня не утешало то, что не я один оказался вы­
брошен... Полетело к чертям собачьим и то, что мы люби­
ли, то, чему поклонялись. Ну ладно, сволочи такие, вам
не нужна наша литература, но почему же вы заодно похо­
ронили и ірамматику, и синтаксис? Почему, борясь с ком­
плексами, вы похоронили совесть и даже элементарные
приличия?
Какой-то толстомордый вещал, как ему удалось навариться первый раз в своей жизни: купил пирожков на
улице и продал на большой перемене одноклассникам на
две копейки дороже.
— Но тогдашние учителя этого не одобряли, — накля­
узничал он тоном гения, пострадавшего от КГБ.
— Ни в одном приличном обществе... — заверещала те­
левизионная профурсетка, истекая голодной слюной по­
чтения перед богачом.
— Мудаки!!! — забыв про внука, заорал я.
В страхе вбежала жена:
— Ты что, совсем уже в маразм впал, с телевизором
разговариваешь?
— Да ты послушай, что тут несет этот Чичиков? Хотя
нет, Чичиков бы такое рассказывать постеснялся.

329

Жена с сочувствием посмотрела на меня, выгнала вну­
ка и переключила программу.
Какая-то женщина с весьма необычным, нестандарт­
ным лицом возбужденно бормотала в телефонную труб­
ку про хорошее настроение, про друзей, которые ее
окружают, и про любовь, от которой она освободилась...
Я узнал эту пьесу, хотя вряд ли когда-нибудь ее читал,
по крайней мере до конца. Автор... Кто же автор? То ли
Ануй, то ли Кокто...
Жена молча присела рядом со мной и уставилась в теле­
визор. Усадить, мою жену у телевизора непросто, потому что
когда-то она была театралкой и, видимо, переела театра.
Но тут она смотрела во все глава:, потирала лоб и пригова­
ривала: «Ну кто же этоу ну кто же.» Я ее знаю, я ее хорошо
знаю... Как же я могла ее забыть.»»
Актриса вовсе не старалась вызвать наше сочувствие,
она играла легко и прохладно, буд то знала некоторые жи­
тейские правила: любовь и сочувствие не вымогают, дают
не тем, кто попрошайничает, верят не тому, кто настаива­
ет на своей правдивости. Она ни начем не настаивала. Она
играла, и ох как же играла нами« Мы,, столько пережившие,
особенно за последние годы, мы, ставшие сухими и лом­
кими, как сухари, готовы были заплакать! Да жена и за­
плакала. с детским самозабвением, я же крепился из по­
следних сил...
И вот тут-то все кончилось, и влез режиссер с бородой
веником и сообщил всему свету, что мы еще живы, не все
еще погибло и пропажу существуют еще в каких-то подва­
лах и люках драмкружки, где люди занимаются, настоящим
искусством. И вот. вам Анна Андреевна Трофимова, канди­
дат биологических наук, которая».
— Анька!— завопила жена
Да, это была подруга Мурзиковой, Анна. Только я не
знал, хорошо или плохо то, что она играет в драмкруж­
ке. Для зрителей это, конечно, был подарок, но хорошо
ли это для самой Анны... Но поскольку в моем писатель­
ском мозгу Анна теперь- навеки была повязана с. грибни­
ками и этим путем как бы совсем перешла в разряд мо­
их родственников, мне было крайне интересно все, что
происходит с ней. Я не знал телефона Анны, а потому

ззо

позвонил Мурзиковой, совсем позабыв, что Женька те­
перь не живет дома. Но судьбе было угодно, чтоб наш
разговор состоялся, — она приехала к себе, чтоб полу­
чить за квартиру.
Дальше полилась какая-то ахинея в стиле грибников.
Будто бы Анна живет в квартире, где когда-то жил Дед
Мороз, что там есть какая-то княжна, что вообще все это
дело нечисто, надо бы заняться и расследовать... В общем,
мы договорились, что я приеду к Мурзиковой на дачу
и мы все обговорим.
Разумеется, заделами я никуда не поехал... Стоп, зачем
же такое наглое вранье? Никаких дел у меня не было, по­
тому что никому я не был нужен. Чем я занимался — ума
не приложу. Может, читал, может, спал. Дело не .в том, что
я потерял реальность. Я потерял и свою вторую реальность,
которая заключалась в работе ума и фантазии, и вот имен­
но жизнь без работы ума и фантазии стала тяжелым бре­
менем. Я резко и много стал думать о смерти. Не как о не­
избежном зле, а как о благе и воплощении мечты о покое.
Но все же как-то осенью я собрался.
Уже в электричке я будто проснулся от тяжелого, му­
торного сна. Что-то былое, человеческое зашевелилось во
мне, но как-то слабо, робко.
На участке Никодима Киселя по-прежнему стоял по­
стамент, но не абсолютно пустой, на нем утвердились ка­
кие-то игривые, хоть и очень толстые гипсовые ноги,
то ли в тапочках, то ли в ботах, то ли голые, то ли в очень
узких штанах.
— Это он ноги уже достал, — походя мотнула головой
Мурзикова.
Участок был взлелеян и выхолен. Сложена кучками
картофельная ботва, на дерюжных мешках рассыпана кар­
тошка, холмились освобожденные от земных даров гряды.
— Никодим Иваныч разрешил вскопать огород...
Потом Женька стала расспрашивать меня, написал ли
я «Грибников», как скомпоновал материал, не нужно ли
еще чего подбросить, потому что она вот продолжает учить
людей любви к литературе.
— Я не могу научить писать, но уж читать-то буду
учить, пока не сдохну...

331

В конце концов мы заговорили и об Анне.
— А ты не знаешь? — уставилась на меня Мурзикова.
— Что именно?
— Но она ведь ушла.
— Куда ушла?
— Если б я знала!
— Пропала, умерла?
— Да нет, говорю же тебе — ушла! И дай нам Бог так
уйти! Да что я тебе объясняю, когда вот тут вот все напи­
сано. Мне ее зять принес эту рукопись, я все равно соби­
ралась тебе ее отдать, тебе пригодится...
— Чья это рукопись?
— Да от Анны же осталась. Нам учитель говорил, что
каждый из нас может сыграть одну роль и написать один
роман...
— Какой учитель?
— Да в драмкружке же, еще в детстве. Когда Анька без
работы осталась, она сыграла роль и написала роман. По­
чему я могу написать, почему Наинка Гинзбург может,
а она не может?
Да, действительно, почему бы любому человеку от не­
чего делать не сыграть роль и не написать роман?
— Но как...
— Ах, да читай ты и все поймешь...
И я стал читать.

Роман Анны Андреевны Трофимовой,
названный ею

НОСТАЛЬГИЯ

Пролог

ДОЧКИ-МАТЕРИ
Мы с Сычевой сидели на моей кухне и выпивали. Уже
который раз в этом году — за упокой. В январе повесился
бывший муж. Хоть и бывший, но отец моей дочери. В ян­
варе же умер мой учитель — ему было всего шестьдесят.
В феврале я похоронила тоже двоих — свою первую
и свою последнюю любовь. Мои ровесники, а мне сорок
три. Не так уж много, а? И вот теперь...
— Поехали, — сказала Сычева.
— Поехали, — согласилась я.
Чокнулись стаканами. (Старые рюмки побились, а но­
вые мне не по карману.) Сами понимаете — ну сколько
может сейчас получать кандидат наук? Если не знаете,
то лучше вам и не знать.
— Царство ему небесное! — сказала Сычева, как всегда
найдя банальную фразу к случаю.
— Ага, — согласилась я, а потом спросила то ли се­
бя, то ли Сычеву: — Интересно, почему это так: когда
умирает грешник и безбожник, то его оплакивает весь
город, а этих монстров-праведничков только жена да
полтора сотрудника, которых назначили плакальщи­
ками.
— А мы с тобой кто? — спросила Сычева в ответ. —
И кто нас будет оплакивать?
Я стала думать: а мы-то кто, и правда? И не стары, и не
молоды. И не уродливы, и не красивы. Безденежны.
На двоих одно нарядное выходное платье. Уже начинаем
поголадывать, — по крайней мере, по ночам мне снится еда.
Те, кто уже там, пришли бы на мои похороны, но дело-то
все в том, что они там. А тут? Ученики? Но они молоды
и сообразительны, они уже разобрались, что то, чему я их

333

учила, им ни к. чему.. Кто торгует в ночном водочном ларь­
ке (я их не осуждаю, поторгуйте-ка вы, несостоявшийся
Эйнштейн, водкой ночью, рискуя быть убитым за бутыл­
ку), другие кинулись в коммерцию (куплю — продам —
украду — обдеру ближнего, как липку), третьи... Третьи,
вообще, нечто такое в проруби. Среди третьих уже по­
гуливает костлявая с остро наточенной косой, третьим не
до меня, да какое там — им уже даже не до себя. Есть еще
четвертые. По-прежнему, как и я, цепляются за науку. На­
ука — по ночам. А днем качаются в люльках где-нибудь
на уровне восьмого—десятого этажа и, поправляя запо­
тевшие от непривычных усилий очечки, красят дома или,
адаптировавшись к вони, грузят на дерьмовозы мусорные
баки... Но все же...
— Из учеников кто-нибудь приплетется, если не кинет
коньки раньше меня, — говорю я Сычевой.
— Вот именно, к тебе хоть ученики, — соглашается она,
а потом с досадой добавляет: — Вот именно, что им пове­
зет и они кинут коньки раньше нас. Это самое ужасное.
Им повезет, как повезло Игорьку!
— Игорьку повезло, — соглашаюсь я.
— Ты заметила, даже старуха мать едва пролила сле­
зинку? Ты плакала?
— Нет.
— Я тоже, хотя уж так люблю поплакать... — шмыгну­
ла носом Сычева.
Мы долго молчим.
— Поехали, — говорит Сычева.
— Поехали, — говорю я.
Чокаемся стаканами. Закусываем хлебом с луком.
Лук — прекрасная вещь.
Я всегда вспоминаю Буратино с его луковицей.
— И все-таки такой талант! Такой талант! И умереть
в сорок четыре. — Сычева рыдает, потому что водка до­
бралась до нутра
— Всего сорок четыре! — Водка, как нарыв, вскрывает
и мою душу.
И тут из комнаты выходит доченька'
— Что «сорок четыре»? Ну что — сорок четыре? По­
жил свое, и довольно!

334

У нас с Сычевой от недоумения высыхают слезы. Пол­
ное замешательство. Мне стыдно перед Сычевой, но я бо­
юсь скандала.
— Лиза, но мне уже сорок восемь... — жалко блею я,
будто оправдываясь, что все еще жива. Я даю дочери
шанс извиниться, оправдаться, по крайней мере хоть ко­
свенно.
Но где там! Во-первых, мы пьем, а она у нас трезвенни­
ца. Во-вторых, мы слабы, а она сильна. В-третьих, мы
и в молодости-то не были такими уж хорошенькими, не го­
воря о сегодняшнем дне.
— Ну и помнила бы, что тебе сорок восемь. А то все со
своей романтикой: ах, учитель помер, ах, первая любовь,
ах, последняя любовь, ах, талант погиб! Спился ваш та­
лант! Всё-то у вас таланты! Всё-то у вас любови! Да ты хоть
в зеркало бы на себя посмотрела! — кричит Лиза, уперев
руки в бока.
— Я пошла, — пугается скандала не всегда тактичная
Сычева.
— Абсолютно с вами согласна, — язвит Лиза, — а если
уж хотите быть последовательной, то и вообще... — Име­
ется в виду, чтоб Сычева больше не приходила.
У меня темнеет в глазах. Я встаю, подхожу к дочери.
Что-то такое она чувствует, она у меня от природы снаб­
жена сильным защитным механизмом, а потому пощечи­
на моя получается смазанной, как в театре.
— Актри-и-са, — с презрением протягивает дочь и хло­
пает перед моим носом дверью в комнату.
Вот точно так же говорил ее папаша на все мои слезы
и страдания. Откуда она взяла эту интонацию? Ведь он
бросил меня, когда ей было пять месяцев, а потом никог­
да с ней не встречался.
— Да, актриса!!! — как безумная, ору я в запертую
дверь.—Да! Я могла бытъ и актрисой, и ученым!! А ты кто?
Кто ты? Самовлюбленная сексапилка? Придаток к своему
причинному месту?
— Проспись, — хладнокровно из-за двери.
— Пошли ко мне, — говорит Сычева.
И мы идем.

335

Часть первая
«ПРИСНИСЬ ЖЕНИХ НЕВЕСТЕ»

Оказалось, что разменять нашу трущобу даже на две
комнаты в коммуналках не так-то просто. У дочери слиш­
ком большие претензии, а мне нужен определенный рай­
он, поближе к работе. Кто-то из нас должен уступить. Ра­
зумеется, уступаю я. А почему, собственно, уступаю? Че­
го я лишаюсь, если мой институт закрыли? Какая мне
разница?
Два месяца я просидела на пособии по безработице,
но потом явился бывший ученик, умница и добрая душа,
и взял меня в организованную им лавочку, то ли брокер­
скую, то ли маклерскую, поварихой. Он знал, что я хорошо
готовлю. Платил, разумеется, по-царски. Это когда в лавоч­
ке были деньги, если же денег не было — я не голодала,
а это много значит. Вот этот-то мальчик и помог нам с Ли­
зой разменяться. Она получила комнату в двухкомнатной,
ая — шикарную комнату в огромной коммуналке из две­
надцати комнат.
Мальчики из Андрюшиной лавочки перетащили мои
жалкие пожитки, устроили стол и выпивку, пожелали сча­
стливого новоселья и ушли. Я достала белье, застелила не­
что узкое, вроде вагонной полки, предназначенное для спа­
нья, но вместо того, чтоб лечь и уснуть, села на это ложе и,
как та ворона, «позадумалась». О чем? Сама не знаю. Это
раньше у меня были достойные предметы для размышле­
ний: о хромосомах, о генотипах и прочем, в чем я понима­
ла и чем занималась. Вам это не интересно, но в этом
заключалась моя жизнь. Новые труды по биологии, гене­
тике или философии я читала с горящими щеками. Навер­
ное, у меня был талант, и я была счастлива. Кстати, и муж­
чины, по-моему, любили меня не вопреки тому, что я «уче­
ная дама», а именно поэтому. Я же любила уединение,
но не была одинока. Я ни в ком не нуждалась, а потому
нуждались во мне. Я отдавалась всему до конца — и тру­
ду, и отдыху, и веселью, и любви. Детство и юность моя
прошли в театральной студии, и это тоже выглядело не­
ким преимуществом перед другими моими коллегами-да­
мами. Тот самый учитель, который умер несколько меся­

336

цев назад, не так уж стремился сделать из нас, детей, акте­
ров, но зато умел снимать комплексы. Он всегда все запу­
тывал-перепутывал. Ну, например, красавиц заставлял иг­
рать комических старух или бабок-ежек, дурнушкам да­
вал роли героинь. Как будто готовил нас к жизни: знаете,
дети, всякое может случиться. Мы со скоростью света ме­
няли парики и маски, а он следил только за тем, чтоб ни
одна из них не приросла к лицу. Его любимым писателем
был Диккенс — этот гений любопытства и доброжела­
тельности к людям, к самым несчастным и убогим, кото­
рые вдруг раз — перевертыш — и уже на коне, и уже не ни­
чтожество, а сила. Учитель от Диккенса, а мы от учителя
заразились этим любопытством, никто нам не был чужд,
все нам были интересны. Великая школа демократии. Вот
только странно, что когда демократия стала обязательной
для всех, никто из нас, его учеников, не захотел сделать на
этом карьеру.
Что это я? Ах да, пытаюсь восстановить, о чем я дума­
ла, сидя в новой огромной комнате и обозревая свой жал­
кий скарб; не расставленный и не разложенный по мес­
там, он выглядел так жалко и так убого, словно закулис­
ная сторона декорации.
Сна не было ни в одном глазу, а потому я подумала, что
не мешало бы осмотреть квартиру. Я надела мягкие тапоч­
ки, чтоб не разбудить соседей, и отправилась в длительное
путешествие по всем углам и закоулкам старого носталь­
гического коммунала.
Почему-то я знала, где находятся выключатели, где ви­
сит корыто, где антресоли, где можно наварить синяк о ви­
сящий на стене велосипед. Выключатели были на месте.
Велосипеды, детские санки — тоже. Но из-за дверей поче­
му-то не слышалось ни разговоров, ни храпа, ни даже теп­
лого дыхания жизни, запаха сна или еды. Ни-че-го.
Но вот где-то задребезжало (на кухне?) стекло, повея­
ло холодом, что-то звякнуло, что-то скрипнуло, порыв
ветра — и дверь одной из комнат, мимо которой я прохо­
дила, вдруг открылась. Я испуганно глянула туда — ком­
ната была абсолютно пуста. Я вошла. Зажгла свет. Пре­
красная комната. Никаких протечек на потолке, никаких
ободранных обоев. Только пол был пыльный, но, когда я

337

шаркнула по нему мягкими тапочками, выяснилось, что
пол тоже в порядке — натертый мастикой паркет, а не ка­
кой-то там пошлый учрежденческий лак. И воздух здесь
был свежий — форточка открыта. Я пошла к окну, но вдруг
позади меня что-то скрипнуло, вначале тихо, нерезко, а по­
том нудно-пронзительно, длинно. Я подскочила от ужаса,
обернулась, увидела, что дверь напротив тоже открылась.
Видимо, от сквозняка. Я выскочила в коридор и зашла уже
в другую, тоже явно пустую комнату.
И там имелась лампочка, но картина была совсем иная.
Засаленные обои, немытые окна, черненый застарелой гря­
зью пол. И — бутылки. Комната была метров шестнадцать,
из них восемь были заняты густо, плечом к плечу стоящи­
ми бутылками. Тут явно жил пьянчуга. Но какой-то стран­
ный пьянчуга. Рядом с бутылками из-под бормотухи, вся­
кими там фауст-патронами, или, как их теперь называют,
«сабонисами», стояли коньячные, водочные, лимонадные,
нарзановые. Наклейки на бормотухах — потусторонние,
но до боли знакомые: «Солнцедар», «Лидия», «Изабелла»,
«Портвейн 33», «Вермут» и прочее в том же духе. Воздух
был затхлый, как в винном погребе. Господи, откуда взя­
лось это сравнение? Я же никогда не бывала в винных по­
гребах. Только потом я сообразила, что смердит от пустых
бутылок, от спекшихся на донышках, как сгустки крови,
напитков моей юности.
Что-то вдруг затрещало. У меня душа ушла в пятки, по­
ка не сообразила — обои. Тревожная комната, нехорошая.
Я выскочила из нее, плотно прикрыв за собой дверь.
В коридоре было светло, пусто, просторно, но совсем не
страшно. Правда, то вправо, то влево от него отходили ка­
кие-то отросточки и тупички. Туда я не совалась. Я шла
по основной магистрали, которая, как я точно знала, вела
к кухне. Ага, вот все ближе, ближе, ближе... Послышался
шум льющейся воды. Значит, там кто-то есть. На секунду
я смутилась — не очень-то я люблю знакомиться, всегда
это получалось у меня как-то само собой. А тут в первом
часу ночи, не совсем трезвая после новоселья, в чужом мне
пока коммунале. Сквозь шум воды послышались другие
какие-то звуки, негромкие, но нельзя сказать, чтоб уж сов­
сем неприятные. Я остановилась, насторожила ушки на

338

макушке. Услышала приятнейший, тонкий, но не визгли­
вый женский голосок, который тщательно, выпевал:
Я люблю тебя, жизнь,
Что само по себе и не ново.
Я люблю тебя, жизнь,
Я люблю тебя-снова и снова...

Ага, кто-то, значит, любит жизнь. Очень интересно.
Любит жизнь и поет по ночам, очевидна, моя посуду.
И тут Диккенс вкупе с учителем толкнули меня под руку
и заставили войти в кухню. Слух мой был ублажен,
но глаза... Моим глазам предстало нечто маленькое, дво­
якополое или, вернее, вовсе бесполое, в мужских кальсо­
нах (впрочем, чистых); и в какой-то младенчееки-розовой
распашонке в ленточках и кружавчиках, что, наверное,
должно было свидетельствовать — передо мной женщи­
на;. Да и голос опять же.
Женщина мыла маю посуду (мальчики, предупреди­
тельно вытащили ее на кухню, чтоб не оставлять меня
среди грязных тарелок). Домовой, подумала я. Кому еще
нужна моя немытая посуда?
Женщина будто почувствовала чье-то присутствие^ по­
смотрела на дверь, поставила тарелі^вракавину, выключи­
ла воду, а потом вдруг начала отбивать чечетку ногами, обу­
тыми в мужские ботинки, и визгливо, по-деревенски орать:
А самолет летит.
Колеса стерлися,
А вы не звали нас,
А мы приперлисяП Г

Потом, видимо заметив, что переборщила, она прекра­
тила визжать и сделала нечто вроде реверанса, разогну­
лась и скорчила мину, обозначающую, судя по всему,
улыбку. Какое у нее было лицо? Скорей всего, оно на­
поминало такую плоскую резиновую игрушку, в кото­
рую вы с тыльной стороны вставляете пальцы, а с обрат­
ной смешная рожица корчит бог весть какие гримасы.
Среди всего этото месива черт и гримас выделялись толь­
ко глазки, маленькие и голубенькие; как васильки. Такой
цвет глаз можна увидеть только у деревенских детей

339

и прожженных алкоголиков и алкоголиц. Очевидно, вод­
ка обладает каким-то особым свойством голубить людям
глаза.
— Добро пожаловать, — снова раскланялась она. — До­
бро пожаловать в наши апартаменты!
— Здравствуйте, — в замешательстве ответила я. —
А это ничего, что вы поете ночью? Люди спят, наверное?
— Люди? — удивилась она. — Какие люди? Тут не
люди — тут рак на блюде.
— То есть как?
— Убрались все эти люди. Никого тут нету, кроме нас
с вами да, может, еще кой-кого, о ком вы потом узнаете...
Впрочем, я не представилась. Серафима Ярославна Ше­
ховцова. Княжна. Заметьте, княжна. Княгиней я так и не
стала. Пришла, знаете, Червона Курва, и князей изъяли.
Папенька погиб где-то на юге, — я так думаю, у озера Си­
ваш. Маменьку изъяли в двадцать первом. Ко мне Черво­
на Курва была милостива и позволила мне голодать, хо­
лодать и жить в бочке из-под дочервонных соленых огур­
цов. Вы же знаете Червону Курву? Дети — их будущее.
Хорошенькое из меня получилось будущее, а? Вы не на­
ходите? Впрочем, и прошлое не лучше. А теперь скажи­
те — как вы сюда попали?
— Я... Я поменялась...
— Ах, эти Тищенки все-таки умудрились кого-то на­
дуть?
— Отчего же надуть? Комната прекрасная, а мне нуж­
но было срочно разменяться.
— С кем? С невесткой?
— С дочкой...
— А-а-а, с дочкой.
Она опять забила чечетку, заорала деревенским голосом:
Надоела мне деревня —
Только пни да кочки!
Те бы матери молчали,
У которых дочки.

Потом вдруг успокоилась, сказала деловито:
— У меня тоже дочка. Была. Вернее сказать, это я ког­
да-то была. Она есть. Но после того, как меня дважды

340

изымали... Я по наивности отыскала ее в приюте, но... Все
дети — ханжи, а уж приютские-то особенно. Мы пытались
жить, но ничего не вышло. Я ее не обвиняю. — И снова за­
пела, уже на приличный манер:
Не упрекай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой...

Я поняла, что теперь не соскучусь. Мне будут расска­
зывать, петь, плясать, а может быть, показывать и какие
другие фокусы, мало ли что. Женщина, которую дважды,
по ее выражению, «изымали», явно на многое способна.
— Простите, я представилась, а вам не даю рта рас­
крыть. Как величать?
— Анна...
— А по батюшке?
— Знаете, мне неудобно, но я Анна Андреевна...
— Прекрасная кликуха. Пардон, имя. Но... обязывает,
обязывает...
— Сама понимаю.
— А вы, простите, из каких будете?
— Из простых, — с улыбкой ответила я. — Я из тех, кто
был ничем и стал никем...
— Простых не бывает, — вдруг резко ответила она. —
А уж вы-то явно не простая. Случайно не актриса?
— Нет. Но могла бы...
— Не захотели? Почему?
— В детстве этим занималась. И поняла, что я индиви­
дуалистка. А театр — это коллектив, непременное едино­
мыслие и прочая чепуха. Учитель отговорил. Он сам был
актер. Гениальный актер.
— Хм, — сказала она. — Однако с вами интересно. Я бы
с удовольствием взалкала в вашей компании, но, к сожа­
лению, пуста, как барабан.
Граждане, послушайте меня,
Гоп со смыком — это буду я.
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня!

И опять забила чечетку, заплясала.

341

Тут я поняла, что гордость не позволяет ей просить ме­
няю том, чего она больше всего хочет, но при этом она хо­
чет, ой как хочет!
— Если вы не откажетесь... — начала я.
Она мигом поняла:
— Не откажусь. А у вас есть?
— Разумеется. Друзья не поскупились, а пьют они
мало.
— Что ж... Это просто подарок судьбы. Но осквернять
ваше жилище мы не будем. Пойдем в распивочную.
— Куда-куда? Это же час ночи!
— Ах, вы не поняли. Я тут занимаю две ¿комнаты. В од­
ной пью, а в другой сплю. Там, у Хозяина, меня приучили:
уж если ты пошел по стезе алкания, постарайся с похме­
лья не просыпаться среди чада, вони и бутылок. В распи­
вочной у меня творится бог знает что, но в связи с вынуж­
денной трезвостью я прибралась и там. Сплю я в другой
комнате. Здесь их целых десять пустых, выбирай любую.
Впрочем, не десять... Одну надо исключить... Но с другой
стороны, могут оказаться и лишние.
— Ту, которая с бутылками, надо исключить?
— А вы ее видели?
— Да, дверь распахнулась... я вошла...
— Больше не входите. И не трогайте там ничего. Осо­
бенно бутылок. До Тищенок в вашей комнате жил мой
друг, тоже алкатель, Армен Иванович. Как-то г бодуна он
решил сдать эти бутылки. Что началось! Ц
— А что?
— Да так. Ничего. Но жизнь его пошла на ущерб. Он
продал комнату Тищенкам, вот до чего дошел. Где он
живет — не знаю. И живет ли вообще... Но идемте же,
идемте...
— Мне нужно взять...
— Понимаю. Помогу.
Мы пошли в мою комнату, взяли бутылку и снедь, а по­
том княжна повела меня уже не поплавной магистрали,
а по тупикам и закоулкам, пока не привела в комнату, по­
трясшую меня не меньше, чем сама княжна.
Там было чисто, стерильно чисто. Но... Во-первых, сте­
ны были оклеены газетами. Ровненько, аккуратненько

342

оклеены. Все,- газеты были одинаковые, от одного' числа..
И с каждой газеты на вас глядел Бровастый в траурной
рамке.. В одной из- стен: было, нечто- вроде ниши — кирпи­
чи были вынуты, но никакого камина за ними не обнару­
жилось..
— Не обращайте внимания,, — сказала княжня-.. — Тут
жила любопытная старуха, и она,, на манер Монте-Крис­
то, разобрала часть стены, чтоб подслушивать, что тво­
рится у соседей. Она не имела своей жизни и потому
жила чужой. Я так думают она была вампиром. Но не
бойтесь.. Ее сожгли в крематории, поэтому вряд ли она
потревожит ваш покой.. Это проверено- Я ночевала здесь
однажды,, прежде чем сделать- из этой комнаты, распивоч­
ную. И потом... ее не интересовала, чужая кровь. Онано'немногу отсасывала! чужие; чувства: и мысли. Понимаете,
а чем я говорю?
Я. не понимала, на- кивнула.
Посреди комнаты стоял деревянный,, отдраенный до­
щатый: столик, у столика — пара жестких,, но удобных
кресел.
— У меня только двакресла. Понимаете? Я. никогда не
пила «на троих». Для беседы нужны двое; ведь так?
— Так.
А потом началась беседа,, из которой я многое узнала.
То есть о княжне я узнала почти все. И только на: одну те­
му’ онанехотеларазговаривать* почему туг никто не живет.
Почему,, корда столько людей мается без> жилья эта квартирафактическивусга? Еелияуж очень домогалась^ она сва­
ливала все на свой маразм, алкоголизм и прочее. Что1
,, дес­
ката. мало ли что. иногдаможет привидеться. Дай Армену
Ивановичу тоже Дескать, они ненадежные свидетели. И да­
же вульгарно шутила: «Если в стенке видишь люк;, не вол­
нуйся, это глюк». Так.я от нее ничего- и не добилась, хотя
подливала ейщедрой рукой,, асамапри атом половинила.
Я вроде бы была трезва- но не заметила, чтоб и она сильно
опьянела. Она была хорошо пристреленная алкоголица Ес­
ли онаначиналапеть и плясать^ то ведь-это ничего не зна­
чило, потому что- то же самое онапроделывала и в.трезвом
виде. По-прежнему ее голос Итон соответствовали каждой
фразе и каждой песне и частушке. Я даже подумала что

345

в ней погибла великая актриса. Может быть, даже слишком
великая, потому что появись она на сцене — и до других ак­
теров никому бы и дела не было, все смотрели бы только на
княжну.
В общем, мы провели с ней несколько прекрасных ча­
сов, а потом она довела меня до моей новой комнаты, по­
тому что без нее я бы просто заблудилась в этих лаби­
ринтах.
На следующий день, когда я вернулась с работы, моя
жалкая мебель была расставлена, вся мелочовка типа по­
суды и ниток-иголок разложены по местам, а на дырах
и потертостях появились какие-то салфеточки, дорожки,
вышитые в стиле «ришелье», каких у меня отродясь не во­
дилось. На столе лежала записка, извещавшая, чтоб я
княжну не беспокоила, так как она решила пораньше лечь
спать. В этом я углядела необыкновенный такт, она как
бы давала мне понять, что благодарности не требует. Че­
стно говоря, мне бы и самой не пришло в голову поста­
вить ей бутылку или сунуть деньги. Я поняла, что это не
тот человек.
Кухня—туалет—ванная находились на главной магист­
рали, поэтому провожатые мне были не нужны. Я наско­
ро поужинала, взяла с полки том Монтеня и с кайфом уле­
глась читать, впервые за последние года три чувствуя се­
бя свободной и счастливой. Вы скажете: а как же дочь,
а какая же я после этого мать, расставшаяся с любимым
дитяткой и ничуть не переживающая это? А я отвечу: не­
навижу слепых матерей. Ребенка надо любить, ласкать
и лелеять, пока он мал и беспомощен. А дальше — спасе­
ние утопающих есть дело рук самих утопающих. Без меня
она поумнеет скорее, чем со мной. Ах, я ей чего-то недода­
ла? А может быть, дело не в том, что я не давала, а в том,
что она не сумела взять? Дети из чувства сопротивления
не любят брать готовое, предпочитают свою судьбу зараба­
тывать сами. А это значит — непременно повторять ошиб­
ки родителей.
Я лежала, читала, иногда видела текст, иногда уноси­
лась куда-то далеко, в прошлое, хотя прекрасно понимаю,
что человек должен смотреть не в прошлое, а в будущее.
Но какое там у меня будущее? Мечтать я умела только

344

в детстве, потом я стала уже думать. По делу. Но от дела
меня отлучили. Впрочем, не напрасно учитель заставлял
нас менять парики и маски. Походила в маске ученого,
педагога — достаточно. Теперь я должна была с досто­
инством носить маску повара. Я будто услышала его го­
лос: «Аня, теперь ты повар! А завтра будь любезна стать
бомжом!»
— Есть! — ответила я про себя и козырнула.
И тут я услышала голос. Не воображаемый, а настоя­
щий. Какая-то женщина вопила: «Подними-и-ите! Подними-и-и-те! Поднимите женщину с панели!!! Вы что, не ви­
дите? Да люди вы или не люди? Подними-и-и-те!!! Она
же вся в крови-и-и!!!»
Надо сказать, что мое новое жилье находилось на од­
ной из самых узких и высокостенных улочек города,
а у меня был шестой этаж. По ночам при открытой фор­
точке здесь слышен даже шепот. Здесь даже эхо гуляло,
как в ущелье. А уж такой крик! Я рванулась к окну, с тру­
дом открыла его и, насколько смогла, высунулась на­
ружу. Разумеется, я ничего не увидела — что увидишь
с шестого этажа? Да и голос смолк. И еще одно меня по­
разило: в доме напротив было полно освещенных окон,
но никто не высунулся, даже ни одной тени за шторами не
мелькнуло. Конечно, вы скажете, что народ осатанел, стал
равнодушен, убивай на их глазах — отвернутся и пройдут
мимо. Но все-таки не до такой же степени! Уж кто-нибудь
один, да найдется. А уж поглазеть из окна — сам бог велел.
А здесь — ни одна штора не дрогнула. Впрочем, и крик
смолк.
Но стоило мне вернуться в постель, как крик раздался
снова. Истошный, жуткий.
Телефон стоял в моей комнате, потому что княжна от
него отказалась — ей нечем было оплачивать такую рос­
кошь. Я набрала номер милиции. Довольно долго ждала,
пока меня соединят с соответствующим участком. Нако­
нец трубку взял тот, кто мне был нужен.
— Тут у нас на улице крик... Кого-то то ли убивают,
то ли убили.
— Улица.
Я назвала улицу и номер дома.

345

— Бабка Фимка, это ты, что ли? — весело спросили ме­
ня. — А чего это ты басом говоришь? Не надоело тебе нам
голову морочить?
— Я никакая не бабка и никакая не Фимка. Я Анна Ан­
дреевна Трофимова. Въехала сюда вчера, поменялась с се­
мьей Тищенко.
Телефон надолго замолчал. Потом трубку взял какойто другой человек.
— Гражданка, — мягко сказал он, — не обращайте вни­
мания.
— Но почему, если я слышу?
— Вы уже общались с Серафимой Ярославной?
- Да.
— Так вот это она вам внушила.
— У нас речи об этом не было. Клянусь.
— А ей не надо говорить, чтоб внушить. Многие из ва­
шей квартиры это слышат. Не все, но многие... Кто вы по
профессии?
— Генетик. Бывший. Институт наш закрыли. Препо­
даватель.
— Вот видитеі — как будто поймал он меня на чем-то.
— Что — вижу? Что мне видеть? Я с шестого этажа ни­
чего не могу видеть. Я только слышу!
— Я имею в виду, что вы тонкая, интеллигентная жен­
щина. Вам легко внушить это... как его... сострадание. Мы
тыщу раз выезжали по подобным вызовам, но все это
штучки бабки Фи... пардон, Серафимы Ярославны. Она
первая начала. Она и текст придумала, потому что он все­
гда одинаков. Впрочем, может быть, это какой-нибудь
слуховой... как его там... во! Феномен! Примите валерьян­
ки или что там у вас есть... Почитайте что-нибудь скуч­
ное, вроде этого ну... Мотеля... и усните. Извините, у меня
вызов!
Трубку бросили. Если сложить то, что сказали в мили­
ции, с тем, что я наблюдала своими глазами, то есть с пол­
ным равнодушием дома напротив, то получалось, что это
действительно слуховой феномен. Но вот что странно:
стоило мне позвонить в милицию, как крики прекрати­
лись. Удивительное дело! Неужели даже такие вещи под­
чиняются нашей доблестной милиции?

346

Но уснула я все равно только на рассвете.
Утром я встретилась с княжной на кухне. На ней был
атласный, чистый, но весьма потертый халат с попугая­
ми. Из-под него торчали кальсоны.
— Серафима Ярославна, я не знаю, как вас благода­
рить! Вы столько сделали для меня...
— Скажите спасибо... Этого вполне достаточно, — от­
крещиваясь от благодарностей, сурово буркнула она. По­
том посмотрела на меня: — Что-то вы плохо выглядите...
— Вчера ночью... Там за окном, на улице... Там кричали.
— А-а-а, вы слышали? Менты говорят, что это мои
глюки, которые я всем внушаю... Как будто я способна
что-то кому-то внушить!!!
Больше она ничего не сказала, села за свой стол и ста­
ла пить нечто, по моему разумению, похожее на чифир.
Я не знаю точно, так ли это, но если всаживают в малень­
кий джезвей пачку чаю, то это, наверное, все-таки чифир.
Я сварила кофе, предложила ей.
— Нет, нет, — сказала она. — Я не смешиваю...
Она не пела и не плясала. Как выяснилось, по утрам
она бывала не в духе. Впрочем, как и я.
Мой рабочий день прошел как во сне. Нет, я ничего не
спутала и не кинула в котел сахар вместо соли, но все де­
лала как бы на автопилоте. Я думала. Я вам не какая-ни­
будь полуобразованная дамочка, которая от безделья пове­
рит во что угодно — в летающие тарелки, в Кашпировско­
го, в новое христианство или в сатанизм (есть у нас такая
секта). Но голос, взывающий о помощи, я слышала. И, как
выяснилось, не я одна. Объяснения же милиции и утверж­
дения княжны мне было мало. И я решила поехать по ста­
рому адресу, к Тищенкам. которые жили в моей комнате до
меня.
Тищенко, полуголый и волосатый, встретил меня аг­
рессивно. Вместо «здравствуйте» он сказал:
— Назад покойники не ходят. Вы ничего не можете
доказать. Я так сказал! — и для убедительности топнул
ногой.
— Здравствуйте, — спокойно ответила я. — Если вы
думаете, что я что-то собираюсь доказывать и переезжать
обратно, то вы ошибаетесь. Мне там нравится.

347

— Есть. Понял. Здравствуйте. Я так сказал! — топ.
— Здравствуйте, здравствуйте, — выскочила его тол­
стая, заметно подавленная им жена. — Проходите, чайку
попьем...
В моей бывшей квартире воняло сытой, потной, непро­
ветриваемой жизнью. Я прошла на кухню. Жена засуети­
лась, муж соизволил пойти в комнату и надеть рубашку.
— Мне там тоже было не хреново. Но вот она... — Ти­
щенко кивнул на жену, — то ей крики по ночам мерещутся, то баба с чайником, то еще чего. Бабы — дуры! Я так
сказал! — И опять топнул ногой.
— Какая еще баба с чайником? — спросила я.
— Да нет, это я так... — явно соврал Тищенко.
Жена его, чтоб поддержать явную ложь мужа, затара­
торила:
— Ничего подобного, ничего подобного. Просто у нас
образовалось две комнаты, и мы... Я лично думала, что вы
к нам пришли из-за бабки Фимки. О, господне наказание!!!
— Мне так не показалось.
— Но она же пьяница...
— Это ее личное дело. А крики я слышала сегодня но­
чью сама. «Поднимите, поднимите, поднимите женщину
с панели!!!» Так? Или я сумасшедшая?
— Так, — вынуждена была согласиться жена. — Я да­
же в милицию звонила.
— Я тоже. А вы? Вы слышали? — обратилась я к мужу.
— Это ваше женское дело — слышать всякое такое.
Я не поддамся... Чего вы от меня хотите? Я так сказал.
— Больше ничего. Свидетельства одной Серафимы
Ярославны мне было мало. Вы подтвердили, а я попыта­
юсь разобраться.
— Дай вам бог, дай вам бог! — закивала жена.
На этом я поднялась и ушла. Итак, я не сумасшедшая.
Уже хорошо. Но про какую бабу с чайником проболтал­
ся Тищенко? И что значат его слова «то еще чего...»? Зна­
чит, кроме криков...
Следующий день был выходным. Апрельское солнце
светило ярко, а яркое солнце изгоняет все страхи. Встала
я поздно, а потому княжна уже успела прийти в хорошее
расположение духа. С кухни доносилось:

348

Без меня тебе, любимый мой,
Лететь с одним крылом...

Я вошла на кухню, и она раскланялась, как при первой
нашей встрече. На ней было нечто с плечиками, явно до­
ждавшееся своего часа в сундуке, но все же какое-то не та­
кое. Хотя мода, казалось бы, и вернулась, но мода никог­
да не возвращается полностью. А может, дело портили все
те же мужские, вернее, мальчиковые ботинки, не знаю.
Но что-то было не так, и я знала, что если она в таком ви­
де пройдет по улице, то вслед ей будут оборачиваться
и крутить у виска. Волосы ее, реденькие и короткие, бы­
ли завиты. Судя по всему, бигуди у нее не было, а значит,
завивалась она на папильотки. Губки были накрашены
бантиком, слишком яркой помадой, бровки начернены.
Удивительное дело, но я давно заметила, что женщины
зачастую красятся так, как это было принято в дни их
юности. Ты можешь выглядеть как угодно молодо, но ка­
кой-нибудь неверный штрих макияжа непременно выдаст
твой возраст, твою эпоху. Потом вдобавок ко всему она
еще натянула и шляпу с вуалеткой, а это уж совсем пре­
вратило ее в замшелую старушенцию. Она, конечно, бы­
ла старушенцией, но не замшелой. Будто угадав мои мыс­
ли, княжна сказала:
— Вам не кажется, что с возрастом мы молодеем? По­
смотрите на молодежь! Какое ханжество, какая мертвечи­
на. Да, похоть бьет из них ключом, но чувства отсутству­
ют. А нам, старикам, море по колено, зато наши чувства
чисты и искренни.
— А ведь и правда так, — не могла не согласиться я.
(Я имела в виду княжну, а вовсе не себя.)
— Я еду к другу на уик-энд. Не подумайте чего дурно­
го, у него есть комната для гостей. Дело в том, что он вче­
ра получил пенсию.
И опять она неожиданно стала отбивать чечетку и дур­
ным голосом завопила:
Ай, пить буду
И гулять буду.
А смерть придет —
Помирать буду.

349

Так же внезапно1 стала серьезной:
— А вам некуда уйти на эти дни? Я не уверена, что вам
нужно оставаться здесь одной...
— Ко мне придет подруга.
— А она не может остаться, ночевать у вас?
— Может, но ей будет негде спать...
— Ну,, если дело в этом... Пусть ночует у меня.
— Но я до сих пор не знаю, где ваша комната.
— Ах да, идемте. Только возьмем немного муки и по­
сыплем пол, иначе заблудитесь.
Я дала ей банку с мукой, и она очень серьезно, очень со­
средоточенно посыпала дорожку до своей двери, ну прямо
вылитый мальчик-с-пальчик.
То, что я увидела... Нет, это я описать не в силах, пото­
му что не знаю даже и названия половины тех вещей, кото­
рые стояли в комнате княжны. Но это были вещи. Даже
у меня, бездомницы-бесхозяйственницы, разгорелись гла­
за. Вещи — это вам не тряпки. Их ценность со временем
только прибывает. Кожаный диван, на котором можно бы­
ло спать вшестером, какие-то резные шкафчики по бокам,
совершенно прекрасные кресла, обеденный стол на два­
дцать персон, гостеприимно поставленный, как было при­
нято раньше, посредине комнаты, кровать красного дере­
ва, бюро (или конторка?) с гофрированной полукруглой
крышкой, настольные лампы с абажурами из явно дорево­
люционных шелков, чем-то пропитанных для огнестойко­
сти. Чего там только не былоііі
Но еще были цветы.
Вы скажете, что это нонсенс: прекрасные вещи — и искус­
ственные цветы. Но наши с вами слова прозвучали бы ко­
щунственно, если б вы, как и я, видели эти цветы Описать
их. невозможно по той простой причине, что в природе та­
ких не существовало. Ни один из этих штучной работы цве­
тов не претендовал быть розой или нарциссом. Даже подде­
лок под простой василек или ромашку не было. Но та фее­
рия сочетания красок, причудливости лепестков и листьев...
— Искусственные цветы должны быть искусственны­
ми, — сказала княжна. — Вы не согласны?
— Согласна. — Я трудно, завистливо вздохнула. — От­
куда это у вас?

350

— У Хозяина научилась. Чему там только не научишься...
— Так вы это... сами?
— Разумеется. — И она кивнула на швейную машин­
ку, на которой валялись яркие лоскутки самых разнооб­
разных материй. На этой машинке меня потрясла брон­
зовая птица, почему-то прикрепленная к станине.
— Аэто для чего?
— Это держит материал. Вот, нажимаешь тут, она от­
крывает клюв, пропускаешь материю, а потом моя птич­
ка держит уже сшитое, чтоб не падало на пол и чтоб это
не приходилось делать мне. Господи, но какая чепуха вас
волнует... Вот картины...
— Что «картины»?
— Картины у меня были...
— Пропали?
— Нет. У меня ничего не пропало. Вначале все храни­
ли маменькины друзья, а потом, когда я сама пошла к Хо­
зяину, у меня появились уже и свои. Но картины я отдала
в музей. При жизни. Да, да, да, несмотря на Червону Кур­
ву. Я думаю, ей все же когда-нибудь придет конец...
— А разве не пришел? — удивилась я.
— Вы что, с луны свалились? Разве непонятно, что все
то же и все те же? И у всех у них обогащение. Личное
и мелкое, потому что о настоящем богатстве тут уже ни­
кто не знает«. Видели бы вы мои картины...
— Но вы же говорили... дочь... и все такое?
— Не в коня корм, — отрезала она. — Я не хочу, чтоб
моя дочь разбогатела даже в совдеповском понимании.
Она очень тщеславна и ленива. К сожалению, она из тех
девочек, которые пройдут по хлебу, лишь бы не замочить
новые сапожки.
Девочка? Нет, княжна все-таки сумасшедшая. В ее воз­
расте — дочка-девочка.
— Я не сумасшедшая, — как всегда, ответила княжна на
мои мысли. — Моя дочь намного старше вас, но взрослой
она не будет уже никогд а. Как все дети, которых вскорми­
ла Червона Курва. А главное, что она и не видела ценнос­
ти моих картин. — И неожиданно вульгарно прибавила: —
На фига козе баян? Впрочем, я опаздываю. Можете распо­
лагать моим жильем в мое отсутствие.

351

Она заторопилась, собирая перчатки, ридикюль и про­
чую мелочовку, а я столбом стояла в дверях, не зная,
на что и любоваться в этом жилище. Я ведь никогда не ви­
дела вещей, а потому и считала, что не люблю их. Учитель
воспитывал нас еще и на пьесах Розова, где мебель кру­
шат топором. Я так понимаю, что Розов прав — ту мебель
и надо было крушить топором. Все эти «стенки», «Ван­
ды», «Весны», «Онеги» и прочее. Стоя так и размышляя,
я не заметила, как княжна собрала огромный букет из сво­
их цветов. Видимо, намеревалась хоть что-то подарить
своему другу. Но, как выяснилось, цветы предназнача­
лись мне.
— Но вы... это такая работа... — заблеяла я.
— Завтра я сделаю еще, — резко оборвала она. — Да,
вот еще что... В моей комнате не бойтесь. Здесь все тихо...
Я не стала расспрашивать, чего я не должна бояться
и что значит «тихо». Проводила ее до дверей, чтоб за­
переться еще и на цепочку. На пороге она выдала че­
четку с песнопением:
А меня били-колотили
У колхозного крыльца.
Бабы-девки говорили:
Так и надо подлеца.

С этим она и отбыла, а я осталась одна. Скоро должна
была прийти Сычева, а мне хотелось ее поразить. Я пошла
к себе и начала расставлять по вазам и вазочкам цветы
княжны. Мое мертвое пока еще, необжитое, безликое жи­
лище постепенно превращалось во что-то человеческое,
индивидуальное, хоть индивидуальность-то, я понимала,
была чужая. Она принадлежала княжне, но я почему-то
не была против.
И вот явилась Сычева.
Я очень люблю свою подругу, хотя сейчас никогда бы
с ней не подружилась. Нас соединяли детство, юность и те­
атральная студия. Нас соединяла взаимовыручка, то есть
выручала-то меня обычно она, а не я ее. Все-таки до недав­
них пор у Сычевой был муж, а мой давно объелся груш.
Они с мужем помогали мне материально, подкармливали,
заботились о моей дочери, если мне, предположим, нужно

352

было уехать по делам. Они чинили мне пробки, помогали
двигать мебель и все такое. Но, как всякая жена за креп­
кой спиной мужа, Сычева малость опростилась. Работая
руками в сто раз больше, чем я, она стала постепенно, клет­
ка за клеткой, отключать мозг. Говорила о ценах, о болез­
нях, о кастрюлях. Меня бесило в ней даже то, что она
и сплетничать-то не умела. Какая-то тупая, равнодушная
доброжелательность сквозила в каждом ее слове. Не дай
бог кого-то осудить! Даже не осудить, а просто допустить
намек на осуждение, как она тут же вставала на дыбы и да­
вала мне понять, что я злая, нехорошая и т. д. Сычева со­
вершенно не разбиралась во внешнем мире, прикармли­
вала всех, кто приползет к ней в беде, а потом еще удив­
лялась, что ей за это мстят. Она не хотела злословить
о других, но если б она знала, как злословили о ней! Дер­
жа двери нараспашку, не удивляйся, что тебя обворуют.
Впрочем, не думайте, что я совсем уж другая. Сычева да­
вала людям материальное, я — что-то другое, а потому обе
мы были малость высосаны вампирами разных сортов.
Сычева нашла для себя спасение в хорошем, крепком ме­
щанстве, потому что мещанство в истинном своем значе­
нии есть стабильность, надежность и сила. Я же болталась
в эмпиреях науки и книг на манер воздушного шарика,
взлетая все выше и выше над бытом, а потому обреченная
лопнуть, как этот самый шарик. А если уж сформулиро­
вать наши с ней отношения и повесить на нас ярлыки,
то мы были как бы библейскими Марфой и Марией: пока
Мария внимала Христу, Марфа суетилась над едой и пи­
тьем. Согласитесь, что это было нормальное сочетание.
А уж когда Сычева не заметила из-за своей суетливости,
как сводят со двора ее мужа... Тут мы стали совсем моно­
литом.
Разумеется, первое, что увидела Сычева, войдя в мое
новое жилье, были цветы.
— Трофимова! Ты охренела! Уж кто-кто, но чтобы ты
держала в доме искусственные цветы! Уж я мещанка, лад­
но, но ты...
(Правда-матка тоже входила в репертуар Сычевой, хо­
тя она и не знала никакой правды, кроме того, что дважды
два четыре, а в куриный бульон не кладут луку.)
12

А. Драбкина

353

— Сычева, ты дура, — в. ее же тоне ответила я. — Да ты
бы сама за эти цветы отдала всю получку...
— Так то я! Ноты?!!
На этом наша перепалка закончилась. Сычева стала до­
ставать снедь и напитки. Ей не терпелось выпить и заку­
сить. Не потому, что она пьяница и обжора, а потому, что
это по ее части.
— Не мельтеши, — остановила ее я. — Вначале посмо­
трим квартиру.
— А что тут смотреть в коммуналке? Комната шикар­
ная, даже твои мебеля смотрятся прилично, кстати, отку­
да все эти салфеточки-дорожки?
— Соседка подарила. Как и цветы.
— Во даешь! Везет тебе. Где у тебя посуда?
— Я сказала — не мельтеши. Пока мы не выпили, я хо­
чу при свете дня осмотреть квартиру вместе с тобой.
— А жильцы?
— Э... понимаешь... нет тут никаких жильцов, кроме
меня и княжны.
— Какой княжны?
— Настоящей. Но это я расскажу потом.
— А где остальные?
— Съехали.
— Почему?
— Вот это я и хочу выяснить.
— Во даешь! Ну, тогда пошли...
И мы пошли. Разумеется, по главной магистрали. Преж­
де всего меня интересовали комнаты, которые я уже виде­
ла. Почему-то мне хотелось посмотреть на них при свете
солнца. Первой я открыла дверь в ту, чистую, с уютной ма­
стикой, вымытыми окнами и уютными, в мелкий цветочек,
обоями.
Итак, я открыла дверь и... Вначале я решила, что от­
крыла не ту дверь, а поэтому подбежала к комнате напро­
тив, к той, бутылочной. Грязная была вроде бы без из­
менений. Но тогда что произошло с чистой? Знаете, бы­
вают такие фотообои? За них еще платят миллионы, чтоб
потом всю жизнь (по крайней мере до ремонта) созерцать
однообразную мертвечину одних и тех же якобы видов
якобы природы. На мой взгляд, такие обои будут непри-

354

стойны даже в сортире. Они существуют, видимо, для то­
го чтобы показать благосостояние трудящихся, но отнюдь
не для того, чтоб повесить на них картинку друга или
даже фотографии предков. Этими шикарными видами
люди как бы сразу решают все проблемы своего жилья,
да что там жилья — жизни. Все готово, ярко отпечатано,
размножено. Кр-расота. Разумеется, к этим обоям был
и лак на полу, девственно-блестящий. Ага, сюда не пуска­
ли гостей в уличной обуви. А может, и вообще никаких
гостей не пускали? А может, гости и сами перестали хо­
дить, потому что нельзя походя забежать в такой дом
с дырявыми носками или вообще без оных, что в наше
время не редкость.
Боже мой, да у меня просто в глазах потемнело! Грязная
комната напротив отнюдь не показалась мне столь нечис­
той, как эта, чистая. Но кто и как изменил декорации? Что
все это значит? Не звонить же опять в милицию? А княж­
на, конечно, ничего не расскажет. Опять вмажет мне: «Если
в стенке видишь люк, не волнуйся — это глюк».
— Ка-акая прелесть! — воскликнула Сычева.
— Матушка, да среди этой прелести и свихнуться не­
долго! Напряги воображение... Представь, как изо дня
в день...
Сычева подумала-подумала да вдруг неожиданно со­
гласилась. Вообще-то, она очень любит мне перечить, да­
же если в глубине души и согласна. Но тут...
— Но комната сама по себе прекрасная. Большая, два
окна, потолки высокие... Я о такой всю жизнь мечтала.
Почему она пустая?
— Спроси что-нибудь полегче. Это и я хотела бы знать.
Ладно, идем теперь в другую.
Мы перешли в бутылочную комнату.
Сначала мне показалось, что там ничего не изменилось,
но, присмотревшись, поняла, что бутылок прибавилось. Это
было заметно и потому, что свободного места оказалось
намного меньше, и по новым, вернее, старым, наименова­
ниям вин и лимонадов: «Хирса», «Агдам», «Ситро», «Гор­
ный дубняк», «Аперитив степной», «Золотая осень».
— Ба-атюшки! — воскликнула Сычева. — Почему это­
го никто не сдал? Не поверю я, чтоб алкаш не сдавал

355

бутылки! Слушай, Трофимова, а названия-то... Мы же про
них совсем позабыли!
Я не успела ее ни о чем предупредить, а потому глазом
не успела моргнуть, как Сычева уже хватала бутылки
и с ностальгическим надрывом читала названия вин.
— Господи, Трофимова, какую дрянь мы когда-то пи­
ли, пока раз и навсегда не перешли на водку, потому что
коньяк нам не по карману! И заметь, чем красивей назва­
ние, тем дрянней этот напиток. Но вот «Ситро»... Трофи­
мова, ты помнишь вкус «Ситра»? Я любила его больше
мороженого. И стоило-то копейки. И «Нарзан»... Я тут бо­
лела, мечтала о глоточке нарзана:.. Ан фигушки. Мне не
по карману.
— Не трогай бутылки! — завопила я, схватила Сычеву
чуть не за шкирку и вытолкала за дверь.
— Слушай, подруга, тебе пора лечиться... — обиделась
Сычева, пока я плотно прикрывала дверь.
Что я могла ей сказать? Про чудеса этой квартиры?
Про Армена Иваныча, который хотел сдать бутылки? Тото бы она повеселилась.
Потом я открыла еще одну дверь еще в одну комнату,
где я не бывала (позже я назвала ее кошачьей). Здесь
ужасно воняло кошками. Я вспомнила, что княжна мне
рассказывала о кошко-ферме, которую развел ее друг Ар­
мен Иванович. В более сытые времена, да и даже сейчас,
многие люди ни за что не возьмут котенка с улицы. Им
непременно надо вложить в него деньги хотя бы ради то­
го, чтоб им наплели, будто этот котенок не просто коте­
нок, а прямой потомок Кота в сапогах. Армен Иванович,
будучи человеком полувосточного происхождения, очень
любил торговать, а потому мог продать лед зимой и топо­
линый пух летом. Торговля котятами шла у него превос­
ходно, пока не наступила бескормица. Тогда он, стеная,
как тысяча неприкаянных привидений, разнес своих лю­
бимых производителей по окрестным лавкам, да и совсем
уж по-черному запил. Именно тогда он посягнул на по­
тусторонние бутылки, а потом опустился до того, что за
бесценок продал Тищенкам свою прекрасную комна­
ту. Здесь все ясно. Но это днем, днем вообще все ясно.
Но как выглядит эта комната ночью, раз уж от нее тоже

356

почему-то все отказались? Этого я не знала и, боюсь,
не осмелюсь узнать.
В следующей комнате была свалка тех самых предметов,
которые я считала непременными атрибутами любой ком­
муналки и которые ночью видела на стенах. Корыта, дет­
ские санки, старинные велосипеды с проколотыми шина­
ми, цинковые ванночки, старые чемоданы и сундуки. Мне
очень понравился один сундук, но можно ли брать вещи
именно из этой комнаты, я не знала. Надо спросить у княж­
ны. Кстати, тут же были еще останки старинной люстры,
как раз такой, какую я могла себе позволить в комнате
с высокими потолками. Мальчики привели бы мне ее в по­
рядок. Но... опять же...
Еще одна светелка, пять ступенек вверх, оказалась
мансардой. Любой из моих знакомых художников душу
бы заложил за такую комнату. Не говоря о том, что она
оказалась огромной по площади и восхитительно осве­
щенной не только почти сплошь стеклянной стеной,
но и потолком из цельного стекла. А если к этому при­
бавить чудесный вид на крыши и на все более или менее
высокие дворцы города... Да тут и жил художник, это
было ясно как пятью пять. Я увидела это по полу, кото­
рый у художников вечно превращается в палитру, и по
обоям, на которых там и сям виднелись темные квадра­
ты, — ясно, что тут висели картины. Но опять же, а что
тут ночью?
Больше на главном проспекте квартиры комнат не бы­
ло. А потому я повела Сычеву к Серафиме Ярославне,
пользуясь дорожкой из муки.
— А здесь ты сегодня будешь ночевать, — сказала я.
— Как это ночевать, как это ночевать? — запричитала
она. Инерция замужней жизни сделала из нее этакую клуху, которая при полном неимении домашних забот вечно
куда-то торопится, снует, как челнок. Это меня ужасно
в ней раздражало.
— Ты помнишь, что говорил Лев Толстой, а за ним
наш учитель? — строго спросила я.
— Много чего... И тот и другой много чего говорили.
— Напомню: «Лучше ничего не делать, чем делать ни­
чего». Что у тебя там дома, семеро по лавкам?

357

Я знала, что дома ее никто не ждет: сын уехал на спор­
тивные сборы.
— Но я... Я постирать хотела, и вообще...
Я знала, что просто так Сычеву не уговоришь. Другое де­
ло, если я ей все расскажу. Она любит приходить на по­
мощь. В случаях чужой беды она могла даже при муже и ма­
леньком сыне неделями не ночевать дома. Я-то это знаю, по­
тому что именно у моей постели она продежурила две
недели, потому что в больнице не было санитарок, а я лежа­
ла с перитонитом.
Между тем я открыла дверь в комнату княжны.
— Ах! — И Сычева рухнула, как дерево, на диван. —
Что это — музей?
— Нет, это комната моей единственной соседки. Здесь
чисто.
— Сама вижу, что чисто!
Разумеется, она не поняла, что я имею в виду под словом
«чисто», но я этому только обрадовалась. Не хватало еще на­
пугать ее. А Сычева между тем, очухавшись, уже вовсю ла­
пала вещи. Гладила резные шкафы, теребила пальцами аба­
журы, а под конец плюхнулась на кровать княжны и стала
прыгать на ней своей толстой задницей, пробуя пружины.
— Я буду спать тут! — заявила она.
— Ты будешь спать на диване. На моем белье. Если те­
бя впустили в дом...
— Ой, какая я дура, — согласилась она. — Ну вконец
обнаглела. Прости меня, Трофимова.
Но, как выяснилось, это еще был не предел ее наглос­
ти. Пока я, уже без княжны, любовалась интерьером, я
услышала четкий, актерский голос Сычевой, с выражени­
ем читавшей:
— «Записки княжны Шеховцовой. Я родилась в дека­
бре 1912 года Помню себя с 1916 года, когда маменька по­
казала мне выезд Государя Императора...»
Эта дура открыла бюро и читала чужие бумаги. Я под­
скочила к ней и чуть не поколотила. Она, бедняга, пере­
пугалась до смерти, хотя и поняла, что опять «обнаглела».
Но и это было еще не все.
— Трофимова! — простонала Сычева. — Давай выпи­
вать здесь? Мне осточертело пить на кухнях!!!

358

Я думала, что сейчас ее придушу.
— Мы будем выпивать и закусывать в распивочной, —
железным голосом сказала я. .
— Не-е, ты поехала... В какой распивочной? Да я ни ра­
зу в жизни...
— Не волнуйся, распивочная находится в этой же
квартире. Ее устроила княжна, чтоб не осквернять свой
дом. Тебе там понравится.
Не знаю, понравилась Сычевой распивочная или нет, но,
глядя на меня вытаращенными глазами, она не посмела от­
крыть рот. Историю распивочной я ей рассказала, как рас­
сказала и историю княжны. Об остальном умолчала. Раз
княжна сказала, что у нее в комнате безопасно, значит, бе­
зопасно. И еще я знаю наверняка — ночью Сычева будет
спать хотя бы потому, что после развода с мужем не живет
без снотворного, а у меня оно есть.
Поздно ночью я отвела ее в комнату княжны, а сама от­
правилась в свою. И вот, выходя из тупика на главную ма­
гистраль, я вдруг услышала дребезжащее пение:
Как у котика-кота
Была мачеха лиха.
Она била его, приговаривала:
Ай, кот-воркот,
Не ходи по чужим дворам,
Не качай чужих детушек...

Неужели княжна вернулась? Я бросилась на голос,
но вместо княжны увидела маленькую, согбенную ста­
рушку. Она ходила по коридору туда-сюда, качая на ру­
ках огромную бутылку. Старушка была в тысячу раз ре­
альнее, чем я сама в этот момент. Я точно знала, что
она — привидение, однако страха она во мне не вызва­
ла, потому что смотрела на свою бутылку так, как мать
смотрит на дитя. Хорошая мать. Лишь любовь, лишь
участие.
— Бабушка! — сдуру крикнула я.
— Немцы! — всполошилась старушка. — Скорей побегли к чухонцам. Их надо спрятать. А то всем нам ка­
пут! — И исчезла. Исчезла за дверью с бутылками, но не
открывая двери, а пройдя сквозь нее.

359

И вот тут-то мне стало не по себе. Я заметалась, мигом
потеряв все географические представления. Вправо, вле­
во, в один тупик, в другой.
Как я оказалась в мансарде художника — не знаю.
Почему включила свет — тоже не знаю. Но когда я его
включила...
Посреди мастерской стоял мольберт. На мольберте —
картина. Портрет. И чей же, вы думаете, там был портрет?
Это был мой портрет. Вернее, черты были мои. Но в
зеркале я себя такой не видела, потому что никакое зерка­
ло не показывает нам нас.
Это было изглоданное жизнью лицо с моими чертами,
но при всей траченности в этом лице было что-то расте­
рянно-детское, слабовольно-доброе, я бы даже сказала —
прекрасное. Неужели я такая?
— Да, ты такая, — сказал портрет.
Я кубарем скатилась со ступенек и бросилась к Сы­
чевой. Легко сказать — бросилась. Я искала так и сяк,
от кухни и от печки, но нигде не видела дорожки из муки.
Когда я в очередной раз вернулась на кухню, то наконец
заметила неизвестно откуда взявшееся ведро и еще мок­
рую тряпку. И я все поняла: только Сычева в любом до­
ме найдет для себя поле деятельности и, заметив непоря­
док, не поленится вымыть пол. Вот уж это не штучки при­
видений!
Простая бытовая деталь успокоила меня. Уж свою-то
комнату я теперь могла найти. Придя к себе, я, не разде­
ваясь, рухнула на постель.
Проснулась от солнечного света, бьющего прямо в ли­
цо. Итак, наступил день. А днем все должно быть нормаль­
но и безопасно, это я уже поняла. В чертовщине, окружав­
шей меня, была своя логика. Но тут я вспомнила про Сы­
чеву! Боже мой, если она мыла ночью пол, то, значит, тоже
выходила из комнаты. Не предупрежденная мной ни на­
меком, что она могла почувствовать? Я выползла в кори­
дор, потащилась по углам и закоулкам.
— Эй! Сычева! Ау-у!!! — вопила я как в лесу, а потом
долго стояла, прислушиваясь.
И, о чудо, откуда-то, как из подземелья, вдруг до­
неслось:

360

— Трофимова, тут я! Тут! Тут! Ау-у-у!
Я пошла на голос.
Сычева достала припрятанную ею бутылку, и мы
устроились у меня, а не в распивочной. Она должна была
все рассказать... Хочу отметить, что, хоть рассказ ее схо­
дился с моими приключениями, она все же ко всему от­
неслась иначе.
— Ну, Трофимова, ты даешь... — начала Сычева. А да­
лее я предоставляю слово ей.
— Ну, значит, ты ушла спать. Я осталась в этом музее.
Хотя, конечно, это никакой не музей, а очень даже уютная
комната. Не думай, без тебя я ничего там больше не тро­
гала и никуда не совалась. Только на книжную полку. На­
шла там Бальмонта. Ужасное дерьмо, скажу я тебе. Мо­
жешь как угодно меня обзывать, но дерьмо. То есть, мо­
жет, и не дерьмо, но тощища адова. Поставила на место.
Взяла Цветаеву. Читала и плакала. А потом думаю: ба­
тюшки, уж Германн близится, а полночи все нет. Сна — ну
ни в одном глазу. И вспомнила, что снотворные мои в сум­
ке, а сумка у тебя. Вышла в коридор, но как найти твою
комнату — вот убей меня, не знаю. Ну, прохожу на кухню
и в сортир. Гляжу, пол грязный, в мелу. Думаю, раз мне те­
бя не отыскать, то хоть пол помою. Сходила, значит, в сор­
тир, потом иду на кухню мыть руки. А с кухни — голоса.
Я ужасно обрадовалась. Думаю, соседи мне скажут, где ве­
дро и тряпка, и доведут до тебя за снотворными. Загляды­
ваю на кухню: народу — человек тридцать. Посредине стол
накрыт. Нет, накрыт — это громко сказано. Миски жестя­
ные, кружки жестяные. Пара поллитровок стоит на всю
честную компанию, под столом бутылок нет. Значит, это
и все. Но люди почему-то такие веселые, будто ведро вы­
пили. Меня не видят, поют. Знаешь, это: «Выпьем за тех,
кто командовал ротами, кто умирал на снегу, кто в Ленин­
град пробирался болотами, горло ломая врагу». Интере-есно, аж жуть. Кончили петь. Во главе стола сидит или,
вернее, стоит, не знаю даже, как сказать, мужик на коле­
сиках вместо ног. И речь он произносит. Ну там, дескать,
товарищи, мы победили врага, мы пережили блокаду, а те­
перь мы будем счастливы, и житуха у нас пойдет мед да
сахар. Гимнастерка на нем и медали. Женщины все при

361

параде — в платьях с плечиками из каких-то шикарных
материалов, ну вроде там креп-сатина и даже панбархата.
Я эти материалы по детству помню, у матери были, тро­
фейные. А потом чокнулись своими жестяными кружка­
ми и опять запели. Я молчу. Во-первых, интересно, а вовторых — поют же люди, я же не «Эх, дурак, испортил
песню»! Поют, точно слов не помню, но знаешь, о какой
я говорю: «И тебе положено по праву в самых модных ту­
фельках ходить». Я только слово хотела вставить, когда
они кончили, — ан фигушки. Завели патефон и пошли
плясать «Рио-Риту». И вот только когда они отплясались,
я им и говорю: «Простите, товарищи, но где мне взять ве­
дро с тряпкой, пол помыть?»
Больше я ничего сказать не успела, как они взяли
и растаяли. Испарились! Молчи, Трофимова, я знаю, что
я вруша. Я и не хочу — да всегда что-нибудь совру для
складу. Я даже знаю, что ты мне часто не веришь! Но ты
понимаешь, что такого бы я врать не стала? Я, знаешь
ли, бытовая вруша. Кто расскажет случай, а меня как
черт за язык тянет сказать, что это было со мной. Ну са­
ма понимаешь: «Что-то с памятью моей стало, все, что
было не со мной, — помню». Но тут! Хочешь, на колени
встану и Сережкой своим поклянусь, что так оно дело
и было. А еще странней — они-то исчезли, а среди кух­
ни ведро стоит и тряпка половая рядом. Это-то как объ­
яснить? Главное, что я почему-то не испугалась, не вред­
ные они были, не такие, как сейчас по улицам ходят. Ра­
дость от них какая-то шла... Ну просто, как шампанское,
клокотала.
Ладно, думаю, взяла ведро с тряпкой и стала мел с по­
ла отмывать. Отмыла, снесла ведро с тряпкой на кухню
и по мокрым следам вернулась, откуда пришла.
И верь — не верь, за окном крик страшный такой. Ах,
ты знаешь, что кричали? Тоже слышала? Ну тогда углуб­
ляться не буду. Я, конечно, к окну. Так высоко же, ниче­
го не видать. После того-то веселья — и вдруг такой крик!
Я чуть в окно не выпала. И что делать — не знаю. Вдруг
из дома напротив (там в окне свет горел и мужик у окна
стоял) вот, значит, этот мужик открывает окно и кричит
мне через дорогу:

362

— „Бабка Фимка! Посмей только ментов вызвать.
Опять тебе невесть что чудится!!!
Так это он грозно говорйт! Да не на ту нарвался.
— Пойди, — говорю, — проспись! Какая я тебе бабка
Фимка? Я ее и в глаза не видывала.
Он ко мне пригляделся, извинился, да и плетет что-то
про слуховой феномен, о котором ему в ментовке расска­
зали. Мол, это только в нашей квартире крик слышат,
но вот зато когда менты с сиреной и мигалками напрасно
приезжают — тут уж вся улица просыпается.
Но я же слышала. Криков, правда, больше не было,
только ведь неизвестно почему. Может, убили ту, которая
кричала. А я так не могу. Я должна была пойти и посмот­
реть, ты понимаешь? Как я выбралась на лестницу — сама
не знаю. Ну я хоть и трусиха, а все же... Спускаюсь я на
улицу как была, без пальто. Пальто ведь тоже у тебя. Спу­
скаюсь и начинаю озираться. Никого нет. Я уже было хо­
тела назад идти, как вдруг туфлей во что-то вмазалась. По­
смотрела вниз. Батюшки, кровь! Я как заору! А сама глаз
от крови оторвать не могу. Тут-то мент ко мне подходит,
без сирены и без мигалки, одинокий мент, — стал пытать
меня, чего я ору, да почему без пальто, да почему в тапках.
Ну я все ему и рассказала. А он мне намекает, что я с при­
ветом. Светит на панель фонариком — нет там никакой
крови. Но она же была, была!!! И стал он мне плести про
слуховой феномен. Я ему говорю: слуховой — это ладно,
но зрительный откуда? А он тупой, как все менты, гово­
рит, что теперь, после меня, он и зрительный в ментуре за­
регистрирует. И тоже, как тот, из дома напротив, все про
бабку Фимку. Она, мол, мне внушила. Вернулась я коекак в квартиру, но убей меня бог, если знаю, где твоя ком­
ната и где хотя бы мой... этот... музей. Спать хочу почемуто, хоть и переволновалась. И вот какой-то черт меня за­
носит в эту мансарду. Ну которую мы днем смотрели.
А там — мольберт стоит. А на мольберте картина. Портрет,
значит. Такая шикарная толстая баба нарисована, вроде
кустодиевских. И даже, как у Кустодиева, с котом. Кот —
вылитый мой Персик. Рыжий, толстый, как шар. Ну огля­
дываюсь, ширмочка там в углу стоит. Я зову: «Эй, друг,
проснись».

363

Но, однако, ни слуху ни духу. Спит, видимо, за ширмоч­
кой наш художник без задних лап. Я опять шумлю, мол, ку­
да ты подевался. А он опять молчит. Но вот что странно —
ни храпа, ни дыхания, ни шороха. И вдруг женский голос:
— Не зови его! Он давно умер!
Оглядываюсь, но никого не вижу.
— И не оглядывайся, а иди-ка спать, — опять командует
баба. Я сообразила посмотреть туда, откуда голос. А го­
лос — из портрета. И знакомый такой голос. Вот это меня
и доканало. Я — за дверь. Да про ступеньки забыла. И ка-ак
грохнусь! А потом ничего не помню. Долго не помню. Оч­
нулась, пошла тебя искать...
Вот хочешь, на колени встану, что не вру? Вот хочешь...

Я не хотела, чтоб Сычева вставала на колени. И вообще,
меня поразила ее реакция на происшедшее, а особенно —
она сама. Я-то думала, что знаю ее наизусть, как сказку про
Курочку Рябу. Хотя одна черта ее характера — сугубый ре­
ализм — просто-напросто подтвердилась еще раз. Впрочем,
и другая тоже... Прийти на помощь, даже выбравшись из
лабиринта нашей безумной квартиры. Это ж надо — спус­
титься вниз, одной, ночью...
Но вот что касается портрета...
— И как тебе баба на портрете? — с усмешкой спросила я.
— Мне — очень. Знаю, знаю, тебе такие не нравятся. Мало
того что она телом такая обильная и тугая, как орех, но и мор­
да у нее... ну добрая морда. Это фигурой она похожа на куп­
чиху, а лицо — прямо аристократка. Встреть я такую в толпе,
сама бы к ней подошла познакомиться. Вот правда...
— Сычева, ты когда в последний раз смотрелась в зер­
кало?
— А уж не помню. У меня только карманное осталось.
А там все по отдельности — то нос, то глаз, то губы. У ме­
ня зеркала Персик побил, а новое зеркало купить — сама
знаешь.
— А кот, значит, вылитый твой Персик?
— Не то слово... А чего это ты расспрашиваешь?
— А того...
И я рассказала Сычевой свои ночные похождения.

364

— Ну ты даешь, Трофимова! — только и сказала она.
Когда же я объяснила ей, кого она видела на портрете,
Сычева покраснела и залепетала:
— Да нет, не такая уж она была красивая... Приврала
я. Ну ты же знаешь, какая я вруша!
— Ничего ты не приврала. Подумай и припомни портрет.
— Да даже и думать не буду, — совсем засмущалась
она, однако задумалась, а потом вдруг зарычала: — Но ес­
ли я такая, то почему он меня бросил?!
— Потому, что ты махнула на себя рукой. Как и я,
впрочем. Что с нами, Сычева? Почему мы сдались Червоной Курве?
— Кому-кому?
— Ну, это княжна так говорит. Подумай и поймешь.
— А-а-а... — сказала Сычева. — Поехали?
— Поехали.
Знаю, вы нас осуждаете. «А еще женщины», — небось го­
ворите? Чуть что — и «поехали». Этого женщине не мож­
но. Женщинам можно только шпалы укладывать, ломом
лед колоть, у прядильных станков и волочильных станов,
да еще в ночную смену горбатиться. Можно еще снотвор­
ными и валерьянками себя глушить, можно в дырявых са­
погах, да по морозцу, можно одним детей растить... А пле­
вать я хотела, что вам нравится, а что не нравится, я за­
игрывать с вами не собираюсь. Как говорится: не любо —
не слушай, но врать не хочу. Пока вам бульварные газетки
тихонечко, исподволь жалостливую информацию про го­
миков и лесбиянок скармливают, а вы ее лопаете и продол­
жаете эти газетки покупать, потому что приличными сло­
вами это написано и моде соответствует, — вам ничто не
поможет. Я же знаю другое: у нас лишь одно угнетенное со­
циальное большинство — бабы. Бабы, они как Россия, —
нас много, но угнетать мы не умеем, а потому гнетут нас.
И при этих-то мыслях, будто заразившись от княжны,
я вдруг запела своим актерско-учительским, хорошо по­
ставленным голосом:
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут...

Сычева подхватила.

365

Часть вторая

НЕМЕРТВЫЕ
Жизнь моя на новом месте налаживалась. Несмотря
на привидения. Княжна постепенно открывала свои ус­
тричные створки, все меньше пряталась от меня то за
аристократическими, то за уголовными, то за якобы ал­
коголическими придуриваниями. Когда я спросила ее,
почему она не рассказала мне обо всем сразу, она спаяс­
ничала:
— А вот такое я дерьмо собачье! Боялась, что вы тоже
съедете, а на ваше место приедут какие-нибудь Тищенки.
Не то чтоб я их ненавидела, стара я д ля ненависти, но ску­
чища-то какая... А я человек одинокий.
— Разве со мной весело?
— А я не веселья ищу. Я ищу собеседника. Но для того
чтоб с вами можно было разговаривать, вы должны были
выдержать тест на эти самые привидения. Сами. И вы
смогли...
— Из чего вы это заключили?
— Вы услышали крик о помощи...
— Но его слышали все. Кроме разве что Тищенки.
— Да. Это так. Но люди уматывали отсюда к чертям
собачьим после портрета...
Вот это была неожиданность! Уж чего такого страшно­
го в портрете?
— Понимаете, когда вы сказали, что художник вам по­
льстил, я уже знала, что вы здесь приживетесь.
— Но Сычева говорит, что он и ей польстил. Она даже
верить не хотела, что это именно ее портрет. Из-за кота
только и поверила.
— Вот видите, — торжествующе сказала княжна, буд­
то в чем-то меня уличая.
— Что «видите»?
— А то, что остальные видели на портретах монстров.
Ну скажите, что за люди жили в комнате с видами на ка­
рельские леса?
— Уроды.
— Вот именно! Этот художник никогда никому не
льстил. Понимаете?

366

— Понимаю, — согласилась я, ничего не понимая. —
Что с ним случилось?
— Жил не своей жизнью и умер не своей смертью.
— Расшифруйте.
Но княжна не собиралась расшифровывать, она опять
задурила, запела:
Ой, расскажи, расскажи, бродяга.
Чей ты родом? Откуда ты?
Ой, да я не помню,
Ой, да я не знаю...

Я поняла, что осталось еще что-то, чего она либо не
знает, либо не хочет выдавать, дабы испытать меня по вто­
рому кругу. Но я буду не я, если сама не узнаю. Может,
она хочет этого, чтоб мне не было скучно?
— Как хоть его фамилия? — простонала я.
Княжна назвала фамилию, и я ахнула. Я очень много
слышала об этом человеке от одного своего ученика, ушед­
шего в живопись из науки. Давно это было... Помнится, я
преподавала первый год после аспирантуры, а Сережа был
моим самым лопоухим и умным студентом. Помню, как
уговаривала я его не бросать науку, потому что он был
очень способный студент, но он предпочел живопись.
Странно фортуна раздает подарки: один может и то, и это,
а другой — вообще ничего. Из него мог получиться ученый
экстра-класса, но получился прекрасный художник. И то,
и это. А другим — шиш с маслом.
Сережа довольно часто звонил мне, но с переездом
связь прекратилась. Думаю, что Тищенки не соизволили
дать ему мой новый телефон. Представляю, как они ха­
мили моим знакомым тем подлым, особенным, телефон­
ным хамством, которое проходит безнаказанно. У Сере­
жи телефона не было. От жилплощади ему осталась толь­
ко питерская прописка (он оставил квартиру бывшей
жене), а жил он, как я знала, в мастерской где-то на Пуш­
кинской, в доме, предназначенном на капремонт. Город
милостиво позволил художникам занять этот дом на вре­
мя, пока мэрия не наскребет денег на этот самый ремонт.
И вот вечером после работы я отправляюсь на Пушкин­
скую. О том, что дом так велик, я даже не догадывалась.

367

Уж с тысячу-то квартир, если не больше, там было точно.
Не дом, а целый семиэтажный квартал.
Я вошла в громадный двор. На стенах было полно вся­
ких стрелок, которые указывали путь то к каким-то «Ди­
ким», то к «Новым диким», то аж в «Африку». На стенах
же художники пробовали краски: то мазок охры, то лазу­
ри, то белил. Сколько там было входов и выходов, сказать
не берусь. И везде, до самого седьмого этажа, были мас­
терские. Но мастерские — это слишком громко сказано.
Подозреваю, что у большинства из тех, кто там жил, дру­
гого жилья и не было. И прописки тоже. Как я знала от
Сережи, в Питер хлынула провинция. Не все же выбира­
ют Москву! А жить в каком-нибудь Наперекосянске ху­
дожник не может, это понятно. Кому в провинции нужны
художники?
Я обозрела двор и ужаснулась — как я во всем этом
огромном мире найду одного-единственного человека?
И вот я ползаю по лестницам (лифта, разумеется, нет),
с первого этажа до последнего, звоню, барабаню и просто
вхожу в двери, если они не заперты. Но мне не везет. Там
живут рок-музыканты, которые не знают художников,
то какие-то как бы режиссеры как бы нового кино, кото­
рым ни до кого нет дела, там — вообще амбарный замок
на дверях и надпись: «Попробуйте войти, суки!» Одоле­
ваю один подъем, другой, третий... Обогащаю свой интел­
лект написанными на стенах стихами, мне неизвестными,
но хорошими. Заодно читаю цитаты из Евангелия и лю­
буюсь настенной живописью, отнюдь не срамной и не
сортирной.
...В который раз я вновь все в том же заколдованном
дворе? И как мне вспомнить, в какие парадные я уже за­
ходила, а в какие — нет? Так бывает лишь в лесу, где ле­
ший водит путника по одним и тем же кольцевым троп­
кам-дорожкам.
А вот и сам Леший бежит мне навстречу. Маленькийочкастенький, на руке висит корзина с мухоморами, на­
крытая еловой лапой прямо с аккуратными, будто игру­
шечными шишечками.
— Вы не скажете...
— Может, и скажу...

368

Он отвечает таким знакомым голосом, что я, конечно
же, узнаю его.
— Гоша! — кричу я, как в лесу.
— Может быть, — отвечает он.
— Гоша! Я вас узнала! Помните, в лесу? Мы всю ночь
ждали автобуса... и там вы встретили свою Наташу...
— Может быть...
— Гоша, вы теперь вместе? И Машка с вами?
— Может быть, — отвечает он.
Ну что ж, не хочет говорить — его дело. Очевидно, не­
удачники навсегда таковыми остаются. Хотя, скорей все­
го, он просто боится говорить, боится сглазить или со­
врать.
— Мне нужен Сережа Иванцов. Я точно знаю, что он
живет где-то здесь... Как бы мне поточнее узнать?
Он берет меня за руку и ведет в какой-то темный угол,
где тоже, оказывается, есть парадная.
— Там найдешь. Куда позовут, туда заходи... — говорит
он и вдруг совершенно неожиданно добавляет: — Аня.
— Гоша, ты узнал меня?
Он молча показывает мне на стену, где громадными
буквами написано:
ЕСЛИ Я СКАЗАЛ «А»,
ТО ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ГОВОРИТЬ «Б»?

Пыхтя, тащусь до шестого этажа, пока не нахожу дверь
с надписью: «Вход посторонних желателен».
Оч-чень интересно. На двери даже нарисован челове­
чек, открывающий дверь на себя. Ну я и следую пригла­
шению. Открываю дверь на себя. Вхожу в узкую прихо­
жую, прохожу бесшумно, потому что в прихожей светло —
свет льется из распахнутой двери, ступаю за порог комна­
ты! Вижу широченную спину художника, которая закры­
вает мольберт с картиной. Художник остервенело мечет
на полотно краски, экстатически выкрикивая:
— А вот тебе, собака! А вот!!! А съел? Ах, тебе мало?
А вот тебе, аспид проклятый! Вот тебе прогресс, вот тебе
цивилизация!
Атас, думаю я про себя, абстракционист. Чего не по­
нимаю, того не понимаю. Обнаружит меня и потребует

369

комплиментов. Хочу уйти, медленно отступаю, но тут
скрипит половица. Художник оборачивается ко мне:
— Привет, сестренка... Слава богу, что ты пришла!
Хорошенькое начало. Я открываю рот, но художник,
видимо, привык говорить сам.
— Надоело, понимаешь... Уже три часа мечтаю, чтоб
кто-нибудь пришел и оторвал меня от этого... так ска­
зать, гм, творчества. Только сразу предупреждаю — пить
не буду.
— А кто вам предлагает пить? — отвечаю я вполне спо­
койно, будто знакома с ним всю жизнь.
— А чаю хочешь?
— Вообще-то, у меня дело...
— Нет таких дел, которым помешает чай. Погоди, по­
ставлю чайник.
Он уходит на кухню, а я набираюсь решимости взглянуть
на его картину. О счастье! Это не абстракция!!! Отнюдь нет!
Хотя картина очень неожиданна. Я понимаю, описывать
картины — последнее дело. То есть, может быть, Лев Тол­
стой или Гоголь могли это сделать, но мне такое не по пле­
чу. Картина сюжетная: озверевший Адам оттаскивает озве­
ревшую от жажды познания Еву от того самого преслову­
того дерева, где растут те самые плоды и где змий улыбается
улыбочкой сладкого опереточного актера с усиками. Не­
ожиданное решение. Но дело не в сюжете, дело в цветовой
гамме и тонкости письма. Со спины казалось, что художник
заляпывает холст грязью, но письмо — тончайшее, яркость
красок почти недозволительная, еще чуть-чуть — и можно
было бы сказать, что художник вообще дальтоник. Но он
удержался на этой грани. Вот это, наверное, и есть настоя­
щий талант.
Гляжу по стенам, на всех картинах вижу ту же манеру.
Нечто средневеково-классическое, но с небольшим сдви­
гом. Ну если провести литературную параллель (а лите­
ратуру можно объяснять на словах), то я бы сказала, что
Пушкин аукнулся, а Блок откликнулся. Я имею в виду не
содержание, а саму строгость и классичность письма. Вот
птицы. Вот цветы. Вот портреты. Удивительно, как что-то
выступает из мрака, а что-то, наоборот, купается в ослепи­
тельном свете.

370

Цветы... Стоп. Цветы! Где я видела такие цветы? Но
это же...
— Барахло осталось, — входит художник с чай­
ником. — Пришлось продать по дешевке, когда Денег не
было. За копейки, суки, скупали. Нет, не думай, не все су­
ки... Есть коллекционеры, которым я мог и так отдать, по­
тому что они понимают. У них на стенке висеть — честь
для меня. Но остальные... Суки! Суки! Суки! Червона
Курва!!!
— Что? Что?!! — как безумная, ору я.
— А что? Что я такого сказал? Сколько тебе сахару, се­
стренка?
— Если чай хороший, то нисколько.
— О! Да ты понимаешь толк! Ну, какое у тебя ко мне
дело?
— У меня не к вам. У меня к Сереже Иванцову. Он мне
очень нужен!!!
— Исключено.
— Почему? С ним что-то случилось? Я переехала, он,
наверное, звонил мне, но там теперь такие люди живут,
что вряд ли...
— Рад бы помочь. Но я не могу помогать и ему и тебе
сразу. А он просил нас всех никого к нему не пускать и не
говорить, где живет. Даже амбарный замок на дверь для
камуфляжа повесил. На самом-то деле стоит толкнуть
дверь изнутри — и замок летит вместе со щеколдой. Он
работает.
— Я видела эту дверь, но уже забыла, в какой парад­
ной... И прочла, что там написано. Но он мне очень нужен.
И не по личному делу! То есть не совсем по личному.
— Рассказывай. А я решу.
— Вы не поймете. Вернее, не поверите. Вы ж меня не
знаете, а он знает. Он знает, что я не сумасшедшая.
— Да не тяни ты резину! — кричит художник. — Я то­
же, хоть и художник, не совсем дурак. Кстати, тебя бы я
нарисовал, вот честное слово.
— Уже.
— Что «уже»?
— Нарисовали.
— Портрет?

371

— Если это можно назвать так... Я бы сказала — «Пор­
трет Дориана Грея». По ночам он стоит на мольберте по­
среди большой мастерской. А утром исчезает.
— Чего-о-о?! I — вопит теперь уже художник.
— Я ж говорила — не поймете и не поверите.
Он очень долго молчит, потом пытливо смотрит на ме­
ня. Видно, что молчание и спокойное раздумье даются ему
нелегко. Потом он склоняется к моему уху и тихо шепчет
мой теперешний адрес. Я не удивляюсь. Я уже видела эти
цветы и слышала это «Чер-вона Кур-ва».
— Да, — говорю. — А откуда, собственно...
— Я там родился, — с тихой печалью отвечает он.
— То есть... как?
— Естественным путем. И хожу туда. Но тут с этими
тусовками месяц не навещал бабушку Фиму.
— Так она твоя бабушка?
— Нет. Она больше чем бабушка. По крови она мне ни­
кто. Просто моя мама... Она погибла. Меня отдали в дет­
дом. В шестнадцать выпихнули оттуда с ремеслухой за
плечами. А комната осталась за мной. Я туда вселился,
и бабушка Фима... Но тогда еще в мансарде жил один ху­
дожник.
— Я знаю, — говорю я.
— Конечно, знаешь, раз уж ты там теперь живешь! Но
тогда и он жил там. Я подворовывал, хулиганил, а бабуш­
ка Фима вместе с ним прибрали меня к рукам. Обнаружи­
ли, будь они неладны, какой-то там талант у бедного маль­
чишки! И навек приковали вот к этой штуке. — Он кивнул
на мольберт.
— В какой комнате ты жил?
— Да в широком коридоре. Напротив старушки, кото­
рую все бросили. Она на бутылки жила, в садиках собира­
ла. Они ее из деревни вывезли, чтоб под нее кооператив ку­
пить... У них было два лишних метра, а детей заводить не
хотели... Ну, мы ей помогали. Денег-то у нас и самих не бы­
ло, но мы бутылки на пункт таскали... Операция «хрус­
таль», как говорится. Мы ж не были этими... как их... чле­
нами. Ни тебе выставок, ни тебе рекламы.
Да, выдает судьба фортеля! Я всегда знала, что мир те­
сен, а уж Питер — тем более. Но чтобы такое совпадение!

372

Художник неожиданно оживился, развеселился, захи­
хикал злорадно:
— А потом я этим членам такую свинью подложил —
пальчики оближешь!!! Но это когда Он уже погиб и ста­
ли появляться эти портреты. Я через одного верного че­
ловека довел до секретариата Союза художников, что
имеется шикарная мастерская почти в пустой квартире.
Жильцы, сама знаешь, стали разбегаться... Союз обрадо­
вался и выдал мастерскую своим лучшим конъюшкурникам. Вначале одному... Ты его картины сто раз, наверное,
видела. Там у него вечно что-то развевается. То знамя,
то лысина одного вождя, то усы другого вождя, то брови
третьего... Он там только неделю и выдержал... Потом
другому передали.
— Погоди, — прервала я его. — Не части. Как ты ду­
маешь, что им показывал художник? Их собственные пор­
треты?
Он опять надолго задумался.
— Они хоть рассказывали? — настаивала я.
— Ни іу-гу. Но только я вот думаю... Я думаю, что он
рисовал им что пострашней. Портретами их не напугаешь.
Они же не из тех, кто узнает себя. Ну, давай вместе думать...
Предположим, они видели на портретах монстров... Ну
и что с того? Это я? Но позвольте, господа, это же вылитый
Сидоров, а я-то Иванов. Я красавец. У меня палаты — ан­
филады, анфилады, паркет залакирован, целый холодиль­
ник икры и куры, куры, жена-манекенщица, а еще и дево­
чек молоденьких вагон с тележкой. А вот Сидоров... он —
да, он — урод. Нет, что-то другое он им показывал. Страш­
ное. Но что именно — не знаю. Молчат. Их штук пять там
уже жило, а потом о мансарде пошла дурная слава. Ну пря­
мо как о черном фраке...
— О каком таком фраке?
— Черном. Жуткая история. Знаешь, купили мы на всех
один фрак. Вернее, заказали. Такой, чтоб всем был по мер­
ке. Ну мало там чего нужно... то выставка персональная,
то иностранцы, то заграница. И вот, значит, передавали мы
этот фрак из рук в руки. Кому надо — тот его и надева­
ет... — Он задумался.
— Что дальше?

373

— А дальше стало ясно, что кто ни наденет этот фрак —
обязательно обломается. Не то, так это. То наквасится
в приличном обществе, то свои же картины порежет нака­
нуне выставки, то покупателя из-за бугра упустит, то деви­
цу свою, а то и в дурку загремит. А последний, кто надевал
этот фрак... Последний вообще... Две недели назад он в этом
фраке с седьмого этажа вышел. Через окно. Ну, сама пони­
маешь. Правда, два месяца назад другой и без фрака пове­
сился, но все равно... В общем, не жизнь тут у нас, а сплош­
ные поминки. Вот и затусовались до полусмерти с этими
поминками и похоронами. Поэтому Серега на себя замок
повесил. Ну, сама понимаешь... Когда каждое похмелье пе­
реходит в пьянку самостоятельного назначения... Тут уж не­
долго, чтоб и крыша поехала. Мы, кто постарше, выдержи­
ваем, а молодняк нынче пошел хилый...
— Вы со мной не хитрите, — оборвала я его увертку
уйти в сторону от того, что меня интересовало. — Меня всетаки интересует совсем другое. И вы должны знать что.
Княжна молчит, только намекает на что-то, вы в сторону
уводите... То призраки ходят, то крики на улице.
— Мои окна выходили во двор, — зло и резко оборвал
он меня.
Ну тут уж я взвилась! Он нагло врал. Если он жил на­
против бутылочной старушки, то уж его-то окна должны
были выходить как раз на улицу.
— Не вешай мне лапшу на уши! — без всякого брудер­
шафта перешла я на «ты». — Как это во двор? Уж в главной-то магистрали я разобралась!!!
— Ни в чем ты не разобралась, — как-то даже устало
ответил он. — Там все так... сегодня одно, завтра другое...
Я тоже думал, что на улицу, а оказалось — во двор.
Да, он действительно, как и сказал мне, «затусовался»,
и у него поехала крыша.
— А зачем тебе все это знать? — спросил он.
— Не знаю... — вслух подумала я. — Просто интересно.
У меня сейчас очень скучная жизнь, а я так не привыкла.
Мне надо над чем-то думать, понимаешь?
— Ходи на митинги с транспарантами, выдвигай свою
кандидатуру в депутаты. — Он уже откровенно и почти
зло стебался.

374

— Ходи сам, — огрызнулась я, — а без меня обойдутся.
И вообще, мне нужен Сережа...
Сережа теперь нужен мне был для того, чтоб узнать,
до какой степени я моіу доверять своему теперешнему со­
беседнику. Хоть он и нес разную ахинею, я прекрасно зна­
ла, что все это может оказаться правдой.
— Ладно, пошли, — вяло согласился он. — Но при од­
ном условии — ты заслонишь меня своим белым телом.
А то он как шарахнет кувалдой по башке! Уж меня-то точ­
но. Ты кем ему приходишься?
— Я преподавала у него, когда он учился на биофаке...
Я тогда работала в университете.
— О-го! Какая важная птица! А кой тебе годик?
— Я сорок пятого.
— Ни в жисть не поверю. А я с сорок шестого. Толян
меня зовут. — Он протянул руку.
— Нюшка! — представилась я в его же стиле.
— Ну пошли, Нюшка, раз уж ты так хочешь, — смирен­
но сказал он.
И опять мы потащились сначала вниз, потом наверх.
На весь двор гремел живой, не магнитофонный голос:
Уж лучше по уши влезть в дерьмо...
Я хочу быть любим, я хочу быть любим,
Я хочу быть любим — но не вами!!!
Уж лучше по уши влезть в дерьмо,
Но не нравиться вам, но не нравиться вам,
А понравиться вам — мне противно!!!

У двери с амбарным замком мы остановились. Толян
выбил на ней «Старый барабанщик». За дверью прозвучал
незнакомый мне голос Сережи — суровый и агрессивный.
— Толян, отвали! — сказал Сережа. — Моіу я побыть
один, черт подери?!!
— Толян, Толян... — обиженно пробурчал мой путево­
дитель, — при чем тут Толян? К тебе дама.
— В гробу я видал твою даму!
— Сережа, это я...
— Кто «я»?
— Анна Андреевна!
— Анна Андреевна? Толян, снимай замок!

375

Толян снял замок вместе со щеколдой, и мы вошли
в прихожую. За те несколько месяцев, что мы не виде­
лись, Сережа постарел лет на десять, но приветливая
улыбка омолодила его.
— Я вам звонил, но там такое отвечали...
— Догадываюсь. Я поменялась.
— Знаешь, где она теперь живет? — хамски встрял То­
лян, не стесняясь называть меня «она» в моем присутствии.
— И где?
— Там, где та самая мастерская... Ну, Ознобченко, Ко­
решков и вся эта шваль, представляешь?
— Как вас угораздило? — почти испуганно спросил
Сережа.
— Разменялась с Лизой.
— С чего это? Вы же так ладили...
— Вот потому я это и сделала. Чтоб со временем опять
поладить.
— И как вам... там? На новом месте?
— Нравится.
— Нестрашно?
— Я не из пугливых.
— Да, я знаю. Как на работе?
— Я работаю поваром.
— Чего-о-о? — почти заорал Сережа.
— Нашу лавочку закрыли. Но дело не в этом. Я уже сов­
сем отстрадала по этому поводу, и ты тоже не драматизи­
руй. Ты же знаешь, что там творилось последние несколь­
ко лет. Только что не дрались. По мордасам давали — бы­
ли случаи, но пощечина и драка — вещи разные. Друг другу
в кабинеты японские штучки ставили, подслушивали, где
водку пьют, когда начался антиалкогольный бум. Все враз
заделались демократами, но доносов стало раз в сто боль­
ше, чем было. Я прекрасно понимала, что не вписываюсь.
А уж когда начали друг другу в среды плевать и ни один
опыт не получался...
— Факен беспредел! — сказал Толян. — У нас хоть это­
го нет. — И ушел на кухню.
— Да... Выходит, нам повезло больше, — согласился
Сережа. — Я же знаю, как вы не любите делать что-то про­
сто так...

376

— А сейчас вот полюбила. Но вообще-то, ты прав.
Я отыскивала тебя не просто так...
— Ему можно доверять? — шепотом спросила я.
— Я ему доверяю больше, чем себе, — серьезно отве­
тил Сережа. — По поведению он, конечно, шпана, но это
неудивительно. Отволок два года...
— За что?
— Ну, вообще-то, гэбисты интересовались его учителем,
а когда Толян сам стал рисовать картинки, то и им тоже. Его
с первой же выставки вычислили. Кто полюбил, кто возне­
навидел, а кто и взял на прицел. Пошли разговоры «по ду­
шам» с искусствоведами в штатском. Туда вызывали, до­
мой приходили. А Толяна надо знать — он своих планов не
меняет: послала жена за сосисками — он и идет, а гэбист сле­
дом тащится. Вот он и говорит топтуну, чтоб по своей ксиве сосисок без очереди взял. Дразнил он их. Вот и додраз­
нился. Сел якобы за наркоманию, хотя он не наркоман.
А сейчас он почетный академик Британской академии ху­
дожеств. Правда, до Англии так и не может доехать. Его то
на Дальний Восток занесет, то в Среднюю Азию, то в дерев­
ню какую-нибудь. Мы уже его несколько раз в эту самую
Англию снаряжали, а дня через два, глядь, он тут как тут.
Помните, на втором курсе вы говорили об адреналине? Так
вот у него хватает адреналина и на шпану, и на художника.
Болтает много, но никогда не пробалтывается. Ни разу ни­
кого не заложил, даже в мелочи. И потом, не завистливый.
Вернулся Толян с чайником. Опять чаепитие.
— Так в чем дело, Анна Андреевна?
И я рассказала им, в чем дело. Со всеми подробностями.
Что слышала, что видела, а также что слышала и видела
Сычева. Я больше обращалась к Сереже, а потому не заме­
тила, как мрачнел Толян. Вернее, заметила, но слишком
поздно. Но это не помешало Толяну буркнуть:
— Не думай, Серега, что у нее крыша поехала... Все это
так, как она говорит. Она знает еще сотую часть того, что
там бывает...
— Может, вам все-таки стоит уехать оттуда? — участ­
ливо спросил Сережа.
— Ну уж нет! Мне интересно. И потом... Понимаешь, я
привыкла доходить до сути. Тебя я искала из-за художника..

377

Вот Толян говорит, что после того художника там не мог
ужиться ни один. Что бы это значило?
— Нет ничего проще, — вдруг легко сказал Сережа. —
Взять хоть Ознобченко... Он спит и видит, чтоб мы с Толя­
ном к нему в гости запросто заскакивали. Да что там мы!
Он готов любого сопляка, который «кыш» сказать не мо­
жет, не только что нарисовать что-то путное, у себя прини­
мать. Нонеча мода пошла на андеграунд. Все равно на ка­
кой. Чем пьяней и грязней, тем лучше.
— Да, — согласился Толян, — и расколоть его будет
проще, чем других. Он так заквасил на старости лет, что
обязательно проболтается.
— Толян, будь другом! Сбегай, позвони ему и скажи,
что мы хотим к нему заехать.
— Да он от радости в штаны наделает, — зловредно по­
тирая ручки, сказал Толян и с диким шумом и треском
покатился с седьмого этажа.
Вернулся он очень скоро.
— Представляете? Сказал, чтоб хватали тачку и ехали
к нему. А он будет ждать нас на улице и заплатит. Ну ха­
лява привалила!

***

Глядя на Ознобченко, вполне можно было подумать:
вот уж типичный интеллигент, вот уж само благород­
ство. И эти седины, и этот точный дружеский тон,
то есть почти точный, если б не срывался он на некое
подобострастное заигрывание, а порой и на слащавость,
которую, видимо, принимал за вежливость. Чуть-чуть
чересчур.
Сережа, кажется, не хотел унижать его, а потому возна­
мерился сам расплатиться с таксистом, но Толян не позво­
лил. Конечно, может, Толян и был шпаной, но до сих пор
он был шпаной доброжелательной, теперь же превратился
просто в дьявола. Каждым своим шагом и жестом он под­
черкивал презрение к Ознобченко. Он хамил то тонко,
то абсолютно откровенно.
— Скажи, чтоб он прекратил, — шепнула я Сереже.
— И не подумаю, — лаконично ответил тот.

378

Я знала Сережу как человека, воспринимающего мир,
людей, а главное, самих себя адекватно, почему и не ста­
ла настаивать. Значит, я просто чего-то не знаю, вот и все.
Мастерская у Ознобченко была, конечно же, на Васи­
льевском, конечно же, окнами на залив и светлая, я так
думаю, в любую погоду. И была там антикварная мебель
карельской березы и даже отделанная перламутром. Ка­
кие-то горки и китайские пагодки неизвестного назна­
чения, разностильные, дорогущие, нуворишеские, ну да
это все ладно. Главное — высокие стены с картинами.
Я глянула и обомлела. Одни вожди, опять вожди! Но в ка­
ком виде! Один с рогами, другой в виде козла на горе, буд­
то срисованной с пачки «Казбека», третий со вставной че­
люстью, оскаленной и страшной, которую он почему-то
держит в руке. Какая-то политическая порнуха. Почему
такие, как Ознобченко, не могут оставить в покое вождей,
почему им вообще приходит в голову то восхвалять их,
то топтать ногами? Какое отношение это имеет к жи­
вописи?
От неловкости я опустила глаза. Но вот ведь в чем шту­
ка — Ознобченко был страшно горд собой. Мне кажется,
потому он и заманивал к себе молодняк, чтоб показать вот
это. Глядите, какой я, оказывается, на самом деле крутой
авангардист! Сережа, как и я, был смущен и не знал, куда
глаза девать. Толян же пристально рассмотрел каждую
картину и нагло сказал:
— Под Кукрыниксов канаете?
Ознобченко высокомерно вскинул брови — ну прямотаки лорд. Все его подобострастие и слащавая вежливость
куда-то испарились. Стало ясно — ему было важно зама­
нить художников к себе, а уж в своих картинах он ни капли
не сомневался. Поскольку нас с ним уже познакомили и со­
общили ему, что я не художница, он обратился ко мне:
— Ох уж эти художники! Они могут быть гениальны­
ми, но ни черта не понимают в живописи. Это, знаете ли,
не обвинение. Это констатация факта. Это даже хорошо.
Потому что если б они думали, то перестали бы писать...
Как та сороконожка... Она, знаете ли, однажды задумалась,
с какой ноги пойти. Вот Запад... там понимают. У меня поч­
ти все покупают.

379

— У вас и здесь покупали. Совсем другое, — съязвил
Толян.
— А что думаете вы? — Ознобченко обратился к
Сереже.
— Не знаю, — пожал тот плечами. — Я, знаете ли, апо­
литичен.
— Но так же нельзя! Сейчас такое время, когда каж­
дый, знаете ли, обязан быть гражданином.
— Не будучи поэтом, — встрял Толян.
— Каждому свое, — заносчиво сказал Ознобченко.
— Ага, — сказал Толян и с вожделением поглядел на
накрытый стол.
— Ах, да, да... конечно... Чем богаты, тем и рады.
Рады! Я бы тоже была рада, если бы за какой-то час су­
мела накрыть для гостей стол с икрой, балычками, конья­
ками, вырезками и прочим. Скромненько, но со вкусом. Да­
же сам Ознобченко с алкашеским вожделением потер ру­
ки. При этом жесте маска на секунду сползла с его лица, и я
увидела простецкого мужика, которому бы выпить-закусить, а там хоть трава не расти!
Но все же я не думала, что он окажется прост настолько.
Уже после двух рюмок коньяку я увидела, что он, как ска­
зал один великий человек про другого великого человека,
«прост, как правда». Он не впал в агрессию, он не заметил,
что его картины вызвали в нас отвращение, он был уверен,
что мы его рьяные поклонники. Он тыкал в каждую и на­
зойливо разъяснял ее идею и гражданский пафос. Это бы­
ло «плюй в глаза — скажет, божья роса». Он видел мир и се­
бя в этом мире таким, как ему хотелось. Толян был прав:
ни на каком подлинном портрете он бы себя не узнал. Ему
надо было показать что-то пострашнее, это уж точно. Пустя­
ком такого не смутишь.
Но потом, по мере алкания, у Ознобченко началась дру­
гая стадия опьянения. Он стал сентиментален и слезлив.
Все пытался затянуть: «Возьмемся за руки, друзья...», со­
вершенно не понимая, что никаких друзей у него тут нет.
А может быть, их у него нет и вообще. Третья стадия... тут
пошли откровения, и он стал, как и надеялся ушлый Толян,
проговариваться. Поскольку я тоже выпила для храбрости,
то решилась наконец вступить в игру:

380

— А вы знаете, мне про вас рассказывали... я живу
в квартире, где у вас раньше была мастерская.
Что я такого сказала особенного, чтоб привести его
в такое неистовство?
— А, будь проклята эта квартира и эта мастерская!
— Почему? — якобы удивилась я.
— Там творятся такие штуки, — громким шепотом за­
шептал он.
— А какие?
И тут эта сытая пьяная дрянь зарыдал:
— Знали бы вы, что я там пережил!!!
— Догадываюсь, — спокойно согласилась я, — там не­
чисто.
— Вот именно! — заорал он сквозь рыдания. — Я, зна­
ете ли вы, не смог там долго выдержать...
— Знаем, знаем, — нагло ответил Толян. — Я сам тог­
да еще там жил.
— Ах вот как... Так, может, это вы... Нет, нет, это не вы...
Я запирался на ночь. Никто не мог войти!
— Почему же никто? — сказал Толян. — Кое-кто вхо­
дил хоть сквозь скважину, хоть сквозь стенку. А может
быть, ему и входить не надо было. Может, он жил там...
— А кто там жил? — насторожился Ознобченко.
Толян назвал фамилию, а Ознобченко зарыдал пуще
прежнего.
— Это был мой друг, — рыдал он, — это был мой друг...
Я его и хоронил... Я писал о нем, я все сделал, что смог.
Я похоронил...
— При жизни, — добавил Толян. — Главное — это по­
хоронить при жизни. Он мне рассказывал, каким вы бы­
ли ему хорошим другом.
— Правда? — зарадовался Ознобченко.
— Да уж правдивей некуда!
— Я о нем писал, я его похоронил.
Мне надоела эта пьяная тягомотина, и я решила взять
быка за рога:
— Что за картину вы видели на мольберте? Кого или
что она изображала?
Лицо его вновь изменилось. Перед нами был уже не
вежливый интеллигент, не лорд, не простецкий мужик,

381

оживленно ждущий своей дозы. Лицо его опять измени­
лось, просветлело.
— Это, знаете ли, был ветер над спелой рожью. Я вырос
в деревне, и первое, что меня потрясло, едва я стал видеть
прекрасное, это ветер над спелой рожью. Переливающееся
золото и свет. И ветер. Этого не объяснить. Но когда я был
молод, я думал, что я обязательно напишу это. Потом, зна­
ете ли, пошла объективная реальность. Бедность, халтура,
портреты для демонстраций в дни красного календаря. Так
прошло много лет. Тоталитарный режим, железный зана­
вес, жена, дети... И вот мне дали эту мастерскую. Тогда я
работал над портретом... э... забыл, не важно кого. Спецза­
каз. Весь день я стоял у мольберта и мучился. Потом за­
снул прямо в ботинках. Но ночью меня будто что-то под­
бросило. Зачем-то мне надо было обязательно встать и
посмотреть на свою работу, хоть она осточертела мне до ко­
ликов. Я встал, зажег свет и увидел... Я увидел «Ветер над
рожью». А в углу — моя подпись. То есть, понимаете, я ре­
шил, что вместо своего спецзаказа сделал наконец то, что
хотел. Цвет, свет — все сходилось. И был даже ветер. Мне,
знаете ли, удалось даже это. Осталось нанести только не­
сколько бликов. Я просто вспомнил эти блики, ведь я писал
не с натуры, а то, что навек отпечаталось у меня в мозгу.
Я сделал несколько мазков — ну пару десятков, не больше.
Самой тонкой кистью. И я, знаете ли, понял, что это гени­
ально. Я понял это и свалился прямо у мольберта... А ут­
ром... утром я увидел вместо «Ветра над рожью» тот самый
портрет. Только безнадежно испорченный, потому что он
весь был изляпан какими-то пятнышками и мазками,
не имеющими к данному портрету никакого отношения.
Следующей ночью повторилось то же самое, но утром
опять пришло разочарование. Исчез прекрасный пейзаж,
и был безнадежно испорчен спецзаказ.
Тогда я схитрил. Я выставил на ночь портрет в кори­
дор, а на мольберт поставил чистый холст. Ночью опять
появилась картина... Но утром холст был чистым. Абсо­
лютно. А портрет, который я выставил в коридор... Его я
тоже не сохранил. За ночь его прогрызли мыши... Вот так,
знаете ли...
— Знаю, — сказал Толян, — мыши любят сало.

382

— Какое сало?
— И сыр, — продолжал Толян. — Если холст с обратной
стороны натереть салом или сыром, то мышки... Мы в «Му­
хе» всегда проделывали такое, знаете ли... Чтоб получать
заказы на халтуру к каждому празднику.
— Так, значит...
— Так и значит, — сгрубил Толян. — Уж салом-то
и сыром портрет натирало не привидение... Это делал я.
Такой у меня был рефлекс на ваши портреты.
— Боже мой! Боже мой! — патетически восклицал
сквозь слезы старик, а потом вдруг упал головой в тарел­
ку и уснул.
Что было делать? Мы с Сережей перенесли его на
диван.
— Подлец же ты, Толян! — только и могла сказать я. —
Мстительный подлец.
— Мадам, вы ошиблись адресом. Но это действитель­
но была месть, тут уж ничего не попишешь. Этот человек
хладнокровно травил моего учителя.
— Но он уже старый, какие с ним могут быть счеты?
— Да, Толян, ты перегнул, — угрюмо согласился Сере­
жа. — Тут уж недалеко до того, чтоб начать писать вот та­
кие картины. — Он кивнул на стены. — Это ведь из той же
оперы. Ты не Господь Бог.
— Да ладно, — устало промямлил Толян. — Я не знал,
что так получится и что он так слаб. Но как только я
вспомню... — Его кулаки сжались, бицепсы напряглись.
По домам мы разъехались на последнем поезде метро.
Сережа провожал меня, а Толян поехал дальше. Один.
В совершенно пустом, зловеще-пустом вагоне.

***
По утрам княжна чифирила на кухне. Тем утром, после
моих ночных похождений с художниками, — тоже. Я не­
доспала, а от этого была не в духе. Разговора не состоялось.
Но вечером я рассказала ей о своем знакомстве с То­
ляном.
— И вы скажете, это было случайно? — спросила она.
— Не совсем.

383

— Вам надо чем-нибудь заняться, — холодно сказала
она. — Все, что происходит здесь, не должно заслонять от
вас реальность.
— Я варю щи, — так же холодно ответила я.
— А почему бы вам не пойти в драмкружок? — счаст­
ливо осенило княжну.
Я просто ушам своим не поверила. Издевается она, что
ли? Но она не издевалась.
— Я лично хожу... Кстати, завтра в нашем подвале про­
смотр накануне вечера Островского. У меня там в каждой
пьесе по кусочку. Не желаете поглядеть? Может, замеча­
ния выскажете...
Я желала. Я еще как желала. Но в такое время, когда
все и вся гибнет, когда страна в руинах, а вместо рабо­
ты людям устраивают сплошные праздники и выход­
ные, когда переходы в метро превратились в коридоры
нищих!
— Не валите на время, — как всегда, угадала она мои
мысли. — Я пережила времена и похуже. И осталась жива.
Знаете почему? Потому что знала — моя жизнь единствен­
на и уникальна. Я — человек. И у меня есть душа. Корка
хлеба и хвост селедки. Мало тела — больше души.
Она была опять права, я чувствовала это. Какого черта
я раскисла?
Наш разговор прервал длинный, наглый звонок. Как вы­
яснилось, это был сосед снизу. Эдакий молодой человек,
бледный и тощий, с крысиным лицом и большим кадыком.
Говорил он, разумеется, фальцетом. Знаете, из тех, которые
вечно ругаются с продавцами в магазине и склочничают
в общественном транспорте.
— Вы нас залили! — заорал молодой человек. — Сей­
час же ведите меня в ванную и на кухню!
Ему, видимо, казалось, что он застал нас на месте пре­
ступления. Княжна пожала плечами и повела его осматри­
вать интимные уголки квартиры. У нас все было сухо и чи­
сто, хотя молодой человек чуть ли не в лупу разглядывал
пол, унитаз, раковины и трубы.
— Но вы посмотрите, что творится у нас! — гневно за­
орал он.
— Мне некогда, — ответила княжна.

384

— Тогда вы. — Молодой человек цепко, я бы даже ска­
зала липко, по-крысиному вцепился в меня и потащил
к себе, этажом ниже.
Только переступив порог чужой квартиры, я уже поня­
ла, что могу упасть, что меня не держат ноги. Дело в том,
что это была квартирка от силы комнаты на четыре, если
не на три. Но как такое могло получиться, если дом делил­
ся пополам всего лишь одной лестничной клеткой, а на
каждом этаже было по две квартиры? Коридор был так же
широк, как наш, двери комнат находились по обе его сто­
роны, а значит, эта квартира не могла быть деленной.
Да и места общего пользования были совершенно одина­
ковы — такая же громадная кухня, такие же уборная и ван­
ная. Из кухни, как и у нас, шел черный ход. Я выглянула
из кухонного окна — тот же вид.
Между тем молодой человек, липкий, как пластырь, та­
щил меня в комнату, воняющую самодовольством и ни­
щенским богатством. Ковры, стенки, похожие на гробы,
знаете, такие якобы полированные, но на самом деле фа­
нерные, сверху помазанные соплями (простите, дамы).
По потолку этой блестящей полировками и дешевым под­
дельным хрусталем комнаты прямо-таки журчали ручьи.
Журчат ручьи, кричат грачи,
И тает лед, и сердце тает!
И даже пень в воскресный день
Березкой тоже стать мечтает!

Это спела я. Кажется, я временами уже становилась
княжной.
Молодой человек зашелся от негодования.
— Весна, — сказала я ему. — Весна, понимаете?
— Я вызову милицию! — заорал он. — Может быть,
и врача! На вас обеих!!!
— Да брось ты, малыш... Не поможет. Давай лучше по­
ищем, чем прикрыть твои гробы...
— Что-о-о?
— Ну я имею в виду мебель. Есть полиэтилен?
— Есть, — наконец-то растерялся он.
— Вот и действуй. — Я помогала ему накрывать мебель
с хрусталями.
13

А. Драбкина

385

Пока мы это делали, журчанье прекратилось. Мы под­
няли глаза на потолок — он просыхал со скоростью влаж­
ной простыни на ветрах раскаленной пустыни. Через ми­
нуту он был девственно чист.
— Что же это такое? — испугался парень.
Я не могла ему ответить, но меня это счастливое чудо не
напугало. Поскольку парень пришел в доброе расположе­
ние духа, я решила этим воспользоваться и расспросить его,
сколько у них комнат, кто живет, чисто ли здесь. Он стал
так добр, что даже решил угостить меня кофе. Итак: четы­
ре комнаты, две семьи. Хотят разменяться на две квартиры,
но прежде надо сделать ремонт. Обои купили до подорожа­
ния, а вот на мел для потолков не наскрести. Он инженер,
в другой семье тоже живут инженеры. Разумеется, делать
своими руками ничего не могут. Разве что поклеить обои.
Он еще раз взглянул на свой потолок:
— Кажется, в этой комнате побелка уже не нужна?
Потолок действительно сиял чистотой.
Узнала я, что квартира не деленная. Никогда не была
коммуналкой. Ее занимал какой-то генерал, а теперь — его
внуки. Несмотря на родство, между собой не ладят. (А кто
поладит с таким липким кадыкастым фальцетом? Впрочем,
у парня явно что-то со щитовидкой, и винить его было нель­
зя. Он очень легко переходил от истерик и агрессии к сен­
тиментальности и даже какой-то бессильной доброте.)
— А может, это старушка? — спросил он.
— Какая старушка?
— Ваша соседка. Говорят, она колдунья...
— Хорошо, если б было так... Тогда ждите, пока вам по­
белят другие комнаты...
Он затянул длинную песню о барабашках, домовых и
НЛО. На этом я его и покинула.
Не заходя домой, я, как была, выскочила на улицу. Ста­
ла считать окна. На улицу выходило одинаковое количе­
ство — что на пятом, что на нашем шестом, что на третьем.
Только наша мансарда и была лишней.
Зашла со двора. Там тоже все совпадало. Я снова вы­
шла на улицу, снова стала считать. Не заметила, как ко
мне подкрался мент.
— Гражданка, что вы здесь делаете в такое время?

386

— Друга жду, — нагло ответила я.
— Почему в халате?
— А я от портного.
— Вы из какой квартиры?
Я ответила.
— А-а-а, тогда понятно. — Он отошел, прямо-таки от­
скочил, как мячик, крикнув мне с безопасного расстоя­
ния: — Меняйтесь вы оттуда! Я знаю, что говорю!
— Может, вы хотите со мной поменяться?
Он бежал быстрее лани.
Знаю, что в готических романах в таких случаях обра­
щаются к архитектору, который в конце концов и вычис­
ляет, где потайная комната, где подземелье, где запасной
выход. Но это в данном случае было бы просто глупо и бес­
полезно. И я поднялась домой.
Княжна по-прежнему сидела на кухне.
— Ну что?
— Да ничего. Потолок ему промыли.
Она хмыкнула.
— Скажите, сколько в нашей квартире комнат?
— И под пытками не скажу, потому что сама не знаю.
То есть вначале знала. Когда вселилась после войны. Две­
надцать. А вот потом... Нет, не знаю...
— Но почему внизу только четыре?
— Это у генерала-то? А хрен его знает.
— Я пересчитала окна...
— Я тоже делала это в свое время и ничего не поняла.
— И не пытались понять? Никогда не поверю!
— Пыталась. И узнала еще больше лишнего, чем зна­
ла до того.
— А что именно?
— Да вот! — Она кивнула на окна дома напротив. — Там
еще похлеще, чем у нас. Я туда к одной девочке, к Машень­
ке из Бюро Добрых Услуг ходила. Денег подзанять или
что... Неформалистка была Машенька, а потому всегда вы­
ручала, если могла. И уж у нее-то коммуналочка была по­
круче нашей. Пряная коммуналочка, скажу я вам. По-мо­
ему, там до заварушки заведение было.
Машенька и Бюро Добрых Услуг... Что-то я про нее
знаю, вот сейчас вспомню, вот сейчас.

387

— А где Машенька теперь? — Я выигрываю время.
— Вышла замуж, родила, потом в Израиль с мужем
уехала...
Меня осенило:
— А Деда Мороза вы знаете?
— Какого Деда Мороза? Господь с вами...
Что ж, не вечно княжна должна меня ошарашивать и
нести околесицу, не вечно у нее будут секреты. Будут они
и у меня. Квартирку напротив я вычислю и посещу.
Со свойственным ей тактом княжна не стала выяснять
про Деда Мороза, она нарочито зевнула и сказала, что пой­
дет спать, потому что завтра должна быть в форме для про­
смотра. Еще раз спросила, хочу ли я пойти на их спек­
такль. Я подтвердила, что хочу. На Островского я всегда
хочу, у него не раздеваются догола и не мочатся с авансце­
ны прямо в публику (это был мой последний опыт похо­
да в современный театр). Отдав всю юность театру, сейчас
я его возненавидела, но пьесы Островского были исклю­
чением. Как-то по случаю я купила его десятитомник и со­
вершенно уверена, что знай Пушкин Островского, он бы
посоветовал Сальери устами Моцарта перечесть не толь­
ко Бомарше. Говорят, Лев Толстой был на «ты» с единст­
венным литератором — с Островским. Принимал, значит,
на равных.
Но сейчас я обрадовалась уходу княжны. Дело в том,
что вот-вот должен был кончиться этот день и насту­
пить следующий. Мне хотелось войти в комнату, где
раньше жил Толян, и посмотреть, куда же выходят его
окна ночью. А пока я тихо сидела в уголке кухни, не за­
жигая света. Свет был ни к чему — начинались белые
ночи.
Они появились внезапно. Одна из них была встрепан­
ная и зареванная, лицо другой выражало безмерное со­
страдание. Та, которая плакала, умоляла:
— Шура, ну пожалуйста! Ты понимаешь, что будет! Це­
лый час. Да пока я доберусь. Я пропала. А что будет с Ал­
лочкой? Шура, ну будь человеком! — и пихала ей в руки
чайник, из которого еще вырывался пар.
— Зин, ну, может, что другое? Может, подмышки со­
лью натереть!

388

— Ты что, врачей не знаешь? Они же навострились по
пульсу считать. Они же теперь боятся после того дела.
А если нашу врачиху из-за меня...
— Зинуха, ну не могу я...
— Лей! — почти завизжала плачущая. — Мы же с то­
бой войну прошли! Вспомни Альку.
— Вовек не забуду... вот уж вовек.
— Каково ей было держать эти провода во рту? Если б
она тогда не соединила провода, мы бы с тобой... Мертвая
держала. Она спасла нас всех. Лей, говорю. У тебя хоть
безногий, но муж. А у меня...
— Зин, ну не могу я...
Между тем Зина обнажила до локтя руку, а Шура, от­
вернувшись, стала лить на эту все-таки женскую, хоть и ра­
бочую, все-таки белую и нежную руку кипяток. Зина те­
перь не плакала. Лицо ее было бледно и неподвижно, как
гипсовая посмертная маска. Плакала теперь уже Шура.
Я невольно застонала, а женщины тут же растаяли в ча­
хоточных, желтоватых сумерках белой ночи. Я бы поте­
ряла сознание, если б не почувствовала боли в руке. Гля­
нула. Ожог был всего-то с пятак, но как же это было боль­
но. Именно этот реальный ожог и эта боль заставили меня
выполнить задуманное. Я вошла в комнату Толяна и вы­
глянула из окна. Ночью его окна и впрямь выходили во
двор. Обернувшись, я увидела Шуру. Она ходила взадвперед, плача и сжимая виски.
— Не надо, успокойся... — сказала я, и она пропала.
Теперь я знала, как звали мать Толяна.
Жизнь в этой квартире была, как качели. Всякий ужас
на другой же день сменялся не то чтобы весельем, но по
крайней мере духовным подъемом. Впрочем, наверху, по­
жалуй, было иногда не менее страшно, потому что все, что
наверху, подчеркивало пропасть внизу.
Начну с того, что в кулуарах подвального театра я
встретила прежде всего Толяна с женой. Жена его была
молодой и красивой. Вернее, красивой в моем понимании.
Только глянув ей в глаза, я поняла, что она не моложе
меня. Моложавость ее, судя по всему, сохранялась не за
счет холи и неги себя, любимой, а за счет живости и ярко­
сти натуры.

389

— Анна Андреевна — Алка, — представил он нас друг
другу. О вчерашнем мы не вспоминали и не говорили.
— Анна Андреевна живет теперь в нашей квартире, —
сказал Толян жене, потом повернулся ко мне: — Моя Ал­
ка тоже оттуда...
— Вашу маму зовут Зинаида? — сдуру, как с дубу,
брякнула я.
— Звали.
Вот так села в галошу! Но эта самая Алка была из тех,
кто не заметит твоего промаха. Да и вообще, она была ка­
кая-то своя, будто мы в детском саду еще сидели рядом на
горшках, а в школе за одной партой. С Толяном было об­
щаться не так-то легко, с ней же...
Потом я встретила подругу детства, актрису. Нина ска­
зала мне, что с удовольствием ходит в этот театр, а уж еето вкус я знала. Посетовали на безденежность, на безра­
ботицу, на отсутствие спроса на свои профессии.
— Не могу я играть в этих чернухах и порнухах, — по­
жаловалась Нина.
— А я просто возненавидела театр.
— Да и я тоже, — призналась Нина.
Вспомнили учителя, поговорили о Сычевой, помяну­
ли тех, кто умер.
Зазвенел звонок. Мы расположились вчетвером в пер­
вом ряду маленького подвального помещения, всего-то
мест на сто. Сцена или, вернее, небольшое возвышение
вместо сцены было пусто. Декорации отсутствовали, если
не считать спускающихся с потолка покрашенных в раз­
ный цвет подставок для яиц. Как ни странно — это выгля­
дело удивительно эффектно. Голь на выдумки хитра. По­
том эти подставки прекрасно играли роли самых разных
предметов. Казалось бы, слишком ирреально для такого об­
стоятельного драматурга, как Островский, но я так не счи­
таю. Я уже давно понимала, что он, пожалуй, по абсурдиз­
му и ирреальности переплюнет всех Мрожеков и Ионеску.
Галерея его дураков и дур, чудаков и героев, подлецов и ге­
роинь не многим уступала Диккенсу. Только это был наш,
российский, абсурд, а потому многие поколения режиссе­
ров и актеров попросту его не замечали, ставили и играли
грубо, кондово, вещественно.

390

Но вот начался спектакль... Монтаж из разных пьес,
которые как-то незаметно переходили одна в другую.
Это был сегодняшний день, но взятый не монолитно,
а как бы составленный из мозаики. «Гроза», «Лес», «На
всякого мудреца...», «Доходное место», «Женитьба Баль­
заминова»...
Княжна появлялась почти в каждом куске. Как я и пред­
полагала, она была великой актрисой. Разумеется, играла
она старух, которыми Островский так и нашпигован.
Но как играла! Она царила! Стоило ей появиться на сцене,
как все следили уже за ней и только за ней. Восьмидесяти­
летняя примадонна, черт подери!
Зрители хохотали до упаду, но со мной было иначе.
Я вообще из тех, кто смеется на мелодрамах и плачет на ко­
медиях. Мне было стыдно своих слез, но, с другой сторо­
ны, я кайфовала оттого, что плачу. Кажется, это состояние
называется катарсисом. Боялась только, что слезы заметят
сидящие по бокам Нина и Алка. Я скосила глаза на одну,
потом на другую. Плакали обе! I!
Наконец это мученье-наслажденье окончилось. К ак­
терам ринулись с цветами. Нищая публика не пожалела
денег! Это что-то да значило. Видимо, не стоит и гово­
рить, что больше всего цветов получила княжна.
Благодарная публика аплодировала и не желала расхо­
диться. Наконец все потекли к выходу.
— Останьтесь, дети, — сказала княжна мне и Толяну
с Алкой. — Я сейчас.
Она действительно появилась вновь мгновенно. Ну,
конечно, только сменила платье и сняла тон с лица — в на­
стоящем гриме она не нуждалась.
Каким-то чудом в руках у Толяна появилась громад­
ная сумка, в которой шуршало и звенело.
— Трудно с тобой, догадливый ты! — захихикала
княжна.
— Да я картинку продал, — будто оправдывался он.
Тут к нам подошел человек со странно знакомым лицом.
У меня внутри что-то просто заныло от желания вспом­
нить, кто он такой.
— Наш режиссер, Владимир Иванович! — представила
его княжна. И будто земля разверзлась у меня под ногами.

391

Я не видела этого человека лет двадцать пять, но это был
лучший друг моего учителя. Как потом выяснилось, он
был и на похоронах, и на поминках, но где уж в толпе при­
шедших узнать человека, которого не видела столько лет.
Зато он узнал меня сразу.
— Анька! Анька, это же ты? — заорал он и обнял меня,
будто я была последней опорой в его жизни, той самой со­
ломинкой.
— Владимир Иванович, как вы насчет того, чтобы
взалкать? — спросила княжна.
— У меня в кармане вошь на аркане, — ответил он с то­
ской пьющего человека.
— У нас есть спонсор, — кривляясь, опять хихикнула
княжна. — Надеюсь, уж с ним-то вы не знакомы. Это мой
Толик, я говорила о нем. А это моя Аллочка.
Уговорить нищего режиссера выпить и закусить не со­
ставило труда. Мало того — мне показалось, что дело не
только в этом, что Владимир Иваныч, как и я, дорожил об­
ществом княжны и ему было страшно любопытно, как и
чем она живет.
Толян с Аллочкой увезли княжну на такси. Мы же
с Владимиром Иванычем пошли пешком — идти было не­
далеко. Рассказали друг другу о своей жизни. Все пример­
но было одинаково.
— Анна, а тебе не захотелось поиграть?
— На старости-то лет?
— Ну, Серафима Ярославна будет малость постарше
тебя. А ведь звезда?
— Звезда.
— Так, может... Помню, Саша тебя очень ценил.
— Когда это было!!! И потом, вы же знаете, что я ин­
дивидуалистка.
— Знаю. И не собираюсь заставлять тебя шагать со
всеми в ногу. Как ты смотришь на мелодраму?
— Раньше плохо смотрела, а теперь...
— Помнишь, у Кокто есть пьеса на одну актрису?
— Это там, где она звонит бросившему ее любовнику
и делает вид, что у нее толпа гостей и все прекрасно?
А потом травится или что-то в этом роде?
— Да. Что-то в этом роде. И как?

392

— Еще текст учить, — заломалась я, прекрасно пони­
мая, что внутри у меня уже все поет и что я соглашусь.
Горбатого могила исправит.
— И как? — повторил он, уже чувствуя мое настро­
ение.
— И как? И как? И как? — стала выкрикивать я в ис­
терике. — Будто сами не знаете как!
— Вот и умничка.
Мы как раз подошли к нашему дому.
Стол был накрыт на кухне. И какой стол! Мы пили, пе­
ли, веселились. Маленький пир среди огромной чумы.
Княжна, раздухарившись, спела нам несколько душещи­
пательных романсов. Один — о бедной проститутке, дру­
гой — про белые туфельки:
Белые туфельки были вам дарены,
Д’были подарены д’заезжим купцом,
И в тот же вечер вы стройными ножками
По залу огромному крутились кольцом.

Дальше он «в тот же вечер» ее бросил, а она «в тот же
вечер» в больницу «слегли», а потом, разумеется в тот же
вечер, «вы померли». Кончалась песня назидательно: де­
вица должна была радоваться смерти, которая останови­
ла ее окончательное грехопадение.
Владимир Иванович писал пение княжны на магнито­
фон, потому что даже он отродясь такого не слыхивал.
Ближе к полночи гости заторопились, а княжна была
пьяна. Я знала, как она не любит грязь по утрам, а потому
осталась мыть посуду. Может быть, я задержалась на кух­
не и не только поэтому. Когда вода перестала шуметь (я уже
вытирала тарелки), наступила та оглушительная тишина,
которая всегда предшествовала явлениям. Честно говоря, я
ждала продолжения вчерашнего. Что там случилось, чем
кончилось? Но то вам не «Богатые, которые плачут».
За столом возникло целое общество...
Напрасно я искала среди собравшихся Шуру и Зину.
Их не было, как не было инвалида с медалями, о котором
рассказывала Сычева, а потом вспоминали эти женщины.
Никакого веселья в этом обществе я не почувствовала.
На лицах — только скорбь.

393

— Будто крышу над головой сдуло ветром, — сказала
женщина с весьма сложной, валиками надо лбом, прической.
— Да... Мы осиротели...
Поднялся мужик с рюмкой в руке.
— Я, как коммунист, больше всех вас чувствую утра­
ту, — сказал он. — Выпьем же, товарищи, эту горькую чар­
ку за то, чтоб нам уцелеть и после этого испытания. Мы
выдержим, выдюжим...
Все встали и выпили.
Покажи мне такую сценку в театре, я бы расхохоталась.
Кроме идиота коммуниста, тут лгали все. Женщины шебуршились с закусками, ели с весьма неиспорченным ап­
петитом, а два мужика (всего два на огромную компанию),
точно так же под шумок, опрокидывали свои рюмашки, яв­
но внеочередные.
— А... ули нам теперь выдюживать, когда он сдох? —
вдруг раздался ясный, трезвый, властный голос. Это гово­
рила худая, но крепкая старуха. — А... ули нам теперь-то
плакать? Луковые наши слезы, гражданы хорошие. Да ес­
ли б наше обчество в деревне увидало вас, оны б со смеху
каталися. Помер Максим — и уй с им.
В говорившей я с изумлением узнала бутылочную ста­
рушку.
— Мам-мама! — простонал коммунист. — Подумайте,
что вы несете! Я, как член партии, обязан...
— Заложить меня, что ли? — спросила старуха. — Род­
ную тещу заложишь, а? Да... нет ума — считай, калека. Где
Шурка? Где Зинка? Где Колька? Где их ребяты? Вы что,
все забыли? Или у вас бельмы на глазах? Где мои ябло­
ни? Я сама их рубила. Их мой тятька сажал, а я рубила.
Теперь опять буду сажать. Но вот только для кого? Для
тебя, зятек?
— Мам-мама! — простонал коммунист. — Если вы бу­
дете продолжать в таком духе, я вынужден буду...
Он искал на лицах окружающих одобрения, подтверж­
дения своего праведного порыва. Но все как-то прятались
от него, избегали взгляда. Вот теперь уже никто не лгал,
люди просто-напросто боялись — и не более того. Впрочем,
две какие-то женщины неожиданно прыснули смешком.
— Я вынужден буду...

394

— Сымай ботинки, покажи копыта! — зло огрызнулась
бабка.
— Мам-мама! Вы сумасшедшая.
— Сымай ботинки.
Коммунист был в тапках. Ораторствуя, он расхаживал
по кухне. Бабка резво вскочила и очень ловко встала на
носок одной тапки. Коммунист отступил.
И я увидела его ноіу. Но это была не нога. Тарелка, кото­
рую я держала в руках, упала и разбилась... Они пропали.
Чушь какая-то. Копыт вместо ног мне только и не хва­
тало! Разумеется, у человека могут быть всякие ноги.
Мало ли какие на свете существуют болезни. А бабка,
конечно же, могла знать, как выглядят босые ноги ее зя­
тя... И все же, и все же... Эта квартира, в которой появ­
ляются и исчезают комнаты, которых просто не может
быть столько. Эти сцены, которые я вижу и еще, несо­
мненно, наверняка увижу. Эти чудесные превращения
на пороге нового дня. Я, сама не сознавая, что делаю, пе­
рекрестилась.
Кухня сияла чистотой. Только в центре ее лежала ста­
ринная кожаная тапочка. У меня хватило сил поднять ее
и выбросить в мусоропровод.
Пока я раздумывала когда, как и, главное, с кем навес­
тить квартиру в доме напротив, из своих палестин явилась
неуловимая Женька Мурзикова. Конечно же, она была са­
мым лучшим и надежным компаньоном для таких эска­
пад. И именно Женьке я могла рассказать все — от и до —
о моем теперешнем житье-бытье. Как и я, Женька реали­
стка до мозга костей, но именно поэтому она воспринима­
ет некоторые вещи как непознанную, но реальную дан­
ность. Ей всегда важно, кто рассказывает какую-либо ис­
торию, чтоб поверить или не поверить. Женька знает, что
я не мистическая натура, претендующая на знание тайн ас­
тральных тел и зловещих аур. Она знает также, что я и не
снобистка-интеллектуалка, которая все на свете пытается
уложить по полочкам и ящичкам. К тому же, надеюсь, ме­
ня никто из моих друзей не ловил на лживости, даже на
мелкой, как, например, Сычеву.
Женька сразу же врубилась в мелко-бытовой реализм
моих историй, и ее писательская башка тут же выдала

395

массу ассоциаций, воспоминаний и объяснений тому, что
происходит.
Мы болтали несколько часов, перескакивая с пятого на
десятое, жуя бананы и примеряя тряпки, высланные нам
Наинкой Гинзбург. Между тем я не забывала погляды­
вать на окна дома напротив...
Удивительное дело: наступил вечер, дом напротив заси­
ял цветными освещенными окнами, но квартира на треть­
ем этаже, та, на которую мне показала княжна, оставалась
абсолютно мертва. Мы с Женькой перестали болтать и
уставились в окно, завороженные этой мертвостью.
Постепенно и другие окна стали гаснуть...
Мы всего лишь женщины и вовсе не собирались тащить­
ся в громадный, черный, ночной дом. Я уже даже стала сте­
лить себе на полу постель, намереваясь уступить Женьке
свою вагонную полку.
И вдруг окна той квартиры засверкали! Да как! Будто
в каждой комнате повесили по люстре, предназначенной
на целый бальный зал. Впрочем, может быть, там и был
какой-нибудь зал? По ночам, а?
— Пошли! — решительно сказала Женька.
И мы пошли.
Дверь была нараспашку, а прямо от двери, лишь мину­
ешь маленькую прихожую с вешалкой, действительно на­
чинался зал. И это был не пустой зал.
Присутствующие... Я никогда не видела этих людей,
но откуда-то их знала.
Среди мужчин царил гороховый цвет, бакенбарды и не­
лепые попугайские коки надо лбами, как у стиляг пятиде­
сятых годов. На мой взгляд, в лучшем случае все они были
уродами, в худшем — сексуальными маньяками.
Женщины, которых тут было еще больше, только под­
тверждали мои подозрения. С насурьмленными бровями
весьма плотоядного вида, с размазанными яблочками ру­
мян на впалых щеках и кровавыми ртами, они были похо­
жи на то, чем скорей всего и являлись.
Жеманно и непристойно они отплясывали какую-то
польку, провокационно визжа и манерно потупляясь в одно
и то же время. Клиенты были пьяны, багроволицы и развяз­
ны — под стать дамам.

396

— Достоевщина какая-то, — громко сказала Женька.
Разумеется, народ пропал, а лампионы погасли. Мы
вдруг очутились в узком коридоре, по обеим сторонам ко­
торого находились бесконечные двери, двери, двери...
Лишь откуда-то издалека, из глубины, немощно светила
жалкая коммунальная лампочка.
Мы прислушались и пригляделись. Одна дверь вдали
была чуть приотворена, и из нее вырывался лучик более яр­
кого света, оттуда же, наверное, неслись и резкие, как уда­
ры хлыста, звуки. Звуки были весьма зловещими, но Мурзикова вдруг громко расхохоталась:
— Домино!
Дверь, где играли в домино, раскрылась и вновь закры­
лась, выпустив в коридор большого, судя по тени, патла­
того мужика. За мужиком появилась совсем крошечная
тень то ли ребенка, то ли, скорей всего, старушки.
— Сыночек, кто это к нам на ночь глядя? — верещала
старушка.
— Сейчас разберемся, мамаша.
Перед нами стоял Дед Мороз.
— Привет! — нагло сказала Женька. — Мы пришли
к тебе узнать, как там прогноз насчет грибов.
— Здравствуйте, дамочки! — обрадовался Дед Мо­
роз. — Сколько лет, сколько зим... Вот, все-таки не все хо­
рошее- в этой жизни исчезает. Вы уж простите, что я так
нефешенебельно это... выгляжу.
— Ах, сынок, не лукавь! Ты хорош, как всегда. Весь в отца!
Старушка была насурьмленная и нарумяненная. Волос
у нее было едва ли больше, чем зубов, а зубов, можно ска­
зать, и вовсе не было, почему казалось совсем непонятным,
из чего она соорудила прическу. Мы с Женькой перегляну­
лись, решив, что старушка — глюк, почему-то не убравший­
ся вместе с другими глюками. Но глюк этот был активным,
чтоб не сказать больше.
— Сынок, ну можно я за тебя им забью? — теребила
старушка Деда Мороза.
— Один раз! И чтоб стол не поломать, мамаша, а ина­
че — разматерю!
— Век свободы не видать! — перекрестилась старушка
и затопала, как ежик, туда, откуда вышла.

397

— Да вы проходите... — любезничал Дед Мороз, явно
прислушиваясь к оголтелым крикам из игорной залы.
Разумеется, поэтому нам проходить не хотелось.
Дайс чем, собственно, мы пришли? Зачем?
— Да мы так, мы ненадолго. Уже поздно... И вашей ма­
ме спать пора, а тут мы...
— Она молоток! — твердо сказал Дед Мороз. — И не ма­
ма. Свалилась на меня откуда-то, и все — «сынок, сынок».
Моя мамка давно умерла, вот я и подумал, что уматерю эту.
А что? Для еенной же радости, а?
— А она не... — Я вовремя осеклась.
— Не-е, она не глюк. Я так думаю, она откуда-то отсюдова, я ее тут и раньше встречал, не в глюков час...
— Ты не женился? — спросила Мурзикова.
— Не, вот только обматерился. А один пацанчик меня
в Израиль зовет... Я вам про него рассказывал?
- Да.
— Ну тогда вы все про меня знаете.
Было совершенно очевидно, что сегодня у него нет на­
строения рассказывать про что бы то ни было. Он рвался
между нами и домино.
Мы потоптались в дверях.
— Бывай, — сказала я. — Заходи. — Потом подумала
и добавила, чтоб не решил, что зову просто так: — Я вон
там живу, видишь? Где окна...
— А-а, я давно туда собирался. В последний раз у ба­
бы Фимы с Арменом Иванычем свой мешок забыл, дедморозовский...
На этом мы и ушли, солнцем палимы. Говорить было
не о чем.
Ночью мы не спали, а лишь глазели на светящийся
безумный этаж напротив. Странно только, что до этого
дня я ни разу во время своих бессонниц не обращала вни­
мания на этот этаж. Впрочем, княжна права — это совер­
шенно лишнее.
С рассветом Женька уехала на свою дачу, а я, несмот­
ря на выходной день, решила заняться бытом.
Утром из кухни неслось, как из граммофона: «Гр-руппа кр-рови на р-рукаве...» Это означало, что княжна была
в духе. Странно. Но, выйдя туда сварить кофе, я поняла

398

причину: княжна опохмелялась. Перед ней стояла бутыл­
ка пива и четверть бутылки водки.
— Вы ж говорили, что не смешиваете? — в своем ут­
реннем стиле съязвила я.
— Пиво на вино — говно, вино на пиво — диво. Вот
сейчас выпью для разгона пивка, а потом водочки — и го­
тов к труду и обороне.
После кофе мое настроение заметно улучшилось. День
был выходной, торопиться некуда. Почему бы не спросить
кой-чего, не побеседовать, пока не остыл вчерашний ужас.
— Скажите, а вот бабушка из бутылочной комнаты...
Она была очень умная? — спросила я.
— Она — умная?! Умные мы с вами. Но лишь в извест­
ном смысле. Заемным умом. Она же была тем источником
разума, из которого мы с вами черпаем. Вы будете талды­
чить мне про книги, про опыт... Но те, кто пишет книги,
черпают его из таких, как Настасья Ивановна. А опыт...
слишком он у нас отрицательный. У всех. Он старит,
но настоящего ума не дает. Она умная!И Да это то же са­
мое, что сказать, будто Моцарт хорошо играл на рояле!
Умная, ха!!! Она знала...
— Что «знала»? Что вы имеете в виду?
— А вот этого я и сама не могу вам сказать. Чувствую
только одно — пока она является здесь, ничего страш­
ного не случится. По крайней мере, для меня. Да и для
вас тоже.
— Но почему она является?
— Потому, что эти суки ее даже не похоронили...
— То есть как?
— А вот так. Отдали в анатомический театр. На препа­
раты. Мы, жильцы, узнали это не сразу, перед нами они сде­
лали хорошую мину при страшной игре. Ну не позвали на
похороны, не сообщили день. Так ведь они жадюги, мы не
удивились, поминки справили, то-се... А потом участковый
врач как-то узнала и всем нам рассказала... Да мы бы разделись-разулись, чтоб похоронить ее по-божески...
Я знала, что мир полон зла и ужаса, но чтоб до такой
степени!!!
— Да, до такой степени! — ответила она, как всегда,
на мои мысли.

399

Опохмелившись, она протрезвела и напомнила мне, что
я хотела взять кое-что из комнаты-кладовки. Без нее я не
могла на это решиться, потому что не знала, чисто ли с эти­
ми вещами. Оказалось, что сундук и остов бронзовой люс­
тры принадлежали самой княжне, а уж она, разумеется, бы­
ла не против, чтоб я их забрала. Мало того — она помогла
мне доволочь сундук до моей комнаты, а потом села ду­
мать, как бы его пристроить.
Сундук был добротен, красив и в своем роде уникален.
Вся моя мебель потускнела рядом с ним. Наконец мы на­
шли для него место. Для этого надо было чуть сдвинуть
письменный стол. Стол был набит бумагами, да и сам по се­
бе тяжелый, а потому я решила вытащить ящики. Их было
четыре. Когда я вынимала четвертый, из него метнулось
что-то огромное и страшное, как смертный грех. Крыса!
О, как мы визжали! В одно мгновение мы обе взлетели
на обеденный стол (хорошо, что он у меня был старый, на
толстых ногах и не хлипкий). Крыса юркнула в приоткры­
тую дверь, но мы еще долго не решались слезть со стола.
Как крыса попала в ящик? Оказалось, что она прогрызла
в нем дыру.
— Наверное, гнездо собиралась свить, — предположи­
ла княжна. — Крысы любят бумаги... Кстати, зачем вам
столько бумаг?
— Да так... пустяки всякие. Старые работы по про­
фессии. Не нужны, а выбросить жалко. Не разобрала еще,
смотреть на них не могу. Дайк столу этому больше не по­
дойду.
Княжна согласилась, что стол опоганен.
— Гепатит-шмепатит, — бурчала она.
— А! Сложу бумаги в сундук!
— В сундук вы сложите приданое, — категорически
сказала она.
— Чего-чего? — захохотала я. — Вы, наверное, имеете
в виду для дочки?
— Кой черт для дочки! Для себя!
— Извините, Серафима Ярославна, но вы что — рех­
нулись?
— Это вы рехнулись. Знаете, когда я последний раз вы­
ходила замуж?

400

— Когда?
— Десять лет назад. И мы, заметьте, оба были очень
счастливы. Только жаль, что мужчины живут не так дол­
го, как женщины. Он был моложе меня на семь лет, но всетаки умер первым.
— А сколько раз вы вообще были замужем?
— Уж и не припомню. В моей юности было просто. По­
шли в ЗАГС, заплатили три рубля — вот тебе и новая се­
мья. Надоело — опять пошли в ЗАГС, опять заплатили три
рубля. Вот ты и вольный казак! В конце концов мне надо­
ело выкладывать эти трехи, и я перестала регистрировать­
ся. Без бумажки мой первый же гражданский брак оказал­
ся единственно надежным. Но мужа изъяли, а потом изъ­
яли и меня... Когда я вернулась, от мужа не осталось
и следов. Уже потом я узнала, где и как он погиб. Но не бу­
дем об этом.
Не будем так не будем. Ужасной информации мне
и так хватало с лихвой.
— Надо завести кошку! — быстро, как всегда, переклю­
чилась княжна. — При Армене Иваныче в квартире не бы­
ло ни одного грызуна. Кстати, переберите ваши бумаги
и оставьте нужное. Придумаем, куда их поместить.
Я села перебирать бумаги, опасаясь, что из каждого
ящика выскочит по крысе. Но крыс больше нигде не
было. Нужных бумаг оказалось не так уж много. Доку­
менты, диплом, пачка писем от друзей, подруг и бывших
возлюбленных. Остальное я немилосердно рвала на мел­
кие клочки.
— Всего-то? — удивилась княжна. — Ну тогда я знаю
выход.
Она не успела сказать, какой знает выход, потому что
раздался длинный звонок в дверь!
— Откройте! Не люблю неожиданных звонков с похме­
лья, — приказала мне она.
Я открыла. За дверью стоял молодой человек с кады­
ком, тот самый. Лицо его лучилось улыбкой, а в руках он
держал огромный торт.
— У нас все потолки побелились, — лучась, сказал он. —
Вот, я вам с бабушкой торт принес.
Княжна выплыла в коридор.

401

— Торт — это хорошо. И что вы его принесли — хоро­
шо. Но у меня к вам просьба. Позовите своего зятя и вы­
несите, пожалуйста, этот стол.
— Это мы мигом! — обрадовался парень и с восторгом
поскакал за зятем. Тот оказался громилой и даже один мог
вынести стол, кадыкастый лишь придерживал его за крае­
шек. На том мы с ними и расстались. Со столом — тоже.
— А все-таки кто проделал это у них с потолком? —
рискнула я спросить княжну.
— Да она же. Она, пока была в силах, нянчила у гене­
рала детей. Там ее любили, помогали деньгами. Но она не
брала. Предпочитала свои бутылки.
Только мы попили чаю с тортом, как позвонил Сережа.
Сказал, что хотел бы заглянуть вечерком. Поскольку теперь
я не была такой нищей, то и решила съездить на Кузнечный,
там возле рынка всегда в выходные прямо на улице торгу­
ют крестьяне и можно отовариться подешевле и повкусней.
— Ах, друга ждете? А говорили, что и в мыслях не дер­
жите! — уличила меня княжна.
— Когда я говорю друг, то это и есть друг, — разозли­
лась я.
— А чем он занимается?
— Художник.
— Худо-ожник... — Глаза ее странно блеснули. — Ин­
тересно... Если вам понадобится... В общем, если что, то я
могу и уйти...
— Вы с ума сошли!
— Ладно, ладно... Берите мою тележку и купите пару
килограммов картошки, не могу жить без картошки...
Я потащилась на рынок. Кто и чего там только не про­
давал, от спичек и хозяйственного мыла до шуб из нутрии.
Лекарства, книги, гвозди, шурупы, лампочки, валенки, ма­
кароны, постельное белье и много чего другого. На спеку­
лянтов непонятных национальностей я, разумеется, не об­
ращала внимания, остальные же продавцы были те же
нищие, только вид сбоку. У какой-то старушки я купила
две тарелки — весь ее товар, у деда с клюкой — заварочный
чайник, у женщины интеллигентного вида, моих пример­
но лет, — несколько хороших книг. С овощами и салом то­
же повезло. Когда стала пересчитывать деньги, выясни­

402

лось, что мне не хватает даже на метро. Пришлось тащить­
ся домой пешком.
В подземном переходе у Гостиного Двора шла бойкая
торговля живностью. Конечно же, я перегладила и перети­
скала всех щенков, у которых были терпимые хозяева, ку­
пить никого не могла, да и не имела права — собака связы­
вает, как малый ребенок, но интерес истинных покупате­
лей вызвала. Поболтала о каждой породе да и погремела
с тележкой княжны дальше. И вот тут-то я увидела толпу.
Вначале решила, что там, внутри, музыканты, но музыки
что-то не было слышно. Зато я услышала речь, достойную
такого сборища. Мужской голос с небольшим акцентом
громко вещал как по-писаному:
— А это помоечно-полосатый. Еще не человек, но уже
и не кот. Соображает, как Эйнштейн. По крайней мере, хо­
дит в сортир, а отдельных особей можно научить даже спу­
скать за собой. Может уходить и приходить. Дайте ему
ключи — и он будет ничуть не хуже вашего мужа. Немно­
го попрошайка, но если вы обеднели, то вам это только на
руку — он сам прокормит себя. Не боится собак. Знает, что
лучшая защита — нападение.
А это сиамские близнецы. Только у меня их не два,
а шесть. Всем хороши, но за них беру дорого. Это для бога­
тых людей. Порода была улучшена перед олимпиадой, ког­
да город чистили от жулья и бомжей. Изысканные ребята
к изысканному интерьеру. Верны, как собаки... А этот...
Толпа гоготала, прерывая речи продавца кошек — уса­
того дядьки, весьма интеллигентной внешности, хоть
и несколько потрепанного. Сильно потрепанного, я бы
сказала. Он понижал голос, когда кто-то покупал у него
котенка, а потом, как актер-комик, переждавший смех
и аплодисменты публики, продолжал с того, на чем оста­
новился.
— А этот... В отличие от интеллектуалов-матроскиных,
мы видим не поперечные полосы, а, наоборот, идущие
вдоль тела. Увы и ах! Свидетельство того, что предки его
не всегда ладили с законом. Но при соответствующем вос­
питании получается прекрасный бойцовый кот. Его мож­
но оставить на зиму на даче. Пропитается и сохранит ваш
дом от посяганий тинейджеров и случайных бомжей.

403

— Кто такие эти ...джеры? — раздался звонкий стару­
шечий голосок.
— А это такие мальчики и девочки... От двенадца­
ти и до... до тюрьмы. Продолжаю. Рыжий турецкоподданный. Шикарный. Только для богатых. Гармонирует
с бронзой и золотом. Если к нему прикупить пару картин
в позолоченных рамах — ваше жилище превратится в Эр­
митаж.
— Сколько?
— Двадцать тонн.
- Беру.
— Оставьте адресок, я должен проследить за воспита­
нием своего любимца! Итак, теперь переходим к дамам.
Кошечки! Кошечки! Ах, кошечки!!! — Он поцеловал
с присвистом щепотью сложенные собственные паль­
цы. — Кошечки — это уют. Это добрый гений, это ваш пенат. Но дело не только в этом. Чтоб вы знали — охотят­
ся на мышей и даже крыс именно кошечки. Все как в
природе. Львица охотится, а лев, царь зверей, вкушает
и алкает за ее счет. Охотится только тогда, когда у льви­
цы появляется малыш. Эдакий маленький хорошенький
львенок. Неприглядная картинка, вы согласны? Кошеч­
ки-мышеловки, кошечки-крысоловки, кошечки для мур­
лыканья, кошечки для детских игр. Есть весьма нравст­
венные, есть весьма безнравственные. Кто хочет соста­
вить мне конкуренцию — покупайте безнравственных.
Три помета в год по шесть штук вам обеспечены! Особен­
но сладострастны сиамские и наши отечественные сиби­
рячки. Для благополучия в доме советую приобретать
трехшерстных.
— Армен Иванович, мне нужна хорошая кошка. Бес­
платно. У нас с княжной завелись крысы.
Он вдруг густо покраснел, потом побледнел.
— А вы каким боком?
— Поменялась с Тищенками.
— А откуда вы знаете меня?
— Серафима Ярославна рассказывала. Она часто вас
вспоминает.
— Правда? И без злости?
— Чтобы она — злилась?

404

— Да-да, — зачастил он. — Но я же ее предал. Я себя
предал, ее предал. Бросил, черт знает на кого, самого род­
ного человека.
— Где вы хоть живете?
— Да у одной вдовы по кошачьему промыслу. Живу
ничего. Только ску-ушно. Тоскую я. Одна радость — тор­
говля. Но я боялся идти туда, к ней.
— Да, торговля у вас бойко получается. А главное, я не
знала, что в Питере столько дураков.
— О! Их гораздо больше, чем вы думаете.
— И богатеев...
— Какие это богатеи? Тьфу, тьфу и еще раз тьфу! Это
они вид такой делают. Только для кого — неизвестно. Ко­
шек покупать! Нет, это ж надо! А вот попробуй им всу­
чить задаром — ни за что не возьмут. Кстати, вы сказали,
что у вас там завелись крысы...
— В письменном столе. Слыхали такое?
— У меня есть для вас киса. — Он стал рыться в огром­
ной корзине с котятами, пока не вытащил гладкошерстную
голубую кошечку с непропорционально длинными лапа­
ми. — Голубая кошка. Реакция — как у Пеле. Работает не
только зубами, но и лапами. В быту нежна и скромна. —
Подумал, попереминался с ноги на ногу. — Скажите ей...
Скажите ей... Я приду, я помню, я думаю о ней... Но сейчас
вид у меня не очень чтобы очень...
Подземный оркестр грянул «Прощание славянки». На гла­
зах старика показались слезы. Он почти оттолкнул меня от
себя. Я положила кошечку за пазуху и отправилась восвояси.
— Привет от Армена Иваныча! — сказала я княжне,
вынимая голубую голенастую кошку.
— Слава богу, жив! — Княжна перекрестилась.
— Стесняется к вам идти, но я сказала...
— Если жив, то куда он денется! Хоть не бомжует?
— Нет, живет у кошачьей вдовы.
Мы пришли на кухню, разобрали продукты.
— Вы не обидитесь, что я сделала у вас маленькую пе­
рестановку? — как-то застенчиво спросила княжна.
— Я обожаю и маленькие, и даже большие!
Но это была не перестановка. В моей комнате стояла та
прекрасная вещь — то ли конторка, то ли бюро с круглой

405

сборчатой крышкой. Ничего прелестнее и удобнее я в
жизни не видала. Только вот зачем поварихе такая вещь...
Что я теперь буду писать? Письма? Не люблю. Откры­
точки к праздникам — вообще ненавижу. Даже получать
их ненавижу.
— Ну зачем вы это делаете?! — простонала я. — Вы что,
столько лет берегли эти вещи, чтоб раздавать их направо
и налево?
Она не ответила на мой вопрос, затараторила:
— А это абажурчики к люстре. Я их нашла на антресолях.
— Вы хоть о дочери своей думаете?
— А она обо мне? — вопросом ответила княжна.
— Но вы же знаете — ждать чего-то от детей...
— Вот я и не жду. А от вас — жду.
— Чего? Какой от меня прок? Ну какой, скажите!
— Поживете с мое — сами узнаете.
Сережа пришел довольно поздно. Сказал, что зарабо­
тался и потерял ощущение времени. Жутко обрадовался,
увидев, что у меня весьма сносная еда. Не за себя порадо­
вался, за меня. Я пригласила княжну. Мы чинно выпили
коньячку и чинно закусили.
— Толян говорил, что вас вербуют в актрисы! Ему этот ре­
жиссер все уши про вас прожужжал. Я бы на вашем месте...
— Что? — Меня пугал любой вариант его ответа, но я
все же ждала утвердительного.
— Я бы на вашем месте и думать не стал. Даже когда
вы были преподавателем и умудрялись объяснять самые
сложные вещи, вы были актрисой. Вам просто нельзя без
этого.
— Правильно мыслите, — подхватила лукаво княжна.
По всему было видно, что Сережа ей понравился, но у нее
на уме было и еще что-то. Ну разумеется! Сыграй столько
свах Островского — сама превратишься в сваху. Она была,
конечно, как всегда, тактична. Сережа ничего не заметил,
но я-то заметила. Когда он отворачивался, я злобно мигала
ей, чтоб прекратила это «у вас товар — у нас купец», но она
упрямо делала вид, что не замечает. Потом она как-то неза­
метно подвела его к тому, что нужно повесить новую люст­
ру, даже пыталась сама приволочь стремянку, чего мы ей, ко­
нечно, не позволили.

406

— Ах, что б мы делали без мужчин! — тоном записной
кокетки восклицала она.
Когда Сережа ушел мыть руки, она, как заговорщица,
зашептала:
— Какой прелестный молодой человек!
— Вот именно. Молодой, — огрызнулась я.
Вдруг княжна заполошенно вскочила:
— У вас часы верные?
— Вроде бы да. — Я глянула на часы. Они показывали
половину первого. Я мигом все поняла, выскочила в ко­
ридор. Метнулась на кухню, к ванной, к сортиру. Везде
было темно, а Сережа исчез.
— Он попал туда, в мансарду, — прошептала княжна. —
Надо подстраховать.
— Вообще-то, он готов, — вслух подумала я. — Он мно­
го знает об этой мансарде. И он не трус.
Сережа вернулся минут через двадцать. Бледный, по­
трясенный, но не испуганный.
— Что вы видели там...
Он без слов протянул нам лист бумаги. Там было на­
писано, что художник такой-то рекомендует дать мастер­
скую по адресу такому-то (нашему) художнику Иванцо­
ву. Дата, подпись.
— Дата предсмертная. Подпись его, — сказала княж­
на. — Но что вы видели?
— Я видел его автопортрет. Он дал мне эту бумагу
и подмигнул.
Княжна разлила коньяк и быстренько нашлась:
— Что ж, с новосельем! После его смерти слово его —
закон. Чего только не делает Червона Курва, избавившись
от своих врагов! Какие только вещи не случаются здесь
с людьми уже после смерти! Ну да ладно. Дают — бери...
Быть по сему!

***

Итак, в этой квартире нас было уже трое. Я рассказала
Сереже, что знала сама, потому что мне не было нужды
его испытывать и тестировать. Княжна в его присутствии
ожила, перестала носить кальсоны и вообще, подозреваю,

407

даже стала румяниться. Меня все это ужасно забавляло
и умиляло.
Сама же я... Жизнь моя переменилась, и довольно круто.
Я стала ходить к Владимиру Ивановичу, и мир моей души
постепенно расширялся, осветлялся. Вдобавок ко всему-вы­
яснилось, что не такая уж я индивидуалистка, потому что
сама не заметила, как меня втянули в коллективные спек­
такли этой небольшой, но достаточно безумной труппы.
Здесь было несколько выброшенных за борт профессиона­
лов, остальные же — от двенадцати- до восьмидесятилет ­
них — любители. Одно только могу сказать — народец был
штучной работы, не ширпотреб. Нет, Владимир Иванович
никого не гнал. Приходили многие, но как приходили — так
и уходили. Ни стриптизов, ни абсурдов тут не ставилось.
Держались за Островского, Сухово-Кобылина, Чехова, а из
советских классиков — за Володина и Розова. Мне просто
было освоить этот репертуар, даже текста учить почти не
было нужды. По крайней мере, я с одной репетиции вошла
в чеховский «Юбилей» и совершенно спокойно, без страха
перед зрителем сыграла Мерчуткину, которую играла еще
в пятнадцатилетием возрасте. «Кофей нынче пила без вся­
кого удовольствия!!!» Играя, я кайфовала. Действительно
играла, а не входила в образ, играла, как играют дети.
Очевидно, кайфовала в своей игре не только я одна,
но и зрителям кое-что перепало. Я шла домой с охапкой
цветов. Поскольку после спектакля было еще и обсужде­
ние, а потом чаепитие, то весьма припозднилась. Влади­
мир Иванович проводил меня, проследил, чтоб в лифте
не оказалось случайного грабителя, и на том мы распро­
щались.
Уже у дверей я обнаружила, что забыла ключи. Но на­
прасно нажимала на все двенадцать кнопок. Звонки не ра­
ботали. Я посмотрела на часы — второй час ночи. Ага, зна­
чит, по ночам они не работают. Что же делать? Стучать?
Но кто услышит? Княжна в своем закоулке? Сережа из
своей мансарды? Вряд ли. Даже если они пьют чай на кух­
не — до кухни от входной двери больше километра (гипер­
бола, конечно, а все же стука на кухне не слыхать).
Села на ступеньки, стала раздумывать, пока взгляд мой
не упал на старую, закрашенную под цвет двери кнопку.

408

Когда-то это был единственный звонок, но он давно не ра­
ботал. Но это днем... А ночью все могло быть, почему я
и нажала именно на эту кнопку.
Мне открыли тотчас же, будто ждали за дверью.
Мелькнул знакомый халат, перевязанная рука... Потом
женщина повернулась ко мне и медленно пошла по кори­
дору, подвывая и нянча больную руку, свернула в зако­
улок и пропала. Это была Зина. Мать Аллочки.'
Я все удивлялась, почему тот, из мансарды, дал свою
рекомендацию Сереже, а не Толяну. Теперь поняла — То­
ляну с Аллочкой здесь жить не надо, даже если окна его
комнаты по ночам выходят во двор. Зачем была эта ноч­
ная перестановка? Думаю, я уже обо всем догадывалась...
С кухни несся дуэт:
Это было давно,
Лет семнадцать назад,
Вез я девушку трактом почтовым...

Я прошла прямо туда, забыв про охапку цветов в руках.
— Как вы могли нам не сказать! — закричала княжна,
испортив песню.
— Да я сама не знала. Вчера прорепетировала, а Еро­
хина сегодня заболела.
— Однако недурственно... — Княжна не столько любо­
валась цветами, сколько мною. — Она у нас талантище
и красавица, — театральным шепотом (в сторону, как пи­
шут в пьесах) сообщила она Сереже.
— Да, вы стали намного красивее, чем тогда, когда я
вас впервые увидел... — Сережа сказал это просто, прямо,
без какой-либо задней мысли, однако княжна тут же ста­
ла строить мне рожи за его спиной. (Дескать, что я тебе
говорила, хватай, пока не отняли.)
— Ну а как у вас дела с Жаном Кокто? — спросила она.
— Да ничего вроде. Играть любовь, когда ты уже не спо­
собна любить, — самое милое дело. Получается вроде нос­
тальгии по любви. Так же мы любим и родину, и свою
юность. Что имеем — не храним... — Я давала ей понять,
чтоб она не строила насчет меня матримониальных планов.
— Это точно, — поддержал вдруг меня Сережа. — Ко­
гда я начинал рисовать, я рисовал с природы. И самый

409

прекрасный вид превращался в свою бледную тень. Даже
гораздо хуже хорошей фотографии. А теперь я рисую об­
раз природы... И еще бы не рисовать в такой мастерской!!!
— А... по ночам? — спросила я.
— Когда очень устаю — сплю, когда не могу уснуть —
беседую с ним.
Я ужасно ему позавидовала. Беседовать с умным чело­
веком, да еще о своем деле!
— Вы как хотите, а я пошла спать, — удружила мне
княжна.
Мы с Сережей остались вдвоем.
— Я сегодня видел... — начал Сережа, — здесь, на кух­
не... Они чуть не дрались из-за какой-то копейки в счете
за электричество.
— Как они были одеты? Какие прически? Ну, у женщин?
— Ну, такой короткий перманент...
— Ага, понимаю. Он назывался «венчик мира». Разбо­
гатели, значит...
— Я молчал, чтоб досмотреть. И не зря. Какая-то ста­
руха набрала ведро воды и вылила его на главных склоч­
ников.
— Бутылочная бабушка. Настасья Ивановна, я так думаю.
— Я тоже так подумал. И сдуру завопил «браво!» Они
и пропали. Вы не представляете, Анна Андреевна, сколь­
ким я вам обязан. Я никогда так не жил и не работал.
Жаль только, что он скоро уйдет...
— С чего ты взял?
— Он сам мне сказал. Ведь он меня учит. А настоящий
учитель должен вовремя оставить ученика. И потом он
сказал... Он сказал, что я отмолил его перед Богом.
— А что он такого сделал, чтоб его отмаливать?
— Он покончил с собой, потому что не захотел «идти
в ногу со временем». Его не сажали, его просто помещали
в больницы. Сами знаете, в какие. Он, конечно, сопротив­
лялся. Не глотал их лекарств. Но в один черный момент
нашел их... и принял все сразу. Вы понимаете, как я должен
теперь работать, зная все это?
Я понимала. Пока я «понимала» и раздумывала, Сере­
жа, оказывается, остро, вприщур смотрел на меня. Он не
смутился, когда я это заметила.

410

— А если я вас нарисую?
— Зачем? Я уже видела свой портрет на его мольберте.
— Вот я и хочу, чтоб вы сравнили, это для меня очень
важно.
— Что ж... Если найду время...
— Ах, пожалуйста... — Он чуть на колени не грохнулся.
— Нарисуй княжну...
— Это невозможно. У нее шило в заднице, а лицо ме­
няется каждый миг.
— Ладно, где наша не пропадала!
Мы разошлись по своим комнатам, но я долго не могла
уснуть. Приятное возбуждение постепенно переходило
в тревогу. Да, у меня теперь было все. Но что было у моей
дочери? Именно ее мне не хватало, чтоб до конца разделить
свои мысли и чувства, потому что, может быть, утопая са­
ма, изо всех сил отпихивала ее от себя, выталкивала наверх.
Мне было все равно, что она подумает обо мне сейчас, я на­
деялась, что она поймет меня потом. Она не должна была
гнить рядом со мной. Теперь же все переменилось. Тоска
по ней подсказала мне ее правоту — правоту трезвой моло­
дости. Это был обычный рядовой случай: если бы моло­
дость знала, если бы старость могла! Но я-то еще не была
стара, я еще могла?
Я потянулась к телефону, чтоб позвонить ей, но, взгля­
нув на часы, увидела, что сейчас четыре часа утра. Час са­
моубийц, отметило мое подсознание. Где-то я об этом то
ли слыхала, то ли читала.
Какая-то неясная, неоформившаяся мысль подкинула
меня на моем жестком ложе. Кое-как напялив халат и на­
дев тапки, я выскочила в коридор и побежала к бывшей
комнате Толяна, как будто от скорости моих действий чтото зависело. Я рванула на себя дверь, свет зажигать не бы­
ло нужды — белые ночи. Женщина стояла на окне. Окно
было распахнуто. Я хотела закричать, но вовремя сообра­
зила, что тем самым могу спровоцировать ее на явно заду­
манное ею действие. Она стояла долго. Потом обернулась
в комнату.
Это лицо, как и тогда, на кухне, было полно сострада­
ния. Она не переживала за себя, она сопереживала. Но что
это было за лицо! Обтянутое желтой кожей, истерзанное,

411

страшное. Ее можно было узнать только по халату. Глаза
были совершенно безумны.
Я узнала эту болезнь. Так случилось с одной из наших
сотрудниц. Однажды у нас в лаборатории пропал чей-то
кошелек с зарплатой. Разумеется, ни против кого никаких
подозрений не было, но одна из нас почему-то решила, что
подозрение пало на нее. Она была последней, кого можно
было в этом заподозрить, потому что была скрупулезно че­
стна и порядочна. Но она сама считала, что подозревают
ее, и попыталась покончить с собой, оставив записку, что
она не крала кошелька.
Я посещала ее в психбольнице и разговаривала с вра­
чом. Вот он-то и сказал мне, что есть на свете люди, зача­
рованные либо правдой, либо совестью. Они не буйству­
ют, на них не нужно смирительных рубашек, однако вы­
лечить их тихую одержимость почти невозможно.
Вот такое именно лицо, одержимое совестью за весь бе­
лый свет, я увидела у женщины, стоявшей на подоконнике.
— Прости меня, Толик, — сказала она. — Я убила че­
ловека. Но я не хотела. Прости меня, Толик. Вождь не
оставит тебя, ты будешь человеком. Прости меня, Толик! —
И она шагнула за окно. — То-олик, — донеслось с улицы.
Среди комнаты дымился чайник с кипятком. Больше
ничего не было.
Когда я вошла к себе, то прежде всего услышала с улицы:
— То-олик!!!
А потом это: «Поднимите, поднимите, подними-и-и-те
женщину с панели».
Господи, что же делать? Как отмолить и эту женщину?
Бог, если ты есть, почему ты молчишь? Я упала на коле­
ни и стала молиться на свою единственную, оставшуюся
от бабушки иконку.
Заснуть я уже не смогла, да и не имело смысла, все рав­
но скоро вставать — за окнами сияло яркое солнечное ут­
ро. Я приняла душ, намазалась кремом, сверху — крем-пудрой, накрасилась, нарумянилась, но, боюсь, мой вид от
этих манипуляций еще более пострадал. Мне требовался
не косметический, а капитальный ремонт.
Когда я явилась в свою лавочку, Андрюша заботливо
спросил, не больна ли я и не хочу ли отправиться домой.

412

Дела фирмы шли хорошо, и ребята могли позволить себе
перекусить в любом кафе.
— Только не домой, — сказала я.
— А-а, все ваша прекрасная квартирка... Бабка небось
всю ночь дебоширила... — Это он о княжне, ха!
Дело в том, что о моей ночной жизни в этой квартире ре­
бята не знали. Ну не могла же я рассказывать им байки
о привидениях? Что они могли подумать обо мне? Что я
каждый вечер перед сном лопаю мухоморы, чтоб смотреть
глюки с продолжением вместо «Санты-Барбары» или «Бо­
гатых»? Когда они приходили ко мне в гости, я пыталась вы­
проводить их до двенадцати, если же они задерживались
дольше и натыкались на кого-то в коридоре, то, естественно,
предполагали, что это обычные соседи. Кто видел Настасью
Ивановну, кто Шуру с чайником, кто инвалида на колеси­
ках. Даже эти встречи заставляли их предполагать, что я по­
пала в веселенькое местечко, и о моих существующих и дав­
но не существующих соседях сложились целые легенды. По­
нятно, мальчики молодые, настоящего коммунала они и не
нюхали, а потому все им казалось смешным и странным.
Напившись кофе так, что он уже чуть ли не лился у ме­
ня через уши, я взялась за свою роль поварихи. Говорят,
обед в тот день был особенно удачен.
Сразу после работы мне надо было спешить в подвал
к Владимиру Ивановичу. Срывать репетицию я не имела
права — он все-таки продолжал работать в профессиональ­
ном театре и время для репетиций выкраивал всеми прав­
дами и неправдами.
— Что с тобой? — спросил он почти таким же тоном,
как Андрюша.
— Ничего. Перевозбудилась вчера.
— Вчера ты была бесподобна. Один тип с телевидения
напросился приехать сюда со своей кодлой. Хотят снять
тебя отдельно. Думаю, если мы сделаем прогончик, ты не
запнешься?
— Какой прогончик? Вы с ума сошли!
— Ты что, боишься камеры?
— Я уже ничего не боюсь. Просто...
— Возьми себя в руки, — это мне, а потом к дверям: —
Здорово, ребята.

413

Ввалилась целая банда телевизионщиков. Пока они коекак растусовывались, тянули кабели, чинили полетевшие
пробки, Владимир Иванович давал мне последние ЦУ. Бо­
юсь, я ничего не слышала. Что за дело было мне до дамоч­
ки, страдающей от измены любовника? Да и не верю я, что
только лишь из-за этого можно покончить с собой. В жиз­
ни так просто не бывает, всегда есть что-то побочное, сов­
сем из другой оперы, какие-нибудь шлаки, осевшие в глу­
бине души, которые в какой-то страшный момент вдруг тра­
вят тебя изнутри. Уж как я влюблялась в юности! Уж как
меня бросали! Зато если бы это случилось в тот момент, ког­
да я одновременно потеряла работу и дочь... Но черт с ней,
с моей героиней. Я знала, что буду играть на самом деле.
Я должна была выплеснуть из души ужас сегодняшней но­
чи, а для этого постаралась сыграть на мелодраматическом
тексте нечто другое. Как только я поняла это — тут же
сгруппировалась, успокоилась, сосредоточилась.
Наконец телевизионщики установили свои лампы,
и Владимир Иванович скомандовал:
— Пошла!
И я пошла на сцену. Кайф пришел не сразу, начала я
слишком рассудочно, слишком понимая, что именно я делаю.
Но с другой стороны, начать сначала я не могла. Все должно
было прийти своим чередом. И вот подходило, накатывало...

Часть третья
«БРАВО, БРАВИССИМО»

Жизнь не раскалывается пополам, она дает трещины, ко­
торые порой выглядят как пропасть. Но за любой трещи­
ной, особенно подобной пропасти, нас часто ожидает нечто
совсем другое: иной вид, иной ландшафт, иная реальность.
Судьбе надоедает испытывать нас, мучить бедами и непри­
каянностью, и тогда она преподносит нам подарки. Кто-то
из очень толковых философов как-то заметил: «Вы дума­
ете, это подарок фортуны? Нет, это ее козни». Общепри­
знанным авторитетам, испытанным веками, я с возрастом
стала верить на слово. Подарков боюсь больше, чем утрат.
Но прежде должна рассказать о дочери.

414

Я позвонила Лизе раз, другой, третий... К телефону ни­
кто не подходил, а уж когда подошли, я испугалась до ис­
терики. По выговору и жаргону ответившего на мой зво­
нок человека я поняла, что Лизины соседи то ли рэкети­
ры, то ли мафиози. Весьма буйного, южного темперамента.
Тип, разговаривающий со мной, сообщил, что они сняли
Лизе комнату в другом месте, «отстегнули прилично», так
что здесь ее искать бесполезно. Свой новый телефон она
им не сообщила.
Вы же понимаете, что я почувствовала? Ясно было, что
эти люди способны на все, даже на убийство, особенно ког­
да речь идет о жилплощади. Что делать, куда обратиться?
В милицию? В морг? В больницу? Я и обратилась, но это
было напрасно. Приметы не совпадали. И к тому же княж­
на с Сережей убеждали меня, что плохая весть на крыль­
ях летит.
Несколько дней я пролежала пластом. Княжна развле­
кала меня как могла, Сережа целыми днями где-то пропа­
дал. Я и так-то всегда болею перед своим днем рождения
(сорок восемь, батюшки!), а тут еще эта безнадежная, безде­
ятельная тревога. За последние годы жизнь и даже сам род­
ной мне Питер стали чужими и неузнаваемыми. Я боялась
когда-то родных улиц, теперь обезображенных грязью и за­
пустением. Город выглядел хуже, чем в послевоенное вре­
мя. Такие же полуразрушенные дома, вернее фасады до­
мов, коверкали центр. Страшно было ходить — вдруг одна
из этих стен рухнет? Но вдобавок ко всему — грязь, грязь,
вонючий иностранный ветер с порноафишами, окурками
якобы шикарных сигарет, обертками из-под жвачек, упа­
ковками презервативов. Такого в послевоенном городе не
было. Да и лица... Потому из дома я не выходила.
Сережа приносил еду, княжна готовила и развлекала
меня. И вот однажды она ворвалась ко мне радостная и,
как ребенок, заорала:
— Пляши!
Было понятно, что плясать придется. Я вяло потопта­
лась на месте и взамен получила открытку. От Лизы. Она
поздравляла меня с днем рождения, сообщала, что живет
нормально, работает в ларьке, а комната, которую снима­
ет, вполне прилична. Разве что нет телефона. Также она

415

писала, что по-прежнему любит меня, а то, что произо­
шло между нами, — просто глупость, случайно сорвавшая­
ся с языка. Зайти ко мне сейчас она не может — в летний
сезон их контора открыла филиал в престижном дачном
месте, — но придет обязательно и даже с подарком.
Много ли нужно матери? Она жива, она работает, у нее
даже есть деньги на подарок... В ларьке? После англий­
ской и художественной школы? Что ж поделаешь, я ведь
тоже повариха со степенью.
Я мгновенно ожила и перенесла свой день рождения на
первый же удобный выходной. Пришли мои мальчики
с работы, Сычева, пришли Толян с Алкой (я пригласила
их через Сережу), а над столом и сервировкой командова­
ла сама княжна. О, никаких стаканов и ущербных тарелок!
Посуды было больше, чем еды, но пир во время чумы и не
предполагает изобилия.
Как ни странно, не явился только Сережа. По крайней
мере, за стол мы сели без него. Княжна была оскорблена до
глубины души (в мыслях она уже явно нас поженила). Она
с успехом играла роль покинутой женщины, которая, однaкoJ умеет держаться и не подает вида. С хорошо разыг­
ранным отчаянием отмочила весь свой репертуар типа:
«Была бы шляпа, пальто из драпа, а к ним живот и голова.
Была бы водка, а к водке глотка;..» и т. д.
Но вот по коридору прозвучали шаги. Тяжелые, Сере­
жины, и легкие — женские. И все — мимо нашей двери,
к мансарде.
Он привел женщину! Лицо княжны просто помертвело,
впервые разгладившись за все дни нашего знакомства.
Я прыснула со смеху, но она восприняла это как истери­
ку, засуетилась вокруг меня, видимо паясничая за спиной,
и гримасами напугала Сычеву. А ту хлебом не корми —
позволь прийти на помощь в беде. В какой такой беде —
Сычевой начхать.
И вот раздался стук в дверь. И вот этот подлец и него­
дяй вошел в комнату с хорошенькой молоденькой деви­
цей. Если б княжна была собакой, она тут же бросилась бы
на него или на девицу. Но бросилась я. К девице. И деви­
ца бросилась ко мне на шею.
— Мам, я так соскучилась!

416

Потом она бросилась к Сычевой. Сычева пустила пья­
ную слезу.
— Кто не знает — дочь моя Лиза.
Мальчики сделали стойку, что я оценила гораздо выше,
чем свои собственные успехи у мужчин. О, как оживился
стол! Тут уж всем понадобились и танцы, и громкие,
на слушателя, остроты. Но Лиза, девица довольно тщеслав­
ная и кокетливая, будто ничего не видела и не слышала.
Она, казалось, видит только Сережу, а если уж отводила от
него глаза, то с каким-то радостным изумлением искала
мой взгляд, будто сравнивая с кем-то, кого никак не может
узнать. Мои мальчики завяли. Княжна гальванизировала
их, как лапку лягушки, сольными песнями и плясками.
А мы начальнику милиции
Наложим на наган.
Разбросаем все патроны,
Поднимай, паскуда, сам.

Все хохотали (это действительно было смешно),
но в смехе была доля принуждения. Ребята были хорошие,
а потому сообразили, что надо уходить. Мне не терпелось
остаться с Лизой наедине. Княжна тактично увела Толя­
на с Алкой к себе, Сережа тоже ушел.
— Я видела твой портрет! — сказала Лиза.
— Разве Сережа его закончил? Я позировала всего
два часа.
— Ему больше не надо.
Потом она подумала, спросила:
— А он, случайно, не влюблен в тебя?
Ну вот, не хватало мне княжны! Тут еще и собственная
дочь с той же ахинеей. Вот что значит настоящие бабцы!
Бомбежка, голод, разруха — а они о любви.
— Слушай, дочь, когда я говорю друг, я только это
и имею в виду.
— Дружба мужчины с женщиной невозможна! — без­
апелляционно сказала она.
— Какие мы умненькие в свои двадцать два! — рассме­
ялась я. — Тогда внеси в свой список и Андрюшу со това­
рищи, и каждого, кто обладает вторичными половыми
признаками... Дура ты дура.
14

А. Драбкина

417

— Наверное! — впервые за последнее время легко со­
гласилась она.
— Как он тебя отыскал?
— А чего меня отыскивать? Я жила на Пушкинской.
— И он узнал об этом?
— В том-то и дело, что нет. Мало кто там не живет.
От художников до мелких тусовщиков.
Лиза хлопнула себя по лбу и выскочила за дверь. Вер­
нулась она с громадной тряпичной куклой, остроумно па­
родирующей меня.
— Я зарабатываю этим. Знаешь, сколько мне предла­
гали за эту куклу? Но я сказала, что родную мать не про­
даю! — спародировала она пафос.
— А ларек?
— Нет никакого ларька. Просто это первое, что при­
шло мне в голову.
Потом мы пошли к Сереже смотреть портрет. Пожа­
луй, я не удивилась, увидев, что портрет тот самый. Сей­
час не было еще двенадцати, а это значило, что портрет
нарисовал сам Сережа. И конечно, не мог же тот писать
портреты после смерти. Просто он, видимо, просекал бу­
дущее и возможное.
— Ну и как?
— Льстишь, братец...
— Неправда. Он видел и сказал, что не льщу. Знаете,
как он ругается на халтуру? Как сапожник! Даже кукиши
мне показывает.
— Хм, — буркнула Лиза. — Я прямо как в «Идиота»
попала. Помните, когда князь Мышкин увидел портрет
Настасьи Филипповны? Но кто такой он? Что тут у вас
за тайны?
— Тс-с, — сказал Сережа, потому что из радиоприем­
ника донеслось «ноль часов, ноль минут». Я схватила Ли­
зу и бегом поволокла ее к себе.
Однако было поздно. Коридор кишел народом. Комму­
нист стоял на стремянке и снимал показания счетчика.
Одна женщина держала стремянку, другая записывала
в блокнот показания. Прошла Шура с чайником, Зина
с забинтованной рукой. Ту, которая записывала, я тоже
знала по имени. Это она потеряла сознание, увидев жену

418

коммуниста и еще одну соседку, выплывших на кухню
в одинаковых габардиновых пальто с чернобурками, чтоб
похвастаться обновками. Клава от зависти потеряла со­
знание. Именно эта Клава и жила когда-то в распивочной
с окном, прорубленным в Европу, то есть к соседям. Мел­
кий бытовой вампир.
— Ну у вас тут и народу! — негромко сказала Лиза,
но этого было достаточно, чтоб все пропали.
— Мать, что это значит? — испугалась Лиза.
— А-га, понятно, — вдруг сказала она, — у нас на Пуш­
кинской тоже это есть. Но там все почему-то являются во
фраках.
— Расспроси Сережу или Толяна. Они расскажут по­
чему.
Княжна тем временем выталкивала за дверь Алку с То­
ляном, создавая при этом слишком даже много шуму (бо­
ялась явлений). Я моргнула ей, чтоб заходила.
— А она не феномен? — шепнула Лиза.
— Она живее всех живых.
Войдя вслед за нами в комнату, княжна без обиняков
сказала Лизе:
— Ты лучше, чем я о тебе думала.
— А что вы обо мне думали? — с иронией спроси­
ла Лиза.
— Раз уж я ошиблась, то нечего и поминать.
Лиза тем временем с изумлением рассматривала мое
жилье.
— Ма-ать! Ты что, разбогатела? Откуда у тебя антик­
вариат? А красота-то какая. А эти цветы! Эти цветы сде­
лал гений.
— Спасибо за комплимент! — шутовски раскланялась
княжна.
— Это сделали вы?
— А чем я хуже других? Правда, в соавторстве... Мы
изобретали их с Толиком...
— С Толяном? Вы его знаете?
— Всю его жизнь. Даже до того.
Княжна между тем попивала оставшийся после гостей
коньячок и веселела по мере принятия этого эликсира.
Пришел Сережа. Стал расспрашивать меня о Сычевой.

419

— Вы можете уговорить ее попозировать?
— Разве что у нее дома.
— Но к ней что-то такое просится... Ну вроде кота.
— Рыжего? — засмеялась Лиза. — У нее есть кот. Ры­
жий Персик.
— Все. Понял. Вижу, — отрывисто сказал Сережа.
— Я могу свезти тебя к ней, без меня не найдешь! —
с преданной готовностью сказала Лиза.
Сережа посмотрел на меня, покраснел до ушей и быс­
тренько откланялся. Княжна, шумя и гремя, потащила
Лизу к себе ночевать. На шестиспальном диване. Я уже
раздевалась, когда она неожиданно вернулась с голубой
кошкой на руках. Не знаю, у кого из них ярче сверкали
глаза. Было ясно, что княжна озабочена не только тем,
чтобы допить весь коньяк, но что у нее, совершенно оче­
видно, была идея.
— Срочно женить! — заявила она.
— Кого?
— Вы что, не видите, что ваша дочь в него влюблена?
— Это с ней происходит каждые пятнадцать минут...
— Как и со мной, — рассентиментальничалась она,
но потом тряхнула головой, хихикнула: — Вспомнила баб­
ка, как девкой была.
— Но только Сережа-то тут при чем?
— А вы видели, чтоб мужик ни с того ни с сего крас­
нел? Да будь я на вашем месте, самая пора хватать икону
и благословлять.
— Увидим, — буркнула я. — И не думайте, что я беспо­
коюсь за Лизу. Мне Сережу жалко. Он отчасти тоже мой
ребенок.
Матушка, матушка, что во поле пыльно?
Сударыня-матушка, что во поле пыльно?

С таким песнопением княжна, покачиваясь, как яхта на
волнах, отбыла восвояси.
Утром у всех было хорошее настроение, хотя по виду
Лизы я заключила, что ночь она не спала. Бессонница?
Вряд ли. Боюсь, что княжна всю ночь промывала ей мозги.
Что-то новое появилось в моей дочери, ее хорошенькая
мордашка вроде бы как подурнела, но зато стало просту­

420

пать лицо. И какое-то достоинство, что ли? Она не глазела
на Сережу, была сдержанна, задумчива. («Посмотрите, как
она стала похожа на вас», — шепнула мне княжна.) Я поду­
мала было ответить, что меньше всего на свете хочу этой
похожести, раз уж жизнь моя пришла к такому жалкому
результату, но промолчала.
Потом Лиза отправилась к себе, а Сережа ушел ее про­
вожать.
Какое все-таки счастье, что дочь вернулась ко мне до
того. Ведь буквально через месяц вокруг меня закрути­
лась такая бешеная свистопляска, что в итоге я должна
была подозревать каждого, кто явился после.
Но до того был еще целый месяц нормальной жизни.
Перед отъездом на гастроли и закрытием на лето нашего
театрика мы как-то гуляли с Владимиром Ивановичем
и беседовали.
— Кокто, конечно, хорошо, но Саша говорил мне, что
ты здорово умела сочинять капустники...
— Ну и что?
— А тебе не хочется... Погляди, погляди, какая цаца!
Ну-ка быстренько выдай мне ее...
Ничего проще он мне предложить не мог. Встречная
цаца принадлежала к тому типу, который я называла «ку­
харка с зонтиком». Знаете, есть такие, которые всю жизнь
хотят быть «не хуже». Для этого они обзаводятся когтя­
ми в три сантиметра, к малиновой шляпке подыскивают
малиновую же сумку (а пойди найди у нас точный отте­
нок!), любят серое с черным, белым и красным, других со­
четаний не признают, цокают, как лошадки, на каблуках
по магазинам, обожают всякие мохеры, давно вышедшие
из моды, да и дорогие, не по карману им. Тогда они пере­
вязывают свои кофточки, потерявшие цвет, в нечто сов­
сем уж безобразное. В доме у них все в лаке, гостей в обу­
ви не допускают, но главное — зонтик. Обычно они тас­
кают с собой зонтики даже зимой. Зонтики, разумеется,
летние, уж скорей уберегающие от солнца, чем от дождя.
Но дамы этого не знают, а потому зонтики вечно полома­
ны. Боясь растаять, эти снегурочки начинают закрывать
зонтики в последний момент перед тем, как влезть в пе­
реполненный транспорт или войти в набитый магазин.

421

Разумеется, зонтики не закрываются, лезут в лица осталь­
ным, но дамочкам наплевать, что они могут выколоть ко­
му-то глаз, им важнее сберечь свои гладенькие, бесчувст­
венные, безвозрастные мордашки с накрашенными рес­
ницами от капли дождя.
— Марья Ивановна! Как, вы не моете манку? Но на ней
же столько грязи! Лично я всегда мою манку. И пить воду
из-под крана я вам не советую. Главное — это здоровье.
При чем тут вообще ваш муж. Кроме табачной вони и стир­
ки грязных носков, вы от теперешних мужиков ничего не
дождетесь, а пассивное курение точно так же вредит здо­
ровью, как активное. Главное — это здоровье.
— Браво! — завопил Владимир Иванович.
— Никакое не «браво». Учитель заставлял нас проде­
лывать это еще в двенадцать лет.
— Ну это не он выдумал. Это выдумал наш с ним Ма­
стер. Но ты понимаешь, что мы должны были донести это
до вас? Никто и ничто не должно забываться, пони­
маешь? Актеры не писатели, поэтому нам приходится
устраивать живую цепочку.
— Вот если б я знала, как донести княжну!
Владимир Иванович цепко посмотрел на меня, сказал
задумчиво:
— Я знаю ее двадцать лет... Это была высокая женщи­
на с прямой спиной и гордой посадкой головы. Потом она
начала уменьшаться, уменьшаться, и мне вдруг стало ме­
рещиться, что вот-вот она сойдет на нет. Такое чувство,
что вместе с душой она отдавала людям и тело... Но сей­
час... Ты ничего не заметила?
— Что я должна была заметить?
— Да она же растет, черт подери!
— Что? Что вы сказали?
— Ты ненаблюдательна. Или просто видишь ее каж­
дый день и потому ни черта не замечаешь.
— Уж не хотите ли вы сказать, что она вампир? После
всего, что я пережила в этой квартирке...
— Нет. Она не вампир. Просто вокруг нее теперь нет
вампиров. Ты, Сережа... Она же молодеет на глазах.
В этом что-то было. Весьма и весьма похожее на правду.
— И еще одного ты не заметила.

422

— Чего это?
— Что ты сама стала выглядеть... Ну, намного моложе.
С каждой нашей встречей я замечаю, что ты молодеешь,
живеешь...
Сознаюсь, и тут он был прав, я даже хотела выбросить
за льстивость свое старое зеркало. Я решила, что кто-то
заколдовал его и оно показывает меня такой, какой я бы
хотела себя видеть. Но ведь и в нашей жалкой гримерке,
под ослепительным светом лампочки...
— Вот и написала бы обо всем, что знаешь и пережила
рядом с княжной. За всем этим, мне кажется, кроется ка­
кой-то рецепт, а? Ты этого не находишь?
Я могла бы найти, если б знала, что именно и где надо
искать. Но может быть, по мере точного записывания со­
бытий кое-что может всплыть...
У моей парадной мы, как всегда, распрощались, а по­
скольку была уже ночь — я позвонила в еле заметный, за­
крашенный коричневой краской звонок.
Я молчала, и поэтому собравшиеся в коридоре продол­
жали разговаривать. Как выяснилось, обсуждали чью-то
смерть.
— Уж как я шпарилась! Ну и что? — говорила одна.
— Организм другой, — возражала другая.
— Заражение крови! Это надо же!
— В две недели сгорела баба. И как это ее угораздило
так ошпариться!
Среди прочих мне бросилось в глаза белое, застывшее
гипсовой посмертной маской лицо Шуры. Уже сейчас
можно было сказать, что болезнь безумия затуманила ее
мужественный, ясный мозг.
Я не могла смотреть на нее, запела ни с того ни с сего:
Наверх вы, товарищи, все по местам!
Последний парад наступает.

Они растаяли в дверях, стенах и закоулках нашей без­
размерной квартиры.
Я вышла на кухню, чтоб поставить чайник. Там сидела
княжна и — кто бы вы думали? — Армен Иванович.
— Ну что я ни сделай, она знает одно — мало наварился.
Простите, это ее лексикон. «Поднялся», «наварился» —

423

это значит нажился. А тут еще кто-то из ее знакомых кошколюбов заметил, что я отдал задарма голубую кошку.
Тут уж все в ход пошло — и вилки, и тарелки, а когда она
добралась до топора...
— Как хорошо, что вы вернулись! — завопила я.
— Жаль только, распивочную придется закрыть, — по­
сетовала княжна. — Утром разберем чулан. Там остались
ваши вещи...
— Вещи, вещи, хомут да клещи... — пробурчал Армен
Иванович, машинально лаская двух огромадных кота
и кошку, производителей. Наша, голубая, была тут же и все
пыталась с ними заигрывать. Та, что была кошкой, начала
ее лизать с остервенением домохозяйки, у которой насле­
дили в прихожей.
Потом усталый Армен Иванович ушел ночевать на ше­
стиспальном диване, а мы с княжной остались.
— Кажется, мы пошли размножаться, — констатирова­
ла княжна.
— Зина умерла от ожога? — в лоб спросила я.
— Да, — с горечью ответила она. — Сами понимаете,
тогда не было лекарств... ну этих... антибиотиков. Неле­
пая смерть, страшные времена... Впрочем, что это мы все
о прошлом да о прошлом, когда рядом живет молодость.
Я так думаю, вы скоро обзаведетесь новым родствен­
ником?
— Кажется, я с вами согласна... Сережа приходит все
позже и позже...
Легок на помине, появился Сережа.
— Анна Андреевна, я знаю, вы будете шокированы
и возмущены...
— Не буду. Да и при чем здесь я?
— Но все-таки я хотел бы, чтобы вы знали...
— Знаю.
— Свадьбы мы не хотим. Ни машины с лентами, ни ку­
кол на радиаторе.
— Разумеется.
— Сделаем скромненький обед для друзей, — сказала
княжна.
— У нас нет посуды, — буркнул Сережа.
— Зато у меня есть, — отрезала княжна.

424

На том мы и расстались. Именно этой ночью истек ме­
сяц, оставленный мне судьбой для нормальной частной
человеческой жизни.
Уже утром следующего дня я это поняла. Началось с то­
го, что на меня глазели люди, ехавшие навстречу мне на эс­
калаторе. Что не так? Нахлобучила тазик вместо шляпы?
Застегнула верхнюю петлю на нижнюю пуговицу? Я быс­
тренько ощупала себя: шелковая, туго обвязанная вокруг
головы косынка, пуговицы застегнуты как надо. Может,
что-то с лицом? Глянула в карманное зеркало. Не бог весть
что я там увидела, но все же и остальные встречные-поперечные женщины были моего порядка. Рабочее время,
шлюхи и красотки еще дрыхнут. Но все же многие продол­
жали на меня глазеть. Без злобы, но с удивлением, перехо­
дящим в изумленное узнавание.
В переходе между двумя станциями дети торговали га­
зетами. Одна из девочек лет пятнадцати бросила свои га­
зеты и помчалась за мной с блокнотом и авторучкой.
— Не читая, не подписываю, — вразумительно сказа­
ла я ей, думая, что она собирает какие-либо подписи под
очередным воззванием.
— Но мне нужен только автограф.
— Какой автограф?
— Но я не могла спутать. Вчера по ящику я видела вас,
васі И голос ваш!
— По какому ящику?
— Ну, по телеку... Вы там в конце умираете? А до это­
го вы...
И вот тут меня осенило. Я вспомнила телевизионщи­
ков, прожектора, свое собственное ощущение.
— Я не придумала, что это вы, — канючила девочка, —
я сама удивилась, что вам делать в таком вонючем месте,
да еще рано утром. Но это вы! Вы!
Пока я не поставлю в блокнот девочки свой автограф,
она от меня не отстанет. Я коротко расписалась и помча­
лась от нее, как от чумы.
На работе все были в сборе. С букетами и коробками
конфет. Наряженная в пажа машинистка Верочка препод­
несла мне коробку с ленвестовскими туфлями:
— Я не волшебник, я только учусь...

425

— Я тоже не волшебник, — рявкнула я, — я только ва­
рю щи. — И пошла переодеваться.
Может, я испортила ребятам праздник, но мой так на­
зываемый успех довел меня до колик в животе. Раньше
бы я запросто отпросилась у Андрюши и пошла домой от­
леживаться, но сегодня это выглядело бы неприлично.
Так я и стояла, скрюченная, у плиты, пока нервный спазм
не прошел.
Между тем я узнавала все новые и новые подробности
своей телевизионной паражизни. Оказывается, спектакль
был снят целиком. Оказывается, снимал один из лучших
операторов, снимал так, как есть, как сам видел, потому
что я, в отличие от звезд, не капризничала и не требова­
ла, чтоб меня подавали. Но что самое странное — время
передачи пришлось на какой-то сериал, а пьесу со мной
включили потому, что очередная серия была технически
неисправна. Вот таким образом получилось, что меня ви­
дел весь город и область. Обо мне же лично было сказа­
но, что я повариха, никогда не имевшая никакого отноше­
ния к театру.
— В суд подам на сволочей! — сказала я Андрюше.
— Поможем...
— Зачем помогать?
— Затем, что подать в суд теперь стоит очень дорого.
Суд... Бывала я на судах. Честно говоря, о подаче в суд
были только слова. Я бы не подала в суд и за бесплатно.
Я остервенело варила щи, но опять-таки ничего не пере­
путала, сварила честно. Потом мой тактичный Андрю­
ша буквально вытолкал меня за дверь, сказав, чтоб при­
шла в себя. Машинистка Верочка согласилась сделать
закуски.
Теперь я уже прятала в метро свое лицо. Шла, низко на­
гнув голову, думая только об одном — как поскорей, без по­
терь, добраться до дому и отдохнуть. Ни у меня, ни у княж­
ны, ни у Сережи, ни тем более у Армена Ивановича не бы­
ло телевизора. Но зато были радиоприемники...
О боже, какими эпитетами была названа моя игра. Как
бойко сочинялись мои биографии! Не пойми я сама, в чем
дело, я бы даже не сообразила, о ком и о чем идет речь.
Лгали кто во что горазд.

426

А потом, как говорится в известной сказке, зазвонил те­
лефон... Звонили все (видимо, Тищенки решили быть
вежливыми с друзьями такой дамы, а потому сообщали
всем подряд мой новый номер). Отключить аппарат? Но
ведь могла позвонить дочь или Сычева. Впрочем, Сыче­
вой я могла позвонить сама, а дочь так и так явится вече­
ром вместе с Сережей (они стали неразлучны), и только
из-за Сережиной чуткости она не останется у него ноче­
вать. Я позвонила Сычевой. Там тоже долго было занято,
но я все-таки прозвонилась.
— Трофимова! — заорала Сычева. — Это был класс!
— Слыхали. Только скажи мне, с кем ты так долго тре­
палась?
— Сама не разберу. Каждая собака, не пробившись к те­
бе, звонит ко мне. И все делают вид, что мы — ты, я и она —
лучшие друзья. Сопли-вопли, воспоминания, узнают твой
телефон и адрес... Мне страшно стало...
— Ты знаешь, мне тоже страшно.
— Может, приехать к тебе? Мой опять на сборах.
— Возьми Персика и приезжай.
— А при чем тут Персик?
— Потом узнаешь. А теперь я выключаю телефон.
Когда явилась Сычева с Персиком, все наше комму­
нальное семейство было в сборе.
— Это то, что мне надо! — жадно, как драгоценность,
схватил Персика Сережа и поволок Сычеву позировать.
— Ну, мать, ты даешь! — сказала Лиза. — Чтоб я смо­
трела телек! А тут глаз было не отвести. Я бы на твоем
месте...
- Что?
— Я выжала бы из этого... Да это же...
— А я вот не выжималка. И плечи, чтоб пихаться,
не отрастила.
— И думаешь, что это хорошо? Что тебе, памятник за
это поставят?
— Лиза, ты вульгарна. Что такого случилось? Я не­
множко поиграла для себя, зритель немножко покайфо­
вал — вот и все. Я не актриса и не желаю ею становиться.
— Ну уж все! Видела бы ты себя со стороны! Теперь
тебя не оставят в покое.

427

Сказала, как каркнула. Раздался длинный звонок. Ког­
да я открыла дверь, увидела мужика с мешком картошки
на плечах. Еще у него была сумка с салом и поллитра.
— Актерка там вы или кто... Как говорится, любовь
приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Моя по­
слала. Все свое, с огорода. Кабанчик наш, чистый. Ну а
поллитру...
Поллитру мы выпили все вместе на кухне, присоеди­
нив к ней НЗ княжны, а также купленную на поправку
бутылку Армена Ивановича. (Армен Иваныч уже выпил,
потрясенный красотой Персика.)
Незадолго до двенадцати мы вежливо выпроводили
моего поклонника. Пожалуй, это был, кроме девочки в ме­
тро, единственный бескорыстный поклонник.
Дальше дело пошло хуже. Замелькали какие-то лица
в коже-замше-джинсе, с непременными «задумками» и про­
чим в том же духе. Я могла выбирать между съемками в Па­
риже и Лас-Вегасе, в Шотландии и Аризоне. Разумеется,
играть попавших в сложное положение королев и принцесс.
Когда я намекнула, что не знаю иностранных языков, не от­
личаюсь породистостью лица, а также немножко перебра­
ла годков, мне были обещаны самые лучшие актрисы для
озвучивания, розовая пленка, через которую будут меня
снимать, чтоб я вдвое омолодилась, и т. д. и т. п. Шустрые
телесериальщики тоже не зевали. Мне предложили сыграть
сразу сто серий. Написаны были пока только две, но и от
этих двух волосы поднялись дыбом. Злая судьба бедной ин­
тернациональной проститутки, с бесконечным раздевани­
ем и переменой клиентов. Я сразу представила себе лицо
мужика с картошкой и пятнадцатилетнюю девочку, торгу­
ющую газетами. Да уж, проблема проституток должна осо­
бенно волновать людей, которые просят подаяния на кусок
хлеба. Остальные предложения были не лучше, но, посколь­
ку телефон оставался выключенным, дозвониться до меня
им стало трудно.
И тогда ожили дверные звонки. Представители так на­
зываемого «нового кино» были либо грязны, либо, на мой
взгляд, слишком экстравагантны и откормлены.
Один из них притащился даже с пленкой, аппаратом
и экраном, чтоб показать мне свой последний фильм.

428

— Это недолго, — сказал он.
А потом пошло-поехало... Полчаса вся наша коммуналь­
ная компания созерцала мужской член представительной
наружности. Дамы расхватали тазики, мужчины кинулись
к раковинам и унитазу.
Мы не дали возможности режиссеру-некрофилу вы­
сказывать свои «задумки».
Зато явился другой некрофил. Он собирался ставить ни
больше и ни меньше как «Ромео и Джульетту». Правда, он
решил немножко «подправить» Шекспира, а потому Ро­
мео и Джульетта совокуплялись у него уже после смерти,
мертвые.
Были и не некрофилы, но все они хотели что-то подпра­
вить: то у Льва Толстого, то у Пушкина, то у Чехова.
— Сами понимаете, какие сейчас времена! — в оправ­
дание говорили они. — Все хотят свежатинки...
Лев Толстой — свежатинка! Ну и каннибализм.
На самом деле я очень люблю успех. Я была на седьмом
небе от счастья, когда моя диссертация прошла на «ура»,
я радовалась каждому удачному опыту, отнюдь не прене­
брегая похвалами тех, чье мнение уважала, мне безмерно
льстили хвалебные рецензии в научных журналах, я кай­
фовала, видя свое имя, набранное типографским спосо­
бом. Нет, это было не только честолюбие, боюсь, тщесла­
вие присутствовало тоже...
Однако теперешняя известность мне не нравилась,
в ней было что-то от известности Остапа Бендера, кото­
рого переехала пролетка.
А меня переехали.
Почему? Да потому, что я получила не свое, не по за­
слугам, а это — чревато.
Однажды утром прозвенел первый звоночек. Из по­
следних известий по радио я узнала, что из жизни ушла
заслуженная артистка Нина К. Ушла добровольно. Слу­
шателям предлагалось собрать деньги на ее похороны, по­
тому что у дочки-студентки денег, разумеется, не было.
Нина, Ниночка — прима нашего драмкружка, красави­
ца, умница, светлая и благородная — осмелилась на такое
насилие над собой и человеческой природой. Сколько
у нее было поклонников, как ее любили зрители и друзья!

429

Но сегодня для нее не нашлось места. Ее переехали.
Второй удар был из той же серии. Еще один актер, уже
народный, ушел — опять-таки добровольно, после того
как его вычистили из театра.
Для него сегодня не нашлось места. Его переехали.
Третий, блистательная кинозвезда, герой многих поко­
лений зрителей, от наших бабушек до наших детей, умер,
зарабатывая на хлеб и «Беломор» в бригаде шабашников.
Он оказался не нужен.
Так какая же сволочь, именуемая судьбой, решила за­
менить их мною? Почему опять какие-то люди, предста­
вители каких-то партий и грязных тусовок в мутной во­
дичке, опять, забыв о былом опыте, начали устраивать эти
гнусные рокировки, отправляя на панель ученых и мас­
теров своего дела, а на их место выпихивая «свежатинку»,
для приличия называя ее новым Львом Толстым, Бехте­
ревым или просто Деловым Человеком?
Какой сукой я должна была быть, чтоб радоваться то­
му, что Нина освободила мне свое место! Не нужен мне
этот театр, я ненавижу такой театр — без Нины, без тех,
кто ушел из него по своей воле, кто умер от тоски, кто
спился, растворился в массе люмпенов. Отдайте мне мой
микроскоп!!! Но мне ничего не вернули: свято место пус­
то не бывает, а потому кто-то, кто сумел переждать, про­
бить, пролезть, занял мое место. Наша лаборатория возоб­
новила работу. Но без меня. Ее возглавил публично рас­
каявшійся стукач с двадцатилетним стажем, а я почему-то
не люблю стукачей. А просить что-то у человека, на кото­
рого тебе и смотреть-то стыдно — ему не стыдно, а мне
стыдно, — я не могла.
Милое дело — быть поварихой. Хорошая работенка,
не стыдная, но и тут начались события.
Андрюшина лавочка набирала силу. Не буду вдаваться
в подробности, но мы как бы лечили. Задумано было вро­
де бы прилично: диагностика, лечение от бесплодия, про­
гнозирование потомства и все такое прочее. Люди у нас по­
началу были культурные, а потому чудес не обещали. Ре­
бята под залог квартир купили кое-какую аппаратуру,
арендовали помещение и в итоге кое-как сводили концы
с концами. В общем, честное имя у нашей конторы образо­

430

валось. Разумеется, мы не снимали сглаза и порчи, не гада­
ли на картах Таро и не объявляли себя белыми магами.
Миллионов мы не хапали, но дела шли.
И вот тут появилась Лида. Очень быстро почти все по­
чувствовали, что и к нам оно привалило, «младое, незнако­
мое». Женщины поняли это почти сразу и очень скоро ста­
ли называть Лиду за глаза «Учкудук-три колодца». Я пони­
маю, что такие перлы воинствующего невежества и хамства
выдает миру не только Учкудук, но уж больно смешно зву­
чала эта кличка.
К нам в Питер Лида попала в свое время по спортивной
линии, она была регбисткой. Я ничего не имею против рег­
би, но женщина-регбистка почему-то меня настораживает.
Из мирных профессий Лида освоила массаж, вполне достой­
ное занятие. Но как ни мяла, ни лупила, ни щипала наша Ли­
душка клиентов, у нее почему-то всегда оставалось еще очень
много сил. Я бы сказала, слишком много. Что же касается
ума... А не лишнее ли это — ум? Я уже давно заметила, что ду­
мающие и рефлексирующие проигрывают гораздо чаще, чем
выигрывают. Конечно, по большому счету это не так, но по
большому счету нас будут суд ить не здесь и не сейчас.
Собой Лида была на удивление нехороша. Лицо? Да
уж и не знаю, видела ли я когда по-настоящему ее лицо —
так, штукатурка. Фигура? Как вы понимаете, регби не
гимнастика. Ножонки кривоваты, руки — ниже колен,
спина — колесом. Правда, поначалу она пленила нас изу­
мительным, каким-то хрустально-звенящим голоском
и постоянной широкой улыбкой на своем наштукатурен­
ном личике.
Была ли она хорошей массажисткой? Этого мы не
узнаем никогда, как никогда не узнаем вообще правды
о Лиде. Она была патологической лгуньей, умеющей лгать.
Настоящая профи, ничего не скажешь. И еще самое, по­
жалуй, главное в ней — это сгусток энергии. Ни Лидина
неказистость, ни невежество не останавливали наших
мальчиков в нежных чувствах, потому что никакое мужеподобие не могло заставить их не чувствовать густопсо­
вого запаха самки, исходящего от Лиды. Но она была из
теперешних, новеньких, а потому любовь не играла в ее
жизни особой роли. Она хотела замуж, но любви в этом

431

ее желании не присутствовало. Ей надо было пристроить­
ся — и пристроиться, как она сама говорила, «не кисло».
Лида Выбрала Андрюшу. Выбрала не потому, что он был
похож на владельца златых гор, а потому, наверное, что
оказалась достаточно прозорливой и углядела в нем, так
сказать, возможность к росту. Разумеется, совсем не в моем
понимании, а в ее, Лидином.
Со мной она поначалу очень дружила, потому что виде­
ла Андрюшино отношение ко мне, ей было важно, чтоб я
бросила свой белый шар в ее пользу. Анюта, наш психоте­
рапевт, почему-то сразу невзлюбила Лиду, пыталась мне
что-то объяснить, но по причине излишней интеллигент­
ности ходила все вокруг да около, так что я осталась при
своих симпатиях. Скажу больше — я работала на Лиду, как
какая-нибудь сваха, пока Андрюша не был взят за жабры.
Как только это случилось, почему-то уволилась Анюта, по­
том ушла классная лаборантка Зиночка, потом... Потом
стали появляться другие люди, такие же «младые, незна­
комые». За своими личными делами я последней узнала
про громкую рекламу, появляющуюся все чаще в газетах,
где наша контора предлагала желающим абсолютное здо­
ровье и мешок с долларами в придачу. Оказывается, мы
можем лечить по фотографии, избавлять от рака по обрез­
кам ногтей и прочее в том же духе.
И вот тогда я решила наконец поговорить с Андреем.
— Анна Андреевна, — не глядя мне в глаза, забубнил
он, — времена тяжелые, люди хватаются за все. Они ду­
мают, что у них рак, а на самом деле они так угнетены мо­
рально, что могут умереть только от этого. Вы же сами го­
ворили, помните?
— Но тогда при чем тут такие большие деньги? У угне­
тенных духом сейчас нет денег!
— На это — найдут.
— Андрей, ты же ученый...
— Оставьте это. Здесь никому не нужны ученые...
Вот и весь разговор. После него я почувствовала себя
уже вконец раздавленной, потому что должна была уйти
из этой лавочки. Но куда?
О, я-пыталась. Являлась по всем объявлениям и звони­
ла по всем телефонам.

432

— Я звоню насчет работы...
— Профессия?
— Кандидат наук.
— Нам нужен дворник...
— Но я могу и дворником...
— Знаем мы, как вы можете. Уже трех выгнали, бол­
тунов.
— Я тут прочла в газете, что в ваш журнал нужен ре­
дактор...
— Стаж?
— Но я биохимик и выпускала свои книги, знакома
с работой...
— У нас после филфака отбою нет.
— Но это же не художественная литература...
— Нам лучше знать, что нам надо...
С продажей французской косметики и лекарств для по­
худения романа у меня и не могло получиться. В конце кон­
цов оставалось закрыть глаза на все свои принципы и про­
должать деятельность у Андрея.
О, как услужлива наша совесть! Как все-таки удавалось
мне уговаривать себя, что я не участвую в обмане, что я все­
го-навсего повариха. Я приходила, готовила обед и уходи­
ла, не оставаясь ни на какие междусобойчики. Я сделала
вид, что напрочь забыла о своей былой профессии, и ни­
когда больше никому не давала советов даже в тех случа­
ях, когда могла их дать. А ведь могла. Андрей не солгал,
когда напомнил мне мои же слова о людях, которые боль­
ны временем, о тех, кому мы действительно могли помочь.
Та же психотерапевт Анюта очень часто обращалась ко мне
за советом по поводу некоторых случаев и даже принима­
ла эти советы, потому что знала главный принцип медици­
ны — лечить не болезнь, а больного. И Андрей знал об этом
и ценил меня. Нет, я не могу сказать, что он отторг меня от
деятельности такого рода. Случилось наоборот — я отошла
сама, отошла потому, что мое место при нем заняла Лида.
И ревность ее проявлялась ужасно, потому что это была не
ревность любящей женщины, это была социальная рев­
ность, социальная ненависть.
Лида уже процветала, она уже сменила учкудукскую шту­
катурку на парижскую, она уже мела асфальт нутриевой

433

шубой, она уже прокатилась на Канары, но почему-то ей
этого казалось мало. Один дьявол знает, как ненасытны бы­
вают женщины, простым смертным этого не понять. Не по­
няла и я. Хотя, когда пришел этот так называемый мой те­
леуспех, я испугалась не напрасно. Только вот в свои расче­
ты не включила Лиду...
Как-то в метро я купила некую книжонку, чуть ли не из­
данную Академией наук. Ну, знаете, такую, для широкого
читателя. Фамилия автора мне ничего не сказала, но стои­
ло начать читать... Автор, называющий себя генетиком, все­
рьез утверждал, что черная и желтая расы между собой не
скрещиваются. Жив, курилка! Из Воронова переназвался
Голубевым и выпустил-таки свой научный труд, с которым
лет сто обивал пороги всех научных и просветительных за­
ведений. Кто только в свое время не побывал его оппонен­
том! Кстати, я тоже сподобилась. Вообще-то, в культурной
стране за такие вещи судят, но в мутной водичке сегодняш­
него дня прокатило и это.
Можете представить, с каким воплем я ворвалась к Ан­
дрею, потрясая этой мерзостью. Разумеется, Лидочка на­
ходилась при нем: она все меньше массажировала, а если
и массажировала, то Андрюшины мозги.
— Да-да, — как-то вяло разделял Андрей мои эмо­
ции, — да уж чем бы дитя... Там же написано, что он вы­
пустил это на свои деньги... Пусть уж...
— Какие у него деньги! Он себе только на водку и мог
заработать! Его жена всю жизнь содержала. Андрюша, на­
до что-то делать! Это же расизм! Фашизм! Ты что, нюх
потерял?
И тут вдруг прозвучал отнюдь не хрустально-звонкий,
как обычно, голосок Лидочки:
— Он действительно потерял нюх, я ему давно это го­
ворю. Он считает, что кухарки могут лезть в актрисы, а те­
перь еще и в ученые...
Сказать, что я остолбенела? Слабо сказано. Впала
в ярость? Нет, на это у меня тоже не было сил. Заплакала?
Нет. Слезы давно кончились.
Посмотреть на Андрея я не могла. Мне было стыдно.
Думаю, что самый беспристрастный свидетель, взглянув
на меня, поверил бы в любую мою вину.

434

ЖИТЬ СТЫДНО! СТЫДНО! СТЫДНО!
Что-то мямлил Андрей, что-то кричала Лидочка
о калькуляции и сворованном мной мясе, о голодранках,
которые всюду вотрутся, везде пристроятся, везде что-то
присвоят, отнимут у сирот из Учкудука.
Не помню, куда я пошла после этого. Но не домой. Слиш­
ком любила я свою новую семью, мне было кого любить, ко­
го щадить. Потому же я не пошла и к друзьям. Я почувство­
вала себя больной кошкой, для которой, подраненной, самое
главное — уползти в любую нору.
Кажется, сначала я оказалась в какой-то бомжеской
распивочной, где в нормальном состоянии не прикосну­
лась бы даже к стойке. Какая-то разбитная трактирщица
дала мне пластмассовый стаканчик и сказала:
— Для нормальных берегу...
И тут я почувствовала у себя на щеке теплую влагу.
Она затащила меня за стойку и стала что-то говорить.
О том, что это не конец, что в жизни все бывает, что хо­
дил к ней сюда один человек, который вот тоже... А по­
том умер. А теперь его книга — одна книга! — стоит сто
тысяч.
— Будущее все равно за нами! — сказала тетка.
— Только будущее будет, когда нас не будет... — от­
ветила я.
— Откуда ты это знаешь?
А действительно, откуда я это знаю?
Ушла я чуть успокоенная, ну хотя бы потому, что уда­
лось выдавить из себя две эти теплые слезины и услы­
шать простые слова: «Будущее все равно за нами...»
Домой я явилась в третьем часу ночи, чтоб уж точно
моя семья к тому времени спала. Завтра, завтра... Я собе­
русь с силами завтра, я выйду к ним такой, как всегда...
И все-таки одна девочка достала меня. Она ждала на
лестничной площадке.
— Это вы? — обратила девочка ко мне свое заплакан­
ное лицо.
— А кто вам нужен?
— Ну, разумеется, это вы. — Она навзрыд заплакала.
— Что вы хотите от меня?
— Джульетту. Отдайте мне Джульетту.

435

Я решила, что дело идет о потерянной собаке, потому
участливо спросила, где потерялась Джульетта и какой
она породы. Недоумевающий взгляд был мне ответом.
— Я говорю про кино. Вы взяли мою роль.
— Ничего подобного я не делала. И не гожусь в Джу­
льетты хотя бы потому, что мне сорок восемь лет.
— Ну, в кино все можно... И Джо говорил, что вы со­
гласились, то есть что вы почти согласились.
— Ни под каким видом. А если хотите знать, то и вам
не советую путаться с вашим Джо.
— Но сейчас такое время...
— Все на продажу, да? А вдруг есть душа, а вдруг есть
дьявол, способный ее купить?
Из робкой и плачущей девица вдруг превратилась в аг­
рессивную мегеру, лицо ее выгнулось, ощерилось от зло­
бы, ну точь-в-точь попавшая в западню крыса. Наверное,
это и было лицо теперешней Джульетты. Укусит такая —
и гепатит обеспечен.
— Старая дура, твое время прошло! — крикнула
девица.
Я отшвырнула ее и нажала на кнопку ночного звонка.
Дверь мне открыла бутылочная бабушка, Настасья
Ивановна. Я машинально поблагодарила, но бабушка рас­
таяла в воздухе. Зато не растаяли те, кто каким-то обра­
зом проникли в мою квартиру.
Это была женщина под шестьдесят, с когда-то красивым,
но потасканным теперь лицом алкоголички. И сейчас она
была нетрезва. Рядом с ней толокся молодой человек с уг­
рюмым лицом, не очень дальнего ума. Наверное, он был хо­
рош собой, но угрюмость и какая-то дремучесть не вызы­
вали симпатии. Несмотря на высокий рост и ширину плеч,
он производил впечатление скопца или какого-нибудь ре­
лигиозного фанатика. Когда я вижу такие лица, мне поче­
му-то думается, что у этих мужчин была очень дурная мать.
Впрочем, это тут же и подтвердилось.
— Мы с сыном пришли поговорить с вами по делу, —
почти высокомерно сказала женщина.
Что мне оставалось? Я пригласила их в комнату.
— Ох, какая красота! — оценила мою обстановку жен­
щина. — Гриша, посмотри, какая красота...

436

— Вижу, — буркнул молодой человек, но в глазах его
не отразилось ничего, кроме какой-то, я бы сказала, педе­
растической брезгливости. Дескать: тьфу, тьфу, тьфу, ба­
бой воняет.
— Что вы от меня хотите? — тоже довольно высокомер­
но спросила я, потому что эта парочка мне не нравилась.
Я надеялась, что женщина обидится. Но оказалось, что она
из тех, кто либо груб и высокомерен, либо подобострастен.
— Понимаете, я в восторге от вас... А Себякин хочет,
чтоб вы играли Федру.
— Какой Себякин? Какую Федру?
— Как, вы не знаете Себякина?
— Нет, я не знаю Себякина. А «Федр» есть несколько.
Я знаю три.
— Ах, какая разница! Главное, Гриша типичный этот...
ну как его...
— Ипполит? Это вы хотели сказать?
— Да. Я сама актриса и знаю. Вы-то не актриса, и от­
куда вам...
— Как ваша фамилия?
Она назвалась, но я со злорадством призналась, что та­
кой актрисы не знаю.
— Гриша, выйди! — приказала мать.
Дуболом Гриша послушно ушел в коридор.
— Понимаете, с тех пор как Гриша увидел вас... Он не
спит ночами, он ворочается, он плачет. Он... Ах, мой маль­
чик вас полюбил. — И женщина неожиданно упала на ко­
лени и обняла мои ноги.
Жуткие воспоминания будто хлестнули меня по серд­
цу. Оттолкнуть женщину ногой я не могла — все-таки для
этого нужно обладать другим характером.
— А почему вы думаете, что Гриша — Ипполит?
— Ну, он так любит природу, животных... Он может
месяцами жить в лесу...
Однако странно для актера. Обычно любители приро­
ды и животных не идут в этот поганый, суетный театраль­
ный мир. Особенно в теперешний. Раньше — другое дело.
— Зачем же он стал актером?
— Мы — потомственные актеры, — прорыдала женщина,
по-прежнему обнимая мои ноги, — но он актер хорошей

437

роли. Этот... Иннокентий — его мечта. Он так похож на
него в жизни...
— А при чем тут жизнь?
— Ну, знаете ли вы... Я все-таки актриса...
— Вижу. И очень плохая. Особенно в жизни.
— Нет, вы меня не поняли. Я ведь ради сына. Он такой
чистый, такой... ну вылитый этот... как его... забыла от вол­
нения.
— А почему вы думаете, что этот... которого вы забы­
ли, такой уж чистый?
— Ну, его разлагала старая мачеха...
— Старая? В пьесе этого нет. И потом, насколько я знаю
жизнь, без повода никто ни в кого не влюбляется. Я лично
на стороне Федры. И думаю, что этот... которого вы забы­
ли, дал повод. Из женоненавистничества, из своей так на­
зываемой чистоты. И вообще, он не любил животных,
а убивал их. Вы что-то спутали.
— Так вы не хотите понять меня? — Она поднялась
с колен. — Но я — мать! Мать! — И заколотила себя кула­
ком в грудь.
Боже, до чего повторяется жизнь! Двенадцать лет назад
я клюнула на такие материнские откровения, на подлое
сводничество. Потом еле кости собрала. Но очень хорошо,
что это было, потому что в том возрасте я еще могла собрать
кости. С подругами случалось это позже. Дуры даже замуж
за этих щенков выходили, а потом оставались, униженные,
духовно и материально ограбленные, выпихнутые в комму­
налки. Тот мальчик, которого подложила мне та мамаша,
недавно покончил с собой. И я никогда не узнаю, был ли он
такой же жертвой, как и я, либо продумал все вместе с ма­
машей. Той мамаше нужна была защита диссертации, а я
тогда пользовалась некоторым влиянием на кафедре. Этой
нужна роль для сына. Опять же — надежда на славу и день­
ги. Раньше мамаши торговали дочерьми, теперь — сыновь­
ями. Матриархат. О боже!
— Идите прочь! — сквозь зубы сказала я.
— Что? Это вы — мне? Мне??? Такая уродина —
и мне?
— Прочь отсюда!
— И не подумаю.

438

Ну не драться же мне с ней было. Тут в комнату влетел
насмерть перепуганный Гриша:
— Там какие-то люди... Они дерутся, щипаются...
— Так это что — коммуналка? — с презрением спроси­
ла мамаша.
— Нет. Это мои слуги, — ответила я.
И тут дверь опять распахнулась!
То, что я увидела, почему-то меня не потрясло. Нет, это
не была княжна, не был Армен Иванович или Сережа. Это
были все тени, населяющие нашу квартиру.
— Травить меня слугами! — заорала женщина, изгото­
вившись к обороне. — Да весь город будет знать, кто ты
такая, дрянь!
Эта женщина походила на затравленную гадюку. У нее
был один такой характерный жест, от которого мне дела­
лось худо. Она постоянно выстреливала длинным, тонким,
каким-то сизым языком, как это делают пресмыкающие­
ся. Сейчас она все повторяла и повторяла это отвратитель­
ное движение языком, оно было порнографически-непристойным и каким-то опасным. Такое чувство, что она во­
обще произошла от змеи и вот-вот станет ею у нас на
глазах.
— Тьфу, тошнит! — сказала бутылочная бабушка
и плюнула на женщину.
Женщина не превратилась в змею, нет. Она преврати­
лась в бутылку. Но зато на бутылке была написанная от
руки наклейка «Яд».
Молодой человек замахнулся на старуху, но она плю­
нула и на него, а на пол упал скукоженный, дохлый, увяд­
ший цветок нарцисса.
Я понимала, что что-то резко изменилось, что сегодня
должно случиться что-то еще, окончательное.
Первой заговорила старуха.
— Ты готовься, — сказала она, — и скажи там... Скажи,
что мы устали. Тебе поверят.
— Кто —поверит?
— Узнаешь. Сегодня. И молись там за нас. Тебе по­
верят.
— Скажи, что я погубила Шуру и себя, — сказала Зи­
на. — Скажи, что я этого не хотела. Я хотела спасти Толика.

439

— Скажи, что я погубила Зину и себя, — прибавила Шу­
ра. — И еще... Если можно... Помолись за Колю. Его увели,
после того как он вместе с другими безногими пошел про­
сить пенсии и работы. Их было много. Тут рядом, на пло­
щади, они собрались все. На колесиках. Площадь была чер­
на от них, а грохот их тележек... Я не знаю, где он погиб. Дай
бог, чтоб они убили его. Но он был гордый. Он мог... и сам.
— Скажи там...
— Скажи, что я не хотел, чтоб меня так воспитыва­
ли, — вцепился в меня коммунист, — я из поповичей, по­
тому должен был во что-то верить...
Хрен я тебе скажу, подумала я.
— А мой жених погиб в сорок втором, — сказала зави­
стливая Клава из распивочной.
— Еще скажи...
Я запоминала то, что говорил каждый, а они по мере за­
поминания таяли, таяли, растворялись, тихо уходили.

...И вот я сижу за секретером княжны и дописываю то, что
уже со мной случилось, совершенно не зная, что еще должно
случиться. Я не собираюсь покончить с собой, у меня нет для
этого причин. Да хоть бы и были. Я смотрю на себя в зерка­
ло: лицо мое умиротворенно и молодо. Я отнюдь не уроди­
на, как только что сказала мне змеиная ядовитая дама.
Я полна надежд что у меня все в порядке с Лизой, с друзьями,
я еще найду работу и свой кусок хлеба. Я больше не злюсь
даже на время, потому что моей тезке приходилось и поту­
же. Но что, что должно случиться со мной? Пойти к княж­
не, к Сереже? И как я доживу до куска хлеба, заработанно­
го своей работой, той, которую люблю?

Эпилог
УШЛА...

Рассматривая портрет с котом, Он говорил:
— Вот видишь, ты уже достиг... сегодняшняя наша
встреча — последняя. У тебя всегда был талант, а теперь
я могу ручаться за твой вкус. Ты выживешь. Но только

440

помни — не торгуйся. Впрочем, купцом ты не станешь.
Иначе погубишь себя... и меня. Твоя невеста — хорошая
девочка, но не умиляйся ее молодости. Помни достоинст­
во своего возраста, иначе можешь потерять и ее, и себя.
Давай тем, кто не просит. Помни, что многим сейчас при­
ходится туго. Вот, пожалуй, и все...
— Вы уходите? Уже? — в отчаянии закричал я.
— Ишь ты! Так за здорово живешь ты от меня не изба­
вишься... Позови эту женщину. Я хочу кое-что ей предложить.
— Княжну?
— Зачем? Княжна все знает сама. Ей рано менять
жизнь.
— Вы хотите сказать — поздно?
— Нет. Рано. Позови ту, другую...
— Анну Андреевну?
- Да.
— Но она, наверное, спит?
— Нет, она не спит. Я думаю, она подбивает бабки.
Вернее, уже подбила. Ей пора.
Я, шатаясь, вышел в коридор и дошел до двери Анны Ан­
дреевны. Внизу светилась щель цвета. Она не спала. Я по­
стучал. Она откликнулась. Я вошел.
Она сидела за бюро и что-то писала. Вернее, уже не пи­
сала, а задумчиво грызла кончик авторучки.
— Как хорошо, что ты пришел, — сказала она. — Я бо­
ялась, что ты уже спишь.
— Вас зовет он, — сказал я.
— Кто «он»?
— Художник. Он, видимо, хочет проститься с вами.
Со мной он уже простился...
— Вот оно что... — не удивилась она и с готовностью
пошла за мной.
Художник застенчиво улыбнулся ей с портрета. Я гля­
нул на нее — ее улыбка была отражением его улыбки. Они
оба выглядели сейчас лет на восемнадцать, не больше. Ан­
на Андреевна стала очень похожа на Лизу, только чем-то
милее и беззащитнее. Он оказался просто красавцем — без
мешков под глазами, без щетины и седины.
— Мы с вами где-то встречались, — хрипло от волне­
ния сказал он.

441

— Да, мне тоже так кажется.
— У меня мало времени, — сказал он, — а потому не
считайте меня нахалом, если я вам кое-что скажу.
Не будете?
— Нет, вы не нахал, — убежденно сказала она.
— Я всю жизнь... Всю жизнь... Я искал тебя всю
жизнь...
— Мне уйти? — спросил я.
— Ах нет, ты не мешаешь! — отмахнулась она.
— Я думал о тебе, как только увидел тебя. Может быть,
и видел тебя во сне, но ведь это не имеет значения?
— Абсолютно не имеет, — ответила она.
— Что ты любишь больше всего на свете? — спросил он.
— Я не могу так сразу. Я любила свою работу, но сейчас
об этом надо забыть. Я люблю свою дочь, но она должна
уйти. Я дала ей все, что могла, но не хочу, чтоб из чувства
противоречия она мне перечила. Она скорее поймет меня,
если я отойду. Я люблю театр, но теперь его нет. Я любила
своего учителя и своих учеников. Я любила мужчин.
Но все они ушли.
— А что ты представляешь себе как покой?
— Я? Покой? О, я поняла. Я люблю лес. Я люблю со­
бирать грибы и ягоды. Я люблю карельские скалы, Бал­
тийское побережье.
— Если б тебя позвали с собой... туда?
— Смотря кто. Я стара, чтоб кто-то позвал меня куда-то.
— Ты так думаешь?
— Да! — с вызовом сказала она. — Я так думаю. И это
самое ужасное. Я считаю себя молодой и красивой. По­
нимаешь, какая это трагедия? Старое тело, дряхлая уста­
лость — и молодая душа. Все в мире комедии написаны
об этом. Мужчинам это дозволено. Но над женщинами
смеются... Ох как смеются. Такие женщины становятся
игрушками молодых сутенеров. Сегодня я устояла перед
таким, но завтра...
— Ты не любишь молодость?
— Я люблю молодость. А потому я ей уступаю.
— Должен сказать тебе, что для меня ты молода. И я
тоже люблю молодость.
— А сколько тебе?

442

— Мне осталось столько, сколько было, когда я ушел.
А это значит, что мы с тобой ровесники.
— Это хорошо... — задумчиво сказала она.
— Мне впервые захотелось позвать кого-то с собой. Уч­
ти, я знаю, что там хорошо. Что там будет все, что мы заслу­
жили... Иначе я бы не осмелился обречь на ад такую, как ты.
— Так ты... зовешь меня.
— Да. Я зову тебя.
— Дай мне руку.
Он протянул ей руку из портрета. И я вдруг увидел на
их лицах такую любовную страсть и муку, такой ужас
и восторг, что невольно отвернулся.
В комнате стало тихо. Я повернулся к ним. Передо мной
был пустой мольберт. Анны Андреевны в комнате не было.
Я заорал, бросился к княжне и Армену Ивановичу. Я, за­
хлебываясь, рассказал им то, что увидел. Но этих стариков
смутить было невозможно.
— Я всегда говорила, что ей нужен достойный мужчи­
на, — сказала княжна. — Насколько я знаю его, он ей как раз
пара. Я ей просто завидую. Белой завистью, хи-хи!!! Прав­
да ведь, Армен Иваныч?
— Абсолютно с вами согласен.
Потом... Что было потом... Мы с Лизой прочли замет­
ки Анны Андреевны. Думаю, мы оба поняли ее. Со време­
нем Лиза все больше и больше походила на мать. Княж­
на полюбила ее как родную.
Княжна... Она начала интенсивно молодеть, а потом
вдруг вышла замуж. Нет, нет, не за Армена Ивановича Она
предпочитала держать его в поклонниках. Ни власти,
ни милиция исчезновением Анны Андреевны не интересо­
вались. Что им до отдельного человека? Мы с Лизой ка­
ким-то чудом поменяли ее мафиозную комнату на комна­
ту Анны Андреевны. Вернее, это сделала княжна. Как — не
знаю. Но ведь мафиози способны на все, а княжна умела
говорить со всеми.
Да... вот еще что... Самое главное. Куда-то напрочь ис­
чезли все тени и призраки нашей квартиры. И днем и но­
чью все комнаты стали одинаковы. Ничего не менялось.
Никто не являлся и не исчезал. И вообще, не считая ман­
сарды, у нас осталось только четыре комнаты. Четвертую,

443

пустующую, заняла Сычева с Персиком. Ее сынок женил­
ся, а невестка... Но не надо о страшном.
По ночам я захожу в мастерскую и смотрю на мольберт
с пустым холстом (на ночь я ставлю пустой холст), но ни
знака, ни мазка, ни хотя бы безмолвного ощущения чье­
го-то присутствия.
Пустой холст будто говорит: работай сам и ты спасешь­
ся. Работай, и ты спасешь других. Работай, потому что да­
же сам Бог был творцом и нет на свете выше призвания.

Я возвращался ночной электричкой, не понимая, поче­
му так переполнен вагон, пока не услышал от кого-то, что
завтра понедельник и надо на работу. Именно этой элек­
тричкой должны были бы возвращаться мои грибники,
если б что-то на этом свете повторялось. Но прошло...
сколько же лет прошло? И за сколько лет нужно считать
один сегодняшний день?
Вагон был освещен слабо, и потому я ничего не буду
утверждать, но кто захочет — поверит.
По темному лесу, по темному полю, мимо гор и дол, ми­
мо маленьких станций и больших поселков летели мы, как
тени. Были ли это мы, были ли это тени, но я явственно ви­
дел вытянувшегося в струнку Деда Мороза, а на плечах его
спали с одной стороны Мальвина, а с другой — Доктор. Бле­
стели во тьме глазами, тихо беседуя, Гоша со своей Ната­
шей. Хиппи учил играть на гитаре Мальчика Без Мамы.
Шофер с Физиком дружески выпивали, а Анна... Да вот же
она, Анна! О чем она рассказывает Лукавой с подругой?
Что значит ее присутствие здесь? Ведь она же ушла, ушла!!!
— Анна! — как в дурном сне, закричал я.
Но не было здесь Анны, как не было никого из тех, ко­
го я узнал тогда и с кем прожил мысленно два самых зим­
них, самых одиноких года своей жизни. Но нет, ведь я
был с ними, а значит, не так уж и одинок.
Сегодня люди были другие, но это вовсе не значит, что
их не за что любить и не в чем им сочувствовать. Уж сов­
сем чуждые и чужие не попрутся по поздней осени в лес.
Тем более не в грибной год.
А год опять был не грибным.

СОДЕРЖАНИЕ

ГРИБНИКИ РАССКАЗЫВАЮТ .........................................

5

ГРИБНИКИ ПИШУТ ............................................................... 197
ГРИБНИКИ УХОДЯТ............................................................... 327

Литературно-художественное издание

Алла Драбкина

РУССКИЕ ГРИБНИКИ

Ответственный редактор Антонина Балакина
Художественный редактор Егор Саламашенко
Технический редактор Любовь Никитина
Корректоры Ирина Ермолова, Людмила Комарова
Верстка Максима Залиева

Подписано в печать 21.09.2004.
Формат издания 84Х108142- Печать высокая.
Усл. печ. л. 23,52. Тираж 4000 экз.
Заказ № 554.

Издательство «Амфора».
Торгово-издательский дом «Амфора».
197342, Санкт-Петербург, наб. Черной речки, д. 15, литера А.
E-mail: amphora@mail.ru

Отпечатано с диапозитивов
в ФГУП «Печатный двор» им. А. М. Горького
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.

издательство

амфора

Издательство «Амфора» в сети Интернет

http ://www.amphora.ru

•
Новинки

Новости
Полный каталог книг
•
Отрывки из неопубликованных романов

Эксклюзивные интервью
с авторами «Амфоры»
Информация для молодых писателей
•
Удобная система поиска

Возможность интерактивного заказа книг
для оптовых покупателей

Издательство «Амфора» on-line
24 часа в сутки!

По вопросам поставок
обращайтесь:
ЗАО Торговый дом «Амфора»
115407, Москва,
ул. Судостроительная, д. 26, корп. 1
(рядом с метро «Коломенская»)
Тел.: (095) 116-68-06
Тел./факс: (095) 116-77-49
E-mail: amphoratd@bk.ru

ЗАО Торгово-издательский дом «Амфора»
197342, Санкт-Петербург,
наб. Черной речки, д. 15, литера А
Тел./факс: (812) 331-16-96,331-16-97
E-mail: amphora_torg@mail.ru