ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ

ВЫПУСК XII

STPQMATEIS

СБОРНИК СТАТЕЙ В ЧЕСТЬ

АЗЫ АЛИБЕКОВНЫ ТАХО-ГОДИ

ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКОВСКОГО
УНИВЕРСИТЕТА

siajsisjaisfaisEiSjajss^isi^isisEisisEiEL’Eisnsisis
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ

Выпуск ХП
STPQMATEI2

ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
ВЫПУСК XII

СБОРНИК СТАТЕЙ В ЧЕСТЬ

АЗЫ АЛИБЕКОВНЫ ТАХО-ГОДИ

ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

2002
УДК 82.0/89

ББК 83.3(0)3

В 74

К 250-летию Московского университета

Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
филологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

Редакционная коллегия:

А. А. Тахо-Годи (председатель),

И. М. Нахов (зам. председателя), Я. Л. Забудская (ученый секретарь),
Н. П. Гринцер, А. Л. Доброхотов, А. А. Россиус, В. И. Кузищин,
А. Е. Кузнецов, М. Н. Славятинская, И. С. Чнчуров, Д. А. Яламас

Рецензенты:

А. И. Солопов, проф. Ю. Ф. Шульц, проф. С. И. Кормилов

Редакторы выпуска:
И. М. Нахов, В. П. Завьялова

Подготовка текстов к печати:

Я. Л. Забудская, А. Ф. Калинина, Д. О. Торшилов, В. В. Файер

Библиографический указатель:

Е. А. Тахо-Годи

Указатель имен и источников:
А. Е. Кузнецов, Д В. Куртов

в 74 Вопросы классической филологии. Вып. XII.
LTPQMATEIL = Тексты: Сборник статей в честь
Азы Алибековны Тахо-Годи. — М.: Изд-во МГУ,
2002. - ХШ+[1]+465+[1] с.

ISBN 5-211-04758-3

УДК 82.0/89

ББК 83.3(0)3

ISBN 5-211-04758-3	© Коллектив авторов, 2002

© Филологический факультет МГУ
им. М. В. Ломоносова, 2002
СОДЕРЖАНИЕ

TABVLA OPVSCVLORVM QVAE HOC VOLVMINE
CONTINENTVR

ОТ РЕДАКЦИОННОГО СОВЕТА	xi

I.	Античная литература и мифология

Исай Михайлович НАХОВ

Мой Гомер. Субъективные заметки об «объек-
тивности» гомеровского эпоса, sive Esaiae Na-
chov Michaelis f. De Homero adnotationes quan-
tumque Homeri carmina ad poetae ipsius naturam ac
mentem non ad res narratas referenda sint	3

Ирина Игоревна Ковалева

О статусе «Теогонии» Гесиода, sive Irenes Ko-
valeva Inguari f. Notae de Hesiodi Theogoniae
condicione et loco	39

Тамара Федоровна ТЕПЕРИК

Онейротопика как элемент жанровой поэтики (на
материале «Энецды» Вергилия), sive Tamara
Teperic Theodori f. auctore Quaenam ratio ad
poeticam artem spectans in insomniis a Vergilio in
Aeneide narratis inveniri possit quaeritur	51

Анна Феликсовна МИХАЙЛОВА

Судьба в структуре трагедии Софокла «Царь Эдип»
sive Anna Michajlova Felicis f. auctore Visfati
ad Sophoclis Oedipodis Regis dispositionem a poeta
adhibiti explicata	64

Елена Васильевна ФЕДОРОВА

Хор в трагедии Эврипида «Финикиянки», sive Не-
lenae Fedorova Basilii f. De Euripidis Phoe-
nissarum choro cogitationes	75
Яна Леонидовна Забудская

Элементы гимнической структуры в хоровых пес-

нях греческой трагедии, sive Ioann а е Zabud-

skaja Leonidae f. Considerationes de elementis
dispositionis hymnicae in tragicorum chororum canti-
cis condendis	80

Валентина Петровна Завьялова

К вопросу об интерпретации традиционной ми-
фологии в раннеэллинистической поэзии (на при-
мере мифологемы Муз), sive Valentinae Zav-
jalova Petri f. Disputatio de fictarum veterum
fabularum apud poetas aetatis Alexandrinae interpre-
tatione exemplo fabulae de Musis tractata	95

Мария Александровна Рыбакова

О ведьмах и печени, sive Ma ria e Rybakova Al-

exa ndri f. De usu iecoris quem secundum antiques

striges sagaeque habuerunt quaestiones	108

Наталья Владимировна Маршалок

Парадоксальный энкомий Лукиана «Парасит, или
о том, что жизнь на чужой счет есть искусство», sive
Nataliae Marshalok Valdemari f. Commen-
tariolum de Luciani laudatione quae inscribitur De
parasito sive artem esse parasiticam	114

Елена Владимировна ПРИХОДЬКО

Была ли пифия безумной? Sive Helena Pri-
chod’ko Valdemari f. auctore Insanieritne Py-
thia necnon quaeritur	124

Дмитрий Олегович ТОРШИЛОВ

"Е§г]|1£р<1Хпд Olxoup£vr]g в литературе эвгеме-
ризма sive Demetrii Torshilov Helgonis f.
De Orbis terrarum domandi in scriptis Euhemericis ar-
gument adnotatio	141
II.	Слово и текст

Натан Соломонович Гринбаум

О принципах интерпретации А. Ф. Лосевым древне-
греческих философских терминов и ее научной зна-
чимости, sive Nathan Grinbaum Salomonis f.
De principiis quibus Alexius Losev Theodori f. in Graecis
vocabulis philosophicis interpretandis ductus est disputa-
tio, in qua quantum doctrina illius ad artis elaborandas
conferat quaeritur	155

Мария Акоповна Таривердиева

Об интерпретирующей функции языка, концепция

А. Ф. Лосева и опыт ее применения в изучении ла-
тинского предложения, sive Maria Tariver-
dijeva lacobi f. auctore Quid de sennonis vi ac
parte interpretatrice Alexius Losev Theodori f. propo-
suerit quantumque eius doctrina ad enuntiata Latina
enarranda conferat quaeritur	169

Надежда Касимовна САДЫКОВА

Анализ термина в его становлении (на примере
исследования А. Ф. Лосевым термина тё/ут] в тру-
дах по античной эстетике), sive Spei Sadykova
С a si mi f. De artis vocabulis in statu nascendi eno-
dandis contemplationes exemplo adhibito tfyvq; vo-
cabuli ab Alexio Losev Theodori f. in libris de Grae-
corum Romanorumque pulchritudinis sensu tractati	178

Вадим Леонидович ЦЫМБУрский

Греч, jvugyog «башня» и слав. *porgu «порог, при-
толока»: к возможности сопоставления, sive Ва-
dimi Tsymburskij Leonidae f. De Graeci
лидуод et Venedici *porgii (quod limen significat) vo-
cabulorum affinitate fortasse statuenda disputatio his-
torica	186
Ольга Михайловна САВЕЛЬЕВА

TquogEtv / TquopElo6ai: «защищать» или «мстить»?
sive Helga Savel’jeva Michaelis f. auctore De
verborum tijudqeIv et Tt)uogeto6ai generis significatu
ac, sintne homonyma necne quaeritur	207

Саида Толеухановна АРМИНА

Язык «Истории» Фукцццца как синтаксическая про-
блема (состояние вопроса и перспективы изучения)
siveSaidae Armina Toleuchan f. Expositio De
Thucydidis historiarum syntaxi ac quid huius aetatis
viri docti senserint quaeque elaboranda videantur	215

Любовь Борисовна СУММ

Звук - значение: аллитерации в образном языке
Эсхила sive Caritate Sumtn Borissi f. auctore
Quid eiusdem litterae assiduitas ad Aeschyli verborum
conformationes et translations intellegendas conferat
quaeritur	232

Вита Витальевна Муханова

Употребление причастий и стилистические осо-
бенности текста у Плутарха, sive Vita Mucha-
nova Vitalis f. auctore Quid participiorum usus ad
Plutarchi elocutionem intellegendam conferat quaeritur	249

Аглая Валентиновна Захарова

Слова noixUog и aldXog в греческой поэзии, sive
Aglaies Zacharova Valentini f. De vocum
noixtXog et aldXo^ apud poetas Graecos vi et usu ob-
servations	256

Марина Николаевна СЛАВЯТИНСКАЯ

S<uxpdTTj5 и 6 Хшхрйтт]^ в «Воспоминаниях о Со-
крате» Ксенофонта, sive Marinae Slavjatin-
scaja Nicolai f. Notae de articuli in Xenophontis
libris Memorabilium usu et ratione grammatico	266
III.	Классическая традиция: теория и практика

Олег Дмитриевич Никитинский

Суждения С. И. Соболевского о сатирах Персия и о
методе в филологии: отзыв на одну студенческую
работу 1952 года, sive ab Helgone Nikitinski Demetrii
f. Quid Sergius Sobolevius Ioannis f. de Persii saturis et
de ratione disciplinae in censura cuiusdam alumnae dis-
putationis anni MCMLII senserit traditur	273

Виктор Николаевич ИЛЮШЕЧКИН

Характерологические особенности и классифика-
ция Аристотеля, sive Victore Il’ushetshkin
Nicolai f. auctore Quid ad ingenia et mores apud
scriptores Graecos et Latinos describendos Aristotelis
digestiones conferant quaeritur	284

Сергей Александрович Степанцов

Трн латинских идиоматизма в художественной сис-
теме толкований Блаженного Августина на «Песни
восхождения», sive Sergii Stepantsov Alex-
andri f. De tribus locutionibus Latinis eorumque
apud Augustinum in Canticorum graduum exposition-
ibus usu quaestiones	294

Андрей Александрович Россиус

Биографическая традиция об Арате из Сол, sive
Andrea Rossio Alexandri f. auctore Quid de
Arati Solensis vita memoriae proditum sit quaeritur	303

Татьяна Игоревна САМОЙЛЕНКО

Византийская поэма о гибели Трои, sive Т a t i а п а е

Samojlenko Inguari f. De carmine epico de ex-
cidio Troiae lingua Graeca medii aeui scripto narratio	317

Елена Аркадьевна Тахо-Годи

Античные мотивы в поэзии К. К Случевского, sive
Helenae Tacho-Godi Arcadii f. De locis ex
scriptoribus Graecis et Latinis a Constantino Slut-
shevskij Constantini f. poeta depromptis commentarii

Алексей Владимирович Задорожный

Этическое учение Антиоха Аскалонского в трак-
тате Цицерона «О пределах блага и зла», sive
Alexii Zadorozhnyj Valdemari f. Antiochi
Ascalonii doctrinae de moribus in M. Tullii Ciceronis
De finibus libris tractatae enarratio

Александр Евгеньевич КУЗНЕЦОВ

Логические основы теории тропа, sive Alexandru
Fabricio Eugenii f. auctore Figurarum ac tro-
porum doctrinae principia dialectica breviter explicata

Александра Александровна ГРИГОРЬЕВА
Литературные особенности первой кулинарной кни-
ги Европы, или д T<&v dtyoqxtywv ’HcrtoSog fj Qtoyvis,
sive Alexandrae Gregoriae Alexandri f. No-
tae de antiquissimi libri coquinaris elocutione

Александр Германович Баунов

Педагогическая полемика астронома Гемина, sive
Alexandru Baunov Gennani f. auctore In Gemini arte
astronomica quo modo disputetur quaeritur

Екатерина Владимировна АНТОНЕЦ

Жанровые характеристики в рукописных инскрип-
циях лирических произведений Горация (состояние
вопроса и перспективы изучения), sive Catharinae
Antonetz Valdemari f. De modis locutionis in
inscriptionibus Horatii canninum et epodon disputatio

Библиографический указатель печатных трудов Азы
Алибековны Тахо-Годи, sive Index Operum ab Aza Alibedi
f. Tacho-Gudi conscriptorum et typis editorum

Указатель имен и источников, sive Index nominum et
locorum laudatorwn

330

352

364

386

392

405

425
ОТ РЕДАКЦИОННОГО СОВЕТА

ВРЕМЯ только тогда обретает смысл, когда живущие в нем люди
оставляют следы своей полезной деятельности, накладывают на него
отпечаток своей неповторимой личности, приметы времени, создает
круг достойных творческих личностей, вводя в него не только кори-
феев, но также учеников и последователей. Судьба, несмотря на ее
неотвратимые удары, оказалась благосклонной к нашей коллеге Азе
Алибековне Тахо-Годи, отмечающей свой восьмидесятилетний юби-
лей служения науке и просвещению.

Уроженка Кавказа, еще ребенком, в 1929 г., вместе с родителями
она переезжает из Владикавказа в Москву. Отец ее Алибек Алибеко-
вич Тахо-Годи окончил Московский университет и изучал историю
кавказских народов. В советское время занимал видные посты в сис-
теме образования и государственной жизни. Как и многих известных
общественных деятелей, его постигла судьба страшных сталинских
лет - в 1937 г. он был арестован по ложным обвинениям и расстрелян
(полностью реабилитирован в 1956 г.). Его жену, Нину Петровну, при-
численную к «врагам народа», сослали в мордовские лагеря, где она
отбыла пять тяжких лет. Их дочери Азе Алибековне Тахо-Годи после
ряда лет скитаний на Украине чудом удалось окончить в Москве отде-
ление русского языка и литературы Государственного педагогическо-
го института нм. Ленина (1944 г.), а в 1947 г. там же - аспирантуру по
кафедре классической филологии, где ее научным руководителем
был выдающийся русский философ и филолог Алексей Федорович
Лосев. В 1949 г. А. А.Тахо-Годи успешно защищает кандидатскую, а в
1959 г. - докторскую диссертацию, посвященную проблемам антично-
го влияния на передовую дореволюционную русскую мысль.

Широк диапазон научных интересов А. А. Тахо-Годи: проблема-
тика античного литературоведения и культуры, греческая мифоло-
гия, эстетика и философия, гомероведение, эллинистическая поэзия,
гимнография и риторика, теоретические вопросы античных жанров,
стилистики, терминологии, влияние классического наследия на рус-
ских мыслителей и писателей. Начиная с 1953 г. ею опубликовано
около 160 работ - фундаментальные монографии и исследователь-
ские статьи. Написанные в соавторстве с А. Ф. Лосевым книги «Пла-
тон» и «Аристотель» вышли крупными тиражами и снискали чита-
тельское признание. Они переведены на английский, итальянский
языки и хинди. Особо следует отметить написанную Азой Алибеков-
ной, вдохновленной благодарной памятью, солидную монографию
«Лосев», посвященную великому мыслителю, ее другу и учителю,
оказавшему не нее всестороннее влияние. Эта книга вышла массовым
тиражом в популярной серии ЖЗЛ (М.: «Молодая гвардия», 1997).
В 1989 г. издательством «Искусство» опубликована монография
А. А.Тахо-Годи «Греческая мифология», вызвавшая весьма благоже-
лательные отзывы в научной прессе. Большая серия ее статей по этой
же проблематике включена в энциклопедию «Мифы народов мира».

Нельзя не отметить получивший широкую известность и посто-
янно переиздаваемый учебник «Античная литература», созданный
для высшей школы коллективом авторов при определяющем участии
профессоров А. Ф. Лосева и А. А. Тахо-Годи. С 1963 г. регулярно
выходят под редакцией А. А. Тахо-Годи и И. М. Нахова сборники тру-
дов сотрудников кафедры и ее выпускников «Вопросы классической
филологии». Вот и очередной (sic fata volebant) выпуск, предлагаемый
читателю, специально подготовлен и посвящен юбилею Азы Алибе-
ковны Тахо-Годи, отмеченной почетными званиями заслуженного
xii
профессора МГУ, заслуженного деятеля науки Российской Федера-
ции, неустанно и талантливо продолжающей свой труд, педагогичес-
кий, научный и организаторский, в старейшем университете нашей
родины, достойно представляющем мировую науку.

В предлагаемом сборнике читатель встретит имена известных
ученых и начинающих филологов-классиков, безусловно преданных
однажды избранному поприщу. Эта зримая связь поколений кажется
нам особенно ценной и внушающей надежду на неизбывность вечно
живого духа античности - labitur et labetur in опте volubilis aevum.

Необходимо также сказать о вкладе Азы Алибековны в пропаган-
ду античного наследия в нашем обществе, об ее участии в издании
классических произведений в русских переводах в качестве коммен-
татора, редактора и автора вступительных и пояснительных статей,
а также в издании трудов А. Ф. Лосева. Велика ее роль в организации
уникального научно-просветительского общества широкого гумани-
тарного направления «Лосевские беседы». Много лет она возглав-
ляет диссертационный совет по классической филологии в МГУ,
является председателем античной комиссии по истории мировой
культуры при РАН.

Всю многогранную деятельность, перечисленную выше, трудно
переоценить. Итак, примите, дорогая Аза Алибековна, - serius
omnino quam decuit - примите в знак нашей искренней признатель-
ности, уважения и любви скромные результаты наших разысканий
и раздумий, постоянно догоняющих ускользающую в беге времен
античность.
I. АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

И МИФОЛОГИЯ

И. М. Нахов

МОЙ ГОМЕР1
Субъективные заметки об «объективности»
гомеровского эпоса

Гомер - абсолютный поэт, загадка вечности. Ее так и тянет разга-
дать. Но после тысячелетних попыток профессионалов и дилетантов,
старинных и новых, проникнуть в тайну «божественного глагола» все
меньше и меньше остается надежды найти бесспорные, дефинитив-
ные ответы на все замысловатые «гомеровские вопросы». Придумать
же что-нибудь «новенькое» на заданную Ф. д’Обиньяком и Ф. А. Воль-
фом тему придет в голову разве что какому-нибудь камикадзе-класси-
ку. Может, подсчитать что-нибудь на компьютере... «Открыть Аме-
рику» он уже опоздал. Все позади -унитарии и аналитики, соединители
и разделители, лихие «песенники» и зачарованные искатели основно-

1 Название лежащей перед вами статьи, конечно же, навеяно обширным
художественным эссе Марины Цветаевой «Мой Пушкин». По сути, Гомеру,
как н Пушкину, не очень нужны фундированные академические биографии.
Их жизнеописания - это их поэзия. Им, вечным, достаточно легенд, мифов
и слухов. Близких и дальних родственников обычно интересуют наследство,
вопросы авторского права, связанные с ними альковные тайны н подробнос-
ти. Историков литературы - архивы, прототипы, персоналии, окружение, кон-
кретные ситуации возникновения тех или иных строчек и т. п. Но если сохра-
нилось, минуя десятилетия и века, только творчество, а об авторстве можно
строить одни лишь догадки, то напрягай извилины, включай собственную
фантазию, домыслы, ассоциации и расковывайся, как Марина. И наслаждай-
ся. А может, Гомер и в самом деле сын Аполлона?
го зерна», структуралисты, любители симметрии, узкие специалисты
по ретардациям, итеративам, параллелизмам, рисователи компози-
ционных схем и начертатели математических символов, задумчи-
вые виртуозы лексических и метрических штудий, рыцари формуль-
ного традиционализма и почитатели изысканного текстуалитета,
адепты наивного биографизма и нестареющего фрейдизма, марксисты
и неисправимые скептики, в корне отрицающие вероятность явления
миру ошеломляющего поэтического гения в пору невероятной от-
даленности от вероятной даты рождения Иисуса Христа. Между тем
у Гомера, как в Греции, «все есть». Даже предвосхищение стилистики
«эпического кинематографа» Эйзенштейна.

Налицо парадокс. С одной стороны, отточенный до восторга, по-
всюду читаемый и почитаемый текст «Илиады» и «Одиссеи», а с дру-
гой - автора как бы и нет - растворился в тумане народного творчест-
ва, хотя в реальности аэда-сочинителя никто из древних не сомневал-
ся. Даже горячо спорили о чести быть его соотечественниками и зем-
ляками. «Он наш», - твердили жители Хиоса и Смирны. «Нет, он
наш», - кипятились обитатели Иоса, Пилоса, Аргоса, Колофона, Ми-
лета, Афин, далеких Итаки и Кипра. Короче: человек-легенда, миф,
мечта. Вроде Моцарта и Пушкина, небожителей, которые всегда для
каждого свои, неповторимые, источник вдохновения и объект молит-
венного поклонения. Находились, правда, и ругатели - Платон, Зоил
и прочие критически настроенные личности, что доказывает безус-
ловную принципиальность Поэта, не помышлявшего всем потраф-
лять - «владыке мужей» Агамемнону и мало уважаемому демагогу
Ферситу, чистопородным аристократам и безродному попрошайке.
Согласно меткому замечанию Боруха Спинозы, по отзыву Павла о Пе-
тре больше узнаешь о самом Павле, чем о Петре. Да так ли важны би-
ографии гениев? Пусть Гомер и Шекспир остаются загадкой. Есть
«Илиада» и «Одиссея», «Гамлет» и «Отелло».

Всегда находятся въедливые знатоки, время от времени задающие
себе и другим сакраментальный вопрос: «А был ли мальчик?» У них
свой, уважительный резон. И в самом деле, кто из смертных мог бы
4
сочинить и записать столь совершенные во всех отношениях произве-
дения на искусственном поэтическом эсперанто, чудом сработанном
из гетерохронных, гетеротопных и гетеродиалектных элементов?
Нашелся бы, например, такой шальной русский гений из глубинки, ко-
торый изъяснялся со своими слушателями стихами на сплаве древне-
болгарского с нижегородским, одновременно «окал» и «акал», сме-
шивал воедино особенности южных и северных говоров, растягивал
и редуцировал слоги, вставлял в свою речь архаизмы из «Слова о полку
Игореве» и спонтанно возникшие неологизмы. Невообразимо, но,
оказывается, возможно. В истории новой греческой поэзии был, на-
сколько мне известно, единственный подобный случай - экспери-
мент, проведенный выдающимся писателем Никосом Казандзакисом
в 30-е годы прошлого века. Им написана грандиозная «лирическая
автобиография» под названием «Одиссея», сконструированная из
разнородных элементов - придуманной лексики, фразеологизмов, ди-
алектных форм и слов из разных областей Греции. Вся зта словесная
чересполосица и белибердень вынудила автора приложить к поэме
специальный словарь.

Получившие широкий резонанс в науке работы Пэрри и Лорда
о формульном стиле ставили акцент на народном источнике, на безы-
мянном авторстве стандартных поэтических фразеологизмов, отли-
чающихся своей высокой художественностью. Но формулы постепенно
становятся общедоступным золотым фондом эпических стихотвор-
цев, включая Гомера. Важнее разобраться, как они используются.
Дело в том, что Гомер, не задумываясь, включает их в свои сочине-
ния и пользуется ими как своими, подобно верующим, произносящим
«Отче наш» от своего собственного, личного имени. Естественно, как
мы полной грудью вдыхаем насыщенный живительным кислородом
воздух среди полей и лесов.

Реальное существование автора, внутреннее органическое един-
ство каждой из гомеровских поэм в наши дни редко подвергаются
сомнению. Тезис о единстве с античных времен и до наших дней до-
казывается тонко и точно выбранным стержневым эпизодом из насы-
5
шейного событиями Троянского цикла (на что указал еще Аристо-
тель в «Поэтике»), продуманной композицией и драматургией, кон-
центрацией внимания на главных персонажах и сценах, стремлением
наделить героев индивидуальным характером, единообразием изоб-
разительных средств, приемов, стиля. Все это давно исследовано.
Мне же хотелось бы сосредоточиться на некоторых, возможно, не-
достаточно акцентированных личностных и субъективных позициях,
на особенностях его мировидения, на поисках гомеровского у Гомера,
на проявлениях его творческого «Я», на некоторых слагаемых, со-
ставляющих особенность первого шедевра европейской литературы,
поставить свою малюсенькую точку над «i».

Подлинное произведение искусства всегда, как известно, отлича-
ется неповторимостью, особым почерком, специфической окраской,
оригинальной интонацией, инструментовкой, своими оценками и фи-
лософией. При художественном совершенстве оно вызывает желание
подражать, воспользоваться им как моделью, образцом. В этом корни
всякой имитации, появления серийных, сходных с архетипами сочи-
нений, где однажды удачно найденные образы, выразительные сред-
ства, фразеологизмы, сентенции, «крылатые слова» становятся попу-
лярными, повторяются, варьируются, тиражируются, постепенно
превращаясь в каноны, общехудожественные стандарты, парадигмы,
формулы, стереотипы, клише, штампы; иногда, вольно или невольно,
эпигонство, нарушая меру и вкус, трансформируется в пародию. За
всеми стереотипами, если как следует поискать, обнаруживаются ве-
ликие первоисточники. Без «Илиады» не было бы «Батрахомиома-
хии». Гомер же сам, вопреки расхожему мнению, не скован трафаре-
тами и традициями. Он вольный стрелок, создатель пресловутого
формульного стиля. Мог ли он довольствоваться набором привыч-
ных, затасканных фраз? Нередко в основе значительных творений
всех видов и родов авторского словесного и музыкального искусства
лежат мотивы, сюжеты, стилистика, художественный язык народного
творчества. В не столь далекие годы наши фольклористы охотно ци-
тировали широко разрекламированную речь М. Горького на Первом
6
съезде советских писателей (1934 г.) в той ее части, где говорилось о
ценности фольклора и акцентировалась его связь с массами «трудового
народа». Этот пассаж, несмотря на его в основе верный пафос, звучит
сейчас в известном смысле иронично. Не могу не привести один лишь
фрагмент: «...Я снова обращаю ваше внимание, товарищи, на тот
факт, что наиболее глубокие и яркие, художественно совершенные
типы героев созданы фольклором, устным творчеством трудового
народа (только ли? Как быть с творчеством камер-юнкера А. С. Пуш-
кина? - И. Н). Совершенство таких образов, как Геркулес, Прометей,
Микула Селянинович, Святогор, далее доктор Фауст, Василиса Пре-
мудрая, иронический неудачник Иван-дурак и, наконец, Петрушка, по-
беждающий доктора, попа, полицейского, черта и даже смерть, - все
это образы, в создании которых гармонически сочетались рацио и ин-
туицио, мысль и чувство»2. Не обошлось дело и без директивного ука-
зания: фольклор - это «коллективное творчество всего народа, а не
личное мышление одного человека». После чего «в борьбе за обнов-
ление жизни» с нарастающим успехом пошли в ход вирши типа
«один сокол - Ленин, другой сокол - Сталин», а вместе с ними воз-
носились на вершины поэтического Олимпа Джамбул, Сулейман
Стальский, акыны, ашуги, бакши, тульчи, манасчи и прочие воспева-
тели, отмеченные почетными званиями и орденами.

Своеобразное и, на мой взгляд, достаточно вульгарное преломле-
ние получил тезис М. Горького о коллективном творчестве трудового
народа в работе акад. И. И. Толстого «Аэды» (1958 г.). С его точки
зрения, эпос - «жанр народный, созданный не аристократией, а про-
стым народом, жанр, в самой основе своей глубоко фольклорный...
Он создан самим народом и обращен к народу». Никакого «Гомера»,
следовательно, не было. Его создали аэды, по своему социальному
положению ремесленники, из «народной толщи». «Они, специалисты
песни, безземельные или малоземельные феты, которых нужда и лич-
ный талант заставили (курсив мой. - И. Н) заняться ремеслом аэда,

2 А. М. Горький. Собрание сочинений. Т. 24. М., 1953. С. 26.
эпического певца-сказителя»5. Ремеслом аэда «особенно охотно зани-
мались люди, слабо видевшие или ослепшие» (с. 187). Ну, как же тут
не изобразить Гомера слепым?! Как заметил В. Я. Пропп (не знаю,
с сочувствием или без), И. И. Толстой разрушает «легенду о Гомере
как индивидуальном поэте или певце» (с. 16). Стало быть, в одиночку
слепой поэт и петь не мог. Только хором.

В XIX в. по дальним, преимущественно северным деревням ак-
тивно собирали и изучали отечественный фольклор и, в частности,
былины (А. Ф. Гильфердинг, П. Н. Рыбников, В. Ф. Миллер, Н. С. Ти-
хонравов и др.). Как отмечал крупнейший знаток русского фольклора
и фольклористики вообще акад. Ю. М. Соколов, отечественной фило-
логии прививались сперва славянофильские, затем народнические
взгляды. Фольклор отрывали от литературы, его наделяли такими
качествами, как безличность, анонимность, незакрепленность автор-
ства, безыскусственная простота, простодушная наивность, коллек-
тивное сотворчество, всевластие традиционализма, хотя при непред-
взятом анализе все эти позиции легко опровергались3 4.

В былинном эпосе превозносились монументальность, обобща-
ющая сила образов, связь с глубинными пластами истории народа,
объективность, выразительный язык. Справедливо подчеркивалась
необходимость для сказительства художественного дара, таланта
импровизатора, знания традиции, незаурядной памяти и владения
мастерством повествования. Ю. М. Соколов, начавший работать
в фольклористике еще в начале 30-х годов, среди характерных
средств эпического повествования особо выделял художественно-
эмоциональное и функциональное использование сказителями (аэда-
ми, рапсодами) закрепленных узусом эпических формул для повторя-
ющихся типических ситуаций и действий: седлание коня, прибытие
богатыря к владыке, «похвальба», пиршества, единоборства, сраже-
ния и т. п. (указ, соч., с. 235 сл.). В публикациях на указанную тему ав-

3 И. И. То л сто й. Статьи о фольклоре. М.; Л., 1966. С. 188. Далее ссылки
на это издание даются в тексте.

4 Ю. М. С о к о л о в. Русский фольклор. М., 1941. С. 9.

8
торы, к сожалению, не указывают на вклад русских ученых в создание
теории «формульного стиля», ограничиваясь ссылкой на известные
работы М. Пэрри и А. Лорда и, в частности, на монографию послед-
него «Сказитель» (The Singer of Tales), написанную на материале серб-
ско-хорватского эпоса и Гомера, впервые опубликованную в 1959 г. (рус-
ский перевод - 1994 г.). Дело тут не в отстаивании авторских прав и в
патриотических амбициях, а в справедливости и научной добросовест-
ности. Советские гомероведы педалировали две особенности героиче-
ского эпоса - объективность и обезличенность, опираясь прежде всего
на известное учение о социально-экономических формациях и особен-
но на характеристику гомеровской эпохи как последнюю стадию раз-
ложения первобытно-общинного строя, где индивидуальность геро-
ев и певцов-сказителей отступала на задний план или вовсе растворя-
лась в стихии предполагаемого равенства и нивелированного созна-
ния людей. Пишу «предполагаемого», потому что даже в полудиком
стаде антропоидов главенствовал вожак в окружении более слабых
подлипал и услужливых самок - истинных предтеч тоталитаризма, от
которого не спасала даже уравнительная псевдо-демократия перво-
бытной общины, наводящая порядок дубиной5.

В современном популярном учебнике античной литературы ука-
зывается, что главный принцип художественного эпического стиля
отражает основную особенность общинно-родовой формации: «пер-
вобытный и не расчлененный коллективизм. При таком доклассо-
вом, - разъясняется далее, - коллективизме нет места для развития
отдельной личности», или, иными словами, это строй, где доминиру-

5 Возникает неожиданная, но убойная, как кажется, ассоциация. Когда
Гулливер попал в страну благородных лошадей гуигнгнмов, его тамошний
хозяин рассказал ему о нравах отвратительных человекообразных йэху. В боль-
шинстве стад этих мерзких тварей «бывают своего рода вожди (a sort of ruling
Yahoo), которые всегда являются самыми безобразными и злобными из все-
го стада. У каждого такого вождя-лидера бывает обыкновенно фаворит, обя-
занность которого заключается в том, что он лижет ноги и задницу своего
господина и доставляет самок в его логовище» (ДжонатанСвифт. Путе-
шествия Гулливера. М.; Л., 1932. С. 550-551).
ет «примат общего над индивидуальным»6. Автор процитированных
строк - А. Ф. Лосев, тонкий мыслитель, крупнейший филолог н фи-
лософ с обостренным чувством историзма, ощущая некую слабость
занятой позиции, спешит исправить положение и вводит понятие ста-
диальности эпоса - от «строгого, раннего эпического стиля» к «сво-
бодному или смешанному (позднему) эпическому стилю», под кото-

6 Античная литература / Под ред. А. А. Тахо-Годи. М., 1986. С 41. Еще
один, возможно, косвенный, но сильный аргумент в пользу «развитой личнос-
ти», наделенной Гомером богатым и насыщенным спектром такого сугубо
личного переживания, как любовь. Поэт не только заявляет, но и детально
«раскручивает» эту тему - от «основного инстинкта» до интимной привязан-
ности и духовных высот. Эта важнейшая сторона бытия «людей и богов»,
отраженная в сознании древних греков, детально, с глубоким филологи-
ческим и философским проникновением исследована о. Павлом Флорен-
ским в сочинении «Столп и Утверждение Истины» (Письмо XI). Для уясне-
ния оттенков и разнообразия чувства любви, которую Флоренский определяет
как «непонятное рассудку откровение человеческой личности», подробней-
шим образом, привлекая всю отечественную и зарубежную научную литературу
вопроса, анализирует «четыре глагола любви, которые существуют в гречес-
ком языке для запечатления в слове различных сторон чувства любви; это
именно: epfiv, cpiXalv, cnfgyEiv, dyanav». После увлекательнейших исканий,
сопоставления этимонов и т. п. о. Павел находит для этих глаголов русские
эквиваленты: «страсть, привязанность, уважение, приязнь». Тем же вопросом
занимался известный ученый Р. В. Гордезиани и пришел к тем же выводам
(см.: R. Gordesian i. Liebe im homerischen Epos // PhiloJogus. Bd. 141. H. 2.
1997. S. 173-133). Странно лишь одно - неоднократно ссылаясь на статью
Н. Р. Шопиной «Изображение любовного чувства в гомеровском эпосе»
(ВДИ. 1975. № 1), Гордезиани не упоминает фундаментальное исследование
П. А. Флоренского (1914 г.). К сожалению, оно, видно, осталось неизвест-
ным грузинскому специалисту. Та же идея, что и в учебнике, сформулирована
по-своему в академической «Истории всемирной литературы» (М., 1983): «...в
эпоху позднего родового строя уже начинается выделение личности из перво-
бытного коллектива, но ее обособление еще не достигло того уровня, когда
внутренний мир человека мог бы представить самостоятельный интерес для
эстетического сознания» (т. I. С. 322).
рый подпадает и гомеровское творчество. Членение эпоса на ранний,
догомеровский, и поздний, гомеровский, - вещь заманчивая, но весь-
ма гипотетичная, поскольку от раннего этапа ничего связного не со-
хранилось и все, что известно об устной народной словесности до Го-
мера (отчасти даже после него), извлекается из того же Гомера - от
микенских реминисценций и рефлексов сумеречных «темных» веков
до писистратовскон и александрийской вульгат. В качестве определя-
ющей черты древнего эпоса выдвигается стихийная «объективность»,
и все, что происходит в эпосе, совершается «независимо от его (поэта.
- И. Н) сознания», лишено психологизма, личной позиции и оценок.
Таков строгий приговор «несознательным» сочинителям эпических
поэм, поскольку они представляют «творящий народ-индивидуум»
(с. 62), если верить почтенным авторам академической «Истории
греческой литературы» (М.; Л., 1946), даже ставить такой вопрос не-
мыслимо. Они решительно обращаются к несмышленому читателю
героического эпоса: «Мы тщетно стали бы искать здесь отпечатки
индивидуальных черт характера, собственных мыслей (!) и идеалов
отдельных поэтов» (т. I. С. 165).

О пресловутой «объективности» говорил также известный пред-
ставитель эллинистов старшего поколения профессор С. И. Радциг
в своем учебнике «История древнегреческой литературы» (М., 1959).
«В своем повествовании поэт сохраняет величавое спокойствие... Во-
обще и изложение его (Гомера. - И. Н) отличается объективностью;
он нигде не раскрывает своего лица и не говорит о самом себе», - ут-
верждает ученый7, прекрасно зная, что и в современном романе автор
далеко не всегда ведет повествование от своего лица и описывает
собственные переживания. Что же касается Гомера, С. И. Радциг тут
же приводит сцену с участием Ферсита, где поэт явно тенденциозен

7С. И. Радциг. История древнегреческой литературы. М., 1959. С. 76.
К сожалению, остался каким-то образом незамеченным протест Н. Л. Сахар-
ного против распространенного, как он пишет, заблуждения о «бесстрастнос-
ти», незаинтересованности и «объективности» Гомера. См. его книгу «Гоме-
ровский эпос» (М., 1976. С. 130 сл.).
и «раскрывает свое лицо», а также подчеркивает идеализацию им
прошлого и своих героев, которых наделяет неповторимыми характе-
рами и любуется своим искусством. Мир замечательных личностей,
созданных воображением певца, поражает своей достоверностью
и реалистичностью даже далеких, казалось бы, от античности людей.
Приведу только одно выразительное место из «Замыслов» Оскара
Уайльда, где он вспоминает, как поэт Суинберн на каком-то званном
обеде воскликнул, утверждая, что и сегодня Ахилл неизмеримо ре-
альнее, чем герцог Веллингтон8.

Утверждение о решающем влиянии обезличенного и безымянно-
го народного творчества на Гомера давно уже стало общим местом,
хотя уже сам А. Б. Лорд не мог не заметить, что «...поющий сказитель -
всегда индивид, а не тип»9. Далеко не лучшим подспорьем в пони-
мании Гомера явилась, иа мой взгляд, старая работа П. Г. Богатырева
и Р. О. Якобсона «Фольклор как особая форма творчества» (1929 г.).
В духе времени авторы сделали акцент на «внеличном» коллектив-
ном начале, на «цензуре сообщества» в ущерб индивидуальному
вкладу в процесс создания произведений устной народной словесности.
П. Г. Богатырев солидаризировался со старыми романтиками, «по-
скольку они подчеркивали коллективный характер устно-поэтическо-
го творчества»10 11 12. Помимо того, что трудно представить себе, как
собравшаяся и изрядно разомлевшая от нахлынувших чувств и в под-
питии компания по словечку или по строке складывает, например, за-
душевную песнь «Во поле березонька стояла...», придумывает текст
и мелодию, поет хором и вдобавок еще осуществляет акт «социализо-
ванной цензуры». К тому же, если хорошенько покопаться, наткнешь-
ся на истинного автора11, который, не высовываясь, может оказаться

8 О. У а й л ьд. Полное собрание сочинений. Т. 3. СПб., 1912.

9 А. Б. Лорд. Сказитель. М., 1994. С. 43. Уточню: «от певца к поэту» -
один шаг.

10 См.: Вопросы теории народного искусства. М., 1971. С. 376.

11 Цепочка случайностей подтвердила справедливость данного тезиса.
Мой коллега, прочитав в рукописи эту статью, поведал, что наткнулся на

12
Некрасовым, Кольцовым, Варламовым, даже Пушкиным или Лер-
монтовым. Вообще, искусство всегда боится множественного числа,
оно всегда единственно в своем роде. Нет строго охраняемой по-
граничной полосы между «народной» и «ненародной» литературой.
Все дело, вероятно, не в «коллективизме» и «объективности», в той
мере «отстраненности», неслиянности, дистанцированности, с какой
истинный художник волею Божьей относится к своим героям даже
тогда, когда эпатирует нас: «Мадам Бовари - это я». Гомер смотрит
зоркими очами на своих героев не только как бы со стороны, но даже
не прочь над ними, людьми или богами, поиронизировать, а ирония -
высшая ступень отстраненности. Вживаясь в роль и перевоплощаясь,
артист (художник) остается самим собой. Как сам поэт, так и его
персонажи - индивидуальности с удивительно точно выписанными
характерами. «Народ» для него нечто аморфное, скопище, сброд, «ку-
ча», плохо различаемая, плотная серая масса, толпа, «люди». «Коли-
чество», а не «качество»: Хабе;, одним словом (слова б^Ход («чернь»)
у него, к сожалению, нет). Нечто многоногое, многорукое, стоглазое,
стозевное, похожее на мифическое чудовище, которое нужно при-
брать к рукам, использовать или уничтожить. Это не презрение к
толпе, а понимание ее закрытости, тайны, некий мистический страх
перед нею, готовой взорваться ненавистью или скандировать имя
кумира в упоении.

Что дело обстоит именно так, можно убедиться на примере мно-
гочисленных сцен в «Илиаде». Пока речь идет о перемещениях враж-
дующих сторон, фаланг и отрядов ахейцев и троянцев, они изобража-
ются словно с высоты сторожевой башни, где планируют ласточки,
передавая лишь общее впечатление.

заметку в «Независимой газете. Наука» (1997. Декабрь. № 4. С. 1), где сообща-
лось о работе над «Татарским энциклопедическим словарем», и корреспон-
дент, ознакомившись в рукописи с одним из томов, нашел любопытную де-
таль: автором известной русской «народной» песни «Во поле березонька...»
оказался татарский поэт Нигмат (Николай) Ибрагимов. Экстрасенсорика!
лоХАй 6' йр £v0a ха\ 6v0’ l'0uo£ y.dxr] ле6(ою
akArjAicv i&uvopfvcijv хаАхт)реа бовра
|1£oot)yu5 Sipdevrog L6t Edv0oio фойшу.

(«...свирепствовал бой, или здесь или там по долине, // Воинств, один
на других устремляющих медные копья, И Между брегов Симоента
и Ксанфа...». Ил., VI 2—4). Внимание слушателей рассеянно и не кон-
центрируется, потому что не эти разбросанные по равнине группы
ополченцев решали исход сражения. Но далее, после общего плана,
внимание фокусируется, сосредоточивается на крупных планах, пред-
ставляющих в подвигах и поединках отдельных бойцов и героев, на-
деленных судьбами и характерами, идентифицируемых, названных по
имени и отчеству, с указанием места жительства и в связях с другими
людьми. Обобщение, особенно в искусстве, держится на конкретике.

Перечисление имен (например, VI, 29-36) - не простой каталог
и справочный список. Он придает конкретность, объемность, досто-
верность и дыхание исторической правды рассказу, как надгробные
надписи в некрополях. Без имени нет биографии: nomen est omen.
Магия имени - Гомер, Иисус, Пушкин... Главные греческие герои
просто называются - их имена прекрасно известны товарищам по ору-
жию - Ахилл, Аякс, Агамемнон, Диомед, Одиссей, Менелай и т. д.
А троянцев и их союзников (помимо общеизвестных Приама, Гекто-
ра, Гекубы, Андромахи, Париса и др.) нужно представить несведущей
аудитории - уважительно и достойно, как равноценных противников.
Сообщить их имена, этнос, род, состояние, репутацию, значимые
подробности. Так, об Адресте, которого ранил и захватил в бою Ме-
нелай и не хотел добивать в предвкушении выкупа, сообщается, что
отец его очень богат, любит сына и готов пойти на все, чтобы со-
хранить ему жизнь. Примерно так же обстоит дело при схватке Аякса
с союзником Трои фракийцем Акамантом, и поэт для своих слушате-
лей называет имя его отца Евсора и, возможно, переводит с «вар-
варского» на греческий (Евсор значит «Богатый». Как оно звучало
по-фракийски, не знаю). Тут же сообщается, что Акамант (по-греч.
«Неустанный») храбр, могуч, крупного телосложения и благороден:
Tju? те те (Ил. VI, 8). Десятки стихов занимает описание встречи
на поле боя греческого героя Диомеда и ликийца Главка с обязатель-
ной взаимной докимасией (ст. 119-236). Отмеченную выше особен-
ность в описаниях враждующих сторон, участвовавших в Троянской
войне, как и использование крупных, средних и общих планов, можно
проследить во всех видах исторических эпопей (литературных, живо-
писных, театральных, кинематографических) вплоть до нашего времени.

Вернемся, однако, к так называемому формульному стилю, харак-
терному для oral poetry, с одной лишь целью - уточнить его роль в го-
меровском эпосе, о чем так охотно рассуждают гомероведы. Формула
- скорее форма, чем содержание, не следует переоценивать ее эмо-
ционально-эстетическое воздействие. Какой бы она ни была яркой
и прекрасной изначально, от постоянного употребления она изнаши-
валась, истиралась, превращалась в привычный штамп. Впечатляли
не обкатанные традиционные словосочетания, мелькавшие тут и там,
как дорожные знаки, а события, коллизии, конфликты, повороты судь-
бы героев. Кто не испытал потрясения от сцены целования несчаст-
ным и униженным стариком Приамом рук мстительного убийцы его
благороднейшего сына, может быть, единственного безупречного ге-
роя «Илиады». Формула тем и хороша, что она незаметна, заполняя
временные пустоты, дает возможность отдохнуть притомившемуся
исполнителю и внимательному слушателю. Ее роль второстепенна,
технологична. Аэд, профессиональный певец, в своей аудитории
предполагал профессиональных слушателей.

В неменьшей степени меня всегда смущало ставшее прописным
и общепринятым сравнение текстов Гомера с геометрическим сти-
лем в синхронном изобразительном искусстве. Наиболее массовид-
ное и частотное из написанного специалистами попадает в учебники
и различного рода справочные издания. Приведу в качестве образца
фрагмент из учебного пособия, написанного авторитетными автора-
ми Н. А. Чистяковой и Н. Б. Вулих: «Гомеровское поэтическое искус-
ство имеет аналогию с тем орнаментальным, так называемым геоме-
трическим стилем, который господствует в изобразительном искусст-
ве Греции IX-VIII вв. до н.э. На памятниках этого стиля орнамент из
ломаных и кривых линий и фигуры живых существ составляли при-
чудливые сочетания, располагаясь друг под другом в параллельных
рядах, означающих пространственные границы. Эта же линейность
и отсутствие перспективы показательны для эпического стиля гоме-
ровских поэм, главным образом для «Илиады»12. С подобными ут-
верждениями можно встретиться повсеместно.

Получается, что орнаментальность, ломаные и кривые линии,
черточки, штрихи, загогулины, ромбики, расположенные в опреде-
ленном порядке, вроде изображений на дипилонских вазах, или их
пластические ипостаси в плоскокостных и худосочных кикладских
идолах, похожих на современные авангардистские скульптуры или на
вырезанных из бумаги человечков по мотивам детских смешилок -
«точка, точка, два крючочка, носик, ротик, оборотик...» - вот они и есть
коррелят, соответствие тем самым героям Гомера, что «живее всех
живых», тот чудесный мир полнокровных, телесно объемных, зримо
осязаемых богов и героев, открытый человечеству уже почти три ты-
сячи лет назад. Мир, наполненный звуками радости и печали, зычны-
ми голосами бойцов, рыканьем львов, звоном мечей, лаем голодных
псов, топотом несущихся коней, влекущих колесницы, пением гим-
нов, пеанов и молитв, плачем рабынь и смехом пирующих гетеров.
Мир, пронизанный сиянием солнца, насыщенный синевой небес, об-
рызганный каскадами и шумом прибоя, запахами моря, радужно-пе-
реливчатый, поражающий разноцветьем и игрой оттенков. Послед-
нее, кстати, находится в вопиющем противоречии с легендой о «сле-
пом певце» и наивной «народной этимологией» его имени 6 pt] брбд
(«незрячий»13 * * 16) и с множеством мраморных бюстов Гомера с пустыми

12Н. А. Чистякова,Н. Б. Вулих. История античной литературы. 2-е
изд. М., 1971. С. 42-43.

13 Существуют и другие, не менее соблазнтельные, но и не более доказа-

тельные этимологии, предложенные в Новое время. Одна из них сводится к то-

му, чтобы видеть в имени «Гомер» два корня: 6роО («вместе») и и. е. 'аг-

16
глазницами. Каким образом появились у слепца столь точные цве-
товые обозначения для звездного неба, морских просторов, восхо-
дов и закатов, для цветущих и увядающих деревьев, описания трех-
вершинного Олимпа, лесов, полных дичи, блеска мечей и доспехов,
сияния девичьих глаз - «розоперстая Эос», «волоокая Гера», «сово-
окая Афина», «шлемоблещущий Гектор», «виноцветное море», «чер-
ные корабли», «слоновая кость, обагренная в пурпур» и поразитель-
ная деталь - «длиннотенное копье». Тень от копья, увиденная «сле-
пым поэтом»! А еще удивительнее стереоскопическое или, точнее,
голографическое зрение, когда поэт видит трехмерным уходящего ге-
роя со спины, а мы смотрим ему вслед:

Так говоря, шествовал шлемом сверкающий Гектор,
Билася сзади его, по стопам и по вые, концами
Черная кожа, которая щит окружила огромный.

(Ил. VI, 116-118).

Таким запомним его - высоким, стройным, в расцвете сил, но уже
обреченным на гибель, когда в последней схватке встретится с ожес-
точенным Ахиллом (Ил. ХП, 282). Визуальный фантом преследует
нас. Даже древних смущала популярная легенда о слепом Гомере.
В сравнительно поздней байке о состязании Гомера и Гесиода (Aydrv
'Ор)рои ха! Ткпббои) нет упоминания о слепоте первого. Все эти рос-

«приладить». Ср. греч. глагол 6рар(ахш). Получается довольно складно - «со-
чинитель», «складывателъ». Но есть еще одна идея: считать имя поэта про-
звищем, ибо на ионийско-аттическом диалекте 6 бцррод означает «заложник»
(в новогреческом языке также). Есть доводы и в пользу старого истолкования
имени Гомера, впервые упомянутого Гесиодом (fr. 265 I, dub.), со значением
«слепач», поскольку на одном нз малоазийских греческих диалектов (куман-
ском) оно является синонимом слова tvxpXzfc; (см.: Псевдо-Геродот. Жизнь
Гомера), а глагол бррребш означает «быть проводником у слепого». Подроб-
ности можно найти в этимологическом словаре П. Шантрена и в Лексиконе
сказни имеют мало общего с действительностью - слепец не мог
быть автором ни «Илиады», ни «Одиссеи» по существу. Слепой по
природе живет в своем обособленном мире, в иных измерениях,
с другим ориентировочным рефлексом, отличным от нормы миро-
ощущением. Народная мудрость и воображение зиждутся на других
впечатлениях и оценках, включающих милосердие. Образ слепого
певца, общий для многих народов, не зацикливается на судьбе обез-
доленного инвалида. Лишенного зрения Демодока, услаждавшего сво-
им пением царя феаков, Музы взамен наградили поэтическим даром
(Од. VIII, 472; XIII 27). Слепота поэта вырастает в многоплановый
символ, требующий осмысления. У него (поэта) обостренное внутрен-
нее зрение и духовность, сопричастная космосу. Он чует шум и запахи
времени; он пророк, внемлющий божественному глаголу, творящий
и населяющий мир по-своему. Без него и для него земля «безвидна
и пуста», «черный квадрат». Творцу для воплощения своих замыслов
необходимы тишина, уединение, одиночество, сосредоточенность,
отшельничество, уход в себя, в замкнутое пространство кельи пустын-
ника, где ничто мирское не мешает размышлениям и акту духовного
созидания. Слепота - воплощенный предел отрешенности и обособ-
ления. Таковы возможные толкования. Впрочем, в слепоте есть еще
одно сомнительное благо - не видеть, как все в мире меняется, но не
приносит душе успокоения, как все стареет, ветшает, приходит в не-
годность, обезображивается, и некогда приводящие в трепет красо-
той, умом и силой юнцы меняются на глазах, покрываются морщина-
ми и пятнами, утрачивают подвижность членов, живой разум и шам-
кают беззубыми челюстями. Ведь не зря же гомеровские боги наделе-
ны вечной юностью, а герои умирают нередко молодыми, чтобы, не
дай Бог, дожить до прогрессирующего старческого маразма. Сила
символа - в его многозначности.

Лндделла-Скотта-Джонса. Поле для дальнейших упражнений в этимологии
остается, тем не менее, открытым.
И все-таки для здорового мироощущения Гомера «свет очей мо-
их» - высшее благо, а слепота - скорее наказание и кара, чем поощре-
ние. О причинах утраты зрения Демодоком, кажется, ничего не изве-
стно. История с ослеплением другого знаменитого певца Фамирида
понятнее: он дерзнул состязаться в искусстве с самими Музами и по-
терпел крах. В наказание и назидание фракийского азда они ослепили
и лишили «к песням божественного дара» (Ил. VI, 594-600). Вот и
другого героя, Ликурга, Зевс покарал ослеплением за преследование
младенца Диониса (Ил. VI, 130-140). Вспоминается и ослепление
Одиссеем сына Посейдона киклопа Полифема, нарушившего закон
гостеприимства (Од. IX, 105 ел.). Таким образом, слепота сама по
себе ничего хорошего с собой не несет. Смехотворна, на мой взгляд,
попытка найти в мифологической слепоте аэдов социально-экономи-
ческую подоплеку: они-де, увечные и неспособные к тяжелому физи-
ческому труду, выбирали пение и нищенствовали, бродя по городам
и весям, клянча за свое ремесло у слушателей мзду на пропитание под
аккомпанемент кифары (это не моя придумка, а изложение теории
одного известного академика сталинских времен).

Ощущение пестроты, многослойности, противоречивости и даже
некой эклектичности гомеровского повествования, о чем уже много
лет рассуждают историки, археологи, филологи, философы, литерату-
роведы, отступает напрочь и исчезает при непосредственном, живом
восприятии гомеровского текста простодушным, рядовым слушате-
лем тысячи лет назад, не напрягавшим зрения для изучения критиче-
ского аппарата и схолий, для заглядывания в глоссарии и лексиконы.
Такой читатель и в наше время умом и сердцем впитывает эпическое
повествование, пульсирующее эмоциональной гипертонией, пропи-
танное живой водой вдохновенного искусства. Наивный слушатель
или читатель воспринимает его в художественной целостности и
полноте, не нуждаясь в подсказках ученых педантов. Он задумывает-
ся о бренности и переменчивости человеческой жизни, уподобленной
опадающим и вновь расцветающим листьям на деревьях, печалится
над горькой судьбиной Ахилла и Гектора, сокрушается, услышав о му-
19
чительной гибели такого сердечного и отважного защитника Трои,
вспоминает его трогательную встречу с Андромахой, улыбается
сквозь слезы вместе с ними, глядя, как их малыш в испуге отпрянул от
сверкающего отцовского шлема, украшенного гребнем из конских во-
лос. Каждая строчка «Илиады» трогает даже суровую душу, не испор-
ченную рассудочным анализом эрудита, снимающего скальп со все еще
живой плоти мирового шедевра. Гомер - прежде всего самобытный ху-
дожник, справедливо замечает А. Ф. Лосев, как бы он диалектически
ни увязывал «имманентного» автора, одновременно коллективного
и индивидуального, забравшегося в шкуру поэтического кентавра14.

14 «Подлинный имманентный автор гомеровских поэм... есть сам гречес-
кий народ, но в настоящее время мы должны сказать, что этот подлинный
коллективный автор (курсив мой - И. Н.) не только не исключает индивиду-
альность авторства, а, наоборот, его предполагает, ибо только отдельные
личности могут что-нибудь придумывать и записывать...» (А. Ф. Лосев. Го-
мер. М., 1996. С. 64 сл.). В симбиозе «творческого индивидуума» и народа, по
моему мнению, решающее слово остается за индивидом, поскольку его миро-
восприятие и мнровыражение частенько прямо противоположно массовому.
И «придумывать» ничего не нужно. О роли коллективного творчества еще
более решительно и однозначно высказывался акад. И. И. Толстой (см. его
«Аэды»). К «союзу народных поэтов» в деле сочинения «отмеченных всеоб-
щим признанием» гомеровских поэм тяготеет и С. П. Шестаков, автор одно-
го из разделов главы о Гомере в академической «Истории всемирной литера-
туры». Он уверен во всевластии «давней и прочной традиции эпического сти-
ля, растворяющего авторскую индивидуальность», ибо в эпосе «...личность
автора, особенности его мировоззрения, характера, его вкусы нигде ие прояв-
ляют себя: он не анализирует и не судит действий своих героев» (т. I. С. 95).
Бедные эпические поэты - еще тысячи лет назад их лишили свободы творче-
ства. Мы долго следовали этой традиции. Вообще, взаимоотношения между
народом и его самыми яркими представителями далеко ие однозначны, на-
чиная с Иисуса, которого не понимала и не принимала иудейская толпа («Рас-
пни его!»). Уместно тут снова вспомнить О. Уайльда и сказанное им перед
студентами Лондонской Академии художеств о том. что в пору наивысшего
расцвета античной культуры и демократии, когда на театре в Афинах блиста-
ли три великих трагика, а на Акрополе воздвигали чудо архитектуры и искус-
Наиболее острым и трудным в гомеровской проблематике оста-
ется вопрос о своенравном и стабильном стиле и языке героического
эпоса. Прежде чем приступить к чтению Гомера, человеку, даже вла-
деющему нормативным древнегреческим языком классической эпохи
V-IV вв. до н. э., необходимо серьезно изучить разносоставный и раз-
нодиалектный гомеровский язык-коллаж во всех его исторических,
морфологических и синтаксических прихотливых подробностях.
Им, как живым, разговорным, греки никогда не пользовались, поэто-

ства, одного из главных творцов эллинской красоты Фидия, чьи скульптуры
украшали Парфенон, благодарный народ «бросил в тюрьму и там, в пошлей-
шей афинской кутузке, скончался величайший художник древнего мира»
(О.Уайльд. ПСС. Т. 4. СПб., 1912. С. 154). Помянем и другого греческого
гения - полунищего старика Сократа, которого афинский Народный суд за
его «диссидентство» приговорил к смертной казни. А что говорили о своем
народе Пушкин, Гоголь, Салтыков-Щедрин, лучше не вспоминать. Трудно и
болезненно решается проблема «народ и творящая личность» - кто из них
впереди? Дальнозоркость гения не нуждается ни в розовых, ии в темных оч-
ках. Что же касается «народного духа», «народности», «национальной идеи»,
то эти многозначительно-эфемерные категории, призванные в первую оче-
редь консервировать внешние фольклорно-этнографические приметы ста-
рины: у русских, например, кокошники с сарафанами, кушаки, армяки, балала-
ечные переплясы, частушки, луковицы куполов и колокольный звон или об-
ветшавшие идеалы, охраняют и пропагандируют совершенно разные полити-
ческие порядки: от кондового царизма до принципата, рядящегося в респуб-
ликанские одежды; от новгородского вече до «советов рабочих, крестьянских
и солдатских депутатов» и партократов, которые «вышли мы все из народа»
и, позабыв дорогу назад, застряли в своих хоромах, дворцах, палатах, палац-
цо, коттеджах, триаионах, особняках или как они еще там называются. Как же
они далеки от тех, кого принято называть народом. Народное сознание
и подсознание привыкло себя недооценивать и, оставляя на поле боя тысячи
трупов, приписывать свои победы Периклу, Александру, Ганнибалу, Пирру,
Цезарю, Наполеону, Суворову, Петру, Гитлеру, Сталину, Эйзенхауэру... Во-
ждям и полководцам. Это все к вопросу, кто «придумывает и записывает»
историю - личность или народ в униформе анемичных летописцев классов,
страт и каст.
му и в древности, и в новое время, чтобы получить возможность по-
знакомиться с творениями своего первого классика, они должны были
изучать «гомеровский как иностранный». Учили в античности основа-
тельно: объясняли архаизмы, гапаксы, грамматические особенности,
метрику, реалии, составляли комментарии, специальные словари. Ко-
роче, организовали своеобразный «панэллинский гомеровский все-
обуч». Итак, «по-гомеровски» никто никогда не говорил, но все его по-
нимали. Между тем, такой язык обыкновенно называют искусствен-
ным. Достаточно сослаться на такой общепризнанный авторитет, как
проф. С. И. Соболевский: «Гомеровский язык есть язык искусственный,
представляющий собою смесь из элементов ионического и эолическо-
го диалектов»15. Понятно, что современные греки, не получившие
классического образования, уже нуждаются в переводах с «гомеровско-
го» на новогреческий («Илиаду» в 1955 г. и «Одиссею» в 1965 г. пере-
вел крупнейший писатель новой Греции Никос Казандзакис).

Никак не могу примириться с эпитетом «искусственный», Kunst-
sprache, прилагаемым к языку гомеровского эпоса, ибо он не создан
искусственно, придуман, сконструирован кем-то, вроде эсперанто.
Такой язык не мог продержаться и функционировать в литературе
почти около полутора тысячи лет в неизменном виде: от истоков и
«писистратовского Гомера» до Квинта Смирнского (IV в. н. э.) и Нонна
Панополитанского (V в. н. з.). Время испытывает на прочность все
созданное человеком. Оно, самый строгий и неподкупный судия, не
дало бы продержаться столь долго чему-либо, рожденному на ложной
основе, вопреки природе.

Что бы ни говорили, эпические гексаметры Гомера производят
на читателя, принявшего «правила игры», впечатление лингвистичес-
кой, стилистической, метрической и эстетической цельности, органи-
ческой художественной нерасторжимости, говорящей в пользу единого
автора. Проникнуть в тайну этого удивительного феномена, явленно-
го на заре европейской литературы, можно, лишь исходя из истории

15 С. И. Соболевский. Древнегреческий язык. М., 1948. С. 354.

22
его создания, генезиса, в динамике, а не статике. Чтобы понять Гоме-
ра, необходимо проследить процесс его становления с доступного мо-
мента первоначального распространения по греко-говорящему ареалу.
Не последнюю роль здесь сыграла «малая родина» поэта - малоазий-
ская кайма и острова, образующие ионийский кондоминиум с эолий-
ским прошлым (Хиос, Смирна и др.)16. Именно там сложился языковой
субстрат, на основе которого сочинены «Илиада» и «Одиссея», не нуж-
давшиеся в свое время ни в переводчиках, ни в комментаторах.

После смерти великого поэта, чьи дальние ахейские предки под
натиском дорийцев эмигрировали с Запада на Восток, его наследники
из рапсодической династии «гомеридов» разносили поэмы по всему
эллинскому миру17 от ионийских берегов через острова Эгейского
моря вплоть до Аттики и Пелопоннеса, каждый раз адаптируясь к ре-
гиональной аудитории (заметим в скобках: всякая адаптация есть
известное насилие над данностью) и внося в уже существующий ионий-
ско-эолийский текст свою долю аттикизмов, «местечковых» речений,
провинциализмов, кое-какие добавления, исправления, конъектуры,
спонтанно возникшие ошибки, интерполяции, импровизации, окказиона-
лизмы, варианты, сообразуясь со своим вкусом, склонностями, способ-
ностями, амбициями, пониманием, опытом и знаниями. Вклинивали

16 Смирна, например, изначально была эолийской, ио вскоре стала ионий-
ской (Геродот, I 149; Страбон, XIV 634). Для просветления субстанциальной
основы языка мифологических поэм Гомера небесполезно привести слова
известного ученого Е. М. Мелетинского: «для мифа чрезвычайно специфич-
но отождествление генезиса и сущности» (см.: Мифологический сло-
варь. М., 1990. С. 634).

17 Отличие моей концепции от позиции К. Рейнхардта в принципе заклю-
чается в том, что он, разделяя по существу взгляды неоаналитиков, все несо-
гласованности, противоречия, «разношерстность» Гомера возлагает на самого
поэта, а я - на сказителей-рапсодов, вторгавшихся в текст, исходя из «местни-
ческих» интересов своих или собравшейся аудитории. См.: К. Reinhardt.
Die Ilias and ihr Dichter. Gdttingen, 1961; рец. W. К u 11 m a n n. Homerische Mo-
tive. Stuttgart, 1992. S. 170.
повторы (iterata, резюме, - начиная очередную порцию рапсодичес-
кой рецитации и, походя, для передышки своей и слушателей, встав-
ляли знакомые фольклорные формулы, а также некую долю, так ска-
зать, «отсебятины» для самоутверждения и уважительного расшар-
кивания перед публикой - все, что попадает в конечном счете в кри-
тический аппарат научных изданий.

О том, какой произвол позволяли себе и что вытворяли с исход-
ным текстом рапсоды, впечатляющий пример, как общепризнанно, да-
ют поэмы Гесиода, в которых приметливые «лоскуты» пришили к осно-
ве амбициозные «сшиватели песен». Они в своей гордыне не замечали,
что в «Трудах и днях», например, уже сам автор (в отличие от Гомера)
во всеуслышание заявлял о себе и даже превратился в персонаж, наряду
со своим непутевым братом Персом. Тем не менее, уже древние
филологи, вроде знаменитых Аристарха и Праксифана, затеяли глубо-
комысленную полемику вокруг аутентичности прооймия названной
поэмы, сути которой коснулся Павсаний (IX, 31, 14; ср. комментарий
Поля Мазона к изданию «Les travaux et jours»: Paris, 1914. P. 36-41).

Вот таким в общих чертах стихийно-естественным образом скла-
дывалось то многомерно-пестрое единство, которое проглатывается
неискушенным и анализируется эрудированным читателем, жажду-
щим филологических открытий. Гениальный Гомер произвел однаж-
ды на свет произведение на известный сюжет, вложив в него свою
душу, убеждения, мораль, а дальше оно попадает к исполнителям,
западает в память слушателей и, оторвавшись от создателя, живет са-
мостоятельной жизнью, как все истинно живое: по своим внутренним
законам и под влиянием среды, воспроизводя собственный филогенез.
Так весь греческий мир (да, пожалуй, все человечество) чувствовал
себя сопричастным к космосу Гомера. Три силы образуют фундамент
любого художественного произведения, составляя магический треу-
гольник: автор, исполнитель и тот, для кого все предназначено -
слушатель, читатель, зритель, незримый соучастник творческого про-
цесса, настроенный на интеллектуально-эмоциональный резонанс.
Как свита делает короля, так публика - сочинителя. Хочет он, сочини-
тель, того или не хочет, невольно притворяясь, что пишет в стол.

Обратимся к главной вершине треугольника - автору, когда он не
прячется в чащобах повествования, а выступает открыто - от первого
лица. Таких мест немного, но они есть. Хорошо бы обратиться эа по-
мощью к г-ну Компьютеру и выявить авторские апострофы, исклю-
чая, разумеется, прямые речи действующих лиц. Искать долго не при-
дется. Все становится ясным с начальных строк «Илиады» и «Одис-
сеи» - с императивных обращений поэта, как равного к равной, к Музе
(Mifviv deiSe, бейь и AvSpa poi Swen;E, MoOoa), на что обратили внима-
ние древние схолиасты. Не оставим в небрежении лаконичные плоды
авторских раздумий и ремарок, несущих глубокий подтекст: «Совер-
шалась Зевесова воля...» (Ил. I, 5). Не стану тщательно разжевывать
миллион раз обглоданных эпитетов и сравнений, где Гомер дает во-
лю своим чувствам, впечатлениям и оценкам. Может быть, стоит
привести еще одно нижеследующее соображение.

Даже постоянные, «стоячие», казалось бы, не к месту то и дело
возникающие эпитеты, не столь бессмысленно и маниакально орна-
ментальны, сколь глубинно и многозначно функциональны, ибо при-
обрели знаково-символический «идеографический» характер. Доста-
точно одного лишь слова «быстроногий», и встает образ Ахилла со
всем его обликом, темпераментом, неоднозначностью и кратковеч-
ной судьбой, несущей героя на «быстрых ногах» к неизбежному концу.
Только успышипп» - «шлемоблещущий», как поднимается могучая
фигура защитника Трои Гектора. Коснулось твоих ушей знакомое «хи-
троумный», и тут как тут является из небытия неприкаянный иска-
тель приключений, знаний, любви н домашнего очага, мучимый нос-
тальгией Одиссей. Таким образом, сидящий в задумчивости иа берегу
«быстроногий Ахилл» не нуждается в многословной характеристике
и добавочных разъяснениях. Они, как и другие черты, уже заложены
в «банке данных» долговременной памяти слушателя. Не удержива-
ется поэт в изъявлении своих чувств и мнений другими, более при-
вычными, явными средствами - в логике сюжета, наррациях и в пря-
25
мых авторских интервенциях в текст в виде кратких замечаний по
ходу действия в форме прилагательных и наречий: «хорошо», «разум-
но», «безрассудно», «пагубно», «жестоко», «божественный», «благо-
мысленный», «прекрасный», «ужасный», «губительный», «неотврати-
мый», «безупречный», «благородный», «лучший» и т. п.

Меня давно занимает вопрос: на каком языке разговаривали меж-
ду собой жители Трои, небольшого по современным меркам города?
Объяснялись в любви, спорили и договаривались, ликовали, останав-
ливали расшалившихся детишек, охальничали, отдавали приказы слу-
гам, торговались на рынке, молились, пели, ораторствовали, вступа-
ли в общение с союзниками и врагами, командовали войсками и т. п.
Обратимся к специальной, сравнительно недавно появившейся рабо-
те «Население гомеровской Трои» (1993), написанной Л. А. Гинди-
ным, рано ушедшим талантливым ученым. К сожалению, свою любо-
знательность не смог удовлетворить. Я больше узнал о давно вымер-
ших языках анатолийских и балканских племен, сосредоточившихся
в результате активных миграций вокруг «священного града Илиона», -
фракийцев, фригийцев, лувийцев-ликийцев, хеттов, протоармян и проч.
Познакомился с точкой зрения Гиндина на появление в Малой Азии
микенских ахейцев-аххиява на протяжении XIV-XI вв. до н. э. и их
первых, еще довоенных контактов с троянцами. Напрашивается есте-
ственный вывод: в эпоху, описанную Гомером, в самой Трое и приле-
гающих областях говорили на непохожих языках. Подтверждение
можно найти в «Илиаде»:

ПоХХо! ybQ watti йоги рёуа Прейцои inlxoupoi
&ХХ.Т) &' fiXXtov уХахкга локпалсдёап/ dv0Q6iuov
«Много народов союзных в Приамовом граде великом,
Разных своим языком, по земле рассеянных смертных»

(Ил. II, 803-804).

Стало быть, по-разному говорили в пределах города и в среде со-
юзников, поскольку Гомер различал «державу и город» (ju5Xiv xal
йоги - Ил. XVII, 144—145). Так, например, предводитель карийцев На-
стес был один из тех, кто знал родной карийский, иными словами, го-
ворил по-варварски ((JapfkxQoepdnwv - Ил. II, 867). Уроженцы Илиона
изъяснялись, по-видимому, на каком-то другом, общем для них диа-
лекте, поскольку ликиец Главк укоряет командира троянцев Гектора
в неосмотрительности и напоминает ему, что тот не может один
избавить от разгрома «град свой и крепость» силами только своих
соотечествеииков, рожденных в Трое (olog mrv kaolg то\ Ikicp tyye-
ydaoiv - Ил. XVII, 145). Ясно, что население города, окруженного
крепостными стенами, объяснялось на общепонятном для них язы-
ке. Да и за его крепкими стенами. Не нужен был переводчик Гектору
и Андромахе, Парису и Елене, как не понадобился он ликийцу Главку
и ахейцу Диомеду перед поединком, когда они по-рыцарски, довольно
долго и подробно выясняли: «а ты, кто такой» (Ил. VI, 119-236). При
огромном количестве фигурантов и необозримой ойкумене Гомер,
явно не знавший «всяк сущий в ней язык», не догадался вывести образ
какого-нибудь полиглота-толмача. Единственное и возможное объ-
яснение для недогадливых - художественная условность, поэтический
вымысел, как и все, стало быть, события Троянского цикла. Но для
меня, по крайней мере, такое разъяснение не кажется достаточным.
Что-то тут не так. Все же не современный исторический роман, как
«Петр I» А. Н. Толстого, минхерц.

Попробую выдвинуть предположение, которое может показаться
знатокам еретическим и фантазийным. Доказательства? Во-первых,
надо различать Троаду с ее языковым разнообразием и город Трою,
где был необходим один общепонятный язык, чтобы каким-то обра-
зом управлять, налаживать и организовывать там общественный по-
рядок, как в мирных, так и в экстремальных условиях. Напомню, что
северо-западная часть Малой Азии в те отдаленные времена стала
ареной оживленной миграции племен с различным жизненным укла-
дом, нравами, религией, не понимавших язык друг друга. Среди них
были и греческие племена, частично заселившие малоазийскую бере-
говую кайму и близлежащие острова Эгейского моря - ахейцы, эолий-
цы, фессалийцы, ионийцы, дорийцы. Им ничего не стоило вторгаться
и на троянскую равнину с нагорьем и высоким Пергамом, вытесняя
и понемногу ассимилируя местное население еще до начала военных
действий. Если принять гипотезу о греческой волне «вынужденной»
экспансии в этот «локус», трудная лингвистическая проблема межэт-
нических отношений сравнительно легко снимается, как это бывало
и позднее, к примеру, при дорийском нашествии в Пелопоннес. Какие
же еще доводы, помимо историко-этнографических, коммуникатив-
ных и логических, можно выдвинуть в пользу предложенной гипоте-
зы? Прежде всего (точнее: во-вторых), жизненные реалии в троян-
ском стане, ничем, не отличавшиеся от быта гомеровских греков -
тот же пантеон, культ и храмы одних и тех же богов, обряды, ри-
туалы, обычаи, военное дело, оружие, утварь, археологический инвен-
тарь18, украшения, одежды, те же ценности, игры, топонимика, онома-
стика и проч. Имена героев троянской истории (основных и второсте-
пенных) звучат совсем по-гречески: Гектор, Андромаха, Астианакс,
Приам, Гекуба, Гелен, Парис-Александр19, Кассандра, Лаодика, Лао-

18 Кстати, как объяснить находки керамики микенского типа на троянском
городище XIV в. до и. э.? Для ориентации в проблеме полезна книга В. П. Яй -
лен к о. Архаическая Греция и Ближ. Восток. М., 1990. С. 119 сл. Косвенную
поддержку своей гипотезе нахожу в ряде трудов лингвистов и археологов.
Проф. Ю. В. Откупщиков считает, что «греческий язык близок группе родст-
венных палеобалканских языков». Основная масса его носителей (фригийцы
и фракийцы) двинулась с юго-востока Балканского полуострова в юго-
восточную часть, в сторону Малой Азии, и там установилась некая форма
двуязычия, в частности, греко-фракийское (см. его работу: Догреческий суб-
страт. Л., 1988. С. 39-40, 183-184 и др.); этим же вопросам посвящена книга:
В. А. Сафронов. Индоевропейские прародины. Горький, 1989. С. 179 сл.,
184-189,277.

19 Парис - имя, возможно, фригийского происхождения со значением
«Борец», но эта этимология нисколько не противоречит моей гипотезе, а ско-
рее ее подкрепляет. Согласно мифу, новорожденный сыи Приама и Гекубы,
из-за зловещего сиа, увиденного царицей, был увезен в горы и брошен на
склоне Иды на съедение диким зверям. Как водится по архетипу, младенца
28
медонт (отец Приама), Деифоб, Меланигш (тезка ахейца: Пл. XIX,
240, Ил. XV, 547-582), Астиал и т. п. Стоит вспомнить, что весь род
Дарданидов, царствовавший в Трое, восходит к Зевсу Олимпийскому.

Боги у троянцев и греков общие: Зевс, Гера, Афина, Аполлон,
Гермес, Гефест, Афродита. Каждый имел свой храм в Илионе или по
соседству. Что-то не припомню у Гомера бесспорно исконных, фра-
кийских, фригийских, лувийских и других туземных богов и героев:
Великую матерь богов Кибеллу, Аттиса, Изиду, Орфея. Неужели
древний поэт, составивший подробный каталог враждующих сторон
и их союзников, при всем своем свободомыслии не нашел места чу-
жим богам или обратил всех в свою веру? Вспомним, с какой поспеш-
ностью Гектор в решительную минуту покинул поле боя, чтобы по со-
вету брата-прорицателя вернуться в город и просить родительницу
вместе с другими старицами молиться богине Афине в ее храме и
просить спасти погибающий город (Ил. VI, 169-310). Афине Палладе,
не какому-нибудь архаическому автохтонному божеству. А говорили
и молились троянцы, похоже, пусть на плохом, с варваризмами, соле-
кизмами и неважным местным акцентом, языке, но все же по-гречес-
ки. Может быть, на своеобразном «пиджин-грик», внятном для окру-
жающих20. Теорию «вавилонского столпотворения» в Трое душа не
приемлет. Так или иначе, мозаичная пестрота поэм Гомера говорит

кормила медведица, а потом нашли пастухи (конечно, фригийцы) и назвали
Парисом. Когда юноша попал ко двору, победив в состязании, за отвагу н си-
лу его нарекли греческим именем Александр («победитель мужей», «защит-
ник»). Вся эта история изложена в «Мифологической библиотеке» Аполлодора
(III12, 5) и в «Мифах» Гигииа, гл. 91. Уместно здесь напомнить, что изначаль-
ное имя Приама - Подарк (Подйрхцд - по-греч. «Быстроногий». Ср. Ил. 1, 121).
Вся родословная троянских царей начинается с главного греческого бога Зев-
са, отца Дардана, который родил Ила, приехавшего во Фригию и основавше-
го Илион (Аполлодор, XII12, 3). Троянская война - неотъемлемая часть гре-
ческой мифологии.

20	В процессе «перманентной» социализации человек испытывает влия-
ние централизующей лингвистической тенденции и необходимость находить
в пользу идеи единства мира и человечества. В пользу выдвинутой ги-
потезы свидетельствует также мимолетный, проходной эпизод из
«Энеиды» Вергилия. Тем он и ценен. Эней на пиру у Дидоны расска-
зывает о гибели Трои и замечает, что в неразберихе во время высад-
ки ночного десанта данайцев из деревянного коня гибли не только
сотни троянцев, но и греки, принимавшие чужих за своих. Троянские
воины сняли с убитых доспехи и значки, надели на себя и снова броси-
лись в бой, но тут треки заподозрили неладное. Среди шума и гама
схватки они обратили внимание на странно звучавшие голоса: «...at-
que ora sono discordia sonant» (Aen. II, 423). Известный в XIX веке из-
датель и комментатор Вергилия Т. Ладевиг следующим образом тол-
кует эту строчку: «...по звучанию и акценту они (Illi из стиха 420, т. е.
отряд оплошавших греков. - И. Н.) поняли, что попали в окружение
греков, говорящих на каком-то отличном от них языке»21. Такое объ-
яснение предполагает встречу со знакомым языком, который, правда,

общий язык с теми, кто его не понимает. Это происходит всегда. Если нет
налаженной системы или условий для освоения нормативного чужого языка,
сами собой возникают языковые суррогаты, маргинальные диалекты, где
смешиваются слова н предельно упрощается грамматика - лишь бы тебя по-
няли. Этот так наз. процесс пнджиннзацин характерен для регионов, где пе-
ремещаются людские массы на уже заселенных туземными племенами тер-
риториях - то ли для военных действий, основания колоний н освоения новых
земель и плантаций, то ли для торжищ, особенно в приморских краях. Линг-
вистическая «гетерогенность» толкает к унификации, для целей коммуника-
ции избирается какой-нибудь «третий» язык наиболее влиятельной нации:
английский, французский, немецкий, русский, испанский, португальский, гол-
ландский и др. Так происходило на Западе н Востоке: на Кавказе, на островах
Тихого, Атлантического, Индийского океанов. Один из ученых, занимавший-
ся этой проблемой, подчеркивал «а persistent bi- and multi-lingualism among
slaves» (L. Carrington. Pidgin and Creole languages. Honolulu, 1981. P. 81).
Средиземноморье и Троада в конце II тыс. до н. з. были тем котлом, где пе-
ремалывались н переваривались племенные различия.

21	Vergils Oedichte. 6-te vielfach berichtigte und vermehrte Auflage. Von
Th. Ladewig. Berlin, 1871.
отличался непривычным, характерным акцентом и окраской. Впро-
чем, «каждый пишет, как он слышит».

В заключение хотел бы поставить вопрос, ответ на который вы-
зывает затруднение не только у студентов: «Есть ли в гомеровской
«Илиаде» сквозная, пронизывающая и цементирующая с начала и до
конца все повествование фронтальная идея? Так сказать, сверхзадача.
Если есть, то какая?». Положительный ответ - более убедительный
аргумент в пользу единого автора с его мировоззренческой и нрав-
ственной позицией, чем наблюдения над стилем и прочими фор-
мальными средствами словесной выразительности. Вопрос может
показаться кое-кому наивным, «школьным», отрыжкой советского
идейно-художественного анализа. Ежели «по-научному», то речь
идет о пафосе, т. е. о «поэтической идее». Но все же, все же. Задума-
емся над тем, что еще древние знали о задачах искусства: delectare,
do cere, movere (услаждать, учить, наставлять), а также об уроках, ко-
торые в глубине души стремится преподать своими сочинениями
каждый великий. Только фотографический автомат в подземном
переходе ни на что не претендует.

«Илиада» - не столько повесть о войне и гибели людей, сколько
о жизни, о человеческой судьбе, о губительных страстях, добре и зле,
вражде и примирении, сострадании, о ценности такой краткой и пере-
менчивой жизни, о переходе от жестоких первобытных норм к новой
нравственности нарождающейся цивилизации и гуманизма. Боги
«Илиады» еще не олицетворяют высшей справедливости и вторгают-
ся в жизнь людей, исходя из собственных симпатий и антипатий. Они
уязвимы, обидчивы и капризны, гневны и злобны, хотя полагают, что
творят людям добро (Ил. V, 874). В них есть свое обаяние - они бес-
смертны, беззаботны, жизнерадостны, счастливы, прекрасны вечной
юностью, в них течет особая кровь, но у них есть свои слабости, над
которыми Гомер снисходительно потешается. «Неистовый воин», бе-
шеный Арес, получив сокрушительный удар копьем Диомеда, вопит
от боли и чуть ли ие плача мчится на Олимп, ища утешения у папень-
ки. Успокоившись, садится рядом с Зевсом, «славою гордый». Сколь-
ко насмешливости и иронии в гомеровских описаниях аресовых эска-
пад, включая незавидную роль неудачливого любовника, пойманного
мужем в самой пикантной ситуации (Од. VIII, 262-366). Не бог войны,
а какой-то плавтовский miles gloriosus! В самые опасные моменты бо-
ев между ахейцами и троянцами боги, испереживавшись, перессорив-
шись, и притомившись, оставляют смертных самим заниматься свои-
ми разборками (кон. V - нач. VI песен). Аполлон поражает стрелами
ахейское воинство, которое косит чума, а бессмертные спокойно пи-
руют на Олимпе и наслаждаются пением Муз (Ил., конец первой песни).
На пути от первой к последней песне «Илиады» поэт приходит сам
и приводит нас к пониманию бессмысленной мерзости и безумия кро-
вопролитных войн, которые ничего не решают.

Тема постоянно грызущего душу Ахилла темного гнева (MHNL2),
наложившего неизгладимый отпечаток на всю «Илиаду», к концу по-
эмы себя исчерпала, испытала философское «снятие». За неполных
два месяца десятого года войны и боги, и смертные изменились, уста-
ли от жестокости, крови, жертв и гибели множества людей, втянутых
в бесконечную неправедную бойню, причины которой за столь дол-
гий срок пребывания греческого ополчения на чужбине стали забы-
ваться. Война ради войны, смерть и лишения. За что? Только бы до-
мой! (Ил. II, 289-299)^. Лишь бы ублажить спятившего с горя Ахилла,

22	Дело не только в знаменитой сцене с «ругателем царей» Ферситом, ко-
торого Гомер явно терпеть не может и брезгливо осуждает за, так сказать,
«неуставные отношения» и призывы к воинам бросить надоевшую и бездар-
ную войну и отправиться по домам. Самое интересное, с моей точки зрения,
что нападки «безобразнейшего нз ахейцев» (антиэстетичное и аморальное
в глазах Гомера совпадают) на «владыку народов» Агамемнона (за корысто-
любие, алчность, за неравнодушие к хорошеньким пленницам и чужим тро-
феям, за властолюбие, наглость, нанесение оскорблений, превышение влас-
ти) по существу те же, если не хлеще, что и в обвинительных речах Ахилла по
тому же адресу (Ил. I, 122-126, 149-171, 225-244): olvoflap^ xw6g бцрат' Jxwv
храбСтрг 6' eXdcpoio («Грузный вином, со взорами песьими, с сердцем еленя!»).
И далее в том же духе. Натешившись вдосталь словами правды, брошенными
в лицо Агамемнону, командир мирмидонян сообщает: «Ныне во Фтию иду...
терзавшего тело бедного Гектора, устроить его встречу с многост-
радальным Приамом, уговорить принять богатые дары и пожалеть
старика (Ил. XXIV). Заявленный в зачине гнев Ахилла претерпевает
как бы две лично значимые для него стадии: низшую, обусловленную
оскорблением и обидой на Агамемнона, отнявшего у героя законную
и небезразличную для него добычу - юную пленницу Брисеиду, и выс-
шую, вызвавшую взрыв гнева и мстительности из-за гибели милого
друга и боевого товарища Патрокла. Тема «ГНЕВА» завершается те-
мой «ВЫКУПА» (AYTPA), точнее говоря, идеей искупления, распла-
ты, милосердия, примирения, покаяния, освобождения от груза зла
и злобы, проснувшейся совести, очищения, «катарсиса», превратив-
ших Ахилла из разъяренного льва в гостеприимного и сострадающе-
го хозяина. Такой простой и непреложный итог - добро побеждает.
Прямая двухступенчатая линия соединяет «АЛЬФУ» (А) и «ОМЕГУ»
(Q), первую и последнюю песни «Илиады», внушая оптимизм и на-
дежду на победу нравственных начал. После рыданий народа Трои,
погребальных плачей Андромахи, Гекубы и Елены, после сжигания
тела Гектора, захоронения останков и сооружения кургана согражда-
не собрались на поминальный пир в доме Приама, «любезного Зевсу
владыки». «Менис» - темный, неконтролируемый аффект, «Лутра» -
свет разума. Урок торжества света над тьмой преподал Гомер чело-
вечеству. Воспел победу альтруизма над эгоизмом в своем совсем
«негероическом» эпосе* 23. И хотя еще не было видно конца войне, теп-
лилась надежда, что все обернется к лучшему.

В дом возвратиться на быстрых судах; посрамленный тобою, Я не намерен те-
бе умножать здесь добыч и сокровищ» (I, 169-171). Фактически за одни и те же
речи Одиссей жестоко избивает Ферсита, а после перебранки вождей услуж-
ливо помогает Агамемнону, выслушавшему гневные инвективы Ахилла, от-
везти Хрнсеиду ее отцу вместе с дарами Аполлону (I, 310-311). На Ахилла
палкой он не замахивался: духу не хватило.

23 [Пространное примечание к этому месту напечатано в конце статьи
И. М. Нахова. - Ред.]
Чтобы подняться, надо упасть. Подъем круче и стремительней
с отрицательной отметки. Чтобы возродиться к новой, чистой жизни
после нравственного падения, связанного с чувством обиды и мести,
Ахиллу понадобилось пройти не столь уж долгий (менее двух меся-
цев) слезный путь к милосердию, состраданию, жалости, но насыщен-
ный неисчислимыми страданиями, испытаниями и жертвами своего
и троянского народа. Настоящий поэт не станет петь восторженные
дифирамбы неправедной войне, скверне смерти, макабру, упоению
убийствами, устилающими землю истерзанными трупами. Ему милее
любовь, доброта, радость жизни и мир. Если вдуматься, «Илиада» -
не военная, а антивоенная поэма, Ахилл - не герой, достойный подра-
жания, а развенчанный антигерой.

ПОСТСКРИПТУМ

Я сам старался и призываю других бросить почти «детский», «не-
испорченный высшим образованием» свежий взгляд на зачитанные
до дыр за десятки столетий гомеровские поэмы. Как, впрочем, на всю
мировую классику. Иной раз лучше начинать с «чистого листа», пока
он волнующе «безвиден и пуст». Намеренно не загромождал без
надобности свой текст гелертерскими замечаниями и ссылками на
известные и неизвестные труды предшественников. Никому, как мне
представляется, не следует испытывать страх перед тем, что чего-то
там не прочел, недоглядел. Пустое это дело, особенно когда касаешь-
ся гомеровских вопросов, - научные труды даже последних лет, опуб-
ликованные в крупных научных центрах и в захолустных вузах в раз-
ных концах света на всех мыслимых языках мира, практически не-
обозримы и нередко попросту недоступны. Тут даже Интернет не
помощник. Некоторые предложенные мной взгляды могут показать-
ся слишком гипотетичными, спорными, другие - вздорными, третьи -
знакомыми. Пусть будет так. Оправдываться, доказывать, полемизи-
ровать пока не стану. Нужно время для обдумывания, а утешусь лишь
вечной библейской мудростью: «...нет ничего нового под солнцем.
Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было
уже в веках, бывших прежде нас» (Екклесиаст, I, 9, 10). Главное - не
автор этих заметок, а поиски истины и все тот же Гомер. Я всегда на
их стороне, и, надеюсь, меня простят, если что не так...

[Примечание о героическом эпосе]

Последнее замечание: «героическое» и «негероическое» у Гомера требу-
ют дискуссионного разбирательства, ибо сама категория «героизма» должна
подвергнуться не столько мифологическому описанию, сколько теоретичес-
кому осмыслению. К этому подталкивает неопределенность термина «герои-
ческий эпос», претендующий на однозначность. В «Философском энциклопе-
дическом словаре» (М., 1983) «Героизм н героическое» определяется следую-
щим образом: «совершение выдающихся по своему общественному значению
действий, отвечающих интересам народных масс передовых классов и требу-
ющих от человека личного мужества, стойкости, готовности к самопожертво-
ванию. С древних времен люди отказывали в героизме тем необыкновенным
и ярким действиям, которые не отвечали интересам народа, общественным
идеалам» (с. 112). Вот и получается, что с позиции марксизма-ленинизма,
которых придерживались авторы указанного словаря, главная героическая
личность «Илиады» - уродливый Ферснт, открыто и смело восставший про-
тив действий правящей элиты, пренебрегавшей интересами народа, и попла-
тившийся за это жестоким преследованием - избиению начальником и осме-
янию со стороны обманутого народа. Между тем, стало обычным относить
гомеровские поэмы к жанру героического эпоса и восхищаться совсем другими
героями. Подвергать сомнению хрестоматийные истины время от времени -
дело необходимое. Одним из них мне хочется поделиться. В данном случае
они касаются гомеровского эпоса. Как известно, в нем нашли отражение
сплавленные воедино три исторические эпохи: время крнто-микеиских двор-
цовых комплексов (XIV-XII1 вв. до н. э.), включая все события Троянской
войны (XII в.) с ее ахейскими реалиями; тень «темных веков» (XI-IX) и впе-
чатления от периода жизни самого поэта (VIII—VII вв. до н. э.). Какую же из
них следует считать «героической», когда для мудрого и красноречивого
пилосского царя Нестора уже его современность не казалась достойной по-
хвалы? «Богатыри, не вы» - вот лейтмотив его выступления перед высоким
военным советом (Ил. 1,247-284). Но от философии и истории обратимся к
литературе. В «Литературном энциклопедическом словаре» (М., 1987) герои-
ческий эпос представлен как «повествование о прошлом, содержащее целост-
ную картину народной жизни и представляющее в гармоническом единстве
некий эпический мир и героев-богатырей». К нему в первых рядах причисля-
ется гомеровская эпопея (с. 514). Все здесь вызывает сомнение. Никакой «це-
лостной картины народной жизни» и гармонического единства «героев-бога-
тырей» у Гомера не найдешь. Здесь все конфликтуют, бьются насмерть, враж-
дуют из-за куска земли и добычи; все в движении, становлении, текучести, не-
устойчивости, нет стабильности, общество на переломе. Даже язык не знает
нормы: словоформы соперничают. Борьба старого и нового - не фикция,
а реальность. Для выяснения сутн проблемы самый непосредственный инте-
рес представляют высказывания А. Ф. Лосева в его монографии «Гомер»
(М., 1996). Процитирую два фрагмента из «Общих итогов»: «§3. Героика. Об-
щинно-родовая формация имела свою длинную историю. Какой же ее период
нашел у Гомера свое преимущественное отражение? Период, когда личность
достаточно выросла, чтобы сравняться со своим родоплеменным коллекти-
вом и жить с ним общей жизнью, но уже на основе разумно-волевого согласо-
вания с этим коллективом. Другими словами, личность здесь становится ге-
роем, который беззаветно предан своему народу н является его постоянным
защитником и организатором. Следовательно, художественная действитель-
ность у Гомера есть героический век». И резюмирующая цитата: «§7. Общая
Формула художественной действительности. Итак, художественная действи-
тельность у Гомера есть эпически-героическая мифология накануне рабовла-
дельческой цивилизации с ретроспективно-резюмирующим и критическим
изображением самых разнообразных периодов общинно-родового развития»
(с. 392-393). Все понятно, как у Энгельса. Родовая община разлагается, и нужен
всего один шаг для появления государства. Тогда каждый мог стать героем,
лишь бы был «беззаветно предан народу» и являлся «защитником и организа-
тором». Что же остается от героя и героизма? Чего здесь больше: «эстетиче-
ского любования» или «критического изображения»?

Реальные причины «мифологической» Троянской войны лежат в соци-
ально-экономической сфере, в напористой экспансии греков-ахейцев на Вос-
ток, сопровождаемой жестокостями и варварским истреблением туземцев.
Реальность приземляет, миф гуманизирует. В мифологии все проще и «чело-
вечней»: тысячи людей снимаются с насиженных мест, отправляются за три-
девять земель н гибнут из-за криминально-бытовой «мещанской драмы» - у не
шибко речистого спартанского царя Менелая, отрекомендованного Аполлоном
«слабым копейщиком» (Ил. XVII, 588), юный троянский царевич, красавчик
Парис, гостивший в Греции, уводит красавицу-жену и, между делом, прихва-
тывает кое-какие сокровища. Далее перед нами галерея сомнительно-герои-
ческих личностей. Вожди ахейского ополчения собираются в поход из соли-
дарности с рогоносцем Менелаем. Во главе властолюбивый самодур н без-
дарный полководец Агамемнон, который за десять лет никак не может взять
небольшую крепость, командуя огромным союзным войском. Вздорный н не-
уравновешенный Ахилл, из-за личных амбиций и обид погубивший множест-
во своих боевых товарищей. Скорый на расправу с подчиненными и более
слабыми Одиссей после падения Трои стремится домой, но на долгом пути
на родную Итаку не прочь весело провести время со случайными подружка-
ми. Даже безупречный герой Гектор порою празднует труса и со всех ног убе-
гает от разъяренного Ахилла. Что касается прочих ахейских басилевсов, то
оин, преследуя свои шкурные интересы, меньше всего заботятся о компатри-
отах, сея вокруг смерть и несчастья. Даже прекрасная супруга Париса Елена,
трезво оценивая себя («сука») и мужа («помешался»), понимает, что и в дале-
ком будущем их ожидает дурная слава: «...даже по смерти И мы оставаться
должны на бесславные песни потомкам!» (Ил. VI, 357-358). Кому остается
подражать, где идолы и кумиры, ради которых стоило жертвовать собой?
Возможно, я несколько сгущаю краски, ио мне важно обозначить тенденцию.
Проблема героизма запутанна и на каждом этапе решается по-разному (в од-
ном случае убить «беляка» - подвиг, в другом - братоубийство), мифологиче-
ское прошлое у Гомера идеализировано и перемешано с историческим, ко-
торое мыслится синхронным с существованием первых эпиков. Поколение
героев, потомков всемогущего Зевса, занимает, по Гесиоду, четвертую пози-
цию в хронологии минувшего, начиная с «золотого века» («Труды и дни», 199
сл.). Герои пока еще «полубоги» или, по-совремеиному, «супермены», сверх-
человеки. В мифологическом сознании среди прочих к ним относятся и герои
Троянской войны, а в поздней, исторически протрезвевшей античности они
лишаются божественного ореола и воспринимаются, хотя и с пиететом, как
простые, ио «мощные, сильные, благородные, замечательные» люди
(А.А.Тахо-Годи. Греческая мифология. М, 1989. С 199 сл.). В гомеров-
скую эпоху герои начинают относиться к себе самокритично, ие без основа-
ния полагая, что «богатыри не они». Поколение героев ушло в небытие. Их
«мертвые души» цепляются за Гомера, тянут назад, заставляют бездумно со-
бой восхищаться, а у него это не очень получалось. Правда и логика жизни
брали свое, оказываясь сильнее. Умело закрученный, почти авантюрный
сюжет «Илиады» и «Одиссеи», основанный на мифологическом сериале,
переплетение личных и глобальных судеб, столкновение противоположных
исторических сил, тотальные конфликты, яркие и неординарные характеры,
интриги на земле и на небе, смертельные схватки, полные опасностей путе-
шествия, художественное совершенство и завораживающая магия сияющего
поэтического стиля, многозначность каждого эпизода, потенциально побуж-
дающего к символическому истолкованию, как в Библии, мудрость н глубо-
кое человеколюбие автора - все это уже десятки веков держит и не отпускает
читателя. Сила и воля человека, восставшего против Судьбы, и слабость
богов вкупе с их недостатками, слепленными по образу и подобию человечес-
кому, лежат в основе этого драматического притяжения. Гомеровский эпос
ошибочно считают героическим, по сути он трагический, как почти вся грече-
ская мифология, пронизанная крест-накрест природными и социальными
катаклизмами. В пользу сделанного вывода говорит также настойчивое срав-
нение «Илиады» с трагедиями, проводимое Аристотелем в последних главах
«Поэтики». Философ, как и Гомер, «знал, что делает».
И. И. Ковалева

О СТАТУСЕ «ТЕОГОНИИ» ГЕСИОДА

С АНТИЧНЫХ времен Гесиод сополагается с Гомером как изобре-
татель греческой мифологии1 и противополагается ему как «певец
мира» - «певцу войны». Античность сложила легенду о поэтическом
состязании Гомера с Гесиодом и присудила победу последнему; для
Вергилия оба они были образцами, которые следовало превзойти,
и «Георгики» с их подчеркнуто-греческим земледельческим названием
так же имеют в виду Гесиода, как «Энеида» - Гомера. В подражателях
и продолжателях жанровой традиции не было недостатка ни у герои-
ческого, ни у дидактического эпоса, но дидактика Гесиода для пост-
античности показалась скучна: сельскохозяйственные правила уста-
рели, а бесконечные сухие списки имен в генеалогиях, в отличие от
ярких гомеровских описаний, не будили воображения. Вообще, отно-
шение к Гесиоду не только у читателей-неспециалистов, но и у про-
фессиональных филологов могло быть описано двумя словами: «су-

1 Широко известна эпиграмма Ксенофана (сер. VI в. до н. э.): «Все на бо-
гов возвели Гомер и Гесиод, что только // У люден позором считается или
пороком: // Красть, прелюбы творить и друг друга обманывать <тайио>».
(Пер. А. В. Лебедева, цит. по: Фрагменты ранних греческих философов. Ч. I.
М., 1989. С. 171). О том же, но в позитивном контексте, пишет в V в. Геродот:
«Ведь Гесиод и Гомер... впервые и установили для эллинов родословную бо-
гов, дали имена н прозвища, разделили между ними почести и круг деятель-
ности и описали их образы» (II53; пер. Г. А. Стратановского).
хой» и «скучный». Основной интерес к нему сосредоточивался, ско-
рее, в его биографии: в отличие от полумифического Гомера, Гесиод
считался первой реальной фигурой в европейской литературе, с кон-
кретным местом рождения, с известными родственниками (отцом
и братом) и т.п.2 Правда, из трех основных биографических фактов,
изложенных у Гесиода одним и тем же тоном, - тяжба с братом о
наследстве («Работы и дни», 35-39), поездка в Халкиду на состяза-
ния в честь Амфидаманта («Работы и дни», 654-657) и получение от
Муз дара песнопений («Работы и дни», 658-659,662, «Теогония», 22-
34), - первый считался реальной информацией, второй объяснялся
как поздняя вставка, обусловленная традицией «Состязания Гомера
с Гесиодом», а последний понимался как «поэтический вымысел»
или обычная метафора. Кроме того, казалось непонятным, как
«простой беотийский крестьянин» мог сложить «высокоученую»
поэму о происхождении богов, и стали сомневаться в принадлежно-
сти «Работ и дней» и «Теогонии» одному автору. «Работы и дни»
при этом воспринимались как квинтэссенция векового крестьянского
опыта и здравого смысла, а «Теогония» - как сочетание известных
мифов с фантазиями поэта. Кратко говоря, понятие «дидактиче-
ского (т. е. «научающего») эпоса» по-настоящему прилагалось лишь
к этическим назиданиям и практическим советам «Работ и дней», а
«Теогония» мыслилась написанной «для развлечения».

В XX веке ситуация несколько изменилась, по крайней мере среди
специалистов. Сравнительно-мифологические и этнографические ис-
следования установили особый, специфически-сакральиый статус
космогонических мифов (а «Теогония» представляет собой компен-
диум космогонической мифологии), их связь с ритуалом, в частности
с календарными обрядами. В работах известного исследователя ми-
фологии Мирчи Элиаде («Миф о вечном возвращении», «Аспекты
мифа», «Сакральное и профанное» и др.) сформулирована роль кос-
могонических мифов в архаических мифологиях. Согласно концеп-

2 См., напр., посвященные Гесиоду страницы «Истории всемирной лите-
ратуры» (М., 1983. Т. I. С. 329-331), содержащие общепринятые в филологии
первой половины XX столетия представления об этом авторе.

40
ции Элиаде, для архаического сознания характерно представление об
«изначальном времени», времени возникновения (или сотворения)
мира, которое есть время наибольшего расцвета и великолепия этого
вновь возникшего мира. С течением времени мир все более и более
оскудевает, и для предотвращения его гибели необходимо вернуть
его к изначальному состоянию, к изобилию времени сотворения. Как
же возможно такое возвращение? С точки зрения архаического соз-
нания, оно возможно путем совершения определенных ритуалов, сре-
ди которых важнейшее место занимает повторение рассказа о том,
как этот мир возник, т. е. повторение космогонии. Космогонические
мифы широко применяются в магии, в ритуалах исцеления, ибо нель-
зя пользоваться лекарствами, если не знаешь, откуда они произош-
ли3. Космогонические мифы исполняются во время беременности
полинезийской принцессы, ибо «в период вынашивания главы рода
символически вновь создается мир. И это повторение (космогонии. -
И. К) и воссоздание имеет целью одновременно и восстановить в
памяти, и актуализировать в ритуальном действии, в песнях и танце
основные мифические события, которые произошли с начала сотво-
рения мира»4 5. Космогонии рассказываются при рождении ребенка,
прежде чем он начнет сосать грудь матери, когда он начинает пить
воду и когда начинает есть твердую пищу: каждый раз ему рассказы-
вается космогония с прибавлением рассказа о происхождении воды
во втором случае и рассказа о происхождении злаков и другой пищи
(ритуалы североамериканских индейцев)3. Исполнение космогоний
сопровождает ритуалы инициации и погребальные обряды у индий-
ского племени санталов6. Итак, космогонические мифы рассказыва-
ются во время совершения обрядов, связанных с важнейшими собы-
тиями в жизни человека - от зачатия до смерти. Важнейшим
событием в жизни социума оказывается ритуальное «обновление ми-
ра», восстановление изначального времени изобилия при помощи
рассказа об этом изначальном времени. Вообще, рассказ о «начале

3 М. Э л и а д е. Аспекты мифа. М., 1995. С. 34—38.

4 Там же. С. 33

5 Там же. С. 42-43.

6 Там же. С. 33.
вещей» в архаическом обществе есть необходимое начало всякого
дела: чтобы совершить любое действие с любым предметом, нужно
знать, как произошел данный предмет с самого начала. Произнесение
космогонии есть, собственно, магический акт, и это ярко проявляется
в необходимости космогонических знаний для врачевания.

Итак, космогонические мифы теснейшим образом связаны с ри-
туальными практиками, направленными на достижение благого
изначального состояния мира, общества и отдельного человека. Иными
словами, космогонический текст матичен. Он сродни заклинанию и по-
рой является его частью. «Эффект заклинания, - пишет М. Элиаде, -
состоит в том, что все произносимое в ходе обряда реактуализирует
мифическое время “истоков”, как истоков мира, так и истоков... бо-
лезней и их лечения»7. Уже здесь можно сказать, что космогониче-
ский текст, как и всякий магический текст, строго формален и остав-
ляет мало места для «фантазии автора»: заклинание, чтобы быть
эффективным, должно быть не выдуманным от себя, но перенятым
у знающего, переданным в традиционной форме и ни в одной букве
не измененным.

Но вернемся к Гесиоду. Примечательно, что одной из первых в XX
столетии - в начале 30-х гг. - по-новому увидела смысл его эпоса наша
соотечественница О. М. Фрейденберг. В монографии «Семантика ком-
позиции “Трудов и дней”», остающейся, к сожалению, до сих пор не-
опубликованной, Фрейденберг анализирует основную мифологическую
оппозицию этого эпоса - Мир и Война, Дике и Гибрис - как космого-
нически-эсхатологическую оппозицию рождения космоса и его гибели8.

7 Там же. С. 39.

8 В сборнике «Архаический ритуал в фольклорных и раннелитературных
памятниках» (М., 1988) был опубликован фрагмент этой монографии - «Эй-
рена Аристофана», с подробным введением и примечаниями Н. В. Бра-
гинской (с. 221-236), откуда мы почерпнули эти сведения. Элементы и выво-
ды этой концепции Фрейденберг использует также в «Лекциях по фольклору»
и «Образе и понятии», опубликованных в: О. М. Фрейденберг. Миф и ли-
тература древности. М., 1978.
В другой работе, «Образ и понятие» (1953), она возвращается к выводам
монографии о Гесиоде: «...жизнь внешней природы воспринималась
главным образом в виде “погоды”, которая и представлялась “нравом”
(“поведением”) стихии кроткой или стихии свирепой. В силу этой нераз-
рывности образов погоды и поведения создался знаменитый дивинаци-
онный параллелизм, который заполнил впоследствии все фольклорные,
особенно античные, календари... Календарь учил: в такой-то день или
в такую-то погоду поступай так-то, и подобные правила нисколько еще
не носили этического характера... Эсхатологические явления, как град,
снег, бури, ливни и т. п., имели свое соответствие в «нравах»: брат шел на
брата, в городах поднимался мятеж, среди людей вспыхивали раздоры
и распри». И о поэме Гесиода: «Основное поучение поэмы, земледельче-
ское и навигационное, еще лишено этики. Хотя оно и «учит», как следует
вести себя в различные времена года (связь погоды и поведения!), но его
характер чисто календарный, дивинационный»9. Такой подход, конечно,
снимает вопрос о сочетании «высокой мифологии» и «практической
мудрости» в уме «простого беотийского крестьянина»: они именно соче-
таются и дополняют друг друга, ибо «Теогония» рассказывает, как мир
возник, а «Работы и дни» - как в этом мире следует себя вести, сообразно
с его устройством. В обоих случаях мы имеем мифологию, и точка их
соприкосновения - календарь. При таком подходе мифологические эпи-
зоды «земледельческой» поэмы, как миф о Прометее (42-105) или миф
о пяти поколениях (109-201), отнюдь не воспринимаются как мифологи-
ческие вставки в цепи этических и сельскохозяйственных наставлений,
но понимаются как нарративное раскрытие основного мифологиче-
ского смысла данного текста: мир, некогда прекрасный и изобильный,
испортился и портится все больше, и будет еще хуже, и чтобы как-то
в нем удержаться, нужно соблюдать те правила, которые и излагаются.
Нетрудно увидеть здесь то же представление, которое М. Элиаде на-
блюдает у индейцев и австралийских аборигенов, а именно представле-
ние о порче мира с течением времени и о необходимости его периодиче-
ского обновления путем возвращения к времени творения. Здесь мы
переходим к «Теогонии».

9 О. М. Фрейденберг. Миф и литература древности. С. 435.
Уже Корнфорд в известной статье «Ритуальная основа Теогонии
Гесиода»10 11 сопоставил «Теогонию» с празднованием Нового года в Ва-
вилоне, основным элементом которого было исполнение космого-
нической поэмы «Энума Элиш», и предположил, что в основе гесио-
довского текста лежит некий подобный ритуал. В другой работе
Корнфорд развил этот тезис и сравнил вавилонский «Гимн к Марду-
ку» с «Теогонией», смысловой стержень которой этот ученый видит
в «Гимне к Зевсу»11.

Выдающийся исследователь и издатель «Теогонии» Мартин Вест
установил ближневосточные (вероятнее всего, вавилонско-финикийс-
кие) корни «основного мифа» «Теогонии» - так называемого the
Succession Myth, - мифа о смене божественных поколений, о войне
старших и младших богов и о борьбе победившего молодого бога-
громовержца с чудовищем хаоса12.

С другой стороны, тот же Вест замечает, что Гесиод сочиняет
свою «Теогонию» «для развлечения», а множество мифологических
имен, перечисляемых в поэме, считает изобретениями его поэтиче-
ской фантазии. Наконец, новейшие исследователи так увлеклись
сравнением «Теогонии» с гимническим жанром, что личность Гесио-
да совершенно растворилась у них в культовой фигуре «служителя
Муз». Так, Грегори Надь13 едва признает историческую реальность
автора «Теогонии», видя в его имени - «Песнопевец» - и в эпитете -
верблшу - черты местного беотийского героя, чей культ, по мнению

10 F. М. Corn ford. A Ritual Basis for Hesiod’s Theogony // The Unwritten
Philosophy and Other Essays. Cambridge, 1950. P. 95-116.

11 F. M. Cornford. Principium Sapientiae: The Origins of Greek Philosophi-
cal Thought. Cambridge, 1952. Ch. XV. The Hymn to Marduc and the Hymn
to Zeus.

12M. L. West. Hesiod, Theogony. Oxford, 1966 (далее West); M. L. West.
Early Greek Philosophy and The Orient. Oxford, 1971.

11G. N a g y. Hesiod, Poet of the Theogonie // G. Nagy. Greek Mythology and
Poetics. Ithaca and London: Cornell University Press, 1990. P. 47-61.

44
ученого, едва ли не предшествовал «гесиодической» поэзии. С точки
зрения Г. Надя, теряет смысл и знаменитое противопоставление
«анонимности» гомеровского эпоса и «исторически засвидетельство-
ванного авторства» позм Гесиода. Исходя из принципов построения
гомеровских гимнов, Г. Надь делает вывод, что «самоидентифика-
ция» поэта обыкновенно имела место в прооймионе, а так как есть
поздние свидетельства, что подобные прооймионы были и у «Илиа-
ды» с «Одиссеей», где должна была присутствовать и «самоиденти-
фикация» Гомера, то, считает Г. Надь, теряет силу и привычное нам
противопоставление. Г. Надь определяет жанровую природу «Теого-
нии» как гимн к Музам, предшествующий каталогу героев и героинь,
который должен был следовать далее, и все построения Г. Надя осно-
вываются на этом постулате. Мы, однако, признавая несомненные
гимнические черты - или, вернее, несомненно-гимнические фраг-
менты «Теогонии», - исходим из принадлежности этой поэмы жанру
космогонического мифа и космогонического эпоса. Поэтому мы не
будем углубляться в проблему историчности Гесиода, а обратимся
к точке зрения М. Веста - о «развлекательности» «Теогонии».

Рассмотрим аргументацию Веста. Вест указывает, что Гесиод со-
чиняет свою «Теогонию», чтобы развлечь слушателей, подобно тому
как Гермес в соответствующем гимне поет космогонию, чтобы раз-
влечь Аполлона14. Обратившись к гомеровскому гимну к Гермесу,
мы, однако, находим, что Гермес исполняет свою космогонию от-
нюдь не «для развлечения», а для того, чтобы смягчить гнев Аполло-
на, уже установившего, что именно Гермес похитил его коров, и, более
того, уже попытавшегося связать похитителя и наказать его (Н. Меге.
409-410). Тут-то Гермес и заиграл на лире - и уже при первом звуке
настроение Аполлона меняется: он «рассмеялся обрадованный»
(уйХаскге... yt]Oi)oag), «ибо сладостный (букв, «желанный», feptrnj, звук
чудесного пения проник ему в душу, и его объяло сладостное желание
(xal piv ykuxv? Ipepo? ppei &vpdv...) (421-423). Тогда Гермес, «сладост-
но» (fepardv) аккомпанируя себе на лире, запел «сладостным голосом»
(ёратт)...	свою теогонию (427-431, пер. В. В. Вересаева):

Вечно-живущих богов воспевал он и темную землю, -
Как и когда родились, и какой кому жребий достался.
Первою между богинями он Мнемосину восславил,
Матерь божественных Муз: то она вдохновляла Гермеса.
Следом и прочих богов по порядку, когда кто родился...

Пение этой теогонии приводит к тому, что «неукротимой любо-
вью душа разгорелася Феба» (rbv 6‘ Ёрод Kv an)0EOOLV airq/avo; a’cvuro
Ovpdv, 434), - и Аполлон тотчас заключает вечный союз с Гермесом
и дарит ему украденных коров. Итак, мы видим, что теогония поется
Гермесом в критический момент и оказывает магическое воздейст-
вие, тотчас меняя настроение Аполлона от крайнего гнева к крайней
приязни. Магический характер этого пения подчеркнут трехкрат-
ным употреблением на протяжении шести стихов прилагательного
Ёратбд и синонимических yXuxijg tpegog - ёрод в рассматриваемом
небольшом фрагменте (420-434). Итак, пример Веста - теогония
Гермеса - только подтверждает тезис о магическом характере кос-
могонического текста.

Второй пример. Вест считает, что имена Нереид, за исключением
Фетиды и Амфитриты, выдуманы Гесиодом или его предшественни-
ком15. Правда, сам же Вест называет работу Фишера (F. Fischer, Nere-
iden und Okeaniden in Hesiods Theogonie, Diss. Halle, 1934), посвя-
щенную доказательству того, что имена Нереид первоначально
принадлежали богиням смерти (S. 75 ft.). Вест определяет эти дока-
зательства как «натянутые». К сожалению, работа Фишера осталась
нам недоступна, однако можно указать, например, на роль русалок в
славянской мифологии. Но важнее другое: тот же Вест, говоря, вслед
за Корнфордом, о Вавилонском новогоднем празднестве и об испол-
нении на нем космогонической поэмы «Энума Элиш», упоминает,

15 West. Op. cit. Р. 236.
что завершалась она каталогом из 50 ритуальных имен бога Мардука16.
Сходство с 50 именами Нереид настолько очевидно, что просто удиви-
тельно, как этого до сих пор никто не заметил. Естественно, каталоги
такого рода - не выдумка поэта, а фрагменты какого-то древнего риту-
ального знания.

Конечно, остается открытым вопрос, действительно ли «Теого-
ния» была написана для погребальных игр в честь Амфидаманта,
есть ли она тот «гимн», о котором Гесиод упоминает в «Работах и
днях», - более того, остается открытым вопрос, написана ли она для
какого-либо реального ритуала. Однако этот вопрос представляется
второстепенным: важно то, что «Теогония» строго соответствует
жанру космогонической поэмы, т. е. текста, порожденного ритуалом,
магического и сакрального, и этой жанровой принадлежностью объ-
ясняются многие характеристические черты нашего эпоса, в частно-
сти пресловутые определения его как «сухой» и «скучный». Действи-
тельно, космогонический жанр принципиально малоизобразителен
и малосюжетен: персонажи космогонического мифа малоантропо-
морфны, а основное действие, основное событие его - порождение, про-
изведение на свет. Главная информация о персонаже космогонического
мифа - это его имя. Что за знание скрывалось за именем для архаиче-
ского мышления, мы в большинстве случаев уже никогда не узнаем.
Но что это было знание важное и необходимое, подтверждается са-
кральным характером космогонии как жанра. Мартин Вест характе-
ризует некоторых участников хурритского и финикийского космого-
нического мифа как nonentity17. Однако было же важно сохранить
имена этих «не-сущносгей», передавая из поколения в поколение
космогонический миф! Ближайшая аналогия Гесиоду в этом отноше-
нии - Библия: хотя она бесконечно превосходит по объему «Теого-
нию», принцип организации обоих текстов тот же: более или менее
пространные нарративные эпизоды чередуются со списками имен:

16 We st. Op. cit. Р. 22-23.

17 Таков первый небесный «царь» хурритов, Alalu, и Eluin-Hypsistos фини-
кийцев. СМ.: W е s t. Op. cit. Р. 21,27.
«Фарес родил Есрома; Есром родил Арама; Арам родил Аминадава;
Аминадав родил Наассона; Наассон родил Салмона; Салмон родил
Вооза; Вооз родил Овида; Овид родил Иессея; Иессей родил Давида»
(Руфь, 4,18-22). При этом о первом рассказана история его появления
на свет (история Фамари), о Воозе - история его женитьбы на Руфи,
о Давиде рассказано много и подробно. О прочих же не рассказывает-
ся ничего, кроме одного единственно важного: они были рождены и,
в свою очередь, породили потомство и тем вошли в космогонический
и исторический процесс. Все остальное оказывается неважно - как
они жили, каковы были их прочие деяния, - но имя удерживается в
памяти поколений и поколений. Нечего и говорить, что подобные
списки имен не могут быть выдуманы произвольно - они заучиваются
и передаются, и переписываются, как самая ценная информация.

Другая близкая аналогия к спискам Гесиода - и тоже текст, века
и века понимившийся как «скучный» - гомеровский «Каталог кораб-
лей», который в XX столетии наконец был прочитан как драгоценный
источник по этнической истории Балкан и Анатолии (в известных
работах Л. А. Гиндина и В. Л. Цымбурского). Характерно, что имена
многих персонажей «Теогонии» не имеют надежной этимологии.
И это только подтверждает их неслучайность, их невыдуманность
в обычном смысле слова: чем страннее и нелогичнее информация,
даваемая мифом, тем вернее, что она истинна, т. е. наследует древ-
ней традиции, логика которой утрачена. И, напротив, чем логичнее
и рационалистичнее миф, тем более вероятно, что он сочинен позд-
ним истолкователем.

Наконец, можно указать еще одну параллель - орфические гимны,
которые хотя и не относятся прямо к космогоническому жанру и не
содержат последовательных списков порождений, зато содержат
только и исключительно списки имен - чаще всего культовых - свя-
занных с воспеваемым божеством. Эти тексты также абсолютно
ненарративны, но они вполне информативны, в особенности для
того, кто имеет ключ к этой информации, то есть для посвященного,
- и они, естественно, вполне мифологичны.
Итак, суммируя вышесказанное. Космогония не допускает вы-
мысла в своей центральной части - в каталогах имен порождающих
и порожденных, и по природе своей она малонарративна. Магический
текст не требует яркой образности и описательиости, он требует
только точности в произнесении имен и в воспроизведении их после-
довательности, ибо его задачи - не эстетические, а практические.
Следует заметить, что в архаических ритуалах произнесение (напри-
мер, пение) космогонического или иного ритуального текста неотде-
лимо от соответствующего ритуального жеста и действия, более
того, ритуальный текст прямо включает называние этих жестов
н действий: «Вот я умащаю... сыплю... возливаю...оплакиваю» и т. п.18
Здесь еще бессмысленно пытаться разделить миф-наррацию и обря-
довое действие: миф только и существует как обрядовое действие, -
но сопровождаемое текстом, включающее в себя текст. Здесь соеди-
нены именование действия и само действие. Чем дальше развивается
эта структура, тем менее реально умащают, оплакивают и т. д. - и тем
более рассказывают об этом. Участник обряда, отождествлявший
себя с Инанной, Исидой, Деметрой, становится повествователем об
Инанне, Исиде, Деметре. Решающий шаг, отделение мифа-наррации
от обряда, - в переходе от: «Вот я оплакиваю... умащаю...» - к форме:
«И сказала Инанна: «Вот я оплакиваю... умащаю...» Второй вариант
- зерно наррации, из которого потом вырастет чисто-нарративная
форма: «И Инанна оплакала... и умастила...»19

Именно так мы должны понимать «сухость» гесиодовского тек-
ста. Там, где поэт позволяет мифу развернуться в наррацию - о споре

18Ср. описание хеттского ритуала поисков Телепинуса в: М. Евзлин.
Космогония и ритуал. М., 1993. С. 126-131.

19Ср. О. М. Фрейденберг. Указ. соч. С. 227: «Мнфов-иарраций никогда
не было и не могло быть; оттого они и ие дошли до нас в непосредственной
форме. Такие мифы-рассказы имеются только в учебниках по мифологии;
если же их связная сюжетная цепь воспроизводилась древними .писателями
(уже не говоря об Аполлодорах), то потому, что к этому времени наррацня
давно функционировала».
Зевса с Прометеем о жертве (535-616), или о Титаномахии (629-735), или
о клятве водою Стикс и о последствиях такой клятвы (775-806), - там,
где появляются описания, - там мы вправе ожидать проявлений
творческой фантазии хотя бы в композиции этих описаний (ибо и сю-
жет мифа не изобретен Гесиодом, и эпитеты в большинстве случаев
традиционны, но, скажем, диалог Зевса с Прометеем или со Стору-
кими, или элементы описания битвы богов и Титанов могли быть
разработаны им свободно). Осмелимся даже сказать так: там, где
среди списков имен можно усмотреть некую каузальность (например,
там, где говорится, что Ночь родила Сон, Смерть и Сновидения
(212), или что Эрида-Раздор родила Голод, и Битвы, и Убийства (226-
228), - там мы можем видеть логическую конструкцию, возможно
выстроенную именно этим автором. Но там, где имена непонятны,
а порождения чудовищны - как среди потомства Понта, например, -
там мы имеем миф в его чистом виде, космогонию (ибо мир именно
так и рождается - цепью порождений) без наррации, архаический пе-
речень имен, конечно не измышленный Гесиодом, но сохраненный
древней традицией. И если теперь эти списки кажутся нам «скучнова-
тыми» и «суховатыми», Гесиод в том не виноват: он и не искал раз-
влечь нас. Развлекать нас космогониями (и календарями) возьмется
в свое время Овидий. Но это уже другая история.
ОНЕЙРОТОПИКА КАК ЭЛЕМЕНТ
ЖАНРОВОЙ ПОЭТИКИ
(на материале «Энеиды» Вергилия)

Сновидения «Энеиды» становятся объектом изучения, как прави-
ло, в связи с такими мотивами, как предсказания, пророчества и
предзнаменования1. Роль гомеровской традиции, с одной стороны,
и стоического мировоззрения, с другой, - ещё две темы, имеющие
отношение к концепции сновидений у Вергилия1 2. Однако вопрос о том,
исчерпывается ли только этими тремя влияниями художественная
специфика того приёма, который состоит в изображении сновидения
в самом значительном памятнике римского классицизма, ещё далёк
от окончательного разрешения. Если иметь в виду только функцию
сновидений, то с этой точки зрения ситуация является достаточно
ясной. Но если иметь в виду поэтику сновидения, возникают опреде-
лённые сложности, главным образом связанные с отсутствием тер-
мина, который характеризовал бы литературное сновидение прежде
всего как совокупность художественных средств. Использование та-
кого термина, как онейротоп, позволяет расширить контекст художе-
ственных средств, связанных с изображением сновидения3. Сам сю-

1 См.: В. Grassman-Fisher. Die Prodigien in Vergils Aeneis. MOnchen,
1966. F. G r e i n e r. Die Fatumvorstellung in Vergils Aeneis. Gottingen, 1952.

2B. Kragelund. Dream and Prediction in the Aeneid. A semiotic interpreta-
tion of the dreams of Aeneas and Tumus. Copenhagen, 1976.

3 T. Ф. Те п e p и к. Онейротопика как элемент культуры: классика и ар-
хаика // Культура в эпоху цивилизационного слома. М., 2001. С. 387.

51
жет сна, роль рассказчика, отклики персонажей, авторская позиция,
диалогическая или монологическая структура, - всё это оказывается
чрезвычайно существенным для категории онейротопа4 5. Очевидно,
что в произведениях различных жанров есть и свои законы онейрото-
пики, так же как они есть, скажем, для определённого вида тропов,
для композиции либо для создания образов персонажей.

В античной драме невозможен способ описания сновидения от
лица автора, но из двух других возможных типов описания - от лица
самого сновидца или от лица кого-то из персонажей - предпочтение
всё же чаще отдаётся второму. В эпосе типология описания может
быть представлена уже тремя вариантами - и от лица сновидца, и от
лица иного персонажа, и от лица автора, однако ни в эпосе Гомера,
ни в эпосе Вергилия никогда не используется второй способ описа-
ния, но только первый или третий. Очевидно, что то, что подходит
для драмы, не годится для эпоса и наоборот. Недостаточный интерес
к вопросам такого рода в соответствующей литературе вызван в пер-
вую очередь тем, что главное внимание в изучении литературных
сновидений традиционно уделяется двум моментам: интерпретации
сновидения и его функции3.

Как раз с этой точки зрения сновидения «Энеиды» представляют
как будто бы мало интереса для исследования. Каждая вторая книга
«Энеиды» содержит хотя бы одно онейротопическое описание, а чет-
вёртая книга, написанная первой, - даже два. Всего сновидений семь,
и все они имеют тесную связь с сюжетом. В первом (2, 268-295) Гек-
тор велит Энею не сопротивляться грекам и покинуть Трою, во вто-
ром (3,147-178) пенаты открывают ему, что не Крит, а Италия явля-
ется конечной целью троянцев, в третьем (4,465-468) Дидоне снится,
как её преследует Эней, в то время как сама она ищет тирийцев, идя по

4 Т. Ф. Те п е р и к. Жанровая специфика онейротопа в греческой трагедии
(на материале «Хоэфор» Эсхила и «Электры» Софокла) И Материалы чтений,
посвящённых памяти Тройского И. М. СПб, 2000.

5 Наиболее показателен в этом отношении труд Деверо: О. Devereux.
Dream in Oreek Tragedy. Oxford, 1976.
долгой дороге в пустынной местности, в четвёртом (4, 554-572) Гер-
мес требует, чтобы Эней немедленно оставил Карфаген, в пятом (5,721-
745) Анхиз просит Энея, чтобы он прислушаться к совету Навта, и,
оставив Акесту, с помощью Сивиллы спустился в глубины Аверна,
в шестом Аллекто разжигает воинственный дух в Турне, в седьмом
Тиберин советует Энею плыть к Эвандру и просить союза. Как видно,
кроме третьего, все остальные сновидения не нуждаются в особой
интерпретации, что же касается функции снов, то и она является дос-
таточно понятной. Смысл её - во влиянии на будущее, на ход пред-
стоящих событий. Благодаря сообщению, полученному во сне, герой (в
5-и из 7-и случаев это Эней) совершает необходимые передвижения
в пространстве, и географический маршрут Энея должен соответст-
вовать его конечной цели, как в прямом смысле, так и в символиче-
ском. Не случайно последний пункт его путешествий, куда он направ-
ляется по совету Тиберина - это Паллантей, город, на месте которого
впоследствии будет основан Рим. Надо сказать, что уклонения от
главной цели Энея корригируется в поэме разного рода средствами6,
но именно сновидение является если не решающим, то постоянным
элементом в этой цепи, являясь иногда первым, а иногда и послед-
ним из знаков судьбы. То, насколько вера в сновидения созвучна умо-
настроениям эпохи Вергилия, - вопрос в данном случае второстепен-
ный, поскольку если он и объясняет само количество и большую роль
сновидений в открытии будущего, им одним трудно объяснить свой-
ства эпической поэтики в описаниях сновидений, хотя и более тесная,
в сравнении с Гомером, связь с сюжетом могла бы свидетельство-
вать, по крайней мере, о меньшем скептицизме в отношении снов.
Для филолога, в отличие от историка и культуролога, важнее не то,
как Вергилий и его современники относились к сновидениям, а то,
каким оказался эстетический итог этого отношения. То, что Эней
именно после сновидения рубит корабельные канаты в Карфагене,

6 С. А. Ошеро в. История, судьба и человек в «Энеиде» Вергилия // Ан-
тичность и современность. М., 1972. С. 320.
спешит покинуть уютный Крит и торопится заключить союз с Пал-
лантеем, несомненно свидетельствует в пользу большего доверия
к снам, поскольку Эней, в отличие от гомеровских героев, герой но-
вого типа, в определенном смысле, герой нормативный. Но для сю-
жета «Энеиды» существенно и то, чтобы действие развивалось в оп-
ределённом направлении - такова одна очевидная роль сновидений
в «Энеиде». Является ли она при этом единственной? Можем ли мы
утверждать, что этой сюжетно-композиционной ролью ограничива-
ется художественное значение онейротопики Вергилия? Иными сло-
вами, связано ли сновидение лишь с будущим или же оно затрагивает
ещё и прошлое и настоящее? Сны, в которых находят отражение
предшествующие сновидению события, как известно, имеют психо-
логическую природу7, в то время как сны, связанные с настоящим, -
зто такие сновидения, в которых проявляется не только конкретное
психологическое состояние (страх, радость, тревога и т. д.), но и оп-
ределённые черты характера, склад личности сновидца. Хотя прове-
дение ясной и чёткой границы между этими тремя временными тен-
денциями не во всех случаях возможно, всё же доминирование какой-
либо одной линии можно увидеть, если принять во внимания не
только содержание и смысл сновидения, но и структуру онейротопа.

Анализ этой структуры показывает, что сновидение в «Энеиде»
может участвовать не только в мотиве предсказаний, но и в решении
иных художественных задач. Например, в шести из семи онейротопи-
ческих описаний семантическое пространство сна организовано по-
средством вербального элемента. Поскольку в советах, которые да-
ются во сне, содержится не одна-две фразы, а в полной мере
используются разного рода аргументы убеждения, можно говорить об
определённой онейротопической риторике, которая должна ещё
стать предметом особого изучения.

Те аргументы, которые используются с целью убеждения кого-либо
в чём-либо, характеризуют как того, кто убеждает, так и того, кого

7 Э. Ф р о м м. Введение в науку понимания снов, сказок // Душа человека.
М., 1998. С. 385.
убеждают, и те средства убеждения, которые используются в речах
онейротопических описаний, несомненно, имеют прямое отношение
и к образам персонажей. Это видно при анализе такого элемента
онейротопической структуры, как её диалогический или монологиче-
ский характер. Речь идёт о том, что в сновидении может иметь место
лишь само вербальное послание, а может иметь место и ответ на не-
го. В первом случае мы сталкиваемся с монологической структурой,
во втором - с диалогической. Не отрицая того, что само наличие раз-
говора во сне может быть связанным с различными художественны-
ми целями, такими, как выражение какой-либо эмоции (горя, радости
и т. д.), или, например, уточнением смысла той информации, которая
содержится в сновидении, подчеркнём, что у Вергилия очень важен
сам по себе факт такого диалога, как и его отсутствие. Как и у Гомера,
у Вергилия образ в сновидении может быть связанным с одним из
трёх миров. Это мир божественный (immortales), мир смертных
(mortales), людей, и мир мёртвых (mortui). Очень характерно, что
Эней в онейротопических описаниях никогда не вступает в диалог
с божеством, хотя может вступить в диалог с умершими, как например,
с Гектором. Другая отличительная черта - он всегда стремится к испол-
нению постсновиденческого ритуала. Турн, напротив, вступая в дерз-
кий и по форме и по существу разговор со жрицей Юноны, не закан-
чивает его необходимыми ритуальными действиями. Более того,
именно вследствие своей дерзости он и подвергается столь мощному
воздействию фурии, что оказывается не в силах совершить каких-
либо осмысленных поступков.

Связь между формой поведения во сне и завершением онейрото-
пической ситуации и в этом случае несомненна, а определённой
структурой онейротопа подчёркиваются те или иные черты эпическо-
го характера. Случайно ли то, что онейротоп, связанный с Турном,
охватывает наибольшее число строк? А онейротоп Дидоны, которой,
как и Турну, послано лишь одно сновидение, - в свою очередь, самый
короткий? Несмотря на то, что с точки зрения определённых черт
характера, прежде всего, способности всецело отдаться р азруши -
тельным страстям, Туря и Дидона оказываются достаточно близки
друг другу8 *, сон Турна резко контрастирует как со снами Энея, так и
со сном Дидоны и в плане формы, и в плане содержания. Но и снови-
дение Дидоны, в котором совершенно отсутствует словесная ритори-
ка и присутствуют лишь символические действия, отличается от
«мужских» сновидений «Энеиды». Точнее, именно это отсутствие
всякой риторики и делает сон Дидоны самым коротким по описанию.
Но если в онейротопе Дидоны слова отсутствуют, то у Турна, их, по-
жалуй, даже слишком много. Почему? Возможно, потому, что одна из
целей состоит в том, чтобы показать некоторые черты вождя руту-
лов, и сон Турна не в меньшей степени характеризует склад его лич-
ности, чем Энея - его пять снов. Диалог Турна с Аллекто показывает,
что он способен находить возражения даже там, где данный ему со-
вет (активнее вступать в боевые действия с троянцами) вполне соот-
ветствует его намерениям. Эней же, напротив, никогда не возража-
ет, даже если данное ему во сне указание вступает в противоречие
с его желаниями. Таким образом, диалогическая либо монологи-
ческая структура онейротопа - элемент не только формальный, но
и содержательный, подчёркивающий пределённые черты эпи-
ческой личности, глубинный антагонизм двух героев, одного, склон-
ного к поиску компромиссов, и другого, устремлённого к конфлик-
9
там и противоречиям .

Так, ориентируясь в общих чертах на гомеровскую концепцию
сновидений, Вергилий, в то же время достигает в изображении их
большего разнообразия, хотя сами сновидения в «Энеиде» встреча-
ются чаще, в сравнении с Гомером, и в абсолютном смысле, и в от-
носительном10. При этом, хотя большинство снов «Энеиды» связаны

8 А. Ф. Л о с е в. Хтоническая ритмика аффективных структур в «Энеиде»
Вергилия // Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. Л., 1974.

’ Т. Ф. Те п е р и к. Отношение к смерти и типология характеров в «Энеи-
де» Вергилия // Филологические науки. 1997. № 4.

10 В «Энеиде» - 7 сновидений, в гомеровском эпосе - 6, при этом 7
сновидений - в 12 книгах, 6 - в 48.
с одним и тем же героем, и в большинстве этих снов речь идёт, при
различии в деталях, в общем-то, об одном и том же, о необходимости
движения в том или ином направлении, у читателя не возникает
ощущения однообразной повторяемости. На вопрос о том, чем это
достигается, убедительнее всего отвечает анализ онейротопической
структуры.

Наиболее значимыми её элементами являются: а) рассказчик,
Ь) сновидец, с) «фигура» сновидения, d) форма онейротопа (диалог
или монолог). Первые два пункта касаются внешней структуры оней-
ротопа, последние два - внутренней. Все сновидения, кроме того,
имеют чёткую географическую локализацию, всякий раз новую: это
Троя, Крит, Карфаген, Акеста, Лаврент, Ардея, - только из этого пе-
речня уже ясна связь онейротопики с сюжетом. То, что сновидений
семь, а географических центров - шесть, также не случайно, единст-
венный раз сохранено место там, где сновидения описываются в од-
ной и той же книге, не случайно и то, что этим местом является Кар-
фаген. Но и остальные элементы онейротопа постоянно меняются от
одного сновидения к другому. Если в первых дяут онейротопических
описаниях «совпадает» рассказчик (им является сам сновидец), то не
совпадает форма, в первом случае она диалогическая, во втором -
монологическая. Не совпадает и образ сновидения - в первом случае он
связан с миром мёртвых, во втором - бессмертных. Второе и третье
сновидения - изменился рассказчик, теперь им является автор, и,
кроме того, изменилась личность сновидца, а образы сновидения - из
мира mortalium. Третье и четвёртое - рассказчиком по-прежнему яв-
ляется автор, но вновь меняется личность сновидца, а образ сновиде-
ния - из мира immortaliutn. Четвёртое и пятое - сохраняется и рас-
сказчик, и сновидец, но меняется образ, теперь он из мира mortuum.
Пятое и шестое - меняется личность сновидца и форма, а образ сно-
видения вновь связан с миром бессмертных. Шестое и седьмое - со-
храняется в обоих случаях рассказчик и принадлежность образа снови-
дения к миру immortalium, но меняется форма онейротопа и личность
сновидца. Мы видим, что наиболее устойчивые элементы - это лич-
57
ность рассказчика и личность сновидца, наименее - образы сновиде-
ний и форма. В то же время, это чередование элементов, обладая оп-
ределённой динамикой, не имеет характера хаотической подвижно-
сти, а подчинено определённому ритму. Например, в двух начальных
сновидениях изменения больше касаются внутренней структуры
онейротопа, в последних двух - внешней. Кроме того, сам темп изме-
нений, в свою очередь, подчиняется определенному ритму в смене
тех или иных элементов описания. Комбинация всех значимых ком-
понентов онейротопа ни разу не повторяется полностью, схематизм,
который станет впоследствии одной из стилевых особенностей
онейротопики позднеэллинистического эпоса Нонна или Стация, для
«Энеиды» не характерен, и именно это н делает её сновидения худо-
жественными, всякий раз создавая впечатление художественной но-
визны. Является ли это следствием влияния александринизма с его
принципом пойкилии или же здесь важнее действие канонов жанро-
вой поэтики эпоса нового типа, ориентированного на стилевые фор-
мы римского классицизма? Вероятно, более верным является всё же
второе предположение. Для эстетики александринизма не столь важ-
на последовательность, гармония и симметрия в чередовании худо-
жественных элементов, в то время как в жанровой поэтике римского
классицизма именно ей принадлежит решающее значение. То, что
в онейротопике «Энеиды» в сравнении с гомеровской, больше напря-
жения, драматизма и психологизма11, также связано со стилевыми
тенденциями эпических жанров римского классицизма, а законы
ритмического чередования чётных и нечётных книг «Энеиды»11 12 в рав-
ной степени затрагивают и онейротопические описания.

Онейротопики здесь - не механическая совокупность некоторого
числа сновидений, но органичный н необходимый элемент поэтики,

11 О психологизме как одной из отличительных черт стиля Вергилия
см.: А. Ф. Лосев.Эллинистически-римскаяэстетика. М., 1979,С.90-119.

12 А. А. Тахо-Го ди. Хтонические мотивы в «Энеиде» Вергилия как один
из принципов стиля И Вопросы классической филологии. М., 1973. № 5. С. 104-
106.
обладающий своей структурой, художественной семантикой и, нако-
нец, особой ролью в тексте.

Так, сохранив традиционный гомеровский мотив13, Вергилий ни
в одном пункте не повторил его полностью, а в некоторых случаях,
как со сном Дидоны, являющимся своеобразной аллюзией на сон Пе-
нелопы из XX песни «Одиссеи», изменил до неузнаваемости. Поэтому
типология описания сновидений в «Энеиде» лишь частично опирает-
ся на гомеровскую. Больший рационализм в изображении сновиде-
ний, большая роль божественного влияния на сновидения, акцент на
речи как на основном способе убеждения (тем самым, на риторике), -
всё это Вергилием сохранено.

Но форма проявления божественного участия, описание возник-
новения процесса сновидения (как и «выхода» из него), смысл реак-
ции на него героя - всё это значительно изменилось у Вергилия по
сравнению с Гомером. У Гомера божество никогда не появляется
в сновидении под своим истинным обликом, у Вергилия, наоборот,
никогда не меняет его, кроме случая с Аллекто, но и здесь мы видим
значительное расхождение с гомеровской позицией. У Гомера боже-
ство появляется под видом близкого сновидцу человека, его друга,
родственника, или же просто наиболее авторитетной и опытной лич-
ности (дочь Диманта, Ифтима, Нестор)14, у Вергилия - одно божество
появляется под видом другого. С одной стороны, это соответствует
обшей тенденции гомеровского эпоса изображать чудесное и уди-
вительное в формах, близких и понятных современной реальности,
с другой, - противоположной тенденции «Энеиды» - находить в ре-
альном проявление божественного и чудесного. Но в то же время
значительно изменилась и сама эпическая техника в описании снови-
дения. У Гомера «божественные» сны скорее «показываются», чем
«рассказываются», несли о божественном сне говорится от первого

13 О. N. Knauer. Die Aeneis und Homer. Studien zur poetishen technik Ver-
gils. GOttingen, 1961; B. Otis. Virgil. A study in civilized poetry. Oxford, 1963.

l4T. Ф. Теп ерик. Художественная роль снов в эпосе Гомера // Логос.
1999. №3.
лица, значит, речь идёт о знаменитых гомеровских повторениях, т. е.
рассказ от первого лица появляется уже после того, как о сновидении
было рассказано автором. Вергилий также использует технику «пока-
за», но во-первых, значительно реже, во вторых, совершенно с иной
целью, и в-третьих, вполне сочетает с ней и технику рассказа-
воспоминания, и технику описания внутреннего пространства снови-
дения, а не только внешнего, как у Гомера.

В то же время, лишь намеченная Гомером психологическая функ-
ция сновидения как процесса, отражающего события и факты «днев-
ной» жизни персонажа, Вергилием воспринята в углублённом и услож-
нённом виде. Психологизм проникает даже в изображения таких
сновидений, божественное или потустороннее происхождение которых
не вызывает сомнений, и проявляется, прежде всего, в эмоциональ-
ной реакции героя. Чувства Энея при виде ран Гектора, его печаль
после встречи с Анхизом, ликование после защиты Тиберина, волне-
ние при появлении пенатов в лунном свете, - все это более слож-
ные и сильные эмоции, чем состояние короткого радостного удивле-
ния героинь Гомера. Остаётся, правда, ещё горе Ахилла после
свидания с душой Патрокла, но ведь оно изображено в контексте
иных проявлений печали Ахилла, в то время как чувства героев
«Энеиды» связаны прежде всего именно с данной конкретной сюжет-
ной ситуацией, нашедшей свое определённое воплощение в сновиде-
нии, как правило, достаточно неясной и драматичной.

Особенно драматичен сон Дидоны, единственное в эпосе описа-
ние сна накануне смерти. Не вдаваясь сейчас в толкование самого
сиа, заслуживающего особого комментария15, отметим один бесспор-

15 Ср. комментарий Топорова: то, что Дидона видит в своих снах, «объ-
ясняется не столько особенностями её биографии, сколько примитивностью
воплощений архаического образа страха (“преследующий мужик с ножом”).
Эти знамения, предсказания, сновидения толкают Карфагенскую царицу всё
ближе к гибели, отнимая у неё собственную волю и внедряя в её душу боль
и безумие» (В. Н. То п о р о в. Эней - человек судьбы. М., 1993. С. 130). Эта
точка зрения сама нуждается, на наш взгляд, в комментариях, так как она
ный факт. Этот сон резко отличается абсолютно от всех остальных
сновидений «Энеиды», как характером описания, так и самим сюже-
том, кроме того, это единственный сон, про который в тексте прямо
сказано, что этот сон повторяющийся (не в смысле повторения опи-
сания содержания, как у Гомера, а в том смысле, что этот сон возни-
кает не раз, он повторяется), и уже одно это наделяет его психологи-
ческой семантикой. Если и можно обнаружить функциональную и се-
мантическую близость этого сновидения с каким-либо иным, то
последнее находится не среди сновидений «Энеиды», а среди снови-
дений гомеровского эпоса и также связано именно с женским персо-
нажем. Но если у Гомера сон характеризовал конкретное психоло-
гическое состояние страха и тревоги (сон Пенелопы накануне встречи
с Одиссеем), то у Вергилия состояние героини трансформировано
в сновидение, имеющее как более сложный сюжет, так и более слож-
ные образы. В сновидениях Дидоны и Пенелопы как будто бы не сов-
падает ни один в пункт ни в сюжетном построении, ни в содержа-
тельном плане, ни в самих образах. Между тем, в них очень много
общего, но оно, как это часто бывает при творческом усвоении пред-
шествующей традиции, не лежит на поверхности.

касается лишь одного мотива в сновидении, опуская сопутствующие. Поиск
Дидоной тирийцев, своих подданных, может содержать указание на возмож-
ный для неё путь к спасению, связанный с созиданием, ведь не случайно упо-
минание о том, что все ранее начатые в Карфагене работы остановлены, сте-
ны стоят недостроенные и т. д. (IV, 85-89). Дидона в сновидении ищет
тирийцев, чтобы спастись от безумия в возвращении к прежнему образу жиз-
ни. При таком понимании сновидения Дидона гибнет не благодаря сновиде-
нию, а вопреки ему, так как сигнал опасности и возможного выхода ие был ею
понят и услышан. Сновидение как бы говорит Дидоне, как опасно для неё
самой её отношение к Энею (а ие он сам!), и что единственное, что может
дать ей облегчение - это забота о собственных подданных. Но самоотрече-
ние во имя других - это путь Энея, а не царицы Карфагена, поэтому она не
способна понять истинный смысл своего сна. Тогда её безумие - следствие
этого непонимания, а не причина.
В первую очередь, сходство касается не содержания, а самой по-
этики онейротопического описания: полного отсутствия риторики,
того, что образы и действия связаны с миром mortalium, а не с бес-
смертными или мёртвыми, при этом, они имеют прямое отношение
к главному герою эпоса. В одном случае это Эней, в другом - Одис-
сей, и возникновение сновидения в кульминационный для обеих ге-
роинь момент (для Пенелопы - накануне встречи с Одиссеем, после
долгой разлуки, для Дидоны, наоборот - перед разлукой, после встре-
чи), несмотря на внешние различия, лишь подтверждает сходство
поэтики онейротопа в обоих случаях. Более простое и по сюжету
и функции сновидение Пенелопы отличается от остальных сновиде-
ний «Илиады» и «Одиссеи» краткостью описания и ярко выраженным
психологическим смыслом. Это же отличает сон Дидоны от всех сно-
видений «Энеиды». Но сходство с Гомером для Вергилия было не
целью, а следствием решения определённой художественной задачи
(как и у Гомера, заключающейся в том, чтобы показать, как психика
героини в сновидении реагирует на открывшуюся ей реальность, но
только для Пенелопы - волнующую и прекрасную, а для Дидоны -
опасную и даже трагическую). Таким образом, в описании этих сно-
видений оба поэта руководствовались сходными мотивами, но сред-
ства эпического материала, публика и авторская позиция у них были
различными.

Более динамичная типология описания сновидений у Вергилия,
в сравнении с Гомером, обусловлена различием стилевых тенденций
жанровой поэтики. Эпос Гомера вследствие ориентации на устное
восприятие допускал, а в иных случаях и требовал повторений, кото-
рые играли роль определённого стилистического приёма. Эпос Вер-
гилия, связанный прежде всего с письменной культурой, усвоившей
достижения многовековой греко-римской эпической традиции, до-
пускал повторения гораздо реже, его стиль требовал если и не посто-
62
янного разнообразия, то, во всяком случае, определенного ритма
новизны в повторяющихся описаниях. Постоянной модификацией
онейротопической структуры и обеспечивается (несмотря на одно-
родную функцию) эта гармония методу сохранением мотива сновиде-
ния как традиционного эпического приёма и соответствием его жан-
ровым установкам иного эпического канона16.

Поэтому в онейротопике «Энеиды» Вергилия меньше конкрет-
ных реминисценций и буквальных лексических совпадений с грече-
ским образцом, но больше аллюзий, скрытых цитат и творческого
подхода17 в развитии тех тенденций гомеровской онейротопики, ко-
торые оказались наиболее созвучными поэтике римского классицизма.

16 О каноне см. А. Ф. Л осе в. Художественные каноны как проблема сти-
ля И Вопросы эстетики. М., 1963, № 7.

17 Именно творчество имеет в виду Гаспаров, когда пишет о том, что
«Вергилий действительно (курсив наш. - Т. Т.) сумел обновить традицион-
ные большие жанры». М. Л. Га с п а р о в. Поэзия и проза - поэтика и ритори ка
// Историческая поэтика. М., 1994. С. 139.
А. Ф. Михайлова

СУДЬБА В СТРУКТУРЕ ТРАГЕДИИ
СОФОКЛА «ЦАРЬ ЭДИП»

Многоплановость восприятия человеком предопределенности
своей жизни в трагедиях Софокла представлена, прежде всего, мно-
жественностью «имен» судьбы. Судьба как реальная жизнь предстает
перед человеком в образах неумолимой ананки, мойры, посланцев
судьбы, демонов и тюхэ. В трагедиях Софокла осознание человеком
непреложности порядка бытия (и жизни человека как проявления
и осуществления этого порядка) во всех случаях выражено словом
dvdyxr)1, всегда несущим в себе идею охватывающей и сдерживающей
силы, требующей необходимого подчинения. 1 * * * * * * В

1 Относительно этимологии этого слова все исследователи согласны в том,

что во второй части слова dvdryxr] присутствует dyxi&v. Шантреи признает на-

иболее правдоподобной трактовку Швицера, у которого dtvdyxT) - постверби-

альный дериват от dvayxd^co - «брать в руки», ио не с a-privatuvum, когда
ёпгёухт) - это «то, что нельзя взять в руки», а с av- из ava-, откуда значение

«сжатие», «объятие», «принуждение». Носителем этой принуждающей силы

может быть кто угодно: и божество, и человек, и просто обстоятельства. Осо-

знание беспомощности человека перед принуждающей силой рождает у слова
dvdyxr) значение «необходимость», существующее уже у Гомера (II. 24, 668).

В трагедиях Софокла drvdyw] прежде всего связана с оракулом (О. R. 985 sq.;
О. С. 603). AvdyxT] заставляет человека действовать против своей воли (Ant.
1106, 1105 sq). Даже боги иногда не в силах одолеть dvdryw] (Thyest fr. 256
64
Подчиненность человека всеобщей необходимости оборачивает-
ся для каждого собственной судьбой, уделом, итог которого подводит
смерть, Такая индивидуальная судьба - potpa2. Человек задумывается
о судьбе, только «встретившись» с ией. Так, абсолютная, лишенная
собственной воли и разума необходимость воспринимается им как
прихотливый случай, несущий то удачу, то несчастье - тихт)3- * 2 3

Radt). Avdyxr] - это и яд, причиняющий Гераклу невыносимую боль (Phil. 205
sq.). Необходимость «божественная» сосуществует в тексте трагедий с при-
нуждением «человеческим» (Е1. 308 sq.; Phil. 1025 sq.), вплоть до рабства (Е1.
1193; Aj. 485 - dcvcrpazta тб)р|).

Avdrpcq заставляет подчиниться логике рассуждения. Это уже «приручен-
ная» dvdyxt], вставшая на службу человеческой мысли и морально-этических
законов (Trach. 230 sq.). Обзор значений слова dwdyxq в трагедиях Софокла
позволяет сделать вывод о том, что здесь присутствуют две ступени значе-
ния; первая, когда dvdyxr] физически ощущается, н вторая, где она выступает
как осознание принуждения, и здесь уже не столь важно, кто и каким образом
оказывает влияние на человека: человек ли, бог ли, обстоятельства или сила
логического убеждения.

2 Этимологически восходит к глаголу реЦюрас «делить», «выделять» (ср.
русск. судьба - удел). Первоначально - это часть чего-то физического, мате-
риального (Trach. 163). Затем в этом значении осязаемой части чего-либо
прорастает другое, также довольно конкретное: мойра - это «участь», часть
времени, отпущенного на одну человеческую жизнь. Границы этого времен-
ного отрезка - рождение и смерть. Антигона погибает «прежде, чем окончен
предел жизни» (Ant. 896). Molpa - это всегда индивидуальная судьба, судьба
каждого отдельного человека. Более всего человек задумывается о своей
судьбе как роковой предопределенности только перед лицом смерти. Смерть
подводит итог всей доле, отмеренной человеку, окончательно оформляет ее.
Поэтому цоТра часто связана именно с концом жизненного пути, она и опре-
деляет этот конец (Phil. 331.0. R. 699, О. R. 1544 sqq.).

3 ТОхП - это, прежде всего, «случай», «событие», «происшествие» (Aj. 101;
Phil. 545 sq.; Ant. 1181 sq.), удача или несчастье, даже смерть (O.R. 52 sq.; О. R.
442; Phil. 1068 sq.; О. R. 772 sq.; Aj. 980; О. R. 263). Связь тйхп-случая с судьбой
появляется из-за желания отыскать причину случающегося. Тб)р] - это судьба,
проявляющаяся в роковом случае. Такой случай - всегда результат действия,
65
В мифологическом сознании зависимость человека от мира пред-
ставлялась, в том числе, в образах демонов, которые внезапно нале-
тают на человека, отнимают его «самость», вселяются в него и оп-
ределяют собой его мысли, чувства, поступки. У Софокла такие демоны
-метафора, изобразительное средство, зримо представленная раздвоен-
ность рефлектирующего человека* 4.

свершившийся факт, судьба состоявшаяся (Aj. 1028; Phil. 1418). ТихП предсто-
ящая всегда неустойчива и неопределенна, это - судьба критического момен-
та, когда человек должен сам принять решение (Ant. 996; Phil. 1096 sq.). Инте-
ресно сочетание avayxata тОхП (Aj. 485 sq.), где абсолютная необходимость
уживается с изменчивым и непостоянным случаем. В этом сочетании древ-
няя сила avdtyxr) так велика, что семантически перевешивает, почти полно-
стью подавляет тихл- То, что назначено, когда-то случается. Случай, таким
образом, всегда связан со временем: так как человек не знает, чего ожидать
ему от будущего, то в определенные момент ему кажется, что судьба настига-
ет его (-cvyx&vei), превращаясь в случай, осуществившуюся волю судьбы, в то,
что должно случиться (Aj. 803). Субъективное восприятие случая всегда свя-
зано с узнаванием в нем лика судьбы, являющейся всякий раз в новом своем
облике человеку, которому недоступно осознание единства всего происходя-
щего в мире.

4 Демоны принуждают человека совершить что-либо, демоны насылают
чувства (O.R. 1258; О. R. 1327 sq.; Aj. 504). Способ объяснять чувства и поступ-
ки человека чем-то извне действующим на него мы встречаем и у Гомера
(М. Р. Nilsson. Gotter und Psychologic bei Homer // Arch. f. Rei. 22. S. 363 ff.).
Одержимый демоном, человек уже не принадлежит себе. Демон может быть
синонимом безумия (O.R. 1299 sqq.; Aj. 534). Такой демон всегда враждебен
человеку, вторгаясь в него, ои заполняет его собой, так что вытесняет все со-
знательное, человеческое. Вмешательством извне - действием демона - объ-
ясняется любое отклонение от ожидаемого, предсказуемого поведения чело-
века, внезапные, непонятно откуда возникшие чувства н побуждения. Чаще
всего демон появляется в речах героев, когда они непосредственно вступают
в контакт с божеством (Trach. 280; О. С. 709 sqq.; Trach. 1025; El. 655sqq.). Де-
мон встречается и прямо в значении «судьба», «доля» (О.С. 1336 sq.; Ant. 833),
ио и тогда ощущается оттенок случайности, неожиданности поворота судьбы.
Демон - гонец судьбы, и при всей своей неопределенности он довольно кон-
66
Когда герои Софокла произносят слова SaQiwv, цоТра, «itvdyxi],
тбхп> конечно, не задумываясь о том, какой круг мифологических
представлений заключен в них, мы можем говорить о том, насколько
жива мифология в языке, как через лексему просвечивает мифологе-
ма, которая не заключена собственно в слове, а может проявляться
через слово в определенном тексте.

Таков лексический материал, отражающий мифологему судьбы,
на сюжетном уровне представленную прежде всего оракулами. Через
них героям приоткрываются тайны судьбы, и именно они являются
основными опорными моментами в развитии действия. Однако дале-
ко не во всех фольклорных версиях сюжета прорицание или оракул
имели столь же важное значение. В. Я. Пропп, сравнивая «Царя Эди-
па» Софокла с волшебной сказкой, основанной на тех же мотивах, до-
казывает, что в древнейшем типе сюжета пророчества не было* 5. Ни
один фольклорный сюжет не заставляет самого героя знать свою
судьбу. У Софокла же, благодаря оракулу, каждое действие Эдипа, со-
знательно пытающегося избежать предсказанной ему участи, прелом-
ляется в самой судьбе, лишь приближая исполнение пророчества.

Каждый его поступок психологически и логически обоснован.
Вводя оракул, открывающий будущее Эдипу, Софокл достигает свой-
ственного лишь жанру трагедии патоса. Также оракулом он связывает
внутреннюю, психологическую, и внешнюю, событийную, линии раз-
вития сюжета6. Можно сказать, что вся трагедия построена на пред-

кретен, потому что обычно выступает носителем какой-то определенной
функции, опознать демона можно только по совершенному им действию.
Осознание демона как безобразного, но одухотворенного существа позволя-
ет ему, не меняя словесного облика, воспроизводить себя во многих образах.
Причем в каждом своем проявлении демон довольно конкретен и определен,
но определен лишь конкретным моментом действия.

5 В. Я. Пр о п п. Эдип в свете фольклора И Фольклор и действительность.
Москва, 1976.

6 Жанр трагедии не позволяет Софоклу использовать вариант мифа об
Эдипе, представленный в «Одиссее» (11, 271-280), согласно которому Эпика-
сказании. Три оракула Аполлона (Лаю, Эдипу и городу об очищении
от убийства) управляют сюжетом, создают «поле судьбы», в которое
сознанию человека позволено вступать лишь изредка. Эти дискрет-
ные прорывы человека в область недоступного и недозволенного ему
знания, в судьбу, предоставляют ему свободу выбора, возможность не
подчиниться судьбе. В этом противоречии (непокорность судьбе пре-
допределена судьбой) - наибольшая притягательность античного
представления о судьбе и, вместе с тем, в трагедии, - основа для раз-
вертывания именно трагического патоса.

Множество моментов, связанных с предсказанием (постоянное
сомнение в его верности в речах героев; убийство Лая, отправившего-
ся вопросить оракул; пророчества Тиресия) рассредоточены по всей
трагедии и сначала никак не увязываются между собой в сознании
героев. Но, постепенно, они создают некую внетекстуальную силу,
которая, нарастая к развязке, стремится слить в единое целое оракулы,
пророчества, даже намеки, ускользающие от героев, ио понятные
зрителю, знающему фабулу7.

Говоря об оракулах, нельзя обойти молчанием Аполлона и его
роль в этой трагедии Софокла. Аполлон здесь, согласно классическо-
му представлению о нем, тождествен судьбе8. Главенствующая роль

ста, узнав тайну кровосмесительного брака, повесилась, а Эдип продолжал
царствовать в Фивах, имея четырех детей от второй жены, которую Ферекид
(fr. 48) называет Эвриганией.

7 О трагической иронии см. W. С. Greene. Moira: fate, good and evil in
Greek thought. Cambridge, 1944. P. 102, где автор, в частности, замечает, что
«глубокую иронию можно обнаружить там, где всем персонажам не удается
понять значимость сказанного или неизбежный исход хода действия, кото-
рый очевиден для зрителей, которые разделяют привилегированное положе-
ние поэта н богов и которые, более того, уже знают основную канву мифа».
См.: W. В. Stanford. Ambiguity in Greek Literature. N. Y.; London, 1872, о тра-
гедии «Царь Эдип» - Р. 163-173.

8 А. Ф. Лосев. Античная мифология в ее историческом развитии. Моск-
ва, 1957. С. 371.
Аполлона в трагедии «Царь Эдип» важна не только для понимания
этой трагедии, но и в связи с развитием трагического жанра вообще.

В рассматриваемом сюжете Аполлон первоначально не обладал
таким могуществом, как это показано у Софокла. В схолиях к «Фини-
киянкам» Еврипида (Schol. Eur. Phoen. 26-28) излагается совсем иная
основа сюжета «Эдипа». Решающее значение придается проклятию
Лая Пелопом и гневу Геры на Лая. Потом в действие вступают Эри-
нии - мстительницы за вину. Софокл подчеркивает отсутствие темы
родового проклятия еще и тем, что в трагедии «Царь Эдип», в отли-
чие от других его трагедий, Эринии ни разу не упоминаются даже как
метафора (ср. Ant. 603 cpgevaiv 'Eptvvg). Отказываясь от темы родово-
го проклятия, Софокл тем самым возвеличивает Аполлона - символ
судьбы, что, в частности, дает основание Ф. Ф. Зелинскому назвать
трагедию «Царь Эдип» трагедией рока9.

Религия Аполлона как бога мусического, прорицающего, врачева-
теля и стрелометателя (Plat., Crat. 405 a-b) органично входит в ткань
трагедии: q хйбароц xal ol хаЭарцо! ха! хатй -rtjv lazQiXTfv ха! хопй ttjv
pavrixtjv..., лйута Ev ri таОта buvaix’ dv, xaOapdv napExEtv T^v ttvOpwnov
xal xaxd rd od>pa xal xatd -rtjv i|n>X4v ~ «очищение и очистительные
жертвы и в соответствии с врачеванием, и с искусством прорицания... -
(все) это должно вести к одному и тому же: чтобы человек стал чист
и душой, и телом». Очищение (f) xdOapot^) города от убийства, осво-
бождение (dndXvoig) от скверны есть средство к его выздоровлению,
излечению xath тд ошца xal xatd фихТ7- Если ранее господствовало
чисто фетишистское понимание очищения (кровь, лавр), то у Софокла
подразумевается очищение внутреннее, прозрение, осознание гармо-
нии всего сущего, «слияние с судьбой». (Так в трагедии «Эдип в Кало-
не» смерть Эдипа приносит счастье и благополучие Афинам). Кроме
того, присутствие в трагедии бога-покровителя мусических искусств
важно в связи с понятием трагического катарсиса: драматическое
действие «очищает искусством» душу зрителя и он становится ха-
flapdg хатй ttjv ipvx>jv.

9 Ф. Ф. Зелинский. Предисловие к кн. Софокл. Драмы. Т. 2. Москва, 1915.
Оракулы (и вообще вся религия Аполлона) включены в мифоло-
гему судьбы, так как они связывают мир людей с миром богов, космо-
сом, судьбой.

На основе всего этого можно говорить о мифологеме судьбы как
комплексе мифологических представлений, в которых человек образ-
но воспринимает существование всеобщих законов бытия - судьбу10.
Художественное выражение всеобщности пластично дифференциру-
ет все многообразие зависимостей человека от мира, которое он, ос-
мысливая в различных образах, называет по-разному.

Мифологема судьбы, явленная в слове, также играет особую роль
в структуре трагедии. Нам предстоит проследить, как значима она
для характеристики персонажей, композиции, а также, меняется ли
соотношение лексем по ходу развития действия трагедии.

В «Поэтике» Аристотель говорит (1450 а 33-35): лрЬд touroi^ th
цёуюта olg ipu/ayor/el т, трауфбСа тоО ptiOou рёрт] icrr(v, al те neputfrcetai
xal dvayvcoptoEig - «то, чем более всего трагедия увлекает души, суть
части фабулы - перипетии и узнавания» (1452 а 29-32): dvayvcipiaig бё,
бюлер xal touvopa oYjpalvEi, ft- ayvotag el? yvtoatv ретсфоХт) - «а узнава-
ние, как показывает и название, - это переход от незнания к зна-
нию...». Так, в трагедии «Царь Эдип» стержнем развития действия
оказывается постепенный переход от ложного знания, мнения (бб^а)
к знанию истинному (dkfjOeia), что и есть узнавание.

В отличие от большинства фольклорных версий сюжета об Эди-
пе, где узнавание совершается по какому-то внешнему признаку, «ве-
щественному доказательству», и несмотря на то, что в «Царе Эдипе»
мог бы быть использован и этот момент (1031 лобшу frv dpOpa pap-
Tupf)oeiEV tii od), он остается на заднем плане, и Софокл строит траге-
дию так, что узнавание подготавливается постепенным нагнетанием
трагического патоса и естественно вытекает из всего предшествую-

10О мифологеме судьбы у Эсхила см. Г. Ч. Гусейнов. Мифологемы
«судьбы», «правды» и «ритуала» у Эсхила: Автореф. дисс. канд. филол. наук.
Москва, 1979.
щего хода событий. По М. Л. Гаспарову, в трагедии «Царь Эдип»
можно выделить три ступени нагнетания патоса: 1) Эдип - не убийца
и не сын Лая; 2) Эдип - возможный убийца и не сын Лая; 3) Эдип -
убийца и сын Лая". Уже на первой ступени Тиресий открывает зрите-
лям, все будущее (в то время как Эдип не верит ему), затем, на вто-
рой ступени, Иокаста - Эдипу, а на третьей - пастух Иокасте, а затем
и Эдипу. Происходит полное узнавание11 12.

Так как смертному не дано видеть истинной причины всего про-
исходящего, он может только реагировать на то, что с ним случается,
и, думая, что действует по свей воле, он выполняет волю судьбы, да-
же тогда, когда все его действия направлены на то, чтобы избежать
предначертанного. Так, все поступки Эдипа постепенно приводят от
«мнения» (66$ja) к «истине» (dA-fjOeia) - узнаванию, подтверждению
верности оракулов и трагической развязке. Тогда знание человечес-
кое перестает быть противопоставленным судьбе, и оказывается, что
все проявления свободной воли человека суть фазы судьбы.

В связи с динамикой развития действия трагедии, ее патоса, важно
отметить, что лексически и семантически avdyxr) и роцэа связаны со
знанием истинным, а тихл - с человеческим мнением. Поэтому в упо-
треблении одних и тех же слов разными персонажами прослеживает-
ся различие. Например, когда Тиресий говорит polpa neoelv «судьба
погибнуть», и Иокаста - polpa 0avetv «судьба умереть», кажется, что
это - совершенно аналогичные употребления слова polga, выступаю-
щего здесь в обычном своем значении предела, ограничивающего че-
ловеческое существование, завершения жизненного пути - смерти. Но
герои, чуждые предвидения, такие, как Иокаста, могут сказать polpa

11 М. Л. Гаспаров. Сюжетосложение греческой трагедии // Новое в со-
временной классической филологии. Москва, 1979.

12 Как говорит Аристотель (Arist. Poet. 1455 а 16-18): naatov ректСоп)
(tvayviDQiou; f| dj crvtfirv wv xpaypdwv, exnMjJjEiog yiyvo(i£vr|g 6i' elxdtwv,
olov ev тф SotpoxMovg OlSOtobi... «а наилучшее узнавание происходит из са-
мих событий, притом что изумление возникает благодаря естественному хо-
ду происшествий, как например, в Эдипе Софокла».

71
Savelv только о прошедших, уже свершившихся событиях, как в дан-
ном случае - смерть Лая. Только прорицатель Тиресий, которому из-
вестны тайны судьбы, может говорить о мойре как о будущем Эдипа.
Кроме Тире сия, вплоть до развязки - полного узнавания - слова polpa
и avdyXT) употребляет только хор.

Все остальные герои трагедии воспринимают проявления воли
судьбы как случайности - отсюда частотность употребления в траге-
дии слова тихи- Частое появление тихл в речи героев трагедии незамет-
но создает контраст между человеческими представлениями о жизни,
где ничего нельзя предугадать, потому что все во власти случая (977
sq.:	tvxtjs xpatel), и безличным, никак не относящимся к человеку

роком, познать который суждено лишь избранным, таким как Тиресий.

Конфликт чисто семантический (между лексемами: тихи противопо-
ставлена словам polpa и avdyxr]; и внутри одной лексемы, когда тй)т| ока-
зывается одновременно случайностью и проявлением всеобщей необхо-
димости, гранью, которой поворачивается к человеку судьба) оказывает-
ся созвучным основному конфликту трагедии, разрешение которого -
узнавание - приводит к осознанию единства судьбы, невзирая на всю
множественность ее проявлений. Этот конфликт задается еще в самом
начале развития действия, когда Тиресий открывает Эдипу его будущее,
но ему не верят и пытаются доказать ложность всех прорицаний, твердя
о случайности - т^хП- Нагнетание патоса создается и тем, что ближе
к развязке герои особенно настойчиво отрицают справедливость веща-
ний богов. Именно на переломном моменте действия - «перемене собы-
тий к противоположному», что Аристотель называет перипетией13 - осо-
бенно настойчивы реплики Иокасты, призывающей не доверять гадани-
ям. Этот момент интересен с точки зрения характеристики персонажей.
Если сначала акцентируется противопоставление «Тиресий - все
остальные», то здесь мы видим, как из «всех остальных» выделяется
Иокаста, превозносящая власть случая и отрицающая божественное
предопределение. Таким образом психологически обосновывается

13Arist. Poet. 1452 а 22-24.
самоубийство Иокасты. Особенно характерны в этом отношении сло-
ва Иокасты, где она противопоставляет тй 0£wv цаухЕицаха и f| хихп
(946 sqq.):

... TQ Оешу цаттЕбраха,
tv' йат£; Tourov OLSlnoug ndkai xplpuv
x6v fivSp’ ёфеггуг pi) zxdvou, xal vuv 66e
ярбд хт); й’ХЛ? йХюХеу ovSfe xov6' wio.

«Прорицания богов, где вы? Эдип бежал, издревле боясь убить этого
мужа, а теперь тот умер по воле случая, а не от его руки».

Когда после сложного трехступенчатого нагнетания патоса происхо-
дит, наконец, полное узнавание, мир в сознании человека перестает быть
раздробленным, случай оказывается проявлением необходимости -
судьбы. Ложное мнение переходит к истинному «видению» мира Эди-
пом, и уже можно говорить о том, что в значениях слов, называющих
судьбу, обнаруживается момент тождества. Тогда явственно ощущается,
что и Satpwv, и хихп,и polpa, и avdyxq - различные ипостаси единой судь-
бы. Когда в четвертом стасиме хор говорит (1194 sqq.):

Tdv o6v тот ларйбеьур' ^xaxv,
tov adv 6a(pova, xbv o6v, ш
xXf|pov Ol6ut66a, Pqotwv ovfitva paxapf^o)

«Зиая твои злоключения, твою судьбу, несчастный Эдип, никого из
смертных я не считаю счастливым». Эти слова соотносятся с репликой
Эдипа (1458): АХХ' ptv qpwv potp' блрлер elo' - «но судьба моя, ку-
да бы ни повернулась, пусть идет», и значения слов datpcov и potpa яв-
но пересекаются. И 5а(ршу, и potpa здесь - это осуществившаяся судь-
ба Эдипа. Примечательно также, что после полного узнавания тихи
больше ни разу в тексте не появляется.

Итак, можно подвести некоторые итоги. Судьба в трагедии пол-
ностью владеет действием. Оракулы и предсказания задают основу
конфликта, характер трагического героя проявляется в его столкно-
вении с судьбой. Лексика судьбы органично входит в структуру траге-
дии: она значима и в сюжете, и в композиции, и в системе образов.
Софокл достигает подлинного трагизма, показывая несовершенство
человеческого знания: даже когда герой знает «результат», он все
равно не узнает его частных проявлений в этапах своей жизни.

На лексическом уровне отчетливо выделяются шаги этой неузнан-
ной судьбы (тйхп, связанная с мнением), как и представление о неиз-
бежности рока, в тайну которого не дано проникнуть простому смерт-
ному (polpa и avdtyxTi, связанные с истиной). С точки зрения слово-
употребления герои трагедии различаются по степени их причастнос-
ти судьбе.

С ходом развития действия меняется отношение человека к судьбе:
после полного узнавания он осознает единство ее проявлений; изменя-
ется и соотношение лексем, они перестают быть противопоставлены.

Мифологема судьбы, которая разрабатывается в жанре трагедии,
представлена на двух уровнях: сюжетном и лексическом. И способ по-
строения сюжетной линии, и лексические особенности, с одной сторо-
ны, определяются жанром, с другой - актом творчества поэта, кото-
рый в пределах строгого канона создает уникальное произведение,
где судьба уже не «за кадром» (как это было во многих фольклорных
вариантах того же сюжета), а наполняет собой каждое слово и опре-
деляет любое самостоятельное, сознательное действие героев.
Е.В. Федорова

ХОР В ТРАГЕДИИ ЭВРИПИДА
«ФИНИКИЯНКИ»

Жанр древнегреческой трагедии V в. до н. э. был жанром синтетиче-
ским; он включал в себя элементы других, хронологически более ран-
них жанров: эпоса и лирики. Связь с эпосом проявляется в том, что
в трагедии есть особый персонаж, который лишен индивидуальной
характеристики и играет вспомогательную роль. Это Вестник, расска-
зывающий о том, что не было представлено перед зрителями. Рассказ
Вестника  это кульминация трагедии (в «Финикиянках» - это поеди-
нок Этеокла и Полиника), но она передана средствами эпической выра-
зительности; кульминация не показана в действиях персонажей, а рас-
сказана в монологе Вестника. Вестник - это кусок эпоса в трагедии.

Связь трагедии с жанром лирики проявляется в партиях хора. Он
менее абстрактен, чем Вестник, он состоит из людей, имеющих более
конкретную характеристику. Как правило, хор - это люди обычные, не
отличающиеся особой мудростью, но вполне добродетельные и сост-
радательные. В художественном плане хор имеет ярко выраженную
лирическую окраску. В «Финикиянках» слова хора доносят до зрителя
эмоции отчаяния и страха перед поражением и пленом. Для стиля хо-
ровых партий характерны сложные и очень туманные метафоры; лек-
сика перегружена специфически поэтическими словами и архаизма-
ми; меняющиеся стихотворные ритмы и словесные повторы также
способствуют усилению эмоциональности.

Однако у Эврипида роль хора не ограничивается его лиризмом.
Хор в «Финикиянках» оказывается тем элементом, который обраща-
ет внимание зрителя на конкретную политическую ситуацию, имею-
щую место в Афинах.

«Финикиянки», вероятнее всего, были сыграны в Афинах в 410 г.
до н. э.; согласно свидетельству схолий к Аристофану (schol. in Ranas,
53) - после 412, но до 405 г. до н. э.; однако в 408 г. до н.э. Эврипид уе-
хал иэ Афин, и едва ли пьеса могла быть сыграна в его отсутствие.
Хор трагедии состоит из финикийских девушек, которые направля-
ются в Дельфы, где им предстоит стать священными рабынями
Аполлона; война задержала их в Фивах.

Если сюжет трагедии составляет миф о борьбе Этеокла и Полини-
ка за власть над Фивами, то почему хор состоит не из фиванцев и даже
не из аргосцев, осаждающих Фивы, а именно из финикиянок, попав-
ших сюда чисто случайно? В фиванском мифе о братоубийственной
распре сыновей царя Эдипа Эврипида привлекла тема междоусобной
войны, которая стала актуальной для Афин после того, как в 411 г. со-
вершился олигархический переворот и возникла угроза гражданской
войны; ее предотвратило восстановление демократии в 410 г.

Эврипид при написании трагедии должен был учитывать также
и внешнеполитическое положение Афин (вспомним, что еще много
лет назад Эврипид навлек на себя неудовольствие афинян тем, что в
своей трагедии «Медея» снял с коринфян вину в убийстве детей Ясо-
на и возложил ее на Медею, а тогда, в 431 г., Коринф был врагом
Афин; Эврипида даже обвинили в том, что он получил от коринфян
взятку в пять талантов).

В 411-410 гт. Эврипид не мог ввести в трагедию хор, состоящий
из жителей Фив, так как с этим городом у Афин были плохие отноше-
ния. С Аргосом, напротив, отношения были хорошие. Учитывая это,
Эврипид в «Финикиянках» характеризует фиванских героев преиму-
щсствснно отрицательно, а аргосских - положительно. Семеро ар-
госских полководцев, которые ведут наступление на семь ворот
Фив, у Эврипида охарактеризованы в гораздо более мягких тонах,
чем у Эсхила. В «Финикиянках» ие говорится ничего особо плохого об
аргосцах и ничего особо хорошего о фиванцах. Хор, который всегда
является положительным персонажем, состоит не из фиванцев. Но
почему он состоит не из аргосцев, а именно из финикиянок?

Известно, что греки в принципе очень плохо относились к фини-
кийцам, которые были своеобразным торговым народом древнего
мира и владели прекрасным флотом. Финикийцев ненавидели как не-
честных, жестоких и корыстных торговцев. Античная литература, как
правило, говорит о них в резко отрицательном тоне. Между тем,
Эврипид, составив хор из финикиянок, тем самым едва ли не впервые
в античном мире дает им положительную характеристику.

Сюжетно хор в данной трагедии не играет никакой роли; при его
помощи Эврипид проводит только мысль о кровном родстве с фи-
никийцами и о необходимости, поэтому, дружественных отношений
с Финикией. Правда, в трагедии говорится только о родстве финикий-
цев с фиванцами - врагами Афин, хотя по мифологии финикийцы
состояли в родстве и с аргосцами - друзьями Афин. Очевидно, следу-
ет учитывать то, что финикийцы были варварами, и именно поэтому
Эврипид умалчивает об их родстве с аргосцами. Но трагедия была
сыграна в Афинах, и мысль о дружественном отношении к финикий-
цам предназначалась для афинских зрителей. Такая мысль вполне со-
звучна политической ситуации второй половины 411г.

В 413-411 гг. после Сицилийской катастрофы военные силы афи-
нян и спартанцев были приблизительно одинаковы, и ни одна сторо-
на не имела решительного перевеса над другой. Только новое присое-
динение крупных военных сил к одной из воюющих сторон могло бы
обеспечить ей победу. Такую силу в то время представлял собой фи-
никийский военный флот в составе 150 или, по другим версиям, 300
триер, находившийся в распоряжении персидского главнокомандую-
щего сатрапа Тиссаферна.
Алкивиад в это время находился у Тиссаферна и, благодаря своей
дружбе с ним, стал предметом внимания как спартанцев, так и афи-
нян (сначала олигархов, потом демократов). И те н другие добива-
лись дружбы с Тиссаферном, желая получить финикийский флот.

Вопрос о финикийском флоте принял особую остроту в конце лета -
начале осени 411 г., когда Тиссаферн лично отправился в Памфилию
к месту стоянки финикийского флота, чтобы передать его спартан-
цам. Над Афинами нависла смертельная опасность. В конце концов
Тиссаферн не сдержал слова, данного спартанцам, и финикийский
флот остался неиспользованным в Пелопоннесской войне, но в тече-
ние 411-410 гг. была реальная угроза присоединения финикийского
флота к спартанскому, в случае чего поражение Афин было бы неизбеж-
ным. На фоне этих событий хор трагедии, состоящий из дружественно
настроенных финикиянок, имел определенный политический смысл.

Хор при первом своем появлении в трагедии (стихи 202-213) вы-
ражает одновременно эмоции и мысли; эмоции прощания с родиной
и страха перед войной и рабством хорошо понятны и современному
читателю, а мысль, заключенная в первой строфе, была гораздо по-
нятнее афинскому античному зрителю, чем нам.

В первой строфе финикиянки поют о том, что они прибыли в Гре-
цию по Ионийскому морю, проплыв мимо Сицилии. Такой странный
с точки зрения современного человека маршрут вызвал недоумение у
многих исследователей и породил множество гипотез: одни ученые
пытались под Ионийским морем понимать другое море, а Сицилию
заменяли на Киликию, другие смирились с тем, что море Ионийское,
а Сицилия есть Сицилия, но предположили, что девушки плыли не из
Финикии, а из Карфагена, и что в этом содержится намек на победу
карфагенян в Сицилии в 409 г., которая должна была обрадовать афи-
нян. Однако нигде в своей трагедии Эврипид о Карфагене не упоми-
нает. Дело объясняется гораздо проще.

На протяжении V в. до н. э. у Афин не было дружбы с Карфаге-
ном, а в планы Сицилийского похода 415 г. входило даже его завое-
вание, о чем неоднократно пишет Фукидид (VI, 15, 2; 34, 2; 90, 2).
Афиняне думали о своем отчаянном положении, а вовсе не о Карфа-
гене, который им тогда не угрожал. Но любое упоминание о Сицилии
вызывало у афинян бурные эмоции, ибо слишком свежа была память
о жесточайшем крахе планов завоевания этого острова и о гибели
там афинского флота в 413 г. Таким образом, хор финикиянок, упомя-
нувший в первых своих словах Сицилию и финикийские корабли, иа
которых он плыл, тем самым напоминал зрителям, что афинский
флот погиб, а финикийцы имеют сильный флот.

Так хор, представляющий собой лирический элемент трагедии,
получил у Эврипида новую функцию, а именно - он явился средством
доведения до зрителя актуальной политической тенденции. Следует
отметить, что в данном случае хор проводит лишь побочную, а не
главную мысль пьесы. Главная тема «Финикиянок» гораздо глубже
и значительнее - это мысли о любви к родине, о верности ее интере-
сам, но они переданы собственно драматургическими средствами
художественной выразительности, то есть в словах и действиях пер-
сонажей трагедии.
Я. Л. Забудская
ЭЛЕМЕНТЫ ГИМНИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ
В ХОРОВЫХ ПЕСНЯХ
ГРЕЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ

Говоря о композиции, мы подразумеваем относительно устойчи-
вые закономерности построения произведения. Композиция же песен
хора в трагедии, довольно прозрачная с точки зрения внешнего
строения (строфа - антистрофа), в отношении внутренней своей
формы является достаточно пестрой и по содержанию различных
элементов, и по их сочетанию. Однако на синтаксическом уровне
обнаруживается ряд приемов, являющихся общими для строения
лирических фрагментов.

Одной из организующих единиц, формирующих структуру
большинства хоровых песен, является обращение. При выделении
его в качестве особого приема следует подчеркнуть, что задачей было
рассмотрение ситуации обращения, не обусловленной непосред-
ственно диалогом, - а именно использование этого приема в песнях
хора, т. е. элементе лирическом. Обращение в данном случае высту-
пает как фигура поэтического синтаксиса.

При внесении некоторых терминологических разграничений и
классификации видов обращений1, которые можно обнаружить в на-

1 Обращение как форма адресованной речи может рассматриваться либо
в узком смысле - как слово или сочетание слов, компонент, обозначающий
лицо или предмет, к которому адресована речь, либо - в широком смысле - объ-
единенное с формами императива и 2-го лица самостоятельное высказыва-
80
учной литературе, мы можем выделить обращение-яомииацию (име-
нование адресата) и обращение-иивокацию (призывание, апеллатив).
Номинация связана с идентифицирующей функцией и подразумевает
называние адресата посредством подбора имен и эпитетов; таким
образом, она может выражать отношение к адресату (номинация
субъективно-оценочного типа). Обращение-инижациа имеет в своей
структуре не только вокатив, но и глагольную форму* 2 и, в отличие от
первого случая (номинации), принадлежит коммуникативному аспек-
ту высказывания.

Предметные типы обращения, по мере возрастания условности диа-
логической ситуации, можно классифицировать следующим образом:

1)	действующие лица, мифологические персонажи;

2)	довольно обширная группа обращений к богам;

3)	неодушевленные адресаты (прием олицетворения).

Первый тип, наиболее очевидный - обращения к действующим
лицам. Хор обращается к присутствующим персонажам, как правило,
в пародах («Агамемнон», «Аякс», «Электра», «Эдип в Колоне», «Фи-
локтет», «Гекуба», «Андромаха»). Функцию этих обращений в целом
можно назвать номинативной; они не предполагают мгновенной ре-

ние, имеющее сложную структуру (глагольные формы, придаточные) и раз-
личные функции: волеизъявления, характеристики, призыва, установления
контакта со слушателем и т. д. Мы рассматриваем обращение именно в этом,
втором аспекте. Обращение в лирическом произведении - традиционная
композиционная форма, модель, по которой может строиться речь. См.:
Е. П. Б е й л и н а. Синтаксические конструкции и семантико-грамматические
свойства обращений. Автореф. дисс. канд. филол. наук. Алма-ата, 1975.
И. И.Ковтунов а. Поэтический синтаксис. М., 1986.

2 Именно такую структуру инвокации рассматривает И. М. Тройский при
изучении формульиого состава и зачинов гомеровских поэм!- «инвокация
Музы требует обращения к ней в звательном падеже, императивной
глагольной формы и указания предмета песнопения в винительном падеже;
ср. начало “Одиссеи”...». См.: И. М. Тройский. Вопросы языкового
развития в античном обществе. Л., 1973. С. 145.

81
акции адресатов. Эти обращения в анапестической форме можно свя-
зать с такой функцией хора, как называние персонажей (т. е. здесь
имеет место как раз первый тип обращения, номинация, в отрыве от
инвокации). Обращения к персонажам в стасимах имеют специфиче-
скую особенность - персонажи, как правило, в момент обращения
отсутствуют («Персы» II, «Трахинянки» II, «Медея» IV, «Андромаха» II,
III, «Алкестида» П) или же не являются действующими лицами («Ага-
мемнон» IV, «Троянки» II, «Ифигения в Авлиде» I, «Гекуба» III, «Фи-
никиянки» I). Любопытным является также пример «Персов» - един-
ственный случай, где призываемый персонаж (Дарий) является на
призыв; но здесь подчеркивается ритуальность инвокации, и, кроме
того, призыв продублирован и в драматическом диалоге.

С точки зрения построения обращения в пределах этой группы
можно обнаружить следующие закономерности: из обращений к персо-
нажам форму инвокации имеет обращение к Дарию в «Персах», обраще-
ние к Ио в «Умаляющих» Эсхила и к Эпафу в «Финикиянках» Еврипида.
Остальные обращения делятся на 2 группы - либо помещающиеся в эпо-
де и имеющие формы второго лица без именования персонажа, содер-
жащие конкретный отклик на события («Андромаха» I, II, «Гекуба» Ш,
«Гераклиды» I, П, «Елена» П, «Медея» III, IV, «Финикиянки» III, «Элек-
тра» II, Ш), либо имеющие форму номинации и помещающиеся обычно
в начале парода или стасима, причем называние идет либо по имени,
либо по роду, сопровождается эпитетами и эпическим изложением ми-
фологических событий или описанием местностей («Аякс» Софокла,
«Алкестида» II, «Гекуба» парод, «Троянки» П, «Электра» I Еврипида).

Общая характеристика обращений-олицетворений - «географиче-
ские» (названия местностей - парод и II стасим «Умоляющих» Эсхила
(обращения к холмистой Апии); «Аякс» I - к Саламину, «Проситель-
ницы» I - к Аргосу, «Гераклиды» IV - к Афинам, «Гекуба» III - к Или-
ону, «Геракл» III - к Фивам (Йемену), «Финикиянки» II - к Киферону,
I - к Диркее, «Вакханки» II - к Диркее), а также обращения к миру
природы или материальному миру, окружающему человека (парод
«Антигоны» - луч солнца, II стасим «Электры» Софокла - слава
(молва), «Алкестида» III - дом, «Гекуба» I - ветер, парод «Финикия-
нок», «Ион» II, «Ифигения в Тавриде» I - скалы, «Елена» III, «Элек-
тра» I - корабли, «Ифигения в Тавриде» II, «Елена» I - птица Алкио-
на и соловей). Риторический характер таких обращений очевиден.
Однако они не только служат средством художественного эффекта
и усиления образности, но и создают интонационный рисунок. Поме-
щаются они в начале стасима или строфы - следовательно, служат
своеобразным «зачином». Таким образом происходит отделение от
действия и в плане интонационном, и в плане тематическом, по-
скольку после обращения может следовать и привлечение мифоло-
гических сюжетов, и воспоминания хора о прошлом, и размышления
о происходящем, и предположения о будущем. В данном случае об-
ращения-олицетворения схожи с обращениями к персонажам, уда-
ленным в пространстве и времени - они создают композиционную
форму, определяя, с одной стороны, строение стасима, а с другой, -
тематически обуславливая его место в структуре драмы.

Форму инвокации (призыва и просьбы) имеют обращения во II
стасиме «Электры» Софокла, III «Гераклидов» и II «Иона» Еврипида.
Форма других обращений-олицетворений - номинация, сочетающая-
ся с эпитетами и с «географическими» либо эпическими описаниями.

Самая обширная группа - обращения к богам. В большом ряде
случаев они обусловлены сюжетно и имеют форму инвокации - име-
нования божества в сочетании с призывом: «помоги», «защити» и т. д.
Помещаются такие обращения, как правило, в середине или в конце
стасима; их адресаты - Зевс, Аполлон, Артемида, Афина, Киприда и
Эрос, Арес, Дионис, Мать-Земля (Гея, Кибела). Однако в некоторых
случаях обращение становится развернутым, т. е. к вокативу присоеди-
няется описание могущества призываемого божества, связанный с ним
миф. Поскольку обращение к богу или к богам в лирике является
общим признаком для выделения гимна как жанра, представляется
целесообразным рассмотрение этой группы стасимов с точки зрения
гимнической структуры. Компонентами, эту структуру формирую-
щими, являются3:

1)	обращение с именованием и призыванием;

2)	прославление божества, состоящее из статической части с пе-
речнем признаков его величия и эпической, повествовательной части
с описанием подвигов;

3)	молитва с просьбой.

Это трехчастное членение гимна является существенным и для
лирики Пиндара и Вакхилида, и для гомеровских гимнов, и для гим-
нов Каллимаха, орфиков, Клеанфа. Рассмотрение на материале хора
трагедии конкретных форм обращений к богам позволит охарактери-
зовать специфику структуры хоровой песни, в случае, если она
действительно представляет собой гимническое обращение к богам.

На гимнические черты в некоторых хоровых песнях греческой
драмы уже указывалось в научной литературе. Правда, примеры ста-
симов, иллюстрирующих наличие элементов гимна, в большинстве
работ не совпадают, что связано, по-видимому, с различными пред-
ставлениями авторов о сущности гимнической формы вообще и от-
ражении ее в трагедийном жанре в частности. Так, работа Адами4
посвящена изучению трех «дионисийских» гимнов: в «Антигоне» Со-
фокла, «Лягушках» Аристофана и «Вакханках» Еврипида. Отправной
точкой, таким образом, служит посвящение хоровой песни Дионису.
Исследование формы и содержания гимна представляет собой рабо-
та Нордена5. Сформулированные им типы гимнической формы
(«Er»-Stil, «Du»-Stil, Partizipialstil, Relativstil) легли в основу дальней-
шего изучения античных гимнов, однако, на конкретные черты гим-
нической структуры в трагедии он указывает лишь применительно к

3 М. Л. Г а с п а р о в. Топика и композиция гимнов Горация // М. Л. Гаспа-
ров. Избранные труды. Т. 1.0 поэтах. М., 1997. С. 491.

4F. Adami. De poetis scaenicis Graecis hymnorum sacronim imitatoribus //
Jahrb. Class. Phil., Suppl. 26,1901. S. 213-262.

5 E. N о r d e n. Agnostos Theos. Untersuchungen zur Formengeschichte re-
ligiosen Rede. Leipzig; Berlin, 1923.
«Антигоне» (гимн Эроту и тот же гимн Дионису). Основанием для
выделения гимнических элементов служит не обращение как таковое,
а употребление форм 2-го и 3-го лица, причастий и придаточных.
Вальтер Кранц в своем детальном изучении стасима6 указывает на
наличие «магических формул» у Эсхила («Умоляющие», «Персы»,
«Хоэфоры», «Эвмениды») и «просьб в гимнической форме» у Софок-
ла и Еврипида («Антигона», «Трахинянки», «Филоктет» и «Ипполит»,
«Медея», «Алкестида»).

Наибольшее количество материала (13 хоровых песен) включает
в себя исследование гимнических форм в диссертации Дорша7. Опре-
деляющими признаками в данном случае оказываются близость к ку-
льту, прославление божества или просьба к нему8 *. Однако, Дорш не
выводит специфических жанровых модификаций (ни в жанре гимна,
ни в трагедийном), а функции подобных хоровых песен ограничи-
ваются оттенением (фоновым или контрастным) основного дейст-
вия. В отечественной науке попытка охарактеризовать хоровые песни
трагедии с точки зрения их жанровой специфики присутствует в из-
дании греческой лирики Я. Э. Голосовкера, где ряд стасимов выне-
сен в отдельный перечень лирических фрагментов под названием
«Древнегреческая хоровая мелика». Названия (их субъективный
характер, впрочем, признается автором) указывают и на черты гим-
нического жанра («пеан», «гимн», «дифирамб»), и на особую роль
обращения («к Пану», «к Эроту», «к Диоскурам» и т. д.)’. На гимни-

4 W. К г a n z. Stasimon. Berlin, 1933. S. 128,187.

7 K.-D. D о г s с h. GOtterhymnen in der Chorliedern der griechischen Tragiker.
Diss. MQnster, 1982.

8 Видимо, поэтому в список включается короткое (8 строк) прославление
Афродиты в «Умоляющих» Эсхила (1034—42), а обладающий всеми призна-
ками гимнической структуры стасим «Елены» Еврипида, посвященный Де-
метре, отсутствует. Включенный же в список I стасим «Геракла» ближе ско-
рее к френу, чем к гимну.

9 Я. Э. Голосовке р. Лирика Древней Эллады. М.; Л.: Academia, 1935.

85
ческое строение хоров трагедий «по сюжетному поводу» указывает
и М. Л. Гаспаров10 11.

Обращение к богам, помимо того, что оно служит важным эле-
ментом художественного эффекта, является и в достаточной степени
элементом структурообразующим, предполагая некоторый комплекс
как композиционных, так и жанровых читательских ожиданий. Суще-
ственная черта обращения - связь с гимническим жанром, возмож-
ность конструировать устойчивую форму гимна.

В сохранившихся трагедиях Эсхила ситуаций обращения к богам
в лирике порядка тридцати (число может колебаться с учетом или без
учета повторов одинаковых вокативных форм), при этом следует ука-
зать на преобладание имени Зевса как в звательных конструкциях, так
и в простых упоминаниях11. Опуская простые именования, то, что
можно назвать ситуативными обращениями-номинациями, рассмот-
рим только случаи развернутых инвокаций в сопоставлении с извест-
ной нам гимнической формой. Признаки гимнической структуры
можно обнаружить в пароде и I стасиме «Умоляющих», пароде «Се-
мерых против Фив» и «Агамемнона», II стасиме «Хоэфор». В «Эвмени-
дах» появляется хоровая песнь (I стасим) прямо в тексте названная гим-
ном - это так называемый «вяжущий гимн» Эриний. Этот стасим имеет
формальные признаки гимна, хотя может быть так назван лишь при
широком жанровом определении: начинается с обращения к Матери-
Ночи, породившей Эриний, содержит традиционную формулу гоме-
ровских молитвенных обращений (xkv0i) и прославление (здесь - са-
мопрославление) божеств. Кроме того, у Эсхила несколько раз встре-
чается прием помещения краткого обращения к божеству в ана-
пестической форме (или в триметрах) перед лирической песней:
в «Персах» перед I и II стасимом, в «Хоэфорах» перед коммосом
(305), в том же «Агамемноне» перед III стасимом (в триметрах).
Следует заметить, что подобные обращения не являются частью ста-

10 М. Л. Га с п а р о в. Op. cit. С. 491.

11 Е. Г. Катаров. Эсхил как религиозный мыслитель. Киев, 1908. С. 1-2,14.
сима, но так же, как и обращения, помещаемые в начале стасима, вы-
полняют функцию «зачина».

Итак, у Эсхила гимнических обращений к богам не так много, как
можно было предположить, учитывая распространенную точку зре-
ния о ритуальной основе его трагедий. С другой стороны, это можно
расценить, напротив, как соблюдение ритуала: отсутствие большого
количества прямых божественных инвокации может свидетельство-
вать о соблюдении, говоря словами Вяч. Иванова, «гиератического
величия». В использовании приема гимнического обращения обна-
руживается явная последовательность в употреблении конструкций:
в обращениях к богам преобладает конструкция 3-го лица12, т. е. эти
обращения имеют опосредованную форму. Наряду с упомянутой кон-
струкцией встречается и непосредственно вокатив, имеющий вид
именования, эпитета и просьбы (пример - парод «Семерых против
Фив», где адресатами являются сразу несколько богов: Арес, Зевс,
Афина, Посейдон, Киприда, Аполлон, Артемида, Гера. В случае, если
к богу обращаются повторно, называется другое имя АлокХоу - Avxei
(rvaij, Афина - ПаАЛйд и fivaoo' "Оуха; однако гимническую структуру
- имя, эпитет, просьба - имеет только одно обращение). В конструкции
оптатива 3-го лица описание могущества божества является более
пространным. В стасимах прямая инвокация, конструкция 2-го лица
является предпочтительной по сравнению с пародами (пример -
«Умоляющие», где одно и то же описание любви Зевса к Ио в одном
случае передается косвенными обращениями 3-го лица, а в другом -
изобилует эпитетами и вокативами). Сохранение подобной техники,
равно как и техники анапестических обращений к божеству перед ста-
симами, отражает древнее противопоставление эпического и лириче-
ского элемента в трагедии.

12 Существуют три основных гимнических формулы: конструкция 2-го
лица (формула типа «ты»), конструкция 3-го лица (формула типа «он»),
конструкции с винительным падежом с глаголами со значением «призы-
ваю», «воспеваю». См.: Norden. Op. cit. S. 149-168. Н. А. Рубцова. Гим-
ническое обращение как жанрообразующий принцип.: Дисс. канд. филол.
наук. М„ 1983. С. 89-93.
Таким образом, в трагедиях Эсхила мы часто имеем дело не с раз-
вернутой гимнической конструкцией, а скорее с формулами, имею-
щими гимническое происхождение. Однако мы можем отметить такие
тенденции, как появление хоровой песни, целиком характеризующейся
гимническим строением (I стасим «Умоляющих») и контрастирова-
ние лирического фрагмента с гимнической структурой и содержания
трагедии (те же «Умоляющие»: прославление Афродиты (1034-1042)
хором служанок следует сразу же за просьбой хора Данаид «пусть не
будет принудительным <для нас> брак Кифереи» (1031 и сл.)).

В драмах Софокла инвокаций в структуре парода две - в «Трахи-
нянках» и «Царе Эдипе». Здесь нет разделения, как у Эсхила, на по-
вествование и обращение к богам; эпическая часть отнесена в пролог,
и парод начинается сразу с призыва. Следует указать также на соот-
ношение эпитетов и просьб в содержательном плане, что также явля-
ется одним из элементов гимнической структуры13: например, в «Царе
Эдипе» там, где Аполлона просят о пророчестве, эпитеты характе-
ризуют его связь с оракулом; там, где его просят «отразить смерть»,
он именуется txapoko?. Принцип употребления конструкций уже не
имеет той последовательности, которая есть у Эсхила: вокативы,
императивы и конструкции с винительным падежом чередуются
произвольно.

Следует отметить ряд хоровых песен, целиком посвященных боже-
ству (лирическая строфа в «Филоктете», III и V стасимы «Антиго-
ны»). На этих примерах мы можем говорить о законченной литера-
турной форме гимна в трагедийном жанре. При этом в них имеются
в наличии не только общие признаки гимнической структуры, но и бо-
лее конкретные тенденции в форме строения обращений: повторы
(имени бога - в «Антигоне» III, V, а также в «Аяксе» II), традицион-
ное соединение просьбы с обращением &va%, помещение вокатива
(имени или эпитета) в самое начало хоровой песни. Частый для дра-

13 «Возможность свободного вымысла в пределах именования всегда
согласована с нюансами сложной распространенной просьбы». Н. А. Руб-
цова. Op. cit С. 77.
матургической техники Софокла прием контраста проявляется и здесь:
как обращение к Пану и Аполлону в «Аяксе» создает эффект трагиче-
ской иронии, контрастируя своей радостной интонацией с эпизодом
самоубийства Аякса14, так в «Филоктете» призыв к Матери-Земле
сопровождает лжесвидетельство хора, помогающего Неоптолему в
обмане Филоктета15, и, следовательно, является частью интриги-
механемы. Кроме того, следует указать на отсутствие собственно
любовной темы в эписодиях «Антигоны», в то время как в гимне
Эроту очевидно использование соответствующей лексики (Epwg,
род) не только в абстрактном воспевании бога любви, но и примени-
тельно к конкретной ситуации фабулы трагедии. Следовательно, в этой
трагедии сочетание эписодиев и стасима (гимна) указывает на разде-
ление на дополняющие друг друга уровни повествования, контрасти-
рующие как в лексике, так и в интонации, что в данном случае усили-
вается не только лирическими размерами, но и гимнической струк-
турой. Гимническая функция обращений в этом стасиме несомненна:
формы вокативов выполняют структурообразующую роль и указыва-
ют на жанровую специфику этого лирического отрывка.

Влияние гимнической формы можно обнаружить и в хоровых пес-
нях трагедий Еврипида. При использовании приема инвокации в па-
роде, в отличие от Эсхила и Софокла, в трех случаях обращение
становится краткой формулой, сопровождающей жалобу («Алкести-
да», «Медея», «Ифигения в Тавриде»), и только в одном случае (па-
род «Вакханок») мы видим элементы гимна.

Ряд хоровых песен Еврипида представляет собой последователь-
но выстраиваемое обращение с признаками гимнической структуры
(гимн Артемиде, Эроту (стасим I) и Кипрцце (стасим IV) в «Ипполи-
те», I и Ш стасим «Иона»). Основным приемом, помимо обращения,
является повторение, как иа уровне лексическом, так и тематическом
(пример - гимн Артемиде: повтор слов ndrvia лёта, хаШата

l4Dorsch. Op. cit. S. 81.

,s См.: Seth L. Schein. The chorus in Sophocles Philoctetes // Studii Italiani
di Filologia Classics, Firenze. XV. 1988. P. 199.

89
хаШота, xatQE XalQE1<i- повтор мотивов Zavd? yfiveOXov - Ла9о0$
Aqte|u xal AuSg; xakXtota napO^vwv vaCeu; - хаШата tujv xaf ’OXvpjtov)
или же на уровне чередования элементов гимна, в сочетании с явным
тяготением к кольцевой композиции (пример - гимны Эроту и Ки-
приде). Выбор адресатов обусловлен сюжетно: наличие в одной тра-
гедии гимна Артемиде и гимна Киприде отражает сюжетно-
композиционное противопоставление двух героев. По терминологии
М. JI. Гаспарова «Ипполит» относится к разряду двуходовых траге-
дий16 17, т. е. трагедий, где развертывается патос-страдание двух героев
- Ипполита и Федры. Таким образом, на уровне инвокаций божеств в
лирических частях воспроизводятся особенности структуры трагедии.

Гимническая структура в прославлении Аполлона в «Ифигении
в Тавриде» и гимне Деметре в «Елене» наиболее ярко представлена
своей эпической стороной, а целью обращения к божеству становится
мотивация или опровержение происходящего в эписодиях. Так, III
стасим «Ифигении в Тавриде» А. Ф. Лосев характеризовал как «едва
ли не самое лучшее, что сохранила нам вся древность из своего вос-
торженного отношения к Аполлону»18. Следовательно, логично было
бы предположить отражение в этом стасиме культовых, гимнических
мотивов. С другой стороны, это прославление Аполлона является
контрастом постоянным упрекам Ореста Аполлону в эписодиях. Эта
контрастность еще более подчеркивается конкретным содержанием -
мотив обманчивых снов и лживых пророчеств несколько раз появля-
ется на протяжении действия и завершается как раз этим стасимом -
рассказом о воцарении Аполлона в Дельфах и уничтожении им «лживых

16 XatpE - традиционная торжественная формула, использующаяся
почти во всех гомеровских гимнах. См.: Н. А. Рубцова. Гимническое
обращение как жанрообразующнн принцип. Днсс. канд. фнлол. наук. М.,
1983. С. 93.

17 М. Л. Гаспаров. Сюжетосложение греческой трагедии И М.Л. Гас-
паров. Избранные труды. Т. 1.0 поэтах. М., 1997. С 471.

18 А.Ф. Лосев. Античная мифология в ее историческом развитии. М.,
1957. С. 453.
призраков снов». Это противопоставление лирических и драматических
частей еще более контрастно, чем рассмотренное ранее на примере
«Антигоны».

Что касается собственно структуры, то она, как и в посвященных
Эроту и Киприде стасимах «Ипполита», несколько отличается от
предложенной схемы обращение - прославление (статическое н пове-
ствовательное) - молитва с просьбой. Мы говорим о гимнической
структуре, поскольку стасим целиком посвящен божеству, но в нем
явно преобладает конструкция типа «он» (только один вокатив в се-
редине). Прием повтора здесь используется не на уровне лексики, а на
уровне чередования элементов гимна: прославление (статическая
часть) - повествовательная часть - прославление - повествование -
прославление. Кроме того, рассказ о борьбе Аполлона за оракул от-
ражает жанровую конструкцию поединка-состязания, свойственную
архаическому типу жанра гимна19. Усиление повествовательного эле-
мента также отражает общую тенденцию развития гимнического
жанра: формирующуюся нарративность и переход «ритуальных» час-
	20

теи - призыва и молитвы - в маргинальные .

Итак, в хоровых песнях трагедий трех афинских драматургов
представлены все три вида гимнических обращений:

1)	конструкция типа «ты», 2-го лица;

2)	конструкция с винительным падежом глагола «воспеваю»,
«призываю» и т. д.

3)	конструкция типа «он», 3-го лица.

При этом собственно призывание представляет собой первый
вид, второй - это опосредованное обращение, третий - наиболее
нейтральный вид, свойственный эпической, повествовательной час-
ти гимна. Первый вид обращения, конструкция типа «ты», свиде-
тельствует о сохранении молитвенной формы; второй и третий ви-

19 В. Н. Т о п о р о в. К реконструкции индоевропейской гимнической тра-
диции («состязательные» гимны). Pindaro - vedica I-Ш И В поисках «балкан-
ского» на Балканах. Балканские чтения -5. М., 1998. С.10.

® Ibidem, с. 19.
ды используются тогда, когда целью инвокации является уже не
собственно призыв и просьба, а стремление воспеть божество, сви-
детельствующее о становлении литературной формы гимна. Фор-
мирование жанровой специфики гимна предполагает движение от
первого вида к третьему, но на примере хоровых песен трагедии
обнаруживается несколько иная картина. Мы видим постепенное
отступление от просьб конкретных к просьбам номинальным, но
преобладающей конструкцией в трагедиях Эсхила является опосре-
дованное обращение типа «он». Обращение, которое должно созда-
вать гимническую ситуацию, у Эсхила часто отсутствует либо сме-
щается в середину хоровой песни. У Софокла и Еврипида явно
выражена тенденция к помещению обращения в начале лирического
отрывка, что является одним из жанровых признаков, поскольку
сразу обозначает ситуацию как гимническую. Заметно также разли-
чие в употреблении обращений в пародах и стасимах и установление
литературной формы гимна именно во втором виде хоровых песен.

И в стасимах, целиком посвященных божеству, и в инвокациях,
занимающих часть стасима, всегда прослеживается влияние гимни-
ческой структуры: обращение в начале, статическое прославление
присутствует обязательно, эпическое, если присутствует, то вслед за
статическим. Молитвенная часть, просьба, всегда помещается ближе
к концу, а если нет собственно молитвенной части, то повторяется
прославление. Эти особенности свойственны и другим произведени-
ям с гимническими жанровыми признаками - например, одам Гора-
ция или гомеровским гимнам. При этом, призывы к богам у Эсхила
сохраняют отчасти форму молитвенных обращений Гомера (xXtJ0i,
66g), а у Софокла и Еврипида появляются иные формулировки повто-
ряющихся просьб (cpdvrfOi, tjuvetrig и их варианты), больше похожие на
призывы к богам в лирике Сапфо, предполагающие эпифанию боже-
ства21. Фрагментарность античного наследия не позволяет нам про-

21 В. Н. Ярхо. Поэзия культового содружества: Сапфо и Алкей И Ранняя
греческая лирика. М., 1999. С. 141-142.

92
вести детального сопоставления мелических и гексаметрических
гимнов и определить степень их воздействия на гимнические формы
в трагедии.

Лирические размеры в стасимах предполагают их близость к пер-
вому типу (этой логике следует Дорш22). Однако некоторые особен-
ности строения соответствующих стасимов свойственны и гимнам
в гексаметрической форме, и то же мы можем сказать и о лексиче-
ском уровне (ср. ftvaij и /alpe в гомеровских гимнах). Мы можем
отметить особую литературную форму гимна в пределах трагедий-
ного жанра23, выраженную как в разнообразии гимнических форм
(краткой инвокации (имя - эпитет - просьба), гимна-прославления,
трехчастного гимна со всеми признаками гимнической структуры,
гимна эпического характера, сходного с гомеровским), так и в раз-
витии собственных композиционных приемов (повторов, циклично-
сти, смешение звательных интонаций к началу либо к концу стаси-
ма), приемов, создающих интонационный облик произведения.
Причем эти приемы в равной степени применяются в отношении
обращений любого рода (персонажи, олицетворение), а не только
божественных инвокации. Конечно, эта смена интонации свиде-
тельствует об отделении от действия, как ритмико-интонационном,
так и, благодаря этому, тематическом. Условность обращений в по-
этическом тексте, ослабление или отсутствие в них собственно
апеллятивной функции, статус композиционной формы, употреб-
ляемой по традиции - все эти особенности обращений существенны
для структуры поэтического текста. Обращение является неким
сигналом «отказного движения», усиливая отделение хоровой песни
от эписодия, позволяя лирической мысли развиваться в нужную ей
сторону и затем возвратиться к действию после окончания лириче-

4 Ор, cit, S. 163.

23 Ср.: «вхождение гимна в сферу литературного творчества сохранило,
с одной стороны, его устойчивую форму, а с другой - способствовало и созданию
новых форм в связи с развитием литературного процесса». А.А. Тахо-Год и.
Античная гимнография. Жанр и стиль // Античные гимны. М., 1988. С. 6.

93
ского фрагмента. О функциональном значении такого рода инвока-
ций свидетельствует контрастность и взаимодополняемость частей
с гимнической структурой и драматических эписодиев.

Таким образом, изучение гимнических мотивов в песнях хора по-
зволяет дополнить представление как об эволюции гимнического
жанра (трагедийная форма гимна), так и об эволюции самого жанра
трагедии. Использование элементов иной жанровой структуры ста-
новится не просто данью исходной лирической составляющей, а од-
ним из художественных средств трагедии, определяя ее жанровое
своеобразие.
В. П. Завьялова

К ВОПРОСУ ОБ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
ТРАДИЦИОННОЙ МИФОЛОГИИ
В РАННЕЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ
(на примере мифологемы Муз)

Мифологическое творчество греков при исследовании мифоло-
гемы Муз обнаруживает длительную и устойчивую традицию. В тек-
стах от Гомера (Od. 8.488; II. 1,1; 2,485 и т. д.) до Авсония (Auson. 20)
и от Гераклита до Прокла Музы почти неизменно выступают как носи-
тельницы светлого, гуманистического начала, покровительницы музы-
кальных искусств, вдохновительницы поэзии и божественной мудрости.

Художественно-поэтическое восприятие Муз, поэтическое толко-
вание их функций проходит те же стадии развития в истории мифо-
логии, что и вся греческая мифология. Древнейшие именования Муз:
Пиэриды, Олимпиады, Парнасиды, Касталиды, Ипокрениды, Аониды
и т. д., связывающие архаические представления о Музах с источника-
ми и горами, а также древнейшая, архаическая история их рождения,
их браков, рождения от них таких героев как Лин, Орфей, Рес, Кори-
банты или Сирены, - все это носит, как пишет А. Ф. Лосев1, или прямо
хтонические черты или непосредственно связано с хтонизмом. Боги-
ня Мнемозина, персонифицированная память, сестра Кроноса и Океана
- мать всех Муз, обладает всеведением. Согласно Гесиоду, она знает
«все, что было, все, что есть, и все, что будет» (Hes. Theog., 32-38).
И когда «поэтом овладевают Музы, - как пишет Мирча Элиаде1 2, - он

1 А. Ф. Лосе в. Мифология греков и римлян. М., 1996. С. 352.

2М. Элиаде. Аспекты мифа. М., 1995. С. 123.
пьет из источника знания Мнемозины, это значит, прежде всего, что
он прикасается к познанию «истоков», «начал» родословных... Таким
образом, воспетое прошлое есть более чем просто предшествование
настоящему: оно есть его источник».

Отсюда мифология Муз имеет как бы двойной угол зрения. С од-
ной стороны, мифопоэтическое понимание Муз проходит все ступени
развития мифологии: представление о них как о простой хтонической
и материально-стихийной силе, имеющей фетишистское и даже оргий-
ное понимание, далее ступень слияния ремесла и художества в одном
творческом акте и ступень превращения Муз в метафору и поэтиче-
скую условность. Пока, наконец, как пишет А. Ф. Лосев, Музы не ста-
ли пониматься «то ли как область чисто умственной деятельности, то
ли как некое моральное начало»1. С другой стороны, Музы, пожалуй,
как ни один мифологический образ на всех этапах их восприятия, со-
храняют то первоначальное значение «боговдохновенного источни-
ка», восходя к которому «воспоминание ищет не возможности распо-
ложить события во временных рамках, - пишет Жан Пьер Вернан, -
а возможности достигнуть основы существующего, обнаружить пер-
вопричину, первоначальную реальность, породившую космос и по-
зволяющую понять становление в его целостности»3 4. Поэтому
поэтическая традиция греков всегда помнит эту исходную сущность
Муз, а затем уже всю их мифологическую сюжетику.

Говоря об александрийской традиции в понимании и восприятии
Муз тремя ведущими поэтами того времени - Каллимахом, Аполло-
нием Родосским и Феокритом, - мы должны подчеркнуть, что их
представление о Музах прочно базируется на гомеровско-гесио-
довской традиции, ио для них Музы, безусловно, уже литературная
условность, позволяющая вести двойную игру: с одной стороны - бле-
стящая стилизация, а с другой - литературная реальность нового

3 А Ф. Л о с е в. Ук. соч. С. 358.

4 J.-P. V е г n a n t. Aspects Mythiques de la memoire en Grece. Цит. no:
M. Элиаде.Ук.соч. С. 124.
плана: отражение событий и реалий своего времени, острое пережи-
вание литературных споров и дискуссий.

В рамках данной статьи мы не имеем возможности проанализи-
ровать все контексты этих авторов, так или иначе относящиеся к Му-
зам. Достаточно сказать, что у одного Каллимаха таких контекстов
более сорока, и для каждого из названных поэтов это отдельная и зна-
чительная тема. Нашей целью является лишь характеристика обшей
тенденции художественно-поэтического восприятия Муз александ-
рийскими поэтами, констатация специфических черт.

Общая архаизирующая линия всей поэтики александрийцев ска-
зывается уже в том, что Музы зачастую именуются их древнейшими,
архаическими именами: Пиэридами, Аонидами, Касталидами и т. д.
Иногда такие именования являются лишь орнаментом, подчерки-
вающим блеск авторской эрудиции (как у Феокрита), но чаще дейст-
вительно создают архаизирующий фон. Сравни у Феокрита: «против
любви ... в силах одни Пиэриды помочь» (Ov&fev лхУгxdv ёрола nctpuxEt
фйррахоу ftXko ... fj та! ГкедСбед, Theocr. XI 1-3)5; или у Аполлония
Родосского: «Первым Орфея помянем: его ведь сама Каллиопа ...
родила» (Прапй wv ’Opq)f)oq pvr)ad>pE0a r<$v лот’ avnj | КаХкьблг) ...
ТЕхёавац 1.23-25)6

Вопрос о количестве Муз, спорный у Гомера, после Гесиода полу-
чает окончательное решение. Для александрийцев количество Муз,
их имена вне сомнения и давно традиционны. Феокрит в X эпиграм-
ме (v. 1-2) скажет:

«Вам угождая, богини, для всех девяти в подношенье

5 Тексты Феокрита приводятся по изданию: Bucoliques Orees. Т. 1. Theo-
crite. Text etabli par Ph.-E. Legrand. Paris, 1972; Epigrammata / ed. A. S. F. Gow.
Vol. I: Theocritus. 2 ed. Cambridge, 1965. Переводы по изданию: Феокрит.
Mocx. Бион. Идиллии и эпиграммы. Перевод М. Е. Грабарь-Пассек. М., 1958.

6 Тексты Аполлония Родосского приводятся по изданию: Apollonius
Rhodius. The Argonautica // By R. C. Seaton. London, 1988; перевод: Алексан-
дрийская поэзия. M., Художественная литература. 1972. Перевод «Аргонав-
тики» - Г. Церетели.
Мраморный этот кумир...»

'Yplv тоиго, 0ео£, XEXOQUjptvov £w£a nxioai?

Tt&yaXpa... тё pappdptvov.

Каллимах неоднократно вспоминает о Каллиопе, которая «выда-
ется меж всеми Музами» (Hes. Theog. 79, ср. Call. fr. 75,77,759,7,22
и др.), Аполлоний Родосский - о Терпсихоре:

«Их Ахелою, в брак с ним вступив, родила Терпсихора,
Милая ликом, одна из Муз».

yeCvcno TepipixdQT) Mouotmv pfa (Ap. Rhod. IV 896).

Представление о высоком назначении поэта быть глашатаем
Муз, их любимым избранником традиционно для греческой литера-
туры. Гесиодовский мотив, повторенный в гомеровских гимнах
(XXV 2-5)7:

«. ..от Муз ... певцы происходят и лирники-мужи ...

Блажен человек, если музы
любят его: как приятен из уст его льющийся голос» -

ix ytiQ Movodcov...

dv&QEg aoiSol Eaatv fail /0ovl xal xiOapiorat:

... 6 6T 6X0iog 6v Tiva Movoat.

cpCXtmar yXvxEQii ol and атбцато? фёес сгибт],
у александрийцев вполне популярен, они не раз повторяют, что поэты
- «любимцы Муз» (Motoaig cptXov dvSpa, Theocr. 1.141).

Феокрит не раз называет себя «звонким глашатаем Муз» (ёуш
Moiaftv xajwpdv отбца, Theocr. VII 37), не раз подчеркивает, что ему
милы «только песни и Музы» (tplv 6’ h Moloa xal фбй, Theocr. IX 32);
и вообще, по его мнению, более всех почитать следует лишь «провоз-
вестников Муз вдохновенных» (Moiodiov St цйХюта -rteiv lepoug ило-
<рф:ад, Theocr. XVI29), поэтому поэт скажет: «смело с Музами к тем

7 Гомеровские Гимны приводятся по изданию: Hymni Homerici / Ex rec.
Aug. Baumeister. Lipsiae, 1847; перевод В. Вересаева - по изд.: Гомеровы Гим-
ны. М., Недра, 1926; Эллинские поэты. М., Ладомир, 1999.

98
я пойду, кто нас вместе позвать пожелает» (ёд xoXeuvkov 6aQOf)aag
MoloauH ouv ёцитёраилу toqi’ &v, Theocr. XVI106-107).

Музы способны оградить поэта от дурных людей и послать «доб-
рого мужа». Сравним у того же Феокрита: «... добрые Музы послали
Спутника славного нам - одного кидонийского мужа». (toOXbv oirv
MoCaaun KvStnvixdv evpopEg dvhpa, Theocr. VII12).

Наряду с таким несколько бытовым и сниженным пониманием
роли Муз, александрийцы всегда помнят гесиодовский завет, что пе-
сенный дар, получаемый ими от Муз, это сладчайший нектар, кото-
рый «в уста ему Музы излили» (ouvexd ol yXvxi) Moloa xard отбрлтод
Хёе уёхтар, Theocr. VII 82). Сравним в гомеровских гимнах: «Сладки-
ми славят устами служители Муз песнопевцы» (Mowdwv ОерйлоУТЕд
imb стгоцйпоу ёроёттату, Hom. hym. ХХХП 20). Поэт творит по науще-
нию Муз; то, чему научили они поэта, он только то и может поведать
миру - в этом хотят нас убедить Феокрит и Аполлоний Родосский. Ср.
у Феокрита в 22 идиллии:

«Также и я приношу вам от Муз звонкоголосых напевы!
То, что они мне дают...

То вам несу. Для богов всех подарков приятнее песни» -
tiplv ого zal ёуй» Xiyewv ре АСущгга Movo&uv
оГ aural napfyovcn xal (bg ёцбд olxog wtdpxEi
tola фёрш. yepdtov St 6eolg xdXXunov doifia...

(Theocr. XXII221-223).

Еще четче эта мысль проводится у Аполлония:

«Музы поведали так, и со слов Пиэрид их прислужник,
Песнь я пою...»-

Movadwv ббе цйвод ёуй> 6’ unaxoubg acthw
niEQCSwv (Ар. Rhod. IV1381).

У того же Аполлония еще раз встречаем:

«...а что, если должен

С помощью Муз и еще вот о чем открыто поведать?»
XQEub бгецХсуёсод Mouatov wto yqpvoaoQai (Ар. Rhod. II845).

Но, оказывается, поэту часто приходится нарушать волю Муз -
петь другие песни, чем они хотели бы, - и тогда поэта настигает их
гнев. Каллимах знает, что «на певца, что не хочет Пимплею воспеть,
негодуют Музы» (cog Movoai xbv aotfidv & |if] IKptXeiav acton |
^Sovoiv (Call. Hymn. IV 7-8)8.

Аполлоний даже вынужден просить прощения у Муз, что поет не
те песни:

«вы простите, о Музы - я против воли
о древних делах повествую» -

1Хате Моиоац ovx ivfauo ji(jot£(Xdv Ёлод (IV 984).

Признавая защиту и покровительство Муэ, александрийский поэт
вполне осознает возможность неадекватного восприятия своего
творчества. У Феокрита мы встречаем такой характерный эпизод:

«Музам глашатай я звонкий, и часто меня называют

Все наилучшим певцом; но клянусь, я не так легковерен» -
xal yixp iyib, Moioav xajrvpdv спбца xfjpi X£yovn
nftvreg aoifidv fipunov iya> 6Ё Tig ov Ta/twtEtOfjg (VII37-38).

Характерное для александрийского поэта осознание своего та-
ланта, своего места в литературе звучит в XXII эпиграмме Феокрита
(v. 4), где поэт гордо заявляет о себе: «И никогда я к себе Музу чужую
не звал» (MoOoav 6' 6&ve£t]v oiniv’ iqpEXxvodpav).

Все это безусловно говорит о напряженном внутреннем литера-
турном переживании, о сложной литературной полемике, спровоци-
рованной современными поэту литературными спорами и разногла-
сиями. Еще резче этот мотив звучит в известном феокритовском
высказывании:

«Жалки мне птенчики Муз, что, за старцем хиосским гоняясь,

8 Тексты Каллимаха приводятся по изданию: Callimachus. Ed. R. Pfeiffer v.
I—II. Oxonii, 1953; переводы гимнов С. С. Аверинцева: Александрийская по-
эзия. М., Художественная литература, 1972.

100
Тщетно стараются петь, а выходит одно кукованье» -

xal Moiafiv dpvixeg, 6ooi лот I Xtov aoi66v
avrta xoxxv^ovte; trdxiia poxOC^ova (VII47-48).

Полемический задор, иакал литературных страстей, буквально
выхлестнувшийся в этих строках Феокрита, уже, безусловно, не имеет
никакого отношения к мифологии Муз. Музы здесь лишь символ по-
этического творчества, а иногда и просто «песни». Замечу в скобках,
что как бы не был интересен анализ последних приведенных отрыв-
ков сам по себе, рассмотрение их потребовало бы исследования тек-
стов александрийских поэтов далеко не только с точки зрения мифо-
логии Муз, а это уже совершенно самостоятельная и другая тема.

Сохранить божественный дар Муз, остаться верным избранному
поэтическому творчеству на протяжении всей жизни - вопрос, по ко-
торому у александрийцев нет единого мнения. По мнению одних,
любовь Муз поэт-избранник сохраняет всю жизнь:

«Кто еще мальчиком Музам приятен,
тот и седым стариком их сохраняет любовь» -
Movoai y&Q бооп? ISov бщитп nal&ag

0(ои лхэХюйс оих ол£0еуто qptkovg (Call. Ер. 21,5).

Или, как считают другие, Музы могут покинуть поэта, тогда -

«Тяжелы для певцов их дороги,

Если покинут их дочери Зевса, судеб властелина» -

&’ 6tivl &vat<Sv xE^apiop^vog Шко

abv Motaaig- /akcna! yitp dfiol teX£0ouqiv aoi6olg

xoopdcov cutdvETj0E Aibg рёуа povkEvovux; (Theocr. XVI68-70).

Изначальная функция Муз - обучение пению; в этом греческая
традиция едина, начиная с Гомера (Od. VIII 487-488). Уже из гоме-
ровских гимнов мы помним, что Музы не только поют, но и танцуют
и играют на флейте:

«Дело же их - хороводы и песенный строй знаменитый
Пышно цветущие песни и страстные флейт переливы» -
xfjoi /opot те цёХогхл xal ауХабд olpog <ioiSf)g

ха! цоХлт] те0аХи1а ха! Цирбегд Ррбцод auXwv (III 451-452).

Звонкоголосым Музам посвящается игра на флейте и в одной из
эпиграмм Феокрита:

«Друг мой! Прошу ради Муз, сыграй на флейте двухтрубной
Что-нибудь нежное мне» -

Aftg лот! t6v Nvpqpdv бсМроц avXolorv aetoai
йбб тС poi; (Theocr. Ер. V1-2).

Но тот же Феокрит, подчиняясь уже достаточно рационалистиче-
скому взгляду на поэзию, даст конкретное уточнение: сладчайший
боговдохновенный дар Муэ - это просто умение «подбирать слова
к стиху и петь его под лиру» (fig ёрреХ^д т’ iy^vexo xi’pu&Sjiog ёлей те
noLetv лрбд Xtipav т’ detteiv, Theocr. Ер. XXI 5-6) - так скажет он об
особом любимце Муз - Архилохе.

Уже в гомеровском эпосе существует твердое представление, что
песенный дар Муз связан с вездесущностью и всезнанием Муз, осо-
бенно в сравнении со слабым человеческим знанием, основанным
на слухах и молве: «Вы, божества, вездесущи и знаете все в подне-
бесной» (ицсХд yiip 0ea( tore лйреотё те Еогё те Jtfivxa), - скажет Гомер
о Музах (П. II485).

Известный контекст из Гесиода, в котором сами Музы признаются,
что они умеют «много лжи рассказать за чистейшую правду», а если
захотят, то и «правду рассказывать» могут (Hes. Theog. 27-28), безус-
ловно говорит о том, что во времена Гесиода «поэзия в качестве чис-
того вымысла уже могла отрываться от мифологии как от подлинной
истины о богах и вообще от правдивого изображения действительно-
сти. Музы безусловно уже, - пишет А. Ф. Лосев’, - понимаются не про-
сто как богини художественной мудрости, но и как вдохновительницы
любых поэтических вымыслов». И дальше: «Музы стали, наконец,
воплощением и олицетворением всяких искусств и художественной
мысли, всякого эстетического вдохновения и восторга»* 10.

’ А. Ф. Л о с е в. Ук. соч., с. 355.

10 А. Ф. Л о с е в. Ук. соч., с. 355.
Для александрийцев Музы не только вдохновительницы поэтиче-
ского дара, наставницы в пении и стихосложении, Музы для них -
символ всякого знания, потому что от Муз люди получают самую
способность к учению, понятливость - еицаОСа. Именно в таком кон-
тексте мы встречаем это слово у Каллимаха:

«Семос, сын Микка, подчинился Музам,
дав мне понятливость» -

ЕбцаОЬр fftelTO 616005 ipfc Про^ 6 МСххоо
таЦ Movoaig (Ер. 48,2).

Музы, по мнению Каллимаха, могут открыть (или не открыть)
определенное, конкретное знание. ВIV гимне поэт вопрошает:

«О Музы, откройте,
правда ль, что с деревом вместе на свет рождаются нимфы».

Beal EtrrarE MoCaai

fj (У frreixv fygvovro тбт£ 6(jv£<; fjvtxa NvjxcpaL; (Hymn. IV 82).

Музы, считают александрийцы, могут поведать о тайных помыс-
лах и страданиях, могут разрешить многие сомнения. И здесь мы,
безусловно, сталкиваемся с представлением о Музах как выразитель-
нице определенного субъективного состояния и настроения, что тоже
в греческой поэзии достаточно традиционно. Значение «субъективно-
го художественного вдохновения» Музы приобретают уже у Эсхила11.

Мотив сомнения, столь частый в александрийской поэзии, да еще
связанный с глубоким психологическим переживанием женщины у Апол-
лония Родосского оказывается также сопряженным с Музами:

«Ныне, богиня, ты мне про промыслы и про страданья
Девы колхидской скажи, о Муза, дочерь Зевеса» -

Аист) wv xdpardv ye 0е6 xal 6ifv£a xotipqg
КоХх(6с>5 gwETtE Мобоа ДЛд тёход (IV 2).

11 А. Ф. Лосев. Ук. соч., с. 356.
Сила Муз, сила посылаемого ими вдохновения, знания такова,
что может стать лекарством во многих случаях, даже от истребляю-
щей мощи Эрота, скажет эллинистический поэт. У Каллимаха читаем:

«Делают Музы бессильным Эрота,

Филипп, и наука лучшим лекарством,
Поверь, служит от всех его зол» -
al Moloai tixv "Eparta xaTicrxvalvovn ФСХише-
rj jtavaxfcg ndvxwv <pdp|jaxov a ooqpta (Ep. 46,3).

Наконец, у Аполлония Родосского мы встречаем контекст с Му-
зами, из которого следует, что именно Музы, а не Аполлон научили
его сына Аристея искусствам исцеления и прорицания:

«его (Аристея) поженили богини

Музы, и врачевать научив и давать прорицанья

И пастухом своих стад его сделали» -

тф xal ae^T]06vTi 0eal ydgov tpvfjoreuoav

MoOoar dxeoroptTfv те ОеотгролСад т i6(6a^av

xal pxv itbv pjkfjav 0€aav ifpavov... (Ap. Rhod. II512).

Замечу попутно, что достаточно неожиданное - с классической
точки зрения - представление и выражение «стадо Муз» получает
подтверждение в текстах Феокрита:

«Музы пастушьи, досель в одиночку вы жили, отныне
Будете в общем жилье, будете стадом одним» -
BouxoXixal Motoai cntopdSe; xoxd vvv 6’ dpa Jtdaai
Ivrl |n.dc; pdvfipag £vrl pidg ay£kag (Ер. XXVI).

И, наконец, говоря о Музах, невозможно не коснуться вопроса об
ин вакациях Муз или Музы, столь обязательных почти для любого
поэтического произведения греков. Эту характернейшую традицию
александрийцы помнят твердо:

«Издавна дочери Зевса и с ними певцы восхваляли

В песнях бессмертных богов и деянья мужей знаменитых»
Alel тоиго Aid? xovpaig p£k£i altv aoiftol?

iipvElv aOavdrovg vuvelv dyaOflrv xk£a dvfipwv (XVI1-2)
- скажет Феокрит в 16 идиллии. И еще раз там же:

«Музы и сами - богини, богини богов воспевают» -

Motoai pfev 0Eal 6vct Oeov? Osal aet&ovn (XVI3).

Что же касается традиционного зачина «Муза, воспой», столь
часто повторяемого вслед за Гомером, то для александрийцев это
уже безусловно просто олицетворение художественного творчества
и простая условность, «о которой стало обычаем говорить в начале
всякого художественного произведения»12. Александрийцы явно из-
бегают таких клишированных зачинов, как, например, в гомеровских
гимнах: «Муза! Гермеса восславь...» (Eppfjv fipvEi, Hom. hym. I 1);
«Муза, поведай певцу о делах многозлатной Киприды» (Mouod pot
Ewehe Bpya noXv/gwov АфробСтг)?, Hom. hym. V 1); «Муза! Гефеста
воспой...» ("Htpaicrtov xXvt6|it]tiv Ае(5ео Movaa, Hom. hym. XX 1);
«Спой мне, о Муза, про Пана...» (АцсрС poi Eppelao cptXov ydvov Kwette
MoOoa, Hom. hym. XIX1) и т. д.

Если и встречается такое обращение к Музам у александрийцев,
то скорее в контекстах шутливых, сниженно-бытовых. Сравним у Фео-
крита:

Стройную девушку вместе со мной вы, Музы, воспойте
Если за что вы беретесь, богини, то все удается -

Motoai ПьЕрСбед owaEtoatE xitv ^aSivdv poi
лай’- wv ydp x &фт]00Е 0ea£ xaXd ndvra hoeIte (Theocr. X 24).

Или Музу можно по-дружески призвать петь просто пастушеские
песни. Это хорошо известный рефрен из первой идиллии Феокрита,
повторяемый большое число раз:

«Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы».

йрХЕте fkruxoXixdg Motoai cp(Xai apxex aoifia;

(Theocr. 164,70,73,119,122 и т. д.)

12 А. Ф. Л осев. Ук. соч. С. 355.
Поэт - служитель Муз, им он посвящает свои лучшие песни; эта
тема не раз звучит у александрийцев. Сравним у Феокрита:

«...Многократный привет вам, о Музы!

Буду напевы и впредь вам слагать я, и лучше, чем этот» -
олеСого rale; Motoaig. <Ь /alpere noXkdxi Moloai

ХаСрЕт’1 iyio 6’ u|i|mv xal йоте gov &6iov gow

(Theocr. 1 144-145).

Но тот же Феокрит (19) может легко сменить высокий пафос на
иронию и шутку по отношению к Музам: «Если б овечку себе захотели
взять Музы в подарок...» (a'ixaxal Molaaixhv o’ii&a Exdqov dywvxai).

Музы, по Гесиоду, вместе с даром божественных песен подарили
поэту «посох чудесный из пышнозеленого лавра...» (Theog. 30). Фео-
крит же иронически скажет; что в ответ на его песни пастух «Мне, как
подарок от Муз, подарил свой изогнутый посох» (сод яйрод bi Motaav
JjEivfjiov (iwiaaev T)g£v, Theocr. VII129).

Для александрийцев очень важен оказывается многовековой ав-
торитет Муз, когда они начинают энкомий реальному правителю,
когда они собираются воспеть дела и подвиги Птолемея, Гиерона и т. д.
Здесь и необходимая торжественность, и традиционные пафос и па-
тетика. Сравним:

Все провозвестники Муз воспевают царя Птолемея,
щедрость его восхваляя -

Mouodwv 6’ wtotpfjxai aeCSovri ПтоХецоГоу
avx’ еоеду£о(т]д. Tl 61 xdXXiov av&pl xev eItj

(Theocr. XVII115-116).

Или:

Песню от Зевса начав, окончили мы Зевсом, о Музы,
Если хотим мы прославить того, кто бессмертных всех выше -
'Ex Aid? архсоцеоОа xal ДСа krjyeTE Molaai
aOavdxarv xbv dpiarov inrjv autopev aoidalg (Theocr. XVII1-2),
- такими словами начнет свой энкомий Птолемею Феокрит.
Таковы общие тенденции обращения к мифологии Муз в дошед-
ших до нас текстах раннеэллинистических поэтов. Здесь - все еще
мифология и древние атрибуты классических Муз, переживаемые
поэтами то эмоционально-возвышенно, то сниженно-иронически. Но
и в первом, и во втором случае эта мифология Муз, со всей тонкостью
и мастерством, присущими александрийской школе, служит созданию
той литературной реальности, которая соотнесена в первую очередь
с современными для поэтов событиями, настроениями и пережива-
ниями. И, в то же время, понимание мифологии Муз александрийца-
ми - это как бы последняя ступень их «живого», эмоционального вос-
приятия, перед тем как Музы навсегда станут сухой отвлеченностью
и аллегорией в орфических гимнах или в гимне Музам Прокла.
М. А. Рыбакова

О ВЕДЬМАХ И ПЕЧЕНИ

АНТОНИН Либерал в «Собрании превращений» (21) рассказывает
историю Стрике, взятую из «Происхождения птиц» Бойона. Артеми-
да наказала девушку по имени Полифонта за презрение к богине тем,
что заставила ее влюбиться в медведя, от которого та родила двух
чудовищных сыновей (вспомним Мериме). Боги превратили всю
семейку в птиц, и Полифонта стала «стрикс, которая кричит по но-
чам, без еды и без питья, головой вниз и когтями вверх, вестник
войны и гражданских раздоров людям».

Стриксы - или, все же, множественное число будет: стриги - при-
надлежат к той же группе ночных демонов в свите Гекаты, как Гелло,
Ламия и Мормо (Мормолюкейя). Их функции постепенно слились,
и их имена стали взаимозаменяемы. Зенобий, комментируя строку
Сапфо «Чадолюбивее, чем Гелло», сообщает: «Так говорят о тех, кто
умер молодым, или о тех, кто любит детей, но балует их; потому что
Гелло была девушкой, которая умерла молодой, и о которой жители
Лесбоса говорят, что ее призрак преследует маленьких детей, припи-
сывая ей гибель тех, кто умирает, не достигнув зрелости». Мормо
была женщиной из Коринфа, которая как-то раз съела всех своих де-
тей и улетела (история Медеи без сомнения связана с ней). Матери
пугают детей ее именем; так, в Феокритовой идиллии (15) мать гро-
зит сыну, что Мормо его укусит. Здесь же схолиаст комментирует:
«Мормо просто другое имя для Ламии, и то же самое Гелло». Ламия
была королевой в Ливии, в которую влюбился Зевс. Из ревности Гера
сделала так, что все их дети умирали. Ламия настолько завидывала
другим женщинам, что отнимала у них детей и убивала. Так посте-
пенно она превратилась в чудовище. Так или иначе, вера в этих демо-
нов была призвана объяснять ночные страхи и смерть детей, младен-
цев, рожениц и подростков.

В римской поэзии перья и кровь стриксов (стриг?) используются
в магических зельях и ритуалах, как, например, в пятом эподе Гора-
ция, где повествуется о трех колдуньях, укравших мальчика, чтобы
использовать его дух в любовной магии. Они ждут, пока он умрет он
голода и жажды, чтобы его костный мозг и печень дали им власть над
его душой.

Сами стриги часто ассоциируются с ведьмами. В этом отношении
интересна параллель между одной новогреческой сказкой и «Золотым
ослом» Апулея. В сказке рассказывается о том, как, пока двое мужчин
спали, жена и теща одного из них (которые на самом деле были, конечно,
стритами) разрезали тому живот, вынули печень и положили ее на угли
поджариться, чтоб была повкуснее. Но другой человек лишь притворял-
ся спящим; ему удалось стащить печень и вернуть ее на следующий день
своему товарищу, заставив его проглотить ее. В повествовании Апулея
две старухи в похожей ситуации разрезают горло спящего, достают
сердце и затыкают разрез губкой; на следующий день губка выпадает и
человек умирает. Его товарищ видел происходящее, ио не смог помочь;
ламин, фурии - так он отзывается о колдуньях. Учеными было отмечено,
что обе истории восходят, по-видимому, к эллинистическому источнику.

Образ стриг немного проясняется. Стриги могут прикидываться
обычными женщинами или, наоборот, женщина (т. е. ведьма) может
обернуться стрикс для определенных целей. Под покровом ночи
стриги крадут не только детей, но и печень или сердце взрослых. Ос-
тается выяснить, для чего они это делают.

Учеными (в их числе Вальтер Буркерт и Давид Уэст) была выдви-
нута гипотеза, что существа, подобные Ламии и Гелло, в греческой
109
мифологии восходят к месопотамским демонам Ламашту и Галлу,
чьи функции посланников подземных богов, преследующих (особенно
в случае Ламашту) детей и беременных, близки к тем, о ком мы
говорили. Ламашту, как Стрике, имеет птичьи атрибуты; для того,
чтобы ее отогнать, использовались амулеты с ее изображением. Эти
и другие мифологические представления могли проникнуть в Гре-
цию, как утверждает Буркерт, в время так называемой «ориентализи-
рующей эпохи» (между 750 и 650 до Р. X.). Восточная магия и меди-
цина, проникавшая в Грецию и Этрурию в то время, принесла с собой
и детально разработанную в Междуречье практику гепатоскопии:
чтения будущего по печени жертвы. В то же время и также с востока
приходит некромантия - спрашивание мертвых о будущем.

У мертвых действительно особые отношения с будущим. В литера-
туре, начиная с Гомера, герой, желая узнать, что его ждет, спрашивает
у мертвых, иногда прибегая к помощи ведьм, как Эрихто у Лукана. Осо-
бенно легко могут быть вызваны те, кто умер до срока (бюрсн.) и потому
бродят где-то между миром живых и миром мертвых. Но существует
и более непосредственная связь между частями мертвых тел и будущим.

Магия основывается на параллели между микрокосмом и макро-
космом (например, разные части человеческого тела соответствуют
разным областям вселенной, и т. п.). Внутренности жертвы, особенно
ее печень, представляют собой миниатюрную модель вселенной: из-
менения в них могут быть истолкованы как знаки приближающихся
событий. Для гадания по печени (и по внутренностям вообще) обыч-
но использовались животные, но иногда и люди тайно становились
жертвой подобной практики. Дети считались для этого особенно под-
ходящими: во-первых, они были чисты н потому угодны богам, во-
вторых - сексуально невинны, и потому их внутренности не измени-
лись под воздействием лйОт]. Цицерон обвиняет Ватиния в том, что
тот принес ребенка в жертву (хотя неясно, для гепатоскопии или же
для некромантии). Зато Ювенал прямо повествует о детях, убитых
ради гадания (6. 551-2). Аполлония Тианского обвиняли в том же
перед императором Домицианом. И, хотя сенат дважды запрещал
человеческие жертвоприношения, ходили слухи, что императоры
Коммод, Элагабал и Юлиан Отступник делали то же самое. Сохра-
нилась даже эпитафия ребенка, убитого ради колдовства1.

Исходя из этого, попробуем объяснить поведение стриг. Они кра-
дут и убивают детей не просто из «репродуктивной зависти», но для
магических целей, особенно для того, чтобы узнать будущее. Неслу-
чайно они сопровождают Гекату - богиню, призываемую во множе-
стве магических ритуалов. Дети (а временами и взрослые) бывали
действительно украдены ради гадания по внутренностям, как только
влияние восточной магии утвердилось в греческом и этрусском мире.
Ужас и секретность этой практики могли повлиять на возникновение
представлений о демонических существах, крадущих детей по ночам.

II

Связь между мифологическим существом и гадательной практи-
кой не единична. В «Эпосе о Гильгамеше» герой побеждает монстра
Хумбабу. Сохранились изображения головы Хумбабы со множеством
морщин; в гадательной практике было известно, что если внутренно-
сти жертвы похожи иа «голову Хумбабы», то это дурной знак (есть
даже изображения лица Хумбабы, целиком состоящего из перепле-
тающихся кишок). Как известно, «голова Хумбабы» повлияла на ико-
нографию греческой Горгоны (с другой стороны, определенное влия-
ние оказали изображения Ламашту). Мы не будем сейчас подробно
вдаваться в связь Горгоны с демонами, о которых говорилось выше.
Заметим только, что (по выражению Вернана) Горгона была для
взрослых тем же, что Мормо и Ламия - для детей.

В древности существовало забавное объяснение возникновению
образа Горгоны. Александр из Миндоса писал, что Горгона - это род
барана с ядовитым дыханием (Афиней, 5,221). Обычно баран держит

1 In quartum surgens comprensus deprimor annum I cum possem matri dulcis
et esse patri / eripuit me saga(e) manus crudelis ubique / cum manet in terns et nocit
[sic] arte sua / vos vestros natos concustodite parentes / ni [sic] dolor in toto pectore
fixsus eat.
голову вниз, но если вдруг поднимет ее и отбросит челку, падающую
на глаза, то, глядя на людей, превращает их в камень. Марию с сол-
датами удалось убить несколько таких зверей, чьи шкуры с тех пор
хранились в Риме в храме Геркулеса. Интересно, что очень уродли-
вый вид овец известен в ближневосточном мире.

В Ветхом завете слово noqed обычно переводится как «пастух
овец» и соотносится с арабским naqad. Naqad - это особый вид овец,
чье уродство вошло в поговорку, но чья шерсть пользуется большим
спросом. Произошедшее отсюда существительное naqqad обозначает
того, кто следит именно за этими овцами. Но в Ветхом Завете noqed
обозначает также гадателя по печени (вероятно в связи с аккадским
naqadu - «расследовать, испытывать»). Таким образом, noqed в Вет-
хом Завете, должно быть, обозначает как пастуха овец, так и того, кто
участвует в гадательных ритуалах.2

Возникает странная связь между Горгоной, овцами и гаданием по
печени. Но если мы сконцентрируем наше внимание на том, какая
роль отводится взглянув истории Медузы Горгоны, связь кажется не
такой уж странной. Взгляд на лицо Горгоны означал смерть для того,
кто смотрит. Но взгляд играет так же центральную роль в гадании -
печень надо было рассматривать. Однако определенное уродство
печени без обиняков предсказывало смерть гадающему. Это была
iecur sine capite (fptap dXofJov) - печень, в которой отсутствовал про-
долговатый выпирающий отросток. Увидеть подобную печень оз-
начало умереть. Использованная при гадании печень наделяла то-
го, кто ею владел, магической силой, и поэтому те, которым
удавалось ей завладеть, тайно носили ее с собой: как и голова Горго-
ны, в руках владельца она является оружием против врагов.3

2 A. Jeffers. Magic and Divination in Ancient Palestine and Syria. P. 111-116.

3 Известно также патологическое состояние печени (cholangitis или
hepatitis chtonica), при котором ductus hepatici подобно змеям свиваются
в шар, за его вид прозванный ветеринарами «голова Медузы». Но мне не-
известно время происхождения этого термина; к тому же это состояние
становится явным без надреза самой печени только когда мертвое тело уже
окостеневает.
Персей, глядящий на отражение Горгоны в зеркале, был, возмож-
но, изобретением Еврипида. Заметим только, что отражение в зерка-
ле или в чаше воды также играет большую роль при гаданиях. Но,
может быть, в данной связи интереснее будет взглянуть на отрывок
из платоновского «Тимея» (72 b). Бог создал человеческую печень
для гадания, потому что та часть души, в которой возникают желания
еды, питья и прочего, не будет воспринимать разум, «а будет днем и
ночью околдована образами и призраками, - для защиты от которых
Бог придумал и создал форму печени и вложил ее в обиталище этой
части души (т. е. в живот). И он сотворил ее плотной, и гладкой, и яр-
кой, и сладкой, но все же содержащей горечь, так чтобы сила мыслей,
идущих от разума, поступая в печень как в зеркало, которое принима-
ет впечатления и создает видимые образы, пугала бы эту часть души».

Печень жертвы есть зеркало жизни, в которое вглядывается гада-
тель, разбирая знаки будущего. И, как отражение мыслей в печени
пугает неразумную часть души, так Мормо и Ламия пугают неразум-
ного ребенка, и Горгона - взрослого. Неудивительно: ведь, как боится
Одиссей, голова Горгоны посылается из Аида в знак приближающей-
ся гибели. Но это лишь ребенок внутри каждого из нас, который боит-
ся страшилки-«мормолюкейи»: разубеди его, говорит Платон, и по-
бедишь страх смерти.
Н.В.Маршалок

ПАРАДОКСАЛЬНЫЙ ЭНКОМИЙ ЛУКИАНА
«ПАРАСИТ, ИЛИ О ТОМ, ЧТО ЖИЗНЬ НА
ЧУЖОЙ СЧЕТ ЕСТЬ ИСКУССТВО»

Сочинение «Парасит, или О том, что жизнь на чужой счёт есть ис-
кусство», по общему мнению учёных, принадлежит к парадоксальным
энкомиям. Но этот энкомий, как считают многие исследователи, не-
характерен по стилю и теме для творческой манеры самосатского са-
тирика, и поэтому часто поднимался вопрос о принадлежности его
Лукиану. Статья Й. Билера перечисляет все необычные для лукианов-
ского стиля моменты1, Р. Хельм указывает на почти полное отсутст-
вие темы параситизма в корпусе Лукиана1 2. Но всё же большинство
учёных полагают, что эта нетрадиционность вызвана тем, что сочи-
нение является пародией на диалог «Горгий» Платона. Г. Андерсон
показывает, что это сочинение, в действительности, иллюстрирует
характерные лукиановские методы в обыгрывании обычных для Лу-
киана мотивов, что юмор работы - лукиановский, и структура диало-
га повторяет структуру тех его произведений, в которых хвалится
предмет трудный для восхваления3.

1 J. В i е 1 с г. Ober die Echtheit des Lukianischen Dialogs de Parasite. Hilde-
sheim, 1890.

2 R. H e I m. Lukian und Menipp. Leipzig und Berlin, 1906.

JG. Anderson. Motifs and techniques in Lucian’s «De parasito» // Phoenix,
1979. Vol. 3. P. 59-66.
Как отмечали исследователи, тема данного сочинения - параси-
тизм - для сочинений Лукиана нетрадиционна. О параситах и пара-
ситизме в других сочинениях Лукиан упоминает очень редко. Но всё
же такие упоминания встречаются в произведениях «Лексифан, или
Краснобай», «Сатурналии», «Разговоры в царстве мёртвых» и «Ти-
мон, или Мизантроп». В «Лексифане», пародирующем стиль писа-
телей, оперирующих старинными выражениями, но употребляющими
их невпопад, приводится рассказ Лексифана о пире и яствах на нём:
«Из поднырков было много краснорыбки, и черепокожих всяких, и
рыбосол понтийский из сарган, и копаидские угри, и кура соскорм-
ленная, и петух, уже отпетый, и рыба - прихлебниками (nagdoitog)
были нам» (б)4, т. е. обыгрывается буквальное значение слова, созда-
ётся эффект каламбура, при этом само слово употреблено не по отно-
шению к человеку, а по отношению к продуктам, которые можно
есть с хлебом. В «Тимоне» Плутос спрашивает у Зевса: «Значит, снова
мне идти на раздачу прихвостням, льстецам и гетерам? (napaotroi?
xal xdka^i xal traCgai;)» (12). В «Разговорах в царстве мёртвых»
(17,1. 2) упоминается о парасите Каллидимиде, желавшем отравить
своего патрона, но ставшем жертвой собственных козней. В «Сатур-
налиях» богачи жалуются Крону на бедняков за их неблагодарность
и напоминают о неблагодарности Иксиона: « ...вспомни вашего
прихлебателя, Иксиона: вы удостоили его приглашения к своему
столу, дали ему равную с вами честь, а он напился и на Геру покусил-
ся, милый человек» (38).

Итак, все эти редкие и незначительные случаи упоминания о пара-
ситах не выходят из ряда бытовых представлений о параситизме и ни-
как не перекликаются с энкомием «Парасит».

«Парасит» - парадоксальная похвала, разбитая на два голоса, в ней
беседуют Тихиад и Симон. Совершенно очевидно, что Симон - пер-
сонаж из новой аттической комедии и является пародийной копией

4 Здесь н далее переводы Лукиана даны по изданию: Лукиан. Собрание
сочинений. М.; Л.: Academia, 1935. Т. 1-2.

115
Сократа5. Но черты Сократа имеет также и его партнёр, Тихиад.
По мере развития беседы он всё более использует иронию (Par. 9,25)
и, как Сократ, требует точного определения искусства параситизма.
Тихиад ни в коем случае не является вспомогательным собеседни-
ком, задание которого сводится лишь к принуждению не желающего
разговаривать партнёра к разговору, хотя несколько раз он это и де-
лает. Он выразителен, и его отношение к высказываниям Симона -
очень важная интегральная часть сочинения. Беседа Тихиада и Симо-
на полностью вырвана из реалий. С самого начала она имеет харак-
тер дискуссии о заблаговременно выбранном предмете, но предмет
разговора объявляется только в самом конце длинной первой главы,
чтобы на фоне перечисленных до этого человеческих занятий прозву-
чать парадоксально. Сочинение начинается диалогической зацепкой,
которая должна спровоцировать к разговору собеседника, не желаю-
щего разговаривать (Симон). Этот тип отношений между собеседни-
ками напоминает отношения в недраматических диалогах с диалоги-
ческой рамкой («О пляске»). Диалог фактически совершенно лишён
действия, но это компенсируется за счёт драматургии, основанной на
замирании и возрождении диалога.

Так как действие не играет существенной роли и персонажи не ха-
рактеризуются через свои действия, решающим инструментом их ха-
рактеристики являются слова.

Не вызывает сомнения стоический характер определения пара-
ситизма, использованный в рассматриваемом сочинении. Лукиан
вкладывает в уста Тихиада определение искусства, которое когда-то
заучил в риторической школе (4). С этим определением опытный пи-
сатель уже никак не может согласиться и показывает его абсурдность.
Он доказывает, что это определение нельзя применить ни к ритори-
ке, ни к философии, разве что к параситизму (27). Если бы это опреде-

3 J. Bompaire, Lucien Ecrivain. Imitation et Creation. Paris, 1958. P. 284;
R. Hi rzel. Der Dialog. Ein literarhistorischer Versuch. Leipzig, 1895. В. II. S. 289.

116
ление было истинным, то не привело бы к бессмысленным выводам.
В главе 7 автор с острой иронией пишет: «... было бы просто сумасше-
ствием даже ставить вопрос о «некоей цели, полезной для жизни»,
ибо я не нахожу ничего, что было бы пригоднее для жизни, чем «есть»
и «пить», так как и самая жизнь без этого - невозможна» (7). Дальней-
ший ряд остроумных доказательств приводит к утверждению, что ос-
новной недостаток в проблеме определения цели искусства состоит в
том, что не принимается во внимание общественная роль искусств.
Ведь всякий артист творит для кого-то, а традиционное определение
позволяет асоциальную интерпретацию их функции. Для реципиен-
тов должно быть очевидным, что эта похвала связана с пародийными
похвалами. Однако «Парасит» отличается от них тем, что в ткань
произведения вплетён иронический а вторский голос. Дистанция
автора по отношению к произносимой им парадоксальной похвале
воплощена в образе Тихиада. Стоит добавить, что, помимо парадок-
сального характера похвалы параситизма как искусства, превосходя-
щего риторику и философию, негативное мнение Симона о философ-
ских взглядах представителей разных школ можно считать типичным
для самого Лукиана. Можно видеть парадокс в высказываниях Симо-
на и иронию в высказываниях Тихиада.

Диалог «Парасит» с точки зрения логики представляет собой до-
казательство тезиса: прихлебательство, «жизнь на чужой счёт», есть
искусство. Соответственно, он включает в себя все необходимые эта-
пы процедуры подведения под понятие: определение более широкого
понятия «искусство» (4), анализ наличия требуемых видовых призна-
ков у более узкого понятия «прихлебательство» - совокупность навы-
ков, таких как умение «распознать и выбрать человека, около которо-
го оказалось бы удобным кормиться» (4), умение «доказать ему свою
глубочайшую преданность» (5), умение получать удовольствие от еды
и «знать толк» в кушаньях (5). Эти навыки приобретаются путём уп-
ражнения (6; 8) и служат полезной цели (7). Кроме того, проводится
отличение понятия «прихлебательство» от таких понятий как «врож-
дённая способность» и «незнание», которые противоположны понятию
117
«искусство» (8). На основании двух силлогизмов (8) делается вывод,
что «прихлебательство есть искусство».

Далее даётся определение прихлебательства как вида искусства:
«Прихлебательство есть искусство пить и есть и потребные для сего
слова говорить, а целью своей оно имеет наслаждение» (9). За этим
определением следует сравнение параситизма с другими видами искус-
ства - такими как философия и риторика, - чтобы не только доказать
отличия параситизма от них, но и убедительно показать его превос-
ходство (глава 9 и далее до главы 57 включительно; явно эта задача
сформулирована в главе 13: «Итак, что жизнь парасита есть искусство,
можно считать достаточно доказанным этими и другими соображе-
ниями. Остаётся доказать, что она - наилучшее из искусств, причём
не сразу, но сперва докажем, что она выгодно отличается от всех
искусств вообще, а затем и от каждого в частности.»).

Таким образом, парасит Симон доказывает даже более сильный
тезис, чем заявляет в начале: прихлебательство есть не просто искус-
ство, но лучшее из искусств. Однако следует учесть, что доказательство
этого тезиса проводится не в монологе, а в диалоге. Поэтому к логи-
ческой задаче присоединяется и задача коммуникативная - задача
убеждения, убеждения посредством логики, посредством риторичес-
ких приёмов. Соответственно, в диалоге ясно прослеживается весь
диапазон отношений Тихиада к тезису, защищаемому Симоном: скеп-
тическое и насмешливое (1-2), переходящее в рационально-заинтере-
сованное (3), сменяющееся, в свою очередь, согласием, не лишённым
сомнений (9), твёрдость которого всё более нарастает (25,58,60,61).

Если первая линия - логическая - проводится в высказывания Си-
мона, то вторая - коммуникативная - в высказываниях Тихиада. По-
следний не выступает как равный участник спора, доказывающий
свою точку зрения, но и вспомогательным собеседником его назвать
нельзя. Высказывания Тихиада несут в себе, в основном, две функции:

-	побуждение Симона к высказыванию;

-	выражение отношения к его высказываниям.
При этом, по мере развития диалога, активность Тихиада снижа-
ется, а Симон всё больше монополизирует пространство общения.
Некоторое выравнивание происходит в главе 31 (43-47), где Тихи ад
ставит под сомнение преимущество прихлебательства над философи-
ей. В главах 45 и 60 высказывания Тихиада длиннее реплик Симона, и,
наконец, в главах 60-61, где делается последняя попытка доказать
позорность прихлебательства - через толкование самого слова - реп-
лики Тихиада также длиннее.

Таким образом, достигнув преимущества в речевом пространстве
(4) и, тем самым, психологического преимущества, Симон уже не упу-
скает его до конца диалога.

Логически безупречное доказательство исходного тезиса (логиче-
ский пласт содержания) опирается на достигнутое за счёт стойкого
парирования насмешек психологическое преимущество (психологи-
ческий пласт). Это психологическое преимущество развивается до
конца произведения. Такова коммуникативная структура этого диало-
га. Откуда же возникает эффект пародии?

Во-первых, для Лукиана характерно использование совершенной
формы при восхвалении или подробном рассмотрении ничтожного
по содержанию предмета нли понятия (см. «Похвала мухе»). Во-
вторых, автор осуществляет скрытую подмену тезиса «Параситизм
есть искусство» тезисом «Параситизм есть наилучшее искусство».
При этом чисто логическая задача маскирует задачу оценочную. Зада-
ча по доказательству тезиса «Параситизм есть наилучшее искусство»
не может быть решена логическими средствами, поскольку зто ут-
верждение - оценочное. Здесь логика неприменима, и используются
аргументы иного типа, а именно риторические. В-третьих, за тезисом
«Параситизм есть искусство» и тезисом «Параситизм есть наилучшее
искусство» стоит на самом деле сравнение философии и риторики
с прихлебательством, каковое сравнение и занимает основное место
в произведении (9-57).

Таким образом, банальное и ругательное утверждение, что фило-
софы и риторы - параситы, маскируется утверждением, что параситы
119
достойные люди, лучше других, в т. ч. и философов. Лукиан выражает
видимое несогласие, причём в сторону усиления, с несформулирован-
ным тезисом: «Философы и риторы - параситы» - «Нет, это не так,
философы и риторы - хуже параситов». Правомерность такой сравни-
тельной оценки, т. е. вопрос о самой возможности сравнения, при
этом уходит на «подспудный», внутренний, уровень. В-четвёртых,
против философов и риторов используется их же оружие - законы
логики и риторические аргументы. Оспаривая доказываемый тезис,
а именно; «Философия и риторика хуже (или есть) параситизм», реци-
пиент вынужден отвергнуть используемые для его доказательства
средства, т. е. опять согласиться с доказываемым тезисом.

Таким образом, структура диалога «Парасит» следующая: внеш-
ний формальный уровень: доказательство тезиса «Параситизм есть
искусство»; внутренний формальный уровень: риторическое доказа-
тельство тезиса «Параситизм есть наилучшее искусство»; внешний
смысловой уровень: философия и риторика хуже прихлебательства;
внутренний смысловой уровень: философия и риторика - способ па-
раситирования.

Комический эффект усиливается тем, что постепенно убеждая
Тихиада в своей правоте, Симон добивается того, что тот становится
его прихлебателем (61). Тем самым, Симон оказывается в роли
покровителя новообращённого парасита и выступает по отношению
к Тихиаду уже не как парасит. В результате, получив победу в споре,
Симон оказался в ловушке, он явно перестарался. Так логические и
риторические приёмы терпят ещё одно поражение.

Основное содержание диалога сосредоточено в высказываниях
Симона. В этом смысле он выступает носителем внешней структуры.

Роль Тихиада кажется неприметной. Он лишь «аранжирует» речь
Симона, придавая произведению форму диалога. Его высказывания,
казалось бы, можно безболезненно убрать, тем более, что они зани-
мают незначительную часть диалога. Однако им принадлежит клю-
чевая роль в переходе от внешней формы к внутренней (на уровне со-
держания и смысла). Именно насмешки Тихиада вызывают у Симона
стремление доказать, что параситизм не только искусство, но и наилуч-
шее из искусств, т. е., как мы уже говорили, происходит переход содер-
жания из плоскости логики в плоскость риторики. Именно в этой плос-
кости и появляется скрытый смысл - сравнение философии и риторики
с параситизмом. Именно Тихиад первым упоминает о философии и ри-
торике (1), когда Симон ещё не заявил о своём искусстве.

Очередная насмешка Тихиада (2), побуждает Симона сказать, что
ои был бы рад приписке «Симону, прихлебателю» больше, чем Дион
приписке «философу». Симон далёк от философии, «как сам порок»
(так говорит о Симоне Тихиад (1)) и «даже дальше» (дополняет его сам
Симон), следовательно, искусство Симона и философия несопостави-
мы, но тезис «Прихлебательство выше философии» уже звучит в ре-
акции Симона иа приписку. В этих трёх первых сравнениях Симона
с философами уже содержится основная смысловая структура диалога.

Доказательство (3-4) начинается с предложения Тихиада дать оп-
ределение «искусства», на что Симон отвечает так: «Искусство, на-
сколько я припоминаю слышанное мною от одного философа опреде-
ление, - есть совокупность навыков, приобретённых упражнением
для некоей, полезной в делах житейских, цели» (4). Далее Симон до-
казывает, что парасит лучше оратора разбирается в людях.

В главе 9 Тихиад ещё раз задаёт сравнение параситизма и фило-
софии, указывая на общность их цели - наслаждение: «Смотри толь-
ко, как бы кое-кто из философов не стал оспаривать у тебя твою
цель». Это сравнение касается прежде всего эпикурейцев, и оказыва-
ется, что Эпикур «похитил» цель - наслаждение - у параситов.

Параситизм объявляется лучшим, чем философия, и далее (27).
Оказывается, что параситизм есть, а философии и риторики вообще
не существует: «Мы ведь не имеем общего мнения по вопросу, что та-
кое риторика, ио одни считают её искусством, другие - безыскусствен-
ностью, третьи - дурной искусственностью, четвёртые - ещё чем-ни-
будь. В подобном же изменчивом и неодинаковом положении нахо-
дится и философия: Эпикур держится на неё одних взглядов, стоики -
других, академики - третьих, а перипатетики - четвёртых, и вообще
121
каждый предъявляет к философии свои особые требования. И до сего
дня и сами философы не смогли преодолеть разногласий, и другим
философия не кажется единой наукой. Вывод из сказанного совершен-
но очевиден. Я утверждаю, что несуществующее искусство - совершенно
ие искусство».

Далее Тихиад вновь и вновь возвращает Симона к сравнению фи-
лософии и параситиэма (31, 39), и здесь сравнение идёт уже по множе-
ству аспектов. Лукиан показывает философов, «что стремились к жизни
на чужой счёт» (31) (в этот список попадают Эсхин (32); Аристипп из
Кирены (33); Платон (34); Аристоксен, Еврипид, Анаксарх (35); Арис-
тотель (36)). Усгами Симона Лукиан доказывает преимущество пара-
ситов над ораторами и философами в военное время («...ораторы и фи-
лософы, которые когда-либо попадали на войну, или вовсе не решались
выйти за пределы укреплений, или, если кто-нибудь из них по необхо-
димости и становился в ряды сражающихся, он, я утверждаю это, поки-
нув строй, обращался в бегство») (42). Таковыми, по мнению Симона,
оказались ораторы Исократ, Диамад, Эсхин, Гиперид, Демосфен,
Ликург. Философы же «Антисфен, Диоген, Кратет, Зенон, Платон,
Эсхин, Аристотель и всякий другой из их сотоварищей - даже не видели
военного строя» (43), а «премудрый Сократ» обратил «тыл перед Пар-
тенетом» отважившись выступить в битву при Делии. В парадоксаль-
ной похвале с её игрой смыслов становится возможной интерпретация
как параситов героев гомеровского эпоса (Нестор, Идоменей (44-45),
Патрокл (46), Мерной (47)) и исторических персонажей (Аристогитон
(48)). Нужно отметить, что Лукиан играет здесь с гомеровскими ци-
татами и интерпретирует их так, как это нужно в данном сочинении.
Причём, например, Мериона в этом произведении он упоминает как
парасита, а в сочинении «О пляске» говорит о нём как об искуснейшем
плясуне. Интерпретация гомеровских героев как параситов становится
возможной ещё и потому, что в главе 22 Симон доказывает, что искус-
ство парасита возникает на высокой основе дружбы, а следовательно
всяких друзей обедающих вместе можно называть параситами. Сле-
дует также отметить, что слово парасит вплоть до времён Платона не
имело отрицательного смысла и означало: «соучастник в еде».

Ещё одно доказательство преимущества Симона как парасита
над философами и риторами состоит в том, что он, не будучи подго-
товлен, говорит как человек, прошедший школу у лучших ораторов (3,
60). Решая вопрос, что в искусстве важнее: обучение или природный
дар, Симон склоняется в пользу последнего. Он называет параситизм,
который, как уже им самим доказано, является высшим из искусств,
«божественным даром» (19).

Таким образом, тезис, что философия и риторика есть параси-
тизм, обрамлен тезисом «Параситизм лучше философии и риторики»,
а случаи, когда оба искусства упоминаются на равных с параситиз-
мом, нигде не даны явно.

Нужно отметить, что ещё в самом начале диалога (1) философия
и риторика упоминаются в числе высших искусств и Симои относит
параситизм именно к ним, считая унизительным сравнение параси-
тизма с низшими искусствами (26). Сравнение же с высшими искусст-
вами ограничивается сравнением с философией н риторикой.
Е. В. Приходько

БЫЛА ЛИ ПИФИЯ БЕЗУМНОЙ?

Outta cavat lapidem...

(Ovid. Epist. IV 10,5)

Любое общепринятое мнение оспаривать трудно. Казалось бы, оче-
видная объективность и принадлежность к категории «само собой
разумеющегося» превращает его в неприступную крепость, и самое
аргументированное опровержение оказывается бессильным перед
твердыней традиционности. Однако перспектива поражения еще не
означает бессмысленности всего предприятия. Дать новое и, возмож-
но, более правильное объяснение чему-то привычному и, в то же вре-
мя, непонятому в его загадочности - задача весьма привлекательная
сама по себе, даже если надежда на признание полученных результа-
тов ничтожно мала. «Капля долбит камень», - сказал Овидий, - «не
силой, а частым падением», - продолжил через полтора тысячелетия
Латимер. Хочется верить, что в числе тех капель, под натиском кото-
рых отступит наше современное ошибочное представление о функци-
онировании Дельфийского оракула, окажется и эта статья.

Дельфийский оракул и Пифия - культовое имя его жриц - извест-
ны всем. Общее представление об этом самом знаменитом оракуле
Аполлона, одном из феноменов античной культуры, является неотъ-
емлемой частью суммы знаний каждого образованного человека.
Упоминания о Дельфийском оракуле можно встретить как в серьез-
ных научных трудах и учебниках истории древнего мира или древне-
греческого и латинского языков, так и в популярной литературе или
публицистике. И поэтому уже сама мысль о том, что наше современ-
ное представление об устройстве дельфийского святилища фактичес-
ки является красивой сказкой, даже отдаленно не напоминающей
действительность, кажется нелепой.

И все же. Что мы знаем о том, как возвещались прорицания в хра-
ме Аполлона Дельфийского? О чем повествуют нам даже самые по-
чтенные ученые? С. Я. Лурье в «Истории Греции» пишет: «...в Дель-
фах предсказательница (Пифия) садилась на треножник, расположен-
ный над отверстием в скале, из которого выходили дурманящие газы;
под их действием она произносила бессвязные слова, которые жрецы
затем истолковывали как предсказание будущего». В «Занимательной
Греции» М. Л. Гаспарова читаем: «Раз в месяц на треножник в глуби-
не храма садилась прорицательница - пифия. Ей задавали вопросы,
она отвечала на них несвязными криками, а жрецы перекладывали ее
слова благозвучными стихами и передавали спрашивающим». А в
«Учебнике древнегреческого языка» А. Ч. Козаржевского есть текст
«Об оракуле Аполлона», где студентам рассказывается следующее:
«Оракул, как говорят, был пещерой, а из устья пещеры поднималось во-
одушевляющее дыхание. И Пифия, сидящая над устьем, воспринимала
дыхание и, приходя из-за него в безумие, начинала пророчествовать»1.

Таким образом, традиционное изложение неизменно рисует нам
следующую картину: в адитоне, святая святых дельфийского храма,
над расщелиной, из которой поднимались ядовитые испарения, на
высоком треножнике сидела Пифия; вдыхая испарения, она впадала
в состояние безумия или транса и начинала выкрикивать бессвязные
возгласы; стоявшие рядом жрецы записывали ее речи и после тща-
тельной обработки (как литературной, так и смысловой) возвещали
их вопрошавшим оракул. Еще столетие назад это представление, по-

1 С. Я. Лурье. История Греции. СПб., 1993. С. 160; М. Л. Гаспаров.
Занимательная Греция. М., 1995. С. 37; А. Ч. Козаржевский. Учебник
древнегреческого языка. М., 1993. С. 32.

125
жалуй, безраздельно господствовало в научных трудах. Достаточно
сказать, что его всецело разделяли А. Буше-Леклерк и Э. Роде2. Одна-
ко во время археологических раскопок, которые с 1892 г. вела на тер-
ритории дельфийского святилища Французская археологическая шко-
ла Афин, зловонную расщелину, чье существование многие столетия
служило неизменным объяснением неистового безумия Пифии, обна-
ружить не удалось. И уже в 1903 г. У. Виламовиц-Мёллендорф реши-
тельно заявил о том, что существование под храмом Аполлона в
Дельфах зловонной трещины является исключительно «рационалис-
тическим вымыслом», а настоящая расщелина - это Касталийское
ущелье3. Правда, Виламовиц-Мёллендорф ограничился лишь этим
заявлением, но уже через год вышла в свет статья А. Оппе «Расщели-
на в Дельфах»4, где была представлена достаточно подробная систе-
ма доказательств, включающая как данные археологии и геологии,
так и свидетельства античных авторов и лексический анализ.

Оппе указывает, что традиционная точка зрения на процедуру
оракула покоится на трех ошибочных представлениях: 1) в адитоне
дельфийского храма находилась расщелина, из которой поднимались
дурманящие испарения; 2) жрица, чтобы испытать влияние этих испа-
рений, спускалась в подвальное помещение; 3) делала она это одна, то
есть вопрошавшие лично не присутствовали при ее возвещении ора-
кулов. И затем Оппе последовательно опровергает каждый из этих
тезисов. Во-первых, он показывает, что зловонная расщелина упоми-
нается только поздними авторами; о ней пишут Страбон (IX 3, 5),
Павсаний (X 5, 7), Диодор Сицилийский (XVI 26), Дион Кассий
(LXIII 14), Псевдо-Лонгин (De sublim. XIII 2), Ямвлих (Myst. Ill 11),
схолии к Аристофану (Plut. 39) и Еврипиду (Or. 165), а также Отцы
Церкви, изобличавшие зловонное дыхание (xovrjQbv irve-upa) Дельф,

2A-Bouche-Leclercq. Histoire de la divination dans l’antiquite. Paris,
1879-1882. Vol. 1. P. 352; E. Rohde. Psyche: Seelencult und Unsterblichkeits-
glaube der Oriechen. TQbingen, 1925. Bd. 2. S. 56-62.

3 U. von Wilamowitz-Mdllendorff. Apollon //Hermes, 1903, XXXVIII. S. 579.

4 A. P. О p p e. The chasm at Delphi // JHS, 1904, XXIV. P. 214-240.
входившее в Пифию. Следовательно, самые ранние сведения о рас-
щелине датируются I веком до н. э. К тому же, ни одно из слов, кото-
рыми поздние авторы обозначают расщелину: х^оца, отоца yf)£,
сггбрюу, - не связано с Дельфами у классических авторов; а те слова,
которые употребляют Пиндар и трагики при описании дельфийского
прорицалища (|гох*%> yuakov), никакого отношения к расщелине не
имеют. Оппе особо подчеркивает тот факт, что Плутарх, долгое вре-
мя бывший дельфийским жрецом и знавший устройство святилища
как никто другой (ведь многие авторы, писавшие о Дельфах, сами ни-
когда не видели прорицалища и не присутствовали при возвещении
оракулов), не только ни разу не упоминает о расщелине, но и употреб-
ляет слова, которые никак не могли указывать на ее существование
(например, тбло^ - «место»).

Однако самое серьезное доказательство, с точки зрения Оппе,
было получено при изучении геологии горного массива Парнаса. Оно
показало, что в Дельфах не было вулканической деятельности, кото-
рая могла бы стать причиной образования извергающей газы расще-
лины. Весь район Дельф образован из твердой известняковой поро-
ды, обычно изобилующей пещерами и трещинами. Но сами Дельфы
лежат на террасе из аспидного сланца, который не пропускает воду и,
следовательно, лишен промытых водой отверстий, открывающих до-
ступ в более глубокие пещеры. Во-вторых, разбирая значение глагола
хатофа(УЕ1, Оппе приходит к выводу о том, что этот глагол никоим
образом не указывал на спуск Пифии в подвальное помещение; он
служил terminus technicus для обозначения входа в святая святых свя-
тилища и употреблялся применительно и к Пифии, и к жрецам, и к
вопрошавшим бога. В-третьих, Пифия не уединялась для возвещения
оракулов: Оппе доказывает, что адитон не был секретным (и, тем
более, подземным) священным местом, закрытым для посетителей;
вопрошавшие лично обращались к Пифии и сами выслушивали ее
прорицания. Достаточно вспомнить, например, оракул из «Истории»
Геродота: «Но идите из адитона...» (dXX’ ixov £; а&йгою, VII140), - го-
ворит Пифия афинским послам. Заканчивая статью, Оппе высказыва-
127
ет свое убеждение в том, что именно стремление понять столь уни-
кальный феномен, как инспирация, Пифии привело к попытке объяс-
нить сверхъестественное явление через естественное - дышащую ис-
парениями расщелину, которой в действительности никогда не было.

Мы не случайно уделили столько внимания работе Оппе. На про-
тяжении XX столетия многие ученые развивали сформулированные
им положения. Но сколь бы существенными не были доводы Оппе
и его последователей, среди которых, например, такой известный
ученый, как Дж. Фонтенроуз5, вопрос о существовании (пусть не сей-
час, а в древности) расщелины и ее испарений остается открытым.
Сторонники традиционной точки зрения выдвинули новый тезис, до-
казать или опровергнуть который почти невозможно: расщелина бы-
ла, но она исчезла во время землетрясения. Дело в том, что для выяв-
ления закрывшихся трещин требуется прокладывание геологических
канав до материнских неразрушенных пород. Осуществить это можно,
пробурив нескольких скважин глубиной не менее 2-3 км. Но метод глу-
бокого бурения в археологии не применяется: связано это как с высо-
кой стоимостью таких работ, так и с тем, что во время бурения унич-
тожается культурный слой. Поэтому, как признают сами сторонники
теории расщелины, окончательное решение проблемы упирается в чисто
практическую невыполнимость необходимого для него исследования6.

Однако упорное отстаивание идеи расщелины вызвано не только
стремлением сохранить привычную и в чем-то даже чарующую кар-
тину возвещения дельфийских оракулов, но и неубедительностью
других объяснений неистового безумия Пифии. Последователи Оппе,
отказавшись от зловонной расщелины, должны были предложить свое
понимание причин, вызывавших у жрицы состояние транса. Выдви-
гались разные гипотезы, но, пожалуй, ни один из авторов не считал
свой вариант решения проблемы единственно возможным. Наиболее

5 J. Fontenrose. The Delphic Oracle: its responses and operations with a
catalogue of responses. Berkeley and Los Angeles, 1978. P. 196-232.

4Л. Л. Селиванова. О дельфийской мантике // Античность Европы.
Пермь, 1992. С. 67-78.
традиционными стали в этом русле попытки объяснить неистовство
Пифии если не испарениями, то другими материальными причинами:
прорицательница вдыхала дым от горящей в подвальном помеще-
нии смеси ячменной муки и лавровых листьев с возможным добавле-
нием в нее каких-то наркотических веществ; она жевала листья лавра,
среди которых могли попадаться довольно ядовитые листья олеандра,
похожего на лавр (почему греки до сих пор называют его фобоббкрут] -
розовый лавр); она пила воду священного источника Кассотиды и т. д.7
Отдельные исследователи даже проверяли на себе действие этих
«возбудителей». Так, немецкий профессор Остеррайх съел огромное
количество лавровых листьев, но никакого экстатического состоя-
ния не ощутил8.

Считая уже исчерпавшим себя вопрос о материальных причинах
безумия Пифии, некоторые ученые пытались объяснить ее состояние
с помощью теории медиумического транса и одержимости. Развивая
мнение Роде о возникновении экстатической мантики в результате
произошедшей в Дельфах переплавки аполлоновой религии, изна-
чально чуждой экстазу, и культа Диониса, который предшествовал
Аполлону в Дельфах, Э. Доддс считал Пифию одержимой Аполло-
ном так же, как и вакханка одержима Дионисом: бог, по его мнению,
входил в прорицательницу и использовал ее органы речи словно они
были его собственными, свидетельством чему тот факт, что изрече-
ния возвещались от первого лица9. В несколько измененном виде
принимает теорию медиумизма Г. Парк, признающий безумие Пи-
фии «самовнушенным гипнозом»: личность жрицы разделяется, со-
знательное «я» как бы отходит в сторону, а другая часть личности

7 См., например, L. В. Н о 11 а п d. The tnantic mechanism at Delphi // AJA,
1933, XXXVII. P. 201-214.

8T. K.6sterreich. Possession: demonical and other: among primitive rages,
in antiquity, the Middle ages and the modem times / Authorized translation by D. Ib-
berson (ed. 1930). Seacaucus, New Jersey, 1966. P. 319.

’ E. R. D о d d s. The Greeks and the Irrational. Berkeley and Los Angeles, 1963.
P. 64-75.
возвещает ответы вопрошавшим; такие изречения оказываются непо-
следовательными и непонятными и нуждаются в умелом толковании
профетов10 11. Но, как, в частности, замечает Фонтенроуз, известно
более 15 изречений, возвещенных от третьего лица (и целый ряд
оракулов вообще не указывает на Аполлона в каком бы то ни было
лице), а гипнотическому состоянию вовсе не свойственна путанная
бессвязная речь11.

Несостоятельность предлагаемых объяснений безумия Пифии
заставила некоторых ученых сделать весьма смелый шаг и вслед за
расщелиной подвергнуть сомнению и эту часть традиционного пред-
ставления. К. Латте сформулировал различие между экстазом вакха-
нок и воодушевлением Пифии, указывая на то, что дионисийский
экстаз заглушает, тормозит самосознание и пробуждает в людях не-
предвиденные нечеловеческие силы, чего не происходит с Пифией: на
всех изображениях жрица восседает на треножнике абсолютно спо-
койно, и, следовательно, «речь должна идти о некоем чисто внут-
реннем процессе»12. П. Амандри и Фонтенроуз показали, что ни
античная литература, ни античное искусство не предоставляют нам
ни одного надежного свидетельства неистовства Пифии13. Впервые
Пнфию упоминает Феогнид, называя ее Upeta (жрица, 807). Также
именует ее и Пиндар (Щэеа, Pyth. IV 5). В начале «Эвменид» Эсхила
Пифия, готовясь взойти на треножник и обращаясь с молитвой к бо-
гам, не выказывает признаков какого-либо возбуждения (1-33). Геро-
дот, повествующий более чем о 50 случаях обращения к Дельфийско-
му оракулу, ни разу не говорит об особом состоянии прорицающей
жрицы. Напротив, он неоднократно свидетельствует о том, что во-

10 Н. W. Р а г k е, D. E.W. W о г m е 11. The Delphic Oracle I: The History. Ox-
ford, 1956. P. 36-40.

11 J. Fo n t e nr os e. Op. cit. P. 207.

12 K. La 11 e. Orakel // RE, 1939. Bd. XVIII, Hbd. XXXV. S. 83^-841.

13 P. Am an dry. La Mantique Apollinienne a Delphes: essai sur lefonction-
nement de (’Oracle. Paris, 1950. P. 41-56. J. Fontenrose. Op. cit. P. 204-212.

130
прошавшие обращались непосредственно к Пифии, и она возвещала
им оракул бога без всяких посредников14.

Фразу из «Иона» Еврипида: «И сидит на священном треножнике
дельфийская жена, поющая для эллинов возгласы, которые возвещает
Аполлон» (91-93), - едва ли можно рассматривать свидетельством
безумия Пифии: слово 0оа( в поэтическом языке могло обозначать
как «возгласы», так и «песни», и, кроме того, эти «возгласы» принад-
лежали Аполлону, а Пифия всего лишь их пела. И когда в 1320 стихе
этой трагедии Пифия, сойдя с треножника, является на сцене, она ве-
дет себя спокойно и уравновешенно, без всяких признаков безумия.
Страбон, рассказывая, что жрица, восседая на треножнике, восприни-
мала воодушевляющее дыхание и возвещала оракулы в стихах или
прозе (IX 3,5), молчит о ее безумии. Но самым ценным свидетельст-
вом является для нас то, что безумие Пифии не находит никакого
подтверждения у Плутарха, самого осведомленного из наших источ-
ников. Согласно Плутарху, Аполлон не овладевает телом жрицы, он
побуждает ее говорить, и она пророчествует своим собственным го-
лосом и в соответствии со своими природным даром; бог вкладывает
видения в ее разум и свет в ее душу, открывая ей будущее, а она возве-
щает его откровения своими словами (Мог. 397 Ь-с, 404,414 е).

Как видим, вопрос о безумии Пифии рассматривался преимуще-
ственно путем изучения дельфийского ритуала и устройства храма.
Иными словами, в центре внимания оказывались аспекты сами по се-
бе, безусловно, весьма важные, но все же вторичные по отношению
к Пифии. Те же исследователи, которые пытались сделать заключе-
ние о психическом состоянии прорицающей жрицы на основании сви-
детельств античных авторов, отмечали недостаточность этого мате-
риала. Повествуя о вопрошении оракула, античные авторы, будь то
Геродот, Павсаний, Страбон или любой другой, главным образом об-
ращают внимание на причины вопрошения оракула, содержание по-
лученного прорицания и его роль в разрешении сложившейся ситуации.

14 Например, 147, 65-67; IV 155,157; V 92; VI86; VII140,141,148,169 и т. д

131
Фигура Пифии - безличной посредницы, служительницы Аполлона, -
всегда остается на заднем плане. Даже экстраординарные случаи
возвещения оракула, требовавшие от автора более подробного изло-
жения, практически не меняют этого соотношения акцентов. Жрица
неизменно называется своим культовым именем; ее личное имя, воз-
раст, психологический портрет остаются за пределами прорицалища
и, следовательно, за пределами рассказов о вопрошении. Поэтому те
отдельные случаи, когда какой-либо автор в силу особых причин сооб-
щает, например, имя Пифии (как это делает Геродот, указывая, что
жрицу, возвестившую афинянам первый, столь страшный оракул о
судьбе их города, звали Аристоникой (VII140), - уже само это имя как
бы раскрывало предопределенность «прекрасной победы», которую
афиняне одержали над флотом персов, следуя совету второго ораку-
ла, изреченного, видимо, той же Аристоникой), интересные сами по
себе, не позволяют исследователям сделать какие-либо серьезные
выводы. Именно этим и был обусловлен тот факт, что при оценке
психического состояния прорицающей жрицы приходилось привле-
кать косвенные данные.

Однако к этой проблеме можно подойти и с другой стороны. Бы-
ло бы преувеличением утверждать, что никто из исследователей не
заметил этого подхода; но полной разработки он так и не получил и,
будучи не доведенным до конца, скорее вызывал путаницу, чем вно-
сил ясность. Дельфийскую жрицу нередко называли	или

лрбцагп? (Aesch. Eum. 29, Hdt. VI 66 bis, VII141, Thue. V 16, 2 и т. д.),
и это ни для кого не секрет. Значительно реже обращают внимание на
то, что у авторов того же периода Пифия также называется и лро-
epffne; (Plat. Phaedr. 244 a, Eur. Ion 42, 321,1322 и т. д.). Перед нами два
мантических термина, в чем-то самостоятельных, в чем-то взаимо-
связанных, служивших в древнегреческом языке для обозначения
определенных типов пророческого дарования. И то, что эллины счи-
тали возможным называть Пифию одновременно и мантисом и про-
фетом, свидетельствует о том, как они, ее современники, оценивали
ее пророческий дар и соответствующее ему психическое состояние.
Античная этимология связывала слово pdvti? с patvopat, что каза-
лось надежным подтверждением безумия мантиса Пифии. Как это не
парадоксально, но все сторонники подобного объяснения неистовства
Пифии подкрепляли свои слова ссылкой на высказывание из «Федра»
Платона, которое, на самом деле, представляет собой бесспорное оп-
ровержение их точки зрения. «Ведь если бы вдохновение (pavlav) бы-
ло просто злом, - говорит Сократ, - то это было бы сказано правиль-
но; ныне же величайшие из благ являются нам через вдохновение
(6i& pavtag), посылаемое, конечно, божественным даром. Ибо, в са-
мом деле, и пророчица (ngocpfj-tu;) в Дельфах, и жрицы в Додоне, вдох-
новенные (paveloai), совершили, действительно, много хорошего для
Эллады и в частных, и в общественных делах, а в здравомыслии - ма-
ло или совсем ничего» (244 а-b). Наш перевод слова pavta как «вдох-
новение» скорее отражает платоновскую мысль, чем традиционный
перевод «безумие». Платон едва ли стал бы использовать слова pavla
и patvopai при описании вдохновения пророков, участников мистерий,
поэтов и влюбленных, если бы чувство языка не подсказывало ему,
что связь этих слов с вакхическим безумием возникла еще сравни-
тельно недавно, вытеснив уже в послегомеровское время более древ-
нее значение (Гектор, например, у Гомера рассказывает, что у стен
Трои «слишком свирепствует (Xtrjv patvcrai) Главк, сын Твдея, и никто
не может сравниться с ним в мужестве» (plvog, II. VI100-101): никако-
го «вакхического» значения у patvopat здесь не наблюдается).

И действительно, индоевропейский корень *шеп-, к которому вос-
ходят pdvri?, pav(a и patvopat, не имел непосредственной связи с безу-
мием, сохраняя за собой более общее и нейтральное значение «ду-
мать», «быть умственно возбужденным». Греческий язык демонстри-
рует нам много слов, образованных от этого корня, значение которых
далеко от вакхического безумия: plvog - «сильное желание, мужество,
гнев», pipova - «желать, стремиться», EvpEvrg - «благосклонный» и &ио-
pEvffc - «враждебный», pevcatvcn - «желать, сердиться», pipvfjoxw - «по-
мнить», pvdopai - «стремиться, домогаться», Мойоа - «Муза» и т. д.
Согласно этимологическим словарям, параллели к patvopat из других
133
языков также свободны от значения «безумствовать»: др.-инд.
manyate и ав. mainyeite, гот. munan и англ, mean - «думать», лат.
metnini и лит. minti - «помнить», лат. mens - «разум», рус. мнить- «ду-
мать», мнение - «мысль», «дума» и т. д.15 Следовательно, то, что
древние эллины называли своих пророков мантисами, свидетельству-
ет вовсе не о неистовом экстазе пророка во время прорицания, но
лишь об особом глубоко внутреннем мыслительном процессе.

Среди античных мантисов - а это сам Зевс, Гея, Аполлон, Тире-
сий, Калхант, Амфиарай, Феоклимен, Меламп и многие другие - ни
один не стяжал себе репутацию безумца или психопата. Напротив, ан-
тичные авторы всегда подчеркивали разумность и рассудительность
своих пророков. Состояние прорицающего мантиса чуждо не только
внешнего экстаза, но и внутреннего безумия. «Я мыслю (vo£w) насту-
пающее на вас зло», - говорит женихам Феоклимен, видя духовным
зрением и почти одновременно осознавая разумом сокрытое от их
взора (Hom. Od. XX, 367-368). Тиресию, единственному из смертных,
Персефона сохранила живой разум (vdov ... nEjtvOaOai, Hom. Od. X,
494—495), и ум его невредим (<pq£ve; ЁрлЕ&оц 493). Знаменитые проро-
ки нередко называются «разумными»: например, в «Семеро против
Фив» Эсхила сначала вестник, а затем Этеокл говорят об Амфиарае
как о муже благоразумнейшем (ooxppovtotcnov, 568) и здравомыслящем
(cnoqpQCOv, 610).

Интересно, что само слово pdvcu; воспринималось синонимом
причастия elfito? - «знающий». В «Илиаде» Калхант объявлял волю
Аполлона, «хорошо знающий» (ev eI&u?, I 385), и Галиферс в «Одис-
сее» пророчествовал «не несведующий» (ои... ая£(рт]то?), а «хорошо
знающий» (ёЬ et&coc;, II170). В «Хармиде» Платон говорит о мантисе
как о «знающем все, что должно свершиться» (t&v El&dra til цШогса
SoeoOcu. ndvra, 173 е - 174 а). Геродот приводит текст эпитафии ман-

15 Р. С h a n t г a i n е. Dictionnaire etymologique de la langue grecgue. Histoire
des mots. T. 1-4, Paris, 1968-1977. H. Frisk. Griechisches etymologisches W6rter-
buch. Bd. 1-3. Heidelberg, 1955-1972. J. Pokorny. Indogermanisches etymolo-
gisches Wflrterbuch. Bd. 1-2. Berlin u. Mbnchen, 1959-1969.

134
тису Мегистию, написанный Симонидом, где сказано, что Мегистий,
«ясно зная (odcpa eldcbg) о приближающихся Керах», не оставил Лео-
нида и спартанских воинов (VII 228). В «Ипполите» Еврипида корми-
лица замечает: «Я не мантис, чтобы ясно познать тайное» (ой pdvric;
е1|Л tdtpavf| yvdrvai oaqxbg, 346); в «Ресе» Гектора убедили мантисы,
знающие божественное (тд SeIov еСббтед, 65-66); в «Ифигении в Авли-
де» Хирон - мантис, познавший фебову музу (pdvnc; 6 cpoipd6a pouaav
el6a>;, 1064-1065). У Солона мантис «познал (Пука) зло, издали под-
ступающее к человеку» (153). «Среди живущих на земле людей нет ни
одного мантиса, который бы смог познать (av е16е(т]) разум эгидо-
держца Зевса», - гласит гесиодовский фрагмент (303). Следователь-
но, в названии своих пророков древние эллины закрепили не безумие
и даже не само дарование интуитивного познания, а сопричастность
высшему ведению, проникновение в тайны богов, обладание знанием
сокровенного. Mdvrig - «ведун», «знающий», а не «безумный».

Но если бы кто-нибудь попытался отделить Пифию от остальных
мантисов и продолжал бы настаивать на том, что применительно к ней
слово цйгсц указывало на неистовое безумие, то, в любом случае, по-
добное утверждение, несомненно, было бы уничтожено значением
термина npocpffn?. Слово Ttgocpfftig и его более употребительный вари-
ант мужского рода лрофтрт)?, закрепившиеся в языке с V в. до н. з.,
восходят к индоевропейскому корню *bha-. Основное значение этого
корня - «блистать, сиять» (отсюда <pa(va») и связанное с ним «являть,
объяснять» и, следовательно, «говорить» (<рт)р(). Фурнье обращает
внимание на то, что корень ‘bha- давал своим производным особое
значение: (рчцС в отличие от остальных глаголов речи - «использо-
вать магические или священные слова», Evqn]p£<D-«говорить слова
с хорошим предзнаменованием», dvocpi] цёсо - «произносить слова,
возвещающие несчастья», ФЛЦТ) - «глас богов, откровение»16 (ср. сла-
вянские производные от этого корня: обавник- «чародей», боян -
«певец, чародей»).

16 Н. F о u г n i е г. Les verbes «dire» еп grec ancien. Paris, 1946. P. 8-10.

135
В префиксе лро- поздняя античность видела, в первую очередь,
временное значение: в схолиях к Феокриту сказано: «Профет - пред-
сказывающий то, что будет, или, по крайней мере, предсказывающий
то, что должно быть» (XXII 116). Однако Вакернагель показывает,
что временное значение возникло у этого префикса не сразу и не мог-
ло оказать влияния на первоначальное значение слова лрскрфз)?, хотя
и старше его по возрасту17. Соединяясь с глаголами речи, префикс
яро- давал им значение не временного предшествования, а распрост-
ранения действия «из себя наружу» («предписывать, объявлять, ука-
зывать»), что находит подтверждение у Гомера: ярд ol eutopev - «мы
предостерегали его» (Od. I 37), - и у авторов архаики и классики:
лроауоребш - «открыто возвещать» (в народном собрании Hdt. Ill 142,3;
Thue. II13,1; через герольда Hdt. Ill 61, 3; 62,1; об объявлении вой-
ны Hdt. VII9, 0; Thue. 1131,1; Xen. Ag. 117; о содержании законов
Plat. Crito 51 d; Xen. Rep. Lac. 12,5); лроХбуса - «открыто объявлять»
(Thue. I 139, 1; Hdt. VIII 136, 3); npoqxuv&u - «громко объявлять, от-
крыто предписывать» (Soph. OR 223; Eur. Hipp. 956) и т. д. Следова-
тельно, лро<р)гг]5 - это не «предсказатель», а «вестник» или даже «гла-
шатай», по крайней мере, в соответствии со значением образующих
это слово морфем.

В отличие от слова pdvtig, лро<ртр;; не было сугубо мантическим
термином. Вне мантической сферы диапазон его значений прости-
рался от храмового служителя, титула египетских жрецов и аттичес-
кого предводителя эфебов до глашатая, вестника и даже простого до-
машнего слуги, но в любом случае профет был человеком, который
объявлял во всеуслышание и воплощал в жизнь волю вышестоящего
или повелевающего субъекта. Например, Вакхилид, воспевая победу
Аглая Афинского, называет профетами тех, кто объявлял во время
соревнований решение судей: «Дважды победителем Истмийским
его возвестили глашатаи (лрофйтец) разумных [управителей состяза-

17 J. Wackernagel. Vorlesungen Ober Syntax mlt besonderer Berflcksichti-
gung von Griechisch, Lateinisch und Deutsch. Basel, 1926-1928. Bd. 1. S. 237-240.
ний, или: коринфян, или: жребиев справедливости]» (10, 26-28). Пин-
дар называет «сладким провозвестником пира» (у)мкхг/ хшрои
лрофйтау, Nem. IX 50) кратер, служивший для смешивания вина с во-
дой и являвшийся тем самым неотъемлемым атрибутом любого
застолья. В эсхатологическом мифе «Государства» Платона слуга
Мойры Лахесис, трижды названный профетом (X 617 d, 619 b, с), берет
с колен своей госпожи жребии и образцы жизней и, объясняя душам,
каким образом они должны выбирать свое следующее воплощение,
руководит их действиями. Профетами также часто именовали жре-
цов-служителей различных храмов, будь то прорицалища или просто
святилища (например, Hdt. VIII 36, 37 - о профетах-жрецах Дельфий-
ского оракула), а в Египте с III в. до н. э. этот титул даже передавался
по наследству.

Однако параллельно с «бытовым» употреблением слово npotpijnig
функционировало в языке, причем значительно активнее, в качестве
мантического термина. Пророк-профет возглашал волю божества,
толковал смертным божественные откровения, старался воплотить
в жизнь непреложные решения небожителей. Следуя платоновской
дефиниции, профета нередко пытаются представить толкователем
загадочных слов мантиса. В «Тимее» Платон, действительно, пишет
следующее: «Отсюда именно и возник обычай приставлять в качестве
толкователей (хргпЬ;) ко всем божественным откровениям племя
профетов, которых самих некоторые называют мантисами, ничего
в этом не смысля, потому что они лишь толкователи загадочных ре-
чений и явлений, и поэтому по справедливости должны именоваться
не мантисами, а профетами пророчествующих мантисов» (72 Ь). Но
предлагая философское осмысление действительности, Платон в сво-
ем стремлении точнее разграничить дарования мантиса и профета
делает достоянием разных людей то, что в представлениях древних
эллинов всегда считалось неделимым «двойным сокровищем проро-
ческого дара» (0T|0aupdv 6t6vpov (xavroonva?, Pind. Ol. VI 65-66).

Античные авторы свидетельствуют о том, что каждый знамени-
тый прорицатель был одновременно и мантисом, и профетом. В ка-
137
честве мантиса он воспринимал божественные откровения, познавал
сокровенное, а в качестве профета ясно и в доступной для понимания
форме возвещал высшую волю окружающим, что, кстати, находит
подтверждение также и у Платона. В «Хармиде» Сократ рассуждает:
«Если, конечно, ты хочешь, давай согласимся, что мантика - знание
того, что должно свершиться, а здравомыслие, приставленное к ней,
отвращает шарлатанов, истинных же мантисов (xobg 6fe <bg 6Хт)0<йд
pdvxeig) устанавливает для нас профетами грядущего (npoqrt)xag xffiv
pckldvruyv)» (173 с). У Пиндара Амфитрион призвал славного профе-
та высшего Зевса, истинного мантиса Тиресия (Aibg ифСспоо npocpdrav
Sjoxov, dp06pavtiv Teipecrtav, Nem. I 60-61); Мелия родила Аполлону
сына Тенера, широкосильного превосходного профета установленных
законов (TfjvEQOv evgufiCav 0Ep(xwv ... ^atpexov npocpdxav ёхехеу, Fr.
52k 41-42), который был также храмовым служителем и мантисом
(xbv Tpvepov vaondkov pdvxiv, Fr. 51d); Амфиарай, видимо, - профет
белоконных Микен (keuxOtnow MuXT)va(zov лрофбхд, Fr. 202, толкова-
ние спорное) и благородный мантис Оиклид (pdvxiv х’ ayaOdv, Ol. VI
17; pdvxiv OlxketSav, Ol. VI13, Nem. X 9). У Эсхила Аполлон - четвер-
тый мантис (xtxapxov ... pdvxiv, Eum. 18) после первопророчицы Зем-
ли, Фемиды и Фебы, и в то же время Локсий - профет отца Зевса (Aibg
лрофяхт)? 6’ tori Ao^tag зхахрбд, Eum. 19); а Амфиарай - мантис (Sept.
609) и великий профет (ц£уад лрофф^д, Sept. 611). В сохранившемся
отрывке песни беотийской поэтессы Коринны мантис Акрефей (Fr. 1а
col. 3, 47), вещавший в храме Аполлона Птойского, называет себя
профетом, получившим в удел неложность священных тайн (itpoqpd-
xag aepvwv dbovtwv kaytov cnpEtidiav, Fr. la col. 3, 29-30). В «Оресте»
Еврипида Менелаю прорицал мантис Главк, профет Нерея, нелож-
ный бог (pdvxig... Nrjptog npotpfjvng ГкаОход, <5npev6^g Oedg, 363-364).
А душа человека, как сказано в псевдоаристотелевском трактате
«О мире», охватывает своим божественным взглядом божественное
и возвещает людям (0е(о> бццап xb Geta xaxaXafknioa (действие
мантиса), xolg т’ dvOptDTtoig npoqnjxetJovaa, 391 а).
Единственным известным нам исключением является троянская
царевна Кассандра. Разгневанный ее обманом Аполлон разделил не-
делимое и, выполняя, как оно и приличествует богу, свое обещание,
сделал ее обладательницей пророческого дара, но не всего, а только
одной его части, только дара мантиса. Не будучи профетом, Кассанд-
ра всегда оставалась в одиночестве: ее пророчества никогда не вос-
принимались всерьез, ее жалели, ей сочувствовали, но убедить она ни
разу никого не смогла. В «Агамемноне» Эсхила хор аргосских старцев
прямо признает отсутствие у Кассандры дара профетизма. Узнав в ме-
тафорах и намеках, пронизывающих ее речь, рассказ о сыновьях, съеден-
ных своим отцом, старцы отрицают необходимость какого-либо толко-
вателя: «Поистине, мы знаем твою мантическую славу (xlfog пои
pavTtxdv), но мы не ищем никаких профетов (npotpfjra; д’ oihivag ца-
teijo|xev)» (1098-1099).

Таким образом, называя дельфийскую жрицу одновременно и
мантисом, и профетом, античные авторы свидетельствуют нам о том,
что она не только воспринимала божественные откровения, но и воз-
вещала их вопрошавшим вполне разумно, в доступной для понимания
форме. Вспомним, что даже Платон в уже процитированном нами
высказывании нз «Федра», говоря о том, сколь много хорошего совер-
шила жрица Дельф для Эллады, будучи вдохновенной (pavEtoat), на-
зывает ее л@о<рт)тц. Кроме того, действие пророчествующей Пифии
обозначалось не только глаголом pavrefopai, но и глаголом
jtQocprftEva): во фрагменте из «Меланиппы узницы» Еврипида сказано:
«Ибо и в доме Феба женщины возвещают (и следовательно, объявля-
ют, делают известными и понятными) замыслы Локсия» (£v ФоС^ои
те yfcg 66poig лроф^тЕбоиш Ao^lov cpptva yuvalxeg, Fr. 6,13-15 Arnim).

Анализ терминологической значимости понятий «мантис» и «про-
фет» приводит нас к вполне определенному заключению: Пифия, воз-
вещая оракулы Аполлона, не впадала в состояние транса, в неистов-
ство или безумие; ее речи никогда не были нечленораздельными
выкриками, как это рисует нам традиционное представление; она
прорицала ясно и почти всегда понятно. Изложенный материал еще
139
раз подтверждает важность соединения в научных исследованиях
методов истории и филологии: ведь именно лексико-семантический
анализ оказался тем недостающим звеном в цепи доказательств,
которое соединившись с данными истории, археологии и геологии
позволило нам по-новому взглянуть на процедуру провозглашения
дельфийских оракулов.

И все же один вопрос еще ждет ответа: как возникла вера в безу-
мие Пифии? Пока можно высказывать лишь отдельные предполо-
жения, но ясно, что невольным виновником этого оказался в том
числе и Платон: его понимание слова pav(a как «вдохновение» от-
личалось от поздне античного значения этого слова, и еще больше
путаницы возникло при переводе pavta на латинский язык: его пе-
реводили словами insania или vecordia, которыми обозначалось не
только платоновское «вдохновение», но и различные патологические
состояния психики. Что же касается Платона, то его «безумие» (вер-
нее, вдохновение или даже интуитивное прозрение), открывая чело-
веку завесу божественных замыслов, само, по утверждению Сократа
в «Федре», возвещало, толковало их тем, кому следует (лроф^теи-
аааа olg 66ei, Phaedr. 244 а).
Д. О.Торшилов

EHHMEPQZIZ THZ OIKOYMENHZ
В ЛИТЕРАТУРЕ ЭВГЕМЕРИЗМА

ЭвГЕМЕРИЗМУ, как в древнее, так и в новое время, весьма редко
удавалось удостоиться не то что похвалы (которой он, возможно, и не
заслуживает), но хотя бы внимательного рассмотрения. В эллинисти-
ческое время имя «Эвгемер» употребляется почти как нарицательное
со значением «известный враль и нелепый выдумщик» (так у Калли-
маха1, Страбона и цитируемых им Полибия и Эратосфена)1 2, в рим-
ское - со значением «известный безбожник» (так употребляют его
Секст Эмпирик3, Аэций4 * и христианские авторы3). Для филологов
XVIII-XIX веков слово «эвгемерист» примерно равнялось выраже-
нию «вульгарная бездарность»6. В современном словоупотреблении

1 Callim. F 191, 10-11 Pfeiffer. Похоже, Каллимах был современником ав-
тора «Священной надписи», который называл себя приближенным Кассандра.

2 Strabo, II3,5, р. 102; II 4,2, р. 103; VII3,6, р. 299.

3 Adv. Math. IX17.

4Р1ас. 17,1,р. 297 Diels.

3 См.: Lact. Div. Inst. 111, 33.

6 См., например, слова Преллера о Мнасее из Патр (цнт. по FHG III, р.
149 МОПег): Pessimi generis est, unus ex insolenti ista et fastidiosa, qui Euhemerum
profitebantur, historicorum secta, ridicule credulus, aniliter loquax. Quamquam ha-
bet etiam sic talium scriptorum tractatio aliquem fructum, videlicet ut graecas fitteras
cum muhis pradaris etiam multa vulgaria et sane quam vQia tubsse moneamur, quo accedit
141
«эвгемеризм» означает обычно «сведение мифа к псевдонстории»7;
в XX веке весьма распространилось также понимание и изучение Эв-
гемера как социального утописта, одного из первых или даже первого
социалиста (отнюдь не в переносном, а во вполне прямом смысле
слова: он описывал даже социалистическое соревнование)**.

Однако как историзирующие объяснения мифов, так и описания
счастливого и справедливого государственного устройства не яв-
ляются специфическими для Эвгемера и звгемеристов, встречаясь
в греческой литературе далеко не только у них; для них же самих и то
и другое является лишь частными следствиями того, что нам хоте-
лось бы назвать «эвгемеризмом» в собственном смысле слова, т. е.
концепции исторического божества, совершающего всемирный пере-
ход от дикости к культуре, от природы - к истории; этот переход ино-
гда обозначается самими эвгемеристами как	olxov-

pfivqg, что можно перевести (коряво, но верно) как окультуривание
населенного мира - окультуривание примерно в том же смысле, в ко-
тором говорится об «окультуривании» растений или «одомашнива-
нии» животных, и одновременно в смысле умиротворениям водворе-
ния покоя и благозакония. Само имя Эвгемер, Еипцерод, является, на
наш взгляд, значащим псевдонимом. Он подчеркивает основную
идею подписанной этим псевдонимом книги, которая изображает

quod in Mnasea veluti vivo exemplo judicare liceat pestem illam Euhemerismi, quae
tot Graecorum ingenia affecil imprimisque iis litteris quae versantur in fabulis an-
tiquitatibusque examinandis, tnirabile quantum nocuit.

7 Именно в этом смысле говорят о «неоэвгемеризме».

8Н. Braunert. Utopia. Antworten griechischen Denkens auf die Heraus-
forderung durch sociale Verhaltnisse. Kiel, 1969; Cl. Mosse. Les utopies
egalitaires a I’epoque hellenistique // Revue historique, 1969. Vol. CCXLI, fasc. II;
J. Ferguson. Utopie of the Classical World. N. Y. 1975; M. К Трофимова.
Утопия Эвгемера (вступительная статья, публикация, перевод) // История со-
циалистических учений. Сборник статей. М., 1986; В. А. Гуторов. Античная
социальная утопия. Л., 1989.
божественно упорядоченную жизнь на Панхее; слово EvqiiEQO?, если
взять его как эпитет9 10 11, характеризует это жизнь как нельзя лучше.

Диодор и эвгемеристы

Концепция	становится очевидной при внимательном

чтении Диодора Сицилийского, единственного автора, пересказыва-
ющего книги эвгемеристов последовательно и развернуто. Диодор,
ю
как показали многочисленные исследования его источников , пере-
сказывает пять или шесть эвгемеристических сочинений:

1.	«Священную надпись» Эвгемера (Diod. Sic. V 41—46; VI1)".

2.	«Аргонавтов» Дионисия Скитобрахиона (ibid., IV 40-55)12.

3.	Его же «Поход Диониса и Афины» (III 52-61, 67-74; IV 17-19,
26-28; возможно, еще некоторые главы).

4.	Некое прозаическое сочинение, оформленное как пересказ трех
вымышленных поэм Эпименида, прежде всего «Теологии» (V 64-80)13.

9 За это говорит как распространенность псевдонимов и вообще литератур-
ных мистификаций именно среди писателей-эвгемеристов (ср. многочислен-
ных «Палефатов», совершенный эвгемеристами подлог сочинений Эпимени-
да и Ксанфа Лидийского, постоянное обращение к вымышленным источни-
кам и т. п.), так н странность имени «Эвгемер» в ономастическим плане - ни
других «Эвгемеров», ни других имен, образованных от корня rjpep-, неизвест-
но; известен, правда, один «Эвгемерид», но он сам является выдумкой од-
ного из эвгемеристов - Ps.-Plut., De fluviis, 10,2 (Geographi Graeci minores / Ed.
K. MUller. Vol. 2. Paris: Didot, 1861; переиздано: Hildesheim, 01ms, 1965. P. 648).
Запутаны сведения о родном городе Эвгемера - его называют то акрагантин-
цем, то мессенцем, то тегеатом, то уроженцем Коса.

10 Е. В е t h е. Quaestiones Diodoreae mythographae. Diss., Gottingae, 1887;
O. Sieroka. Die mythographische Quellen flir Diodoros’ III und IV Buch. 1878;
E. Schwartz. De Dionysio Scytobrachione. Diss. Bonn, 1880; и другие.

11 Издания фрагментов: FGrHist 63 (IA. S. 300); Euhemerus. Testimonialize
e frammenti / A cura di G. Vallauri. 1956.

12Издания фрагментов: FGrHist 32 (1A. S. 228); J. S. Rusten. Dionysius
Scytobrachio, 1982 (осталось недоступным).
5.	Возможно, некую эвгемеристическую книгу по мифологии ост-
ровов (Самофракия - V 47-49; Лесбос, Тенедос - V 81-84)13 14.

6.	Неизвестный «роман» об Осирисе, быть может, Скитобрахио-
на, быть может, Гекатея Абдерского (114-23)15.

Диодор, как историк, более того, как автор всемирной истории,
вполне последователен в своей редкой приверженности к эвгемеризму.
Справедливо ли или нет, Диодор считал идею всемирной истории
впервые воплощенной именно им16; при этом именно эвгемеристиче-
ская концепция божества как творца человеческой культуры не только
дала ему возможность начать свою историю с начала, не отказываясь
от богов и вообще от мифологии17 и соблюдая при этом свои критерии
историзма18, но и ответила на самый важный для автора всемирной
истории вопрос - о движущей силе всемирно-исторического процесса,
о толчке, результатом которого явилось то культурное человеческое
общество, существование которого описывает всемирная история.
Эвгемеризм давал всемирной истории Диодора начало, притом свя-
щенное, божественное начало: Sacra historia, «Священная история»,
переводил название книги Эвгемера (leph dvaypacpf)) Лактанций
«неточно, но не неверно», по выражению немецкого филолога19.

13 Заключение сделано Бете (op. cit. Р. 52) на основании сравнения с Diog.
Laert. 1112.

14 По старому предположению Мюллера (FHG II, р. 11) это могут быть
Tomxal knoptai Скитобрахиона.

15 Е.Schwartz. Op. cit. Р. 45; idеm. RE V 933.

16 I 3, 3. Здесь и далее ссылки без указания автора относятся к Диодору.
Цит. по: Diodori bibliotheca historica / Ed. F. Vogel et К. T. Fischer post I. Bekker
et L. Dindorf. Vol. I-V. Leipzig, Teubner, 1888-1906; repr. Stuttgart, 1964.

17 За этот отказ и за отсутствие начала Диодор порицает Эфора -1 3,2; IV
1,2-4.

18 Для Диодора эвгемеристический бог был реальной современностью
в лице Цезаря - IV 19,2.

19 F. S use mi hl. Geschichte der Griechischen Literatur in der Alexandriner-
zeit. Leipz, 1891. Bd. 1. S. 318.
Вопрос, в какой степени данная концепция является плодом рабо-
ты самого Диодора, а в какой она уже содержалась в пересказывае-
мых им книгах, не может быть разрешен с абсолютной уверенностью.
Однако сильнейшим аргументом в пользу того, что собственный
вклад Диодора в ее развитие невелик и что его пересказы весьма
близки к оригиналам20, является ощутимая разница стиля Диодора
в пересказе различных сочинений. Он лаконично-информативен для
традиционных хорографических книг21, вычурно изощрен при пере-
сказе ритора Матрица22; менее риторичен, но все же достаточно выс-
пренен при пересказе упомянутых эвгемеристических книг. Именно
стилю этих глав придает напыщенное однообразие частое повторе-
ние некоторых специфических выражений, относящихся к разбирае-
мой концепции исторического божества.

Лексические формулы эвгемеристов

Эти выражения, своего рода «эвгемеристические идиомы», так
назойливо повторяются у Диодора, что кажутся вариациями одной
и той же фразы; если попытаться воспроизвести эту фразу (ни в ма-
лой степени не имея в виду реконструкцию чего бы то ни было, а про-
сто суммируя впечатления), получится нечто вроде:

Tovrav (чаще всего речь идет о Геракле и Дионисе, но также о
Зевсе, Уране, других богах и героях) ривоХоуогкл itftoav rfjv obcoup^VTfv

20 Бете приходилось отстаивать даже право Диодора на фразы-связки
между кусками переписанного текста («...parum memores sint viri docti, Dio-
dorum hominem fuisse quamvis stultum, tamen baud vesanum...»). Тексты источ-
ников, безусловно, подвергались переработке, прежде всего сокращению, со-
образно диодоровскому принципу отохй^ЕОбас аищхЕтрСад, т. е. соблюдать
соразмерность [в степени подробности изложения различных частей исто-
рий - см. 19,1; 129,6 и другие места.

21 SixeXixd Тимея (IV 21-24, 29-30 н др.), 'Робшхй Зенона Родосского
(V 53-63), Na^uxxd неизвестного автора (V 50-52).

22IV 8-16, см. В. Holtzer. Matris, ein Beitrag zur Quellenkritik Diodor’s.
TQbingen, 1888.
fciek8elv xal i^r)p£Q<boai... xal 6ih рёуеОод xdiv EtEpyEcndrv аицле-
фшотщёуш; d^iofkjQai d0avdrtuv Tipwv. «Он, как говорят мифы, прошел
весь населенный мир и окультурил (4§r]ji£Q<baai) его... и за величие
своих благодеяний по всеобщему согласию удостоился бессмертных
почестей».

Всемирный поход и всемирная монархия23 («пройти весь населен-
ный мир») - необходимое условие	обожествление в гла-

зах людей - его почти столь же необходимое следствие.

В качестве конкретных «благодеяний», входящих в ££г)|х£(моои;,
упоминаются обычно:	с

-	изобретение (ейрйлш и однокоренные) земледелия (у£шру(а,
(pineta) или, реже, ремесел24 (иногда даже наук, обычно астро-
номии) и обучение (SiSdljai, xorta&El^ai) им людей25;

-	истребление опасных и хищных животных (т& От)р(а xzEtvai etc.);

-	«обуздание нечестивых», то есть истребление разбойников и ти-
ранов (той; doEpou; xoXd^Eiv), и водворение «благозакония»
(euvopla).

Первое из типичных благодеяний специфично для эвгемеризма;
под вторую же и третую же категорию подпадает, при нужном истол-
ковании, громадное множество традиционных мифов (в частности,
все героические подвиги - Геракла, Тесея, Персея и т. п., заключаю-
щиеся в убийстве чудовищ или людей).

Приведем несколько реальных примеров употребления этих
штампов «эвгемеристической речи», в которых можно увидеть и дру-
гие детали «благодеяний».

117,1-3:

T6v "Oaipiv Xgyouaiv Доле 5 EvepyETixbv 6vra xal q>iX66o?ov orpa-
t6jie&ov gfya ouor1)oao0ai, Siavooilpevov hteXOelv &taaav tt[v obcov-
p£vT|V xal 6iM£ai zb y£vog kSv dv0pd»aov rqv те ri)g dpt£kou (piHEtav xal

23 BaaiXeijEW xf); о1хоиц6т|д - V 44,64 V 46,3; VI1,7.

24 Например, 115,6.

25Трудно не вспомнить о так называемой «неолитической революции».
t6v ot6qov той те xvptvov xal xqlOIvou харлой wtokajifJdvELV y&Q avtbv,
6ti лайоад tfjg ау(х<5тт|тод тойд avOpduxoug xal 6iatrr)g fyi^QOV |летаХа0е1у
noiijaag, xqUDv &0av6twv re^exai 6iix xb ц£уе0од xf|g EVEQYEatag. блед brj
xal yev^aOai...

120,3:

...xbv "Ооцну лйоау xf[v olxou|i£vqv ixs№&rta xbv xoivbv 0fov xolg
V)pe(№ndnoig хадлоГд evEoyerf^oai...

124,6-8:

...xaOapirv rfjv yfjv tfiv (h)Qtov bxotqaev HpaxXfiS'... тб лХеЮТа

xf|g ob«n>|i6vi]g ё§г)ц£{Х1ЛО уеидуСсиг xal лбкесл xal лк^Оеь xwv xaxoi-
xouvxcav ttjv ydiQav navrayoO... elxbg yhp... xbv ’Нрахкйа ... bib vfjv evEg-
yeotav xuxelv looOtov тщ||д...

Ill 56,4:

цоОокоуойспbfe... Oupavbv PaaiXevaai... xalvf|g |itv hvojitag xal той
OqQubbovg ₽tov лаОсхи тойд йлахойоутад EVQdvra thg tSn i)|i€QWV
wuQntiN XQElag xal napaO^aeig xal Ttbv hXAuv x&v xpr)0^1117 °^x бХСуа-
xaraxTtjoaaOai 6’ avrhv xal "ri)g olxov|i£vT)g iffy nXetornjv...

Ill 61,5:

...thv Ata ... £neX0elv fijtaaav xf[v oLxov|i£vifv etepfew&vta тд y6vog
тфу dtvOpdwtov...

Ill 63,4:

xdv 6' ouv AuSvuoov txekOdvra цетб атдатолёбои adaav xijv
olxov|i€vT)v vf^v те qvcetav tf|g ацлйкои...

Ill 65,1-3 (о Дионисе):

...nQbg tt)v i^rm^paxxv toO xotvoO 0fov лаудзще! owavtav аитш xal
npooS^xeoOai цеха лоЩд хадйд. dktycirv 6’ 6vrajv xwv 6i’ (niEpT](pavtav
xal hotpEiav xaTacpQovotfvrajv ... xoXA^eaOai xovg xoioDrovg wt’ aurou
лаоа/еПца.

Ill 73,6 (о нем же):

...cpaolv &teX0elv Tt|V о1хоиц6т|У ^тщероОгта pfev ity yfbQay xalg
(pvxEtaig, EveoyexoOvta 6fe xovg kaovg. 6id xal raivrag xoiig <iv0Q<&xovg ...
fail |i6vov той Atovvoov <тищрс1гкл)ц£ут)у йло6е1Ху6е(.у jiapxvQtav xf|g
AOavaotag...
IV 1,7 (о нем же):

TOvrov (ivSoXoyoOaiv bteXBelv dxaoav tflv oixovp£w)v Evpexflv
yevdgEvov тоб otvov xal tt|v qnrrsCav &<M£ai tflg apnftou кЛ$ dvBpibxovg
xal did тайпрг tflv EvepyEcrtav tv%eIv au|upwvov|i6v7)g dOavaatag...

IV 2,5 (о нем же):

...cpacflv EupEtfly те тоб olvou yEvtoOai xal tflv qxrrEtav didd^ai Tflg
ацлёХои toiig dv0pd»tovg. fcudvra dfe oyEddy dXrjv -rflv olxovp£vflv xoXkfjv
X<opav ё^т}цЕр<Ьаа1 xal did тобго wgelv napd jtftoi цеуСстну тцМйу...

IV 3,4 (о нем же):

xoXdaai 6’ avrbv nokloiig pfev xal dAXovg xard mow tflv oban>p£vflv
toiig boxoOvtag daepelv...

IV 8,4:

...xal ydp ftronov Нрахкёа p.fev &u xat’ avOpawtong flvta tolg Idtoig
ndvoig ^тщербкки tflv olxovp^vrjv, тоид 6’ dvBpcfatoug &пХа6оц£уог>д tflg
xoivflg Euspyeatag ouxoqxxvrslv rdv fori tolg xaXXtotoig Epyoig fctaivov xat
toiig pfcv xpoydvovg ttp wt£Qfio№[v rtyg dpEtfjg 6|ioXoyovjx£vqv оплф
crvyx^Q^)001 dBavaotav...

IV 17,4-5 (о Геракле):

...it|v jxfcv Aipdqv nWj0ovaav irfQf/m itokXd twv xatd trjv tpTjpov
X<dpav xebQaxrtQiEvog ^t|h£{Xixjev, wote xal уеидуСац xal talg dXXaig
qnnetaig talg toiig xapnoiig napaoxEva^oiioaig 7tXT)pa>0T|vai itokXrjv jxfcv
dfutEXjdqwTov x(l‘tQav> «oMipi 6' iXaiotpdpov ... dpodog &fe xat toiig
napavopoOvtag dvSpdxnovg fl &wdtnag wtspriqxivovg dxoxtElvag...

IV 19,2:

...Fatou Kataapog, tot) did tb цбугбод tOv npd^Eiov Особ яроо-
ayopmOfivtog26...

IV 53,7 (о Геракле):

26 Следует отметить, что до этого Цезарь, как и подобает эвгемеристиче-
скому богу, с войском прошел из конца в конец весь населенный мир, при чем
обуздывал нечестивых и водворял благозаконие, и совершил необходимые
культурные благодеяния (реформировал календарь и научил ему людей),
а потому и вполне заслуженно удостоился, по всеобщему (за исключением не-
которых недобитых нечестивых) согласию, божественных почестей.

148
...спратблЕ&бу те хрйтютоу оиат^ааовш xal лйоау fatEk0Elv it[v
obcoviitapr eveqyetoOvtci тЪ ytvog nSv ЫЬд&яапг ЫГ &n tv%eIv autbv
OT|upavovp£vi)? hOavacrta?...

V 71,2 (о Зевсе):

хаОбкои 6fc tii jteqC те xfj? evvoyla? xal r?j? Eigfjvr]? лроаауалХ.т)(хЬ-
оац той? pfev ауавой? леСЙоута, той? 6fe tpavkov? rf| -npcoptg xal тф qkSfkp
хаталХ.т)тгбцЕУОУ. £леХ0е1у 6’ avrbv xal Tt[v oixov|i£vT)y oxe6&v xfioav
той? )ifev kpath? xal &OEpeT? hvaigoOvta, rijv 6’ 1обтт|та xal ttjv 6i]poxQa-
Ttav (sic!) EloTjyoijpEvov...

V 76, 2 (о Геракле):

£л(|Х0е Tt[v obcov|i£vrtv, xokd^wv ptv той? йбСхои?, йуоцхйу 61 Th rijv
Xaigav aotxi]Tov noioOvta &qp(a' яаоь 6' avepantoi? rijv ikcuOEptav (sic!)
лЕрию1т)оа? ..., 6ih 6t тб? e^egyeota? hOavtaov тцй|? Вадо лад’ йлЮдФ-
жх?...

См. также 125,3; 127,6; II34,4; III54,1; III63,2; III 64, 7; III71,4;
III73,1; III74,5; III74,24; IV 17, 3; IV 21, 7; IV 29,6; IV 39,2; IV 76,2;
IV 82,4.

Как показывает сравнение этих ссылок с приведенным выше пе-
речнем источников Диодора, эти формулы чаще всего встречаются
в пересказах Дионисия Скитобрахиона.

Антоним к fyiEgo? - йурю?, «дикий»; поэтому синоним 4^т]ЦЕршоа1 -
naOoai rifv ауди5п)та, а одна из составных этого действия - ХЕЦийсга-
o0ai Th hygia £фа. ’Е^тщерамзас употребляется эвгемеристами и в
«прямом» смысле - одомашнивания животных (th убут) тшу ЬХАшу
Роохтщйтагу ^г)ЦЕ(хйоа1 - V 65,3) и выведения лульт/ршаграстений (т|
тйу dkau&v тщ^оаки? - V 73, 3). "НцЕро? говорится также о культурной
одежде, противопоставляемой звериным шкурам (III 39, 3); ttvhpE?
г)ЦЕ(м£|тато1, «культурнейшие люди» - это те, у которых «страна изо-
бильна и города большие» (ГП 54,1); и все эти блага есть следы благо-
деяний эвгемеристического божества.
Философский смысл эвгемеристической теологии

Теология Эвгемера основана на отсечении космоса от социума,
природы от культуры: у первого свои боги, такие как солнце, луна, ве-
тер («силы природы»), а у второго свои, которыми и занимается Эв-
гемер27. Но жизнь космоса - вечное повторение сезонов, вращения
светил и поколений живых существ, поэтому его боги вечны, а жизнь
социума - история, т. е. однократность, поэтому его боги рождаются
и умирают. Родившись, они совершают в человеческом обществе ра-
дикальную перемену, а умерев, именно по его санкции и именно для
него становятся богами («по всеобщему согласию удостоился бес-
смертных почестей»). Перемена, совершаемая эвгемернстическим
божеством, есть переход от дикости к культуре, от диких растений
и животных - к культивируемым, от нечестия и беззакония - к закону
и благочестию, т. е., в конечном счете, от социального хаоса к соци-
альному космосу (образцом которого является утопический строй
Панхеи), так же, как природный хаос упорядочивается традиционным
богом в космогоническом процессе. Но божество - всеобще, и совер-
шаемая им перемена, чтобы быть божественной, должна быть всеоб-
щей; средством достижения этой всеобщности являются всемирные
походы, так часто и любовно описываемые эвгемернстами28, и нх
следствие - всемирная монархия.

Благодаря действию эвгемеристического божества, f]p£(xixng,
«одомашниванию» ойкумены, природа становится гармоничной час-
тью общества, божественным садом (райские пейзажи Эвгемера и

27 VI 2, 2: Пер! 0ewv toIvw SirtSg ol лаХаю! tarv avOgtivtwv tolg pzrayEVEO-
tfpoig ларабебшхаоьу cwotag' toiig ptv y&g diSknig xal SqiOdptovg elval qpaoiv,
olov f)Xidv tE xal aeX.fjvT|v xal til ftXXa fiatpa til xat’ otipavSv, itgdg St tovtoig drvt-
|iovg xal toiig &XAoug toiig tf|g S|ioCag <puo£u>g toOtoig tEteu^dtag’ ... etfgoug St
Xtyoriaiv EnvyEtoug yevtaOai Oeoiig, Siti St tiig elg avOpcwtoug EUEpyEcrtag S0a-
vdtou t£tEVX<Stag tqifjg те xal S6§T]g, olov HpaxXta Auivuoov AQurralov xal toiig
SXAovg toiig tovtoig dixotaug.

28 В «Походе Диониса и Афины» их было, вероятно, семь.
Скитобрахиона, иногда совпадающие слово в слово25), а само общест-
во после «обуздания нечестивых» - счастливым и справедливым.
Эпитет Еит)рЕрод как нельзя лучше характеризует это счастливое со-
стояние «одомашненного» мира, жизнь на Панхее - чистый, идеаль-
ный результат божественного действия.

Разделив богов на космических и социальных, Эвгемер (имя кото-
рого вообще-то следовало бы писать в кавычках) на деле вообще от-
казался от первых; уже он сам включает в число своих персонажей
(земных царей и их отпрысков) Урана, Скитобрахион - также солнце
и луну (Гнпернона и Селену), а в «Теогонии Эпименида» в эвгемерис-
тнческую систему включены вообще все традиционные боги, полу-
чившие каждый свою долю в творении - не мира, а человеческой
культуры - и утратившие все остальное. Уран становится у Эвгемера
богом неба потому, что он создал и распространил благие и истинные
знания о нем; божеством, таким образом, является уже не само небо,
а знание о небе, которым обладает социум; не объект, а знание о нем
субъекта-социума - таково божество эвгемеризма.

Обожествив культуру, Эвгемер отнюдь не проповедовал безбожия
или нечестия (как его неоднократно понимали); напротив, и «Свя-
щенная надпись», и Скитобрахион, и «Теогония Эпименида» полны
подчеркнутого благочестия по отношению к своим книжным богам.
Царящий на Панхее идеальный строй - не просто, как отмечают мно-
гие исследователи, социализм, но теократический социализм: там
правит каста жрецов, служащих звгемеровым богам. Панхея, согласно
Эвгемеру, даже является единственным местом, из которого ладан -
необходимый атрибут богопочитания - развозится по всему населен-
ному миру, хав' 6X.T)V xfjv о1хонцйут)ум, повторяя таким образом марш-
рут эвгемеристических богов.

29III68,5 -69,4; V 43,1-3.

30 V 41,4.

II. СЛОВО И ТЕКСТ
Н.С. Гринбаум

О ПРИНЦИПАХ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
А.Ф. ЛОСЕВЫМ ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИХ
ФИЛОСОФСКИХ ТЕРМИНОВ
И ЕЕ НАУЧНОЙ ЗНАЧИМОСТИ

Изучение философских трудов А. Ф. Лосева с очевидностью пока-
зывает, сколь важное значение придавал он терминологической рабо-
те над первоисточниками.

Отвечая на вопрос собеседника, правильно ли будет сводить исто-
рию философии к исторической терминологии, А. Ф. Лосев говорил:
«А я и не свожу философию к системе терминов, философия есть ми-
ровоззрение, а термины, без достаточно хорошего освоения которых
всякая философия просто непонятна, являются только выражением
отдельных моментов мировоззрения»1.

«Во первых, терминологическая обработка, - отмечает А. Ф. Лосев
в другом месте, - не только греческой философии и эстетики, но и всей
греческой литературы является в настоящее время насущной задачей
науки... При этом необходимо, конечно, отдавать себе полный отчет
в том, что никакое произведение литературы или философии отнюдь
не сводится только к изучению отдельных терминов. За терминами,
которые фигурируют в данном произведении (курсив А. Ф. Лосева),
стоит еще само произведение - то целое, в отношении которого от-
дельные термины и концепции являются только частями. А ведь
уже элементарная диалектика учит нас, что целое не сводимо к от-
дельным частям, а является новым качеством... Итак, мы изучаем

1 А. Ф. Лосев. Дерзание духа. М., 1988. С. 201 (ответы Д. В. Джохадзе).

155
терминологию античных мыслителей ради точного представления
о том, в какой форме они выражают свои мысли. Ведь не поняв фор-
мы какого-нибудь содержания, нельзя понять и самого содержания»2.
Подводя итог своей более чем полувековой работе над греческими
и латинскими текстами, А. Ф. Лосев приходит к твердому убеждению:
«Вся античная философская терминология в ее предельной завер-
шенности всегда оказывается терминологией диалектико-эстетичес-
кой в указанном смысле слова»3.

Касаясь платоновской философии, А. Ф. Лосев подчеркивает, что
«... весьма обостренный и тщательно проводимый терминологичес-
кий анализ должен быть в настоящее время обязательным слагае-
мым всякого анализа Платона, без чего все тайники платоновской
мысли останутся для нас закрытыми навсегда»4. По поводу философ-
ских взглядов Эпикура А. Ф. Лосев замечает: «...точное терминологи-
ческое исследование эпикурейских текстов дает такие неожиданные
результаты, что, остается только развести руками при мысли о мно-
жестве диссертаций по Эпикуру, не имеющих ничего общего с под-
линными эпикурейскими текстами»5.

Стремясь установить точный смысл и значение греческих фило-
софских терминов, А. Ф. Лосев пользуется разнообразными принци-
пами. Остановимся на некоторых из них.

Широко применяется им, в частности, этимологический принцип.
Установление изначального, исконного значения слова - первое усло-
вие правильного определения его сущности.

«Если мы определим, - пишет А. Ф. Лосев, - центральное значение
основного корня всех этих слов или основную группу таких значений,
то понимание и описательный перевод всех этих слов не представит
труда»6.

2А.Ф. Лосев. История античной эстетики. М, 1974. Т.3. С. 13 (далее:
ИАЭ).

3 А. Ф. Л о с е в. Дерзание духа. С. 250 (далее: ДД).

4 ИАЭ. М., 1969. Т. 2. С. 148.

3 ДД. С. 202.

6 ИАЭ. Т. 2. С. 343.
Приведем несколько примеров.

«Ведь это греческое слово “идея” (того же корня, что латинское
video или русское “видеть”) только и обозначало “то, что видно”,
все равно - глазами или умом»7. И далее «Уже самый термин “идея”
с точки зрения этимологии этого слова, означает “то, что видно”»8.
«Глагол vo&d “мыслю” или существительное vofJ?9 “ум”, “разум”, или
vdqpa “мысль”, несомненно связаны с основой gno- , указывающей
на познание... Особенно в этом отношении показателен у Гомера гла-
гол yiyvaxTXCO ... “познаю”10 11. «Имеется одно греческое слово, о кото-
ром сейчас стоит вспомнить. Это “айон”. Обычно его всегда понима-
ли как слияние двух слов “аэй” (“всегда”) и “он” (“существующее”).
И получалось “айон” - это “всегда существующее”, “вечность”... Но
вот в 1937 году появилась работа видного лингвиста Э. Бенвениста,
в которой давалась совершенно новая этимология этого слова.
Э. Бенвенист убедительно доказал, что индоевропейский корень это-
го слова “ю” или “юн” (с вариантами), который значит “молодой”
или “молодость”... В своих работах по истории терминологии я по-
святил достаточно времени изучению термина “айон”. И в конце кон-
цов должен был присоединиться к Э. Бенвенисту на почве классичес-
кой филологии»11.

К этимологическому анализу прибегал А. Ф. Лосев и в других слу-
чаях. «В греческом языке большой оригинальностью славится тер-
мин atixpQoavvT] ... Нам не остается ничего другого, как начать с его
этимологии»12. «Если начать с термина Вирбд, то ввиду полной спу-

7 А Ф. Л о с е в. Античная философия и общественно-исторические форма-
ции И Античность как тип культуры. М., 1988. С. 12.

8 Там же. С. 51.

9 Здесь и далее нами восстановлено греческое написание терминов, при-
водимых в цитируемых изданиях А. Ф. Лосева обычно в латинской трансли-
терации (прим. ред.).

10ИАЭ. Т. 2. С. 454.

11 ДД. С. 270-271.

12 ИАЭ. Т. 2. С. 357.
танности его семантики, будет целесообразно начать с его этимоло-
гии»13. «Небезынтересна этимология греческого слова “ликей”»14 15.
«Прежде всего разберемся в этимологии этого слова (0£<орСа. - Н. Г.).
Она указывает на бёа, что значит “зрелище”, и на глагол 6ро>, что зна-
чит “смотрю” или “вижу”... Следовательно, беюрСа означает такое
зрение или зрелище, в котором зрящий фактически разбирается»13.

К этимологическому принципу тесно примыкает семасиологичес-
кий. Мы относим сюда стремление А. Ф. Лосева уточнить первона-
чальный смысл терминов путем сравнения и сопоставления род-
ственных слов, в том числе и сложных.

«Относительно термина qnkric; необходимо сказать, что он мень-
ше всего означает “природу” в нашем понимании этого слова. Понять
этот термин можно только из греческого глагола сртЗсо, qweaBai “рож-
дать”, “рождаться”»16. «В сравнении с этим <рб0о£ указывает на
страх... (как и... форобцт). Интересно, что у Гомера это гнездо слов
(ср. фё^орси) означает также и “бегство”»17. «Для понятия мудрости
у Платона существуют термины: оофСа "мудрость”, оофбд “мудрый”;
оофипУк “мудрый”, “ученый”, “софист”; обфсоца “прославленная
“мудрость”...; оофС^ощп “умствую”, "измышляю”, “хитрю”; оофита-
vj6q “софистический”. Для уяснения всей этой терминологии сохраня-
ет значение работа Б. Спелля, который установил практически-техни-
ческое значение этого термина в качестве основного...»18. «Вместе
с термином выступает и целое семейство сходных терминов,
которые тоже играют у Платона отнюдь не последнюю роль...»19.
«Рассмотрим терминологию Гомера, связанную с пением, музыкой

13 Там же. С. 353.

14 А. Ф. Лосев, А. А. Тахо-Годи. Аристотель: жизнь и смысл. М., 1982.
С 114.

15 ИАЭ.Т.2. С. 458.

16 Там же. М., 1963. Т. 1. С. 345.

17 ИАЭ.Т.2. С. 509.

18 ИАЭ. Т. 2. С. 478.

19 ИАЭ. Т. 3. С. 16.
и танцами. Мы имеем у Гомера термин poAnl'i... Есть и глагол рёХлш...
Мёклощи - значит “пляшу в хоре”... М^Алеобш собственно значит
“играть”...»20. «Укажем на родственные термины - ёцрггро; “разме-
ренный”, ацетрСа “несоразмеренность”, “неразмерность”»21.

Рассматривая слово цёуево? “величина”, А. Ф. Лосев указывает на
важное значение и сложных слов, содержащих в себе корень изучае-
мого термина22. В связи с анализом термина X$QlS “радость” упоми-
наются соответственно прилагательное xaptei^ с теми же самыми
смысловыми оттенками, глагол xapt^opai, наречие xoqi^vtco^23.

«Семасиология, - подчеркивает А. Ф. Лосев, - всегда являлась
одной из самых отсталых дисциплин, особенно семасиология истори-
ческая. Реакцией против несемасиологического исследования фило-
софских и литературных произведений в современной науке является
выдвижение на первый план изучения именно истории отдельных
слов и особенно отдельных понятий и терминов»24.

Это высказывание дает нам основание перейти к следующим
двум принципам. Семантический принцип предполагает установле-
ние точных значений исследуемого термина и их разнообразия.

«Логос - это и слово, и мысль... Логос - понятие логическое, язы-
ковое и в то же время натурфилософское, обозначающее нечто мате-
риальное, связанное с воздухом, с огнем, с землей, со всеми стихиями,
которые признавались в античном мире»25. «Техне - это, во-первых,
ремесло, во-вторых, искусство, в-третьих, наука...»26. «Гипокейменон
тоже имеет свой смысл: “то, что находится под чем-нибудь”... Этот
термин получил значение либо логическое, либо грамматическое.
Грамматическое - это “подлежащее”... В логическом смысле - это

20 ИАЭ. Т. 1. С. 222.

21 ИАЭ. Т. 2. С. 383.

22 ИАЭ. Т. 2. С. 373.

23 ИАЭ. Т. 2. С. 442.

м ИАЭ. Т. 3. С. 13.

25 ДД. С. 64.

26 Там же. С. 167.
субъект суждения. Есть и юридическое значение - лицо, которое об-
ладает известными правами и обязанностями»27. «Термин “ум” пони-
мается в “Филебе” по крайней мере в трех различных смыслах»28.
«...Смысл, который Платон придает своему термину elSog, далеко ие
вегда однозначен».29

Следует вместе с тем учитывать принцип терминологичности.
Его суть в том, что многие философские термины, если не большин-
ство, возникают постепенно в «условиях терминологического станов-
ления»30. Этот процесс А. Ф. Лосев подмечает у Платона неоднократ-
но. «Однако мы еще раз напоминаем, - пишет он, - что это является
обыкновенной манерой Платона - брать бытовые термины и в ре-
зультате своей философской работы превращать их в термины фило-
софии, эстетики, логики и др. наук. Как термин “идея” значит, собст-
венно говоря, “то, что видно”, или как термин “тип” означает то,
“что выбито”, так и “демиург” значит, прежде всего “мастер”, и притом
с оттенком общественной полезности	значит “народный”,

“общественный”)»31. И в другом месте: «....для конструирования со-
ответствующих учений Платон пользуется самой обыкновенной и по-
нятной терминологией и... только в порядке весьма медленной
постепенности... Платону удается самую обиходную и самую обы-
вательскую чистоту довести до степени философско-эстетического
понятия и термина»32.

В качестве примера приводится термин т&од «конец». «Однако
анализируемый нами термин тёХо? в конце концов превращается у Пла-
тона в обозначение настоящей оценочной категории...»33. Или еще:
«Начало или принцип (арХП)- Начало, как это можно предполагать

27 Там же. С. 163.

28 ИАЭ. Т. 2. С. 259.

29 ИАЭ. Т. 3. С. 341.

30 ИАЭ. Т. 2. С. 358.

31 ИАЭ. Т. 2. С. 554.

32 ИАЭ. Т. 2. С. 310.

33 ИАЭ. Т. 2. С. 368.
заранее, трактуется у Платона, как и все вообще его эстетические
категории, сначала в самом обыкновенном, отнюдь не в терминоло-
гическом смысле»34. Однако А. Ф. Лосев обращает внимание и на упо-
требление в живой речи одних и тех же слов в обыденном и философ-
ском осмыслении. Касаясь использования Аристотелем слова «|л(рт]-
ovg» «подражание», он отмечает: «Ведь очень много слов, которые
в обыденном разговоре имеют одно значение (“душа”, “сознание”,
“представление”, “образ”, "опыт” и т. д.), а в философии - совершен-
но иное. Так и здесь мы должны доискаться подлинно философского
понимания этого термина у Аристотеля»35.

Доскональное изучение смысловой сущности термина возможно
лишь с учетом исторического принципа.

Указывая на ценность словаря Шарля Муглера, посвященного
греческим зрительным интуициям36, А. Ф. Лосев отмечает: «Очень
важно, что словарь этот построен исторически, то есть, собственно
говоря, является историей данного термина»37. Касаясь конкретных
терминов, ои уточняет: «Для понимания платоновского термина и
понятия тйкод очень важно иметь ориентацию в общем употреблении
этого слова и понятия в греческой литературе, как доплатоновской,
так и послеплатоновской»3*. И далее: «Анализ литературы дает
действительно очень много для понимания термина хбород и до Пла-
тона, и у Платона, и после Платона»39. Рассматривая платоновский
термин voOg «ум», А. Ф. Лосев замечает: «Нус и вообще имеет значе-
ние у Гомера “образ мыслей”, “нрав”, “характер” (Od. I 3, IV 267)...
Нус у Гомера понимается и как “мысль”, “настроение”, “эмоция”,
“намерение”»40.

34 ИАЭ.Т.2. С. 340.

35 ИАЭ. Т. 4. М„ 1975. С. 403.

34Ch. Mugler. Dictionnaire historique de la terminologie optique des grecs.
P., 1964.

37 ИАЭ. T. 2 C. 418.

38 Там же. C. 370.

39 Там же. C. 377.

40 Там же. С. 455.
А.Ф. Лосев прослеживает диалектический процесс становления
термина «личность» от Гомера до христианской литературы, показы-
вая, что первоначально слово «просопон» («прос» - приставка, указы-
вающая на направление к чему-то; «оп» тот же корень, что и в слове
«оптический» - то, что «видно») обозначает то, что бросается в глаза,
что видно глазами, то, что имеет вид, т. е. наружность, и никак не
обозначает «личность»41.

Характеризуя историко-терминологический метод, А. Ф. Лосев
обращает внимание на необходимость самого тщательного изучения
контекста для правильного толкования термина и на важность учета
соотношения данного термина с основной философской моделью
данного мыслителя42. Это положение подводит нас к следующему
контекстному принципу. «А вот на том, - указывает А. Ф. Лосев, - что
контекст для каждого термина есть решительно все, я буду настаи-
вать»43. И далее: «Однако никакой комментарий к античному тексту
не может претендовать на полную отчетливость, если не будет при-
влечена терминология этих текстов»44 45.

В связи с греческим философским термином 6<5£а А. Ф. Лосев за-
мечает: «Обычно переводится у нас ничего не говорящим словом
“мнение”... Мне не раз приходилось сталкиваться с необходимостью
устанавливать точное значение этого термина...; я убедился, что
43
решающим принципом в данном случае является только контекст» .
И в другом месте: «Этот терминологический анализ платоновской
эстетики очень труден, требует учета бесконечного числа текстов,
часто становится в тупик перед явным семантическим разнобоем и
почти всегда требует приведения нужных текстов Платона в исчер-
пывающем виде»46. Эта же мысль содержится в словах: «Гарантиро-
вать необходимый семантический охват данного термина, а следова-

41 ДД. С. 162.

42 Там же. С. 204-205.

43 Там же. С. 205.

44 ИАЭ. Т. 2. С. 258.

45 ДД. С. 205.

44 ИАЭ. Т. 2. С. 148.
тельно, и возникающей на нем эстетики может только одно вникание
в греческий подлинник Платона»47. Иллюстрирует ее следующее рас-
суждение А. Ф. Лосева: «У Платона мы читаем: мальчик хорош лицом,
прекрасен, но если его раздеть, то его идея будет еще лучше. Как пере-
водить такой текст? Я перевожу так. Мальчик прекрасен лицом, но его
фигура, его стан еще прекраснее. Что такое здесь идея? «Стан», «фигу-
ра» совершенно не выходят за пределы физического ощущения»48.

Одиако понятие контекстности не исчерпывается у А. Ф. Лосева
анализом философского первоисточника. «Очень важно, - указывает
он, - понимать терминологию Платона в контексте общих исследова-
ний таких терминов, как “большой” или “великий” (цёуад) у М. Бис-
сингера (1966); “друг” или “дружественный” (qpQog) у Ф. Дирльмейера
(1931) и у М. Ландфестера (1966); “молчание” или “умалчивание”
у С. Бесслиха (1966)»49.

Значительная роль в терминологическом исследовании отведена
А. Ф. Лосевым статистичеадэму принципу. «Я исследовал, - пишет он, -
термин “идея” в греческой философии систематически и даже статис-
тически. Найдя несколько десятков смысловых оттенков этого тер-
мина, я пришел к выводу, что за всеми этими вековыми спорами гре-
ческих философов об идеях кроется одно, самое простое незатейливое,
самое здравомыслящее и обывательское представление, а именно,
что вода замерзает и кипит, а идея воды не замерзает и не кипит»50 *.
Отмечая, что термин «идея» употреблен в платоновских текстах
только в 96 случаях, а термин «эйдос» в 408, А. Ф. Лосев напоминает,
что: «Статистикой этих терминов занимался в свое время Констан-
тин Риттер... Я лично еще в молодости пересмотрел всю эту статис-
тику К. Риттера целиком... Сейчас я приведу некоторые данные из
этого своего старого исследования...31 Из 27 текстов с внешне-чувст-

47 Там же. С. 363.

'“ДД. С. 165.

4’ИАЭ.Т.З. С. 311.

50 ДД С. 203.

31 А.Ф.Лосев. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1930.
Т. 1. С. 135-281.
венным е16о; 21 относится к человеческому и животному телу... Из
14 случаев с 16£а во внешне-чувственном значении И тоже относится
к телу... Однако никакого “учения об идеях” я здесь не могу найти»52.
«Слово <puoi£, - говорится в другом месте, - Платон употребляет чрез-
вычайно часто, особенно в поздних произведениях, гораздо чаще, чем
даже такие основные для платоновской философии термины, как cl&o?,
16ёа, ош(а, и чаще, чем употребляет слово фбспд Аристотель. Д. Манн-
шпергер насчитывает у Платона не менее 778 мест со словом qrtxng»53.

К рассмотренным выше традиционным принципам интерпрета-
ции философской терминологии примыкает и ряд реже встречаю-
щихся, но отнюдь не менее существенных. Один из них мировоззрен-
ческий. Его суть состоит в том, что в процессе анализа философских
терминов нельзя не считаться как с миропониманием того или иного
мыслителя, так и с уровнем античной культуры в целом. «Вы лучше ска-
жите мне, - вопрошает А. Ф. Лосев, - можно ли изучать терминоло-
гию философа без учета его философской системы, как порождающей
необходимость того или иного понимания данного термина?»54. Под-
вергая рассмотрению греческий термин ouofa, А. Ф. Лосев указывает
на два его основных значения: факт бытия и смысл бытия, и добавля-
ет: «Характеризуя свое объективное бытие, грек употребляет термин
“усия”, но плохо различает факт бытия и смысл бытия»55. Касаясь по-
нятия «абсолютный дух», он отмечает: «Но никакого абсолютного
духа античность не знала, и в ней не было даже подобного рода тер-
минологии»56. Определяя значимость судьбы в мироощущении древ-
него грека, А. Ф. Лосев писал: «Античность не может обойтись без
судьбы. Что такое Мойра? Что такое Геймармене? Что такое Тюхе?...
Тюхе, Ананка, Мойра, Адрастея, разве этого мало? Достаточно для
того, чтобы сказать, что античная культура развивается под знаком

52 ИАЭ. Т. 3. С. 320-321.

53 Там же. С. 14.

54 ДД. С. 206.

55 Там же, с. 160.

56 Там же, с. 290.
фатализма»57. И в другом месте: «В античном сознании и возникал
в качестве последнего обобщения вещественный космос с Землей по-
середине и с звездным небом как с вещественной границей этого кос-
моса»58. По поводу понятия «воспоминание», А. Ф. Лосев замечает:
«Конечно, мы теперь в эстетике не говорим о “воспоминании”, так
как наша терминология определена совсем иным, не платоновским
мировоззрением»59.

Второй принцип - понятийной неадекватности. Под ним мы по-
нимаем несоответствие между античным и более поздним значением
термина. «Как известно, - отмечает А. Ф. Лосев, - европейские тер-
мины “эстетика” или “эстетический” заимствованы из греческого, где
они ничего эстетического в себе не содержат. A'&rthjoig у Платона, как
и у всех других греческих писателей, означает только “чувственное во-
сприятие” или даже “ощущение”. К этому мы заметим еще и то, что
различие “чувственно воспринимаемого” и “эстетического” отсутст-
вует в истории философии вплоть до XVIII в.»60.

Касаясь понимания термина «идея», А. Ф. Лосев пишет: «Таким
образом, начинается «идея» с видимого, чувственного, а когда дохо-
дит до видимого в мысли, то там тоже видимость на первом плане.
Этим античное понятие идеи отличается от понятия идеи в немец-
ком идеализме, где оно представляет собой абстрактную логическую
категорию»61. И в другом месте: «Тут прежде всего мы встречаемся
с замечательным европейским термином cpavracrta. У Платона он тоже
не имеет никакого отношения к европейской “фантазии”. Это то же
самое обыкновенное “чувственное представление”»62.0 термине «тео-
рия»: «Завершением платоновской эстетики интуитивного мышления
является термин flecoQta, который тоже почти не имеет ничего общего

57 Там же. С. 158.

58 Там же. С. 288.

59 ИАЭ. Т. 5. С. 278.

60 ИАЭ. Т. 2. С. 449.

61 ДД. С. 165.

62 ИАЭ. Т. 2. С. 449-450.
с новоевропейским пониманием этого слова»63. «То же самое, - отме-
чает А. Ф. Лосев, - мы должны сказать теперь и о платоновском тер-
мине лйбо?. Он ничего общего не имеет с новоевропейскими пред-
ставлениями о каком-нибудь “пафосе”, как о восторженно творческом
состоянии духа... лйбо; по своему основному значению указывает на
разного рода пассивные состояния, впечатления или переживания»64.

Третий принцип - непереводимость терминов.

В ряде случаев философские термины ввиду непереводимости на
новоевропейские языки сохраняют в них свой греческий облик. «Гре-
ческий термин хаХохауабСа, - пишет А. Ф. Лосев, - буквально значит
“прекрасное” и “доброе”. Такой формальный перевод термина, ко-
нечно, не дает нам ничего... В античной калокагатии совершенно нет
ничего отдельно “прекрасного” и отдельно “доброго”. Это - один че-
ловеческий идеал, нерасчлененный ни на “внутреннее” или “внеш-
нее”, ни на “душу” или “тело”, ни на “прекрасное” и “доброе”»65.

О термине бб^а: «Читатель также сам убедится в дальнейшем,
что часто целесообразно говорить по-русски просто о “доксе”, а се-
мантические оттенки термина каждый раз анализировать отдельно»66.
И далее: «Иначе дело обстоит у Платона с термином и понятием
Sufrvoia, что буквально значит “рассудок”, и ftiavooOpai “рассуждаю”...
Ввиду многозначности... иной раз будем передавать его по-русски, как
дианоя»67. И еще: «Сюда относятся такие понятия и термины, как
Оицб? и ooKpQoavvT]... Оба эти греческие термины тоже непереводимы
ни на какой язык»68. Не переводится на новые языки и аристотелев-
ский термин энтелехия69: «Энтелехия, от греч. ёгтсХёхет "осуществ-
ление”, есть термин философии Аристотеля... Термин этот занимает

63 Там же. С. 458.

м Там же. С. 474.

65 Там же. С. 288-289.

66 Там же. С. 343.

67 Там же. С. 348.

68 Там же. С. 353.

69 Там же. Т. 4. С. 701.
нейтральное место у Аристотеля, но именно по этому самому он по-
лучает у последнего разнообразные определения»70.

В отдельных случаях А. Ф. Лосев предлагает свой собственный
перевод того или иного сложного философского термина. Он пишет:
«Термин |iovoEt&f£. Буквально он значит “единовидный”, но подобного
рода перевод был бы извращением мысли Платона ввиду того осо-
бенного смысла, который он придает термину “вид” или по-гречески
“эйдос”. Поэтому указанный термин лучше переводить “единый по
эйдосу”... или, пожалуй, лучше всего, “эйдетически-простой”»71.

Особое внимание привлекает перевод А. Ф. Лосевым аристоте-
левской формулы тб т£ rjv elvai, что буквально значит «то, что стало
быть», русским словом «чтойность». Поясняя свой перевод, он пи-
шет: «Основным моментом приведенного выше греческого термина
является вопросительное местоимение т£, то есть “что”. Поскольку
это “что” сопровождается в приведенном греческом термине артик-
лем среднего рода хб, ясно, что указанное вопросительное местоиме-
ние здесь у Аристотеля субстантивировано. Поэтому наш перевод
“чтойность” не только точный, но точнее его нельзя себе и предста-
вить какой-либо другой перевод»72.

В заключение отметим еще два важных принципа работы А. Ф. Ло-
сева над греческой философской терминологией. Один из них - прин-
цип осведомленности в источниковедческой и исследовательской
литературе по анализируемому вопросу.

Изучая труды А. Ф. Лосева, на каждом шагу поражаешься его дос-
кональному знанию и критическому проникновению во все, написан-
ное и опубликованное до него.

Другой принцип - исследовательской компетентности. Он требу-
ет огромной эрудиции, безупречного владения материалом, широкой
образованности и всесторонней языковой подготовки. Вспоминаются

70 Там же. С. 109-110.

71 Там же. Т. 2. С. 301.

72 Там же. Т. 4. С. 94.
слова А. Ф. Лосева о том, что «люди, не знающие древнегреческого
языка, не имеют права заниматься древнегреческой философией»73.
И другое важное высказывание: «Не может быть квалифицированно-
го знатока философии без добротного знания ее истории - знания не
описательного, но непосредственно по источникам»74.

Мы рассмотрели, таким образом, двенадцать важнейших принци-
пов интерпретации А. Ф. Лосевым древнегреческих философских тер-
минов. Остается ответить на вопрос, в чем состоит, на наш взгляд,
ее научная значимость. Во-первых, в ее комплексности. А. Ф. Лосев
сумел в своих многочисленных трудах соединить в одно целое основ-
ные принципы терминологического анализа. Во-вторых, в ее струк-
турной стройности. А. Ф. Лосеву удалось не только соединить эти
принципы, но и выстроить их в строго логическую и последователь-
ную схему. В-третьих, в ее гибкости. Принципы толкования философ-
ских терминов не только объединены и выстроены в строгую схему,
но и используются А. Ф. Лосевым в зависимости от обстоятельств,
отдельно или группами, дополняя друг друга, дифференцированно на
разных этапах исследования. В-четвертых, в ее высокой результатив-
ности. Проведенная А. Ф. Лосевым титаническая по размаху и глуби-
не терминологическая работа послужила и будет служить надежным
научный фундаментом изучения античной философии во все времена.
А построенная им впервые всеохватывающая система принципов
интерпретации древнегреческих философских терминов заслуженно,
как нам представляется, будет именоваться впредь в науке «лосев-
ской ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ СИСТЕМОЙ».

73 ДД. С. 205.

74 Там же. С. 239.
М. А. Таривердиева

ОБ ИНТЕРПРЕТИРУЮЩЕЙ ФУНКЦИИ
ЯЗЫКА
(концепция А.Ф. Лосева и опыт ее применения
в изучении латинского предложения)

Во многих работах А. Ф. Лосева последовательно проводится
идея, что формальная структура языка - это еще не весь язык; послед-
ний - это, прежде всего, смысловая сфера. Ученый отмечает настоя-
тельную необходимость всестороннего изучения функциональной
стороны языка, выделяя ряд возникающих здесь исследовательских
аспектов: вопросы стихийности возникновения и развития языка, его
коммуникативной ориентации, специфики языкового знака и, наконец,
той его функции, которую автор именует «конструктивно-техничес-
кой», - когда языковой знак, «сначала обозначив действительность
только в пассивном виде, переходит в активное наступление и начи-
нает переделывать самую действительность»1.

Размышляя над природой языка, А. Ф. Лосев заключает, что язык
есть определенного рода интерпретация бытия. В то же время «от
чистого мышления языковое мышление отличается тем, что оно яв-
ляется каждый раз не чистым мышлением в понятиях, но тем или
иным пониманием этого мыслительного процесса, тем или иным его
преломлением и конкретизацией, тем или иным его воплощением
в целях обозначения вещей и общения между людьми, или, вообще
говоря, той или иной его интерпретацией». И как итог этих рассужде-

1 А. Ф. Лосев. Аксиоматика знаковой теории языка // Вопросы грамма-
тики и лексики русского языка. М., 1973. С. 55.

169
ний - следующий вывод автора: «Языковое или словесное бытие есть
третий вид бытия, наряду с чисто логическим и чисто вещественным,
или материальным»2. Однажды возникнув из отражения действитель-
ности и из теоретического мышления, языковые знаки начинают
жить по своим собственным законам, становятся условно свободны-
ми, условно независимыми, условно самостоятельными. Стихий-
ность функционирования языковых знаков отмечается А. Ф. Лосевым
как одна из их важнейших характеристик3.

Языковой знак - это, говоря словами А. Ф. Лосева, «человеческий
знак»4. Он есть «предикация того или иного понимания обозначаемой
предметности»5. Но предицирование «не есть чисто логический про-
цесс». «Человеческое отражение действительности по преимуществу яв-
ляется творческим отражением»6. Исследователь отмечает, что языко-
вая предикация, будучи свободной интерпретацией логических катего-
рий различия и тождества, допускает разнообразное комбинирование
членов грамматического предложения; благодаря этому можно под-
черкнуть любые элементы логического суждения и выдвинуть на первый
план любые употребленные в нем категории. Эти особенности языковой
предикации послужили объектом изучения для целой области лингвис-
тических изысканий, посвященных разработке теории «актуального чле-
нения» предложения. Язык способен выражать не только понятия, но и
любые состояния человеческого сознания, аффекты, эмоции, влечения,

2 А. Ф. Л о с е в. Специфика языкового знака в связи с пониманием языка
как непосредственной действительности мысли // Изв. АН СССР. Сер. лит.
и яз. Т. 35, № 5,1976. С. 39SM03.

3 А. Ф. Л осе в. Знак, символ, миф. М., 1982. С. 74 и сл.

4 А. Ф. Лосев. Аксиоматика теории языкового знака в плане его специ-
фики // Проблемы развития и современного состояния русского языка. М.,
1979. С. 4.

5А. Ф. Лосев. Аксиоматика теории специфически языкового знака:
(Стихийность знака и ее отражение в сознании) // Проблемы общего и рус-
ского языкознания. М., 1978. С. 48.

6 А. Ф. Л о с е в. О понятии языковой валентности // А. Ф. Лосев, Языко-
вая структура. М., 1983. С. 137.
ОБ ИНТЕРПРЕТИРУЮЩЕЙ ФУНКЦИИ ЯЗЫКА
волевые стремления. Субъективные аспекты акта коммуникации при-
влекли внимание многих современных исследователей, обусловив разви-
тие нового направления в лингвистике - языковой прагматики.

Множество предикаций, составляющих язык, заимствованы из
множества «бытийно-данных контекстов действительности». Логиче-
ская сущность контекста заключается в том, что он оказывается тем
целым, часть которого представлена рассматриваемым фрагментом
речи. Поэтому только контекст дает возможность точно определить
значение языкового элемента7. Это суждение ученого подтверждается
практикой развития лингвистической науки. Осознание необходимости
изучения контекстуальных условий реализации языковых знаков стиму-
лировало в последнее время значительный рост функционально-семан-
тических и функционально-грамматических исследований.

Многообразные интерпретативные возможности языкового зна-
ка именуются А. Ф. Лосевым интерпретативно-смысловой валентно-
стью. Автор считает, что эта валентность практически бесконечна:
«Всякий языковой знак, будучи системой отношений, черпает эту сис-
тему отношений из того или иного функционирования бесконечного
источника мышления и может варьировать эту систему отношений
тоже бесконечными способами»8. При этом подчеркивается, что бес-
конечная валентность языка является понятием не количественным,
но качественным9. Всякий языковой знак есть акт человеческого мы-
шления. Но мышление есть отражение действительности, а действи-
тельность бесконечна. Следовательно и языковой знак тоже заряжен
способностью к бесконечному развитию, обладая бесконечными се-
мантическими возможностями10.

7 А. Ф. Л о с е в. О первичных типах языковой сигнификацни И Там же. С 149.

8 А. Ф. Л о с е в. О бесконечной смысловой валентности языкового знака Ц
Иэв. АН СССР. Сер. лит. и яз.. Т. 36, № 1,1977. С. 5.

9 А. Ф. Л о с е в. Знак, символ, миф. С. 132.

10 В подтверждение этого своего тезиса А. Ф. Лосев ссылается на рассуж-
дение Ю. С. Степанова о диапазоне знаковости; см.: Ю. С. Степанов.
Семиотика. М., 1971. С. 107-116.
Размышления А. Ф. Лосева о специфике языкового знака нашли
воплощение в его работах в виде серии тезисов и их развернутой
трактовки, в которых всесторонне раскрывается концепция исследо-
вателя. Ее основные положения можно сформулировать следующим
образом:

- всякий языковой знак есть акт человеческого мышления, отра-
жающий ту или иную систему смысловых отношений в мыслимом им
и независимо от него существующем предмете;

-языковой знак, занимая среднее положение между субъектив-
ным мышлением и объективной действительностью, является впол-
не оригинальным и своеобразным бытием; языковая действитель-
ность развивается свободно и независимо, имеет свои собственные
законы и есть явление историческое;

-всякий языковой знак заряжен бесконечными семантическими
возможностями, бесконечной семантической валентностью; он дол-
жен всегда рассматриваться только в языковых контекстах, которые
так же бесконечны, как и породившая их материальная действитель-
ность и как осмыслившее их человеческое мышление.

Перспективность концепции интерпретирующей функции языка
становится очевидной при ее использовании в анализе конкретного
языкового материала. Вниманию читателя предлагается наш опыт ее
применения при сопоставлении способов передачи в латинском язы-
ке временных отношений.

Как известно, временные связи между различными положениями
дел передаются в латинском языке посредством разных языковых
структур: причастных оборотов, придаточных предложений с союзом
cum, придаточных с союзами конкретной временной семантики. Ис-
ходя из объективной природы денотата, можно предположить, что
причиной существующих формальных расхождений является не отоб-
ражаемая внеязыковая сущность, а разный характер восприятия и ин-
терпретации ее говорящим. Поддержкой такому предположению слу-
жит следующее высказывание А. Ф. Лосева: «Одна и та же вещь, одна
и та же личность может быть... представлена и изображена бесконеч-
172
но разнообразными формами, смотря по тому, в каком плане прост-
ранственно-временного бытия мы ее мыслим»11. Это суждение, как
представляется, может быть применимо не только к единичным объ-
ектам, но и к ситуациям.

В грамматиках указывается, что причастные обороты (как partici-
pium conjunct urn, так и ablativus absolutus) могут выражать разные от-
тенки обстоятельственного смысла: время, причину, уступку, условие,
образ действия. Ср., напр.: Desperans victoriam, coepi suadere pacem
(Cic. Fam. 7, 3, 2) «Не имея надежды на победу, я начал призывать к
миру» и Perterritis omnibus, sibi quisque consulebat (Caes. В. C. 2, 43, 2)
«Все были напуганы, и каждый заботился о себе» (причина); Nulli, ad
aliena respicienti, sua placent (Sen. Ira 3, 31, 1) «Никому, заглядываю-
щемуся на чужое, не нравится свое» и Nihil potest evenire, nisi causa
antecedente (Cic. Fat. 15, 34) «Ничто не может случиться, если этому
не предшествует (некая) причина» (условие).

Во всех случаях обстоятельственной трактовки причастных обо-
ротов речь идет о дополнительной характеристике причастием изве-
стного лица или объекта и, тем самым, об уточнении ситуации в це-
лом, что и позволяет говорить об обстоятельственных значениях.
Учитывая формальное единообразие причастных оборотов, получаю-
щих разные обстоятельственные трактовки, можно заключить, что их
детализированная логическая интерпретация оказывается возмож-
ной благодаря употреблению этих оборотов в разных содержатель-
ных контекстах.

Обстоятельственный характер связи содержания придаточных с со-
юзом cum с содержанием главной части предложения получает экспли-
цитное выражение в союзе (в этом отличие придаточных от причастных
оборотов, обстоятельственная функция которых носит опосредованный
характер): Illo die, quo ego consul sum creatus, male gesta respublica est, peius
multo, quam cum P. Valerius consul periit (Liv. 3,19,11) «В тот день, когда
я буду избран консулом, государству будет нанесен урон гораздо боль-

11 А. Ф. Лосев. Диалектика мифа. М., 1930. С. 109.

173
ший, чем когда погиб консул Публий Валерий»; Alexander cum inter-
emisset Clitum, familiarem suum, vix a se manus abstinuit (Cic. Tusc. 4, 79)
«Когда Александр убил Книга, он едва не наложил на себя руки».

Существующие формальные различия придаточных с союзом cum
(варьирование формы предиката - глагол в индикативе при cum
temporale I в конъюнктиве при cum historicum) позволяют предполо-
жить, что их семантические расхождения строятся по принципу оппо-
зиции. Как известно, назначение индикатива - обозначение описаний
реальных событий и ситуаций, конъюнктива - указание на область
«возможных миров». Поскольку содержание придаточных с cum всегда
составляет отображение объективной действительности (это вытека-
ет из обстоятельственного значения союза), использование в прида-
точном конъюнктива не может быть связано с характеристикой ситу-
ации как предполагаемой. Следовательно, субъективный элемент
дополнительно вносится в данное описание говорящим и воплощает
отношение последнего к сообщаемому. Субъективная оценка обстоя-
тельственного отношения заключается в его интерпретации.

Указывая на присутствие в высказывании авторской интерпре-
тации, конъюнктив, однако, не передает ее конкретного характера.
Между тем лингвистическая традиция фиксирует детализированную
семантическую дифференциацию придаточных с cum. У союза cum
temporale выделяются дополнительные значения - cum iterativum:
Philosophiae studia renovabam, cum licebat, legendo (Cic. Acad. 1, 11)
«Я возобновлял с помощью чтения занятия философией, когда это
было можно»; cum inversum: lamque paulum a fuga aberant, cum Sulla...
Mauris incurrit (Sall. lug. 101,8) «И они были уже близки к бегству, ког-
да Сулла... атаковал мавров»; cum explicativum (coincidens): De te, Ca-
tilina, cum tacent, clamant (Cic. Cat. 1, 21) «О тебе, Каталина, когда
молчат, кричат». У союза cum historicum выделяют значения cum
causale: (Themistocles) cum minus esset prob at us parentibus, quod et
liberius vivebat, et rem familiarem neglegebat, a patre exheredatus est
(Nep. 2, 1, 2) «(Фемистокл), будучи неодобряем родными, поскольку
он жил, пренебрегая заботой о семейном имуществе, был отцом ли-
шен наследства»; cum concessivum: Marcelli, Scipionis, Mummii domus
cum honore et virtute florerent, signis et tabulis pictis erant vacuae (Cic.
Verr. 1,55) «В домах Марцелла, Сципиона, Муммия, славных доблес-
тью и пользующихся почетом, отсутствовали статуи и картины»; cum
adversativum: Sermonem in multam noctem produximus, cum senex nihil nisi
de Africano loqueretur (Cic. Rep. 6,10) «Беседа затянулась до глубокой
ночи, при том что старик говорил лишь о (Сципионе) Африканском».

Отсутствие специальных формальных показателей перечислен-
ных конкретных значений союза позволяет утверждать, что эти зна-
чения «вычисляются» адресатом на основании интуитивного логиче-
ского анализа соотношения содержания придаточной и главной части
высказывания; аналогичная операция, очевидно, сопровождает у го-
ворящего порождение данного высказывания.

Таким образом, и в случае с придаточными с союзом cum, как и в
причастных оборотах, интерпретативные возможности языковых зна-
ков определяются контекстуальными условиями их реализации: дета-
лизированная смысловая дифференциация (выделяемые разновидно-
сти) придаточных с cum базируется на конкретном контексте, будучи
подкреплена единых формальным показателем - наклонением глаго-
ла-сказуемого придаточного предложения.

В латинском языке выделяется группа придаточных времени, при-
соединяемых союзами priusquam, antequam, dum, quoad, donee: Ante
occupatur animus ab iracundia, quam providere ratio potuit, ne occupa-
retur (Cic. Q. Fr. 1, 1, 38) «Гнев завладевает душой раньше, чем разум
смог предусмотреть, чтобы этого не случилось»; Homines, dum docent,
discunt (Sen, Ep. 7,8) «Люди, уча, учатся»; Vulgus truddatum est, donee ira
permansit (Тас. A. 1,68) «Народ уничтожался, пока сохранялся гнев».

В предложениях с названными союзами также возможно чередо-
вание наклонений (индикатив / конъюнктив). Использование конъ-
юнктива в этих придаточных обычно объясняется в грамматиках как
способ обозначить, что содержание придаточного предложения ука-
зывает иа цель действий протагониста в главной части. Такое унифи-
дарованное объяснение, на наш взгляд, затушевывает семантические
различия используемых союзов и, кроме того, в ряде случаев оказыва-
ется неудовлетворительным (напр., когда действие, описанное в глав-
ной части, не является целенаправленным). Учитывая семантику
союзов, указывающих на различные временные ограничения, можно
заключить, что семантическая основа употребления конъюнктива в
данных придаточных аналогична той, которая обусловливает его упо-
требление в независимых предложениях: обозначение области «воз-
можных миров». Причины же такой оценки содержания придаточно-
го предложения могут быть разными. Иногда это, действительно,
«чужое» авторство в определении временного предела, а следова-
тельно, и цели действия (после союзов dum, quoad, donee «пока, до
тех пор, пока»): (Quinctius) paucos moratus dies, dum se copiae ab Cor-
cyra adsequerentur (Liv. 32, 9, 8) «(Квинкций) помедлил несколько
дней, пока не подойдет войско от Коркиры»; Centurionem Sisennam...
variis artibus aggressus est, donee Sisenna clam relicta insula... aufugerat
(Тас. H. 2, 8) «Он совершал разнообразные атаки... на центуриона
Сисенну, пока Сисенна не спасся бегством, ...тайно покинув остров».

Оценочная характеристика придаточной части высказывания мо-
жет быть обусловлена и объективным фактором: отнесенностью со-
держания придаточного к будущему по отношению к моменту реали-
зации основного действия (после союзов priusquam, antequam «преж-
де чем»): Mithridates Datamem ferro transfixit priusque quam quisquam
posset succurrere, interfecit (Nep. 14,11,5) «Митридат убил Датама, по-
разив его мечом, прежде чем кто-либо подоспел на помощь»;
Priusquam satis certa consilia essent, repens alia nuntiatur clades (Liv. 22,
8,1) «Прежде чем появились твердые решения, внезапно сообщается
о другом бедствии».

Наконец, говорящий может соотнести в едином «возможном ми-
ре» содержание обеих частей высказывания (что наблюдается при со-
единении союзом dum частей предложения, в каждой из которых гла-
гол употреблен в конъюнктиве): Oderint dum metuant (Cic. Off. 1, 28,
97) «Пусть ненавидят, лишь бы боялись».
Таким образом, функции конъюнктива в придаточных с союзами
конкретных временных значений, базирующиеся на семантике этого
наклонения («возможный мир»), варьируются в зависимости от соче-
тающегося с ним союза, а также от конкретного содержания состав-
ных частей высказывания. В этом варьировании проявляется вырази-
тельный потенциал как конъюнктива, так н союзов, присоединяющих
данные придаточные предложения.

Итак, интерпретативные возможности языковых знаков, служа-
щих для передачи временных отношений в латинском языке, вне кон-
текста таковы: общее смысловое соотнесение (причастные обороты)
- акцентирование обстоятельственной связи (придаточные с cum) -
конкретизация временных отношений (придаточные, вводимые сою-
зами с конкретными временными значениями). Путем лексико-грам-
матического варьирования в пределах рассмотренных синтаксичес-
ких структур с учетом содержательного контекста высказывания ока-
зывается возможным расширить спектр передаваемых ими значений,
создав целую гамму субъективных интерпретаций объективных вре-
менных смыслов.

Эффективность применения концепции А. Ф. Лосева к изучению
семантики высказывания позволяет говорить о высокой актуальности
идей ученого для современного языкознания при растущем интересе
исследователей к функциональным аспектам развития языковых сис-
тем, к человеческому фактору в языке, к возможностям языка как
средства коммуникации.
Н.К. Садыкова

АНАЛИЗ ТЕРМИНА В ЕГО СТАНОВЛЕНИИ
(на примере исследования А. Ф. Лосевым термина
t£xvt) в трудах по античной эстетике)

Нам уже приходилось высказываться о некоторых принципах фило-
логического анализа термина в работах А. Ф. Лосева по истории ан-
тичной эстетики в самом общем виде1. Надо добавить, что анализ
термина в эстетической области - лишь частный случай анализа тер-
мина в трудах А. Ф. Лосева. Какой бы области знания он ни касался,
вопросы терминологии он считал весьма важными и часто даже ос-
новными для исследователя. Это относится к терминологии и фило-
софской, и лингвистической, и общенаучной. Выбор нами для рассмо-
трения именно эстетической терминологии объясняется тем, что эта
область более нам близка и наиболее разработана в наследии учено-
го, особенно в последние годы.

В статье «Эстетическая терминология ранней греческой литерату-
ры»1 2 и в многотомной «Истории античной эстетики»3, над которой
Алексей Федорович работал до самого конца своей жизни, а также

1 См.: Н. КМалинаускене. Некоторые принципы филологического
анализа термина в работах А. Ф. Лосева по истории античной эстетики //
А. Ф. Лосев и культура XX века: Лосевские чтения. М., 1991. С. 165-168.

2 А. Ф. Л о с е в. Эстетическая терминология ранней греческой литерату-
ры // Учен. зап. МГПИ им. Ленина, 1954. Т. 83 (далее: ЭТ).

3 А. Ф. Лосев. История античной эстетики. М., 1963. Т. 1,1969. Т. 2; 1974.
Т. 3; 1975. Т. 4; 1979. Т. 5; 1980. Т. 6; 1988. Т. 7 (далее: ИАЭ).

178
в ряде работ, появившихся параллельно4, А. Ф. Лосев ставит вопрос
о специфике отдельных античных терминов и всей системы термино-
логии в античности и дает примеры тщательного и тонкого термино-
логического анализа. В частности, ученый пишет, что эстетическая тер-
минология «возникает из некоторых обыкновенных, принятых в то вре-
мя, распространенных выражений и слов, которые постепенно в течение
длительного времени приобрели научно-философское значение»5.

Вопросы терминологического характера постоянно вставали перед
А. Ф. Лосевым и при подготовке и редактировании текстов античных
авторов, когда наряду с проблемой унификации терминологии в раз-
личных переводах вставала проблема толкования термина в подроб-
нейших комментариях (ср. работу ученого над изданием полного
Платона на русском языке).

А.Ф. Лосев строит свою «Историю античной эстетики» на доско-
нальном изучении источников и анализе терминологии античных авто-
ров. За какую бы проблему ученый ни брался, он всегда пользовался ди-
алектическим методом. Естественно, что диалектически подходил
Алексей Федорович и к исследуемому терминологическому материалу.

Развитие наряду с утверждением всеобщей связи и взаимозависи-
мости явлений А. Ф. Лосев называл существенным принципом диа-
лектики6. В статье «О диалектике как таковой» ученый делает уточне-

4 А. Ф. Лосев. История эстетических категорий. М., 1965; А. Ф. Лосев.
Ирония античная и романтическая // Эстетика и искусство. М., 1966; A F.
Losew. Terminus «sophia» bei Platon // Meander, 1967, № 7-8; А. Ф. Лосев.
Античный эфир // IV Конференция по классической Филологии: Тез. докл.
Тбилиси, 1969; А.Ф.Лосев. Стойхейои: Древнейшая история термина И
Учен. зап. МГПИ им. Ленина, 1971, № 450; А.Ф.Лосев. Катарсис: Ист.-
семасиолог. этюд // Проблемы общего и русского языкознания. М., 1972;
А.Ф. Л о се в. О понятии художественного канона // Проблемы канона в
древнем и средневековом искусстве Азии и Африки. М., 1973 и др.

5 А. Ф. Лосев. Эстетическая терминология Платона // Из истории эсте-
тической мысли древности и средневековья. М., 1961. С. 18.

6 А. Ф. Лосев. О диалектике как таковой // А. Ф. Лосев. Дерзание духа.
М„ 1988. С. 138.
ние: «Когда говорят иной раз о диалектике как теории развития, то
допускают некоторого рода неточность, поскольку понятие “разви-
тие” указывает на рост, на увеличение и на достижение нового, в то
время как диалектика охватывает и процессы увядания, регресса и да-
же гибели. Поэтому лучше говорить не о развитии, а о становлении
вообще, ведь становление совершается и в нарастании, и в убыва-
нии»7. Изучение явлений в их развитии, становлении было одним из
важнейших принципов в исследованиях А. Ф. Лосева.

Попытаемся показать, как Алексей Федорович рассматривал в исто-
рии античной классической эстетики один из ключевых ее терминов -
тё/тт] «искусство», прекрасно понимая, что это только один пример из
тысяч других примеров анализа А. Ф. Лосевым эстетических и не толь-
ко эстетических терминов. Выбранный термин удобен для нас тем, что
мимо него не проходит почти ни один античный автор, ограничение
только эпохой классики вынуждено размером настоящей статьи.

Этот термин встречается уже у Гомера, и А. Ф. Лосев констатиру-
ет для Гомера полное тождество искусства и жизни: «Как жизнь есть
творчество, так и искусство есть творчество; и это творчество - не
идей, не форм, не чистых выразительных образов, а творчество самой
жизни, творчество вещей, тел, предметов, - наконец, просто рожде-
ние детей. Недаром самое слово, выражающее у греков понятие ис-
кусства, - тёуут], имеет тот же корень, что и xtxw - “рождаю”, так что
“искусство” - по-гречески “порождение”, или вещественное создание
вещью из самой себя таких же, но уже новых вещей»8. Далее, доказа-
но, что Гомер «не различает искусства и ремесла», «он не отличает
его и от науки, потому что «в жизни мы творим не только вещи, но и
мысли, образы, идеи», что искусство является «творчествомжизни -
в самых разнообразных формах ее проявления» и, в понимании Гоме-
ра и строгой классики, «оно не отличается от природы»9. В другом
месте для тёуут] отмечаются значения не только ремесла, но и чаро-

7 Там же. С. 115.

8 ИАЭ Т. 1. С. 228-229.

’ Там же. С. 229-231.
действа, оборотничества, хитрости, даже проделки и один раз обозна-
чение игры на музыкальном инструменте (Гимн. IV147)10 11.

У пифагорейцев термин xt/vq, «как и вообще у всех греков, обо-
значает совершенно одинаково как искусство, так и науку»11. Нерас-
членимость искусства и производства утверждается для Анаксагора:
«Древние вообще очень слабо расчленяли искусство и ремесло, а также
искусство и умственную деятельность, науку, или, как говорили греки,
“мудрость” ... Что касается Анаксагора, “искусство” и “мудрость”
трактуются здесь исключительно как практическая деятельность»12.
Для Гераклита (В 10 DK) искусство - та же природа. Среди последо-
вателей Гераклита Псевдо-Гиппократ показывает действие закона
совпадения противоположностей «на разных искусствах», понимая
под искусством, конечно, и «искусство» прорицания, и сапожное, и
плотничье, и кожевенное, и прочие подобные «искусства»13. Демо-
крит учит о естественном происхождения искусств из подражания
различным явлениям природы: «портняжное и ткацкое ремесла люди
заимствовали у пауков, построение жилищ - у ласточек, пение - у пев-
чих птиц»14. В конце I тома ИАЭ А. Ф. Лосев дает итог античного
понимания эстетической действительности в период ранней классики:
«Искусство является последним результатом творчества в рассмат-
риваемой нами эстетической иерархии: судьба - боги - космос - при-
рода - человек - искусство. Будучи последним в этой иерархии, оно
расценивается... как низшее и как наименее ценное... Поэзия, скульпту-
ра, архитектура, музыка, риторика и т. д. вовсе не расценивались в Гре-
ции только как просто искусство. В них была большая идейность, а это
уже не искусство, в них была глубокая связь с человеком, природой,
космосом, богами и судьбой. А это тоже не просто искусство. В них
была воплощена та или иная моральная деятельность человека. А это

10ЭТ, с. 130.

11 ИАЭ Т. 1. С. 303.

12 Там же. С. 326.

13 Там же. С. 391.

14 Там же. С. 479-480.
тоже не искусство. В них была натурфилософия, космология, религия
и мифология. А это тоже не искусство. Самое же искусство греки по-
нимали удивительно прозаически, так что работу плотника, столяра,
скорняка, корабельного мастера или гребца, врача или политического
деятеля - словом, любую практическую и производственную деятель-
ность... называли “искусством”. Поэтому вопрос об отношении чело-
века и искусства решался у них элементарно: человек, и прежде всего
душа, - это высшее произведение природы, а искусство - это элемен-
тарная производственная деятельность»'5. Кроме того, А. Ф. Лосев
отмечает интеллектуалистичность греческого понимания искусства,
осознание его как подражания природе в период классики.

Сходные мысли в отношении пифагорейцев, Анаксагора, Герак-
лита, Демокрита ученый развивает и далее в I томе ИАЭ, а еще более
концентрированно и четко в специальной статье15 16. Он отмечает сов-
падение искусства с другими отраслями человеческой жизни и твор-
чества, а также особый смысл - способа или манеры человеческой де-
ятельности, указывает на предписание обучаться искусству. А. Ф. Ло-
сев подводит итог текстовым наблюдениям в следующей форме:
«В доплатоновской эстетике термин “искусство” в своей существенной
и смысловой значимости был очень далек от какой-нибудь критичес-
кой разработки ..., так что эстетика данного периода представляет
собой пока еще слабо дифференцированную область, но уже бурля-
щую диалектическими возможностями, которые в расчлененной
форме могли появиться только после деятельности софистов,
Платона и Аристотеля»17.

На стадии теоретической эстетики для Платона, признававшего
«только такое прекрасное, которое является одновременно и предме-
том незаинтересованного, бескорыстного созерцания или любования,

15 Там же. С. 541-542.

16 А. Ф. Л о с е в. Древнегреческий термин techne в доплатоновский пери-
од античной эстетики // Проблемы изучения культурного наследия. М., 1985,
с. 294-297.

17 Там же. С. 297.
и также предметом вполне утилитарным, вещественным и производ-
ственным», постулируется опять-таки тождество искусства, природы
и науки18 19. Понимая искусство как подражание, но «не вечным и неиз-
менным идеям, а преходящим, изменчивым и неистинным чувствен-
ным вещам», Платон говорит о его слабости, несовершенстве, ибо
«чувственные вещи сами являются копиями идеи», а искусство, «под-
ражая чувственному миру, представляет собой копию копий, тень те-
ней»1’. Поскольку произведения искусства «были идеальны и жизнен-
но производственны одновременно, постольку он их интимно любит,
открыто защищает и считает подлинным предметом человеческого
воспитания и образования. Однако поскольку в них была и другая сто-
рона, поскольку они не были окончательным слиянием эстетического
созерцания и жизненной утилитарности, постольку он ведет себя в от-
ношении них весьма сурово, до конца их отрицает и считает опасны-
ми, ненужными, вредными и губительными не только для воспитания
и образования, но и для всей жизни. Им не место в том государстве,
которое он считает идеальным... В идеальном государстве все долж-
но служить только государству», в том числе и искусства. «Они долж-
ны быть четки, структурны, безболезненны, абсолютно истинны, аб-
солютно прекрасны и абсолютно утилитарны. В этом случае они не
только нужны, но они даже и не обходимы для мышления, для красо-
ты, для добра, для всеобщей пользы»20. И для Аристотеля А. Ф. Лосев
в первую очередь констатирует общность терминологии науки, искус-
ства и ремесла. Однако тут же указывает на необходимость учиты-
вать, что «между этими тремя понятиями у Аристотеля наблюдается
масса всякого рода промежуточных оттенков, которые иной раз даже
и трудно формулировать»21. Все же Алексей Федорович формулирует
такие дистинкции и дает в результате сводку всех эстетических тен-
денций Аристотеля и окончательную формулу искусства: «Прежде

18ИАЭ.Т.З. С. 175.

19 А. Ф. Л о с е в. История эстетических категорий. С. 207.

20 ИАЭ. Т. 3. С. 177.

21 ИАЭ. Т. 4. С. 395.
всего, искусство резко отличается у Аристотеля от ремесла потому,
что ремесло для него - слепая и безотчетная деятельность, а искусст-
во содержит в себе строгий принцип и метод своего построения. Но
этот принцип и метод построения имеется также и в науке. Однако
наука отличается от искусства тем, что она относится к чистому бы-
тию и представляет собой систему логических доказательств. А от
науки, так понимаемой, искусство отличается тем, что оно выражает
собой не чистое, но становящееся бытие, такое, которое берется
только в своей возможности, как области нейтральной в отношении
бытия или небытия. Но здесь искусство сталкивается с практическим
разумом и моралью, где тоже мы имеем дело с определенным
оформлением действительности. Однако при этом мораль устанав-
ливает принципы внутренние для поведения человека, искусство же
оформляет собою вовсе не практическую деятельность человека и не
его мораль, находясь внутри этой последней, но оформляет собою
бытие, внешнее к себе, находясь вне этого оформляемого им дейст-
вительного бытия. Этим же отличается искусство и от природы,
оформляющие принципы которой находятся тоже в ней самой. Итак,
искусство есть человеческая деятельность, имеющая принцип и метод
своего построения в человеческом субъекте, но построение это нейт-
рально как к чистой умозрительности чистого разума, так и к практи-
ческому разуму с его моральными принципами, и к природе с ее само-
стоятельными и самовозникающими объективными принципами -
эйдосами». И далее: «Искусство для него только одна из сторон абсо-
лютной действительности, которая внизу начинается природой, да-
лее продолжается художественной и практической деятельностью че-
ловека, сливаясь в единое целое в виде человеческой мудрости, а пре-
дел этой мудрости есть космический Ум, в котором все эти раздель-
ные и противопоставленные стороны действительно сливаются в од-
ной предельной и бесконечно удаленной точке»22. Здесь Алексей Фе-
дорович делает обобщения, касающиеся существенных сторон миро-
воззрения философа, выразителя идей поздней классики. Итак, при

22 Там же. С. 401-402.
анализе термина тёрт] (для периода греческой классики) А. Ф. Лосев
уже в самом начале I тома ИАЭ постулирует общий взгляд античнос-
ти на искусство как практический, утилитарный и, в конечном счете,
космический23, только пунктиром намечая путь развития данного
термина.

В последующих томах ученый отмечает все специфические харак-
теристики термина тёрт] для каждого античного автора. В ходе такого
исследования А. Ф. Лосев периодически делает обобщения (или в кон-
це тома, или в специальной статье, или уже в конце всего труда), но
проводятся они каждый раз на новом уровне.

А. Ф. Лосев показывает развитие от полного тождества искусства
и жизни у Гомера до тонких дистинкций у Аристотеля, через накопле-
ние отдельных дифференциальных качеств в доплатоновской эстети-
ке и их столкновение в противоречивой оценке Платона, ведя читате-
ля к общей, целостной картине античного представления об искусст-
ве. Своим исследованием термина тёрт, ученый как бы подтверждает
мысль, высказанную им о развитии и становлении: «Развитие имеет
место только там, где каждый момент является наступлением все но-
вого и нового. Но если в этих наступающих моментах не будет при-
сутствовать то самое, что становится новым, и нельзя будет его узна-
вать во всех этих новых моментах, то окажется неизвестным то, что
развивается, и, следовательно, рассыплется и само развитие... Таким
образом, как различие, так и тождество отдельных моментов необхо-
димы для всякого становления, без них оно делается невозможным»24.

23 ИАЭ. Т. 1.С.34.

24 А. Ф. Л о с е в. О диалектике как таковой. С. 139.
ГРЕЧ. ПУРГОЙ «БАШНЯ» И СЛАВ. *PORGU
«ПОРОГ, ПРИТОЛОКА»: К ВОЗМОЖНОСТИ
СОПОСТАВЛЕНИЯ

В ОБЛАСТИ греческой этимологии XX век оказался отмечен серией
гипотез, утверждавших наличие в словаре этого языка неких негрече-
ских индоевропейских вкраплений субстратного или адстратного
характера в один или несколько слоев. Обычным критерием при вос-
создании предполагаемых субстратов или адстратов этимологам слу-
жила демонстрируемая возможность возводить некоторые греческие
слова к индоевропейским праформам с применением правил звуко-
вого пересчета, явно отклоняющихся от норм греческой исторической
фонетики. Три гипотезы такого рода приобрели, пожалуй, наиболь-
шую известность.

1.	В 1934 г. П. Кречмер пытался показать присутствие в древнегречес-
ком старых «северных» заимствований из языков типа германских1.

2.	Вслед за ним В. Георгиев, расширив охват материала, заговорил о
субстратном «пеласгском» языке, предшествовавшем греческому на
Балканском полуострове. По Георгиеву, этот язык сочетал передви-
жение смычных, подобное германскому, сохранение и.-е. *s во всех
позициях (ср. oiydco из и.-е. *swigh-, нем. schweigen), негреческие осо-
бенности вокализма, в том числе переход слоговых у, J, гр, п в ur, ul,
um, ип, с сатемной трактовкой индоевропейских палатальных и со
старой древнеиндийского типа диссимиляцией индоевропейских при-

’P.Kretschmer. Nordische LehnwOrter im Altgriechischen // Olotta, 22,1934.

186
дыхательных по закону Грассмана, якобы предшествовавшей их пере-
движению. Поэтому, скажем, «догреч.» «дно сосуда», ср. мест-
ное название Пибуа в Македонии, из и.-е. *bhundh- «дно» (греч.
лш0р1)у, лат. fundus, др.-инд. budhna- «дно», нем. Boden) объяснялось
как результат «пеласгского» передвижения звуков в предварительно
диссимилированной форме *bundh-. Гипотезу Георгиева подхватили
А. Ваи-Виндекенс, О. Хаас и другие авторы, включая н таких, которые -
как В. Мердинген и Л. А. Гиндин - помимо георгиевского «пеласгско-
го» усматривали в греческом также и иные гетерогенные индоевропей-
ские пласты, якобы обнаруживаемые при помощи сходной техники2.

3.	В частности, вслед за А. Хойбеком, писавшим в 1960-х о раннем
лувийском инфильтрате в греческом лексиконе, Гиндин принимал со-
существование данного компонента с «пеласгским», который он одно
время приравнивал к раннефракийскому3.

Я не берусь здесь давать целокупную оценку этих гипотез, за кото-
рыми немало ярких, часто недооцененных этимологий, иногда с увле-
кательными культурно-историческими «выходами». Напомню хотя
бы предложенное Георгиевым4 объяснение «догреч.»	«желе-

зо» из *swjdhes-ro- «небесный, сияющий (металл)», ср. лат. sidus, -eris
«созвездие», лит. svidiis «сияющий», др.-в.-нем. swidan «пылать», при
аналогии в обычных для древнего Ближнего Востока обозначениях

2 V. Georgiev. Vorgriechische Sprachwissenschaft. Lief. 1-2. Sofia, 1941-
1945; В. И. Георгиев. Исследования по сравнительно-историческому язы-
кознанию. М., 1958; A. Van Windekens. Le pelasgique. Louvaine, 1952; A. Van
Windekens. Etudes pelasgiques. Louvaine, 1960; O. Haas. Die Lehre von in-
dogermanischen Substraten in Oriechenland // Linguistique balkanique, 1, 1959;
W. Merlingen. Eine altere LehnwOterschicht im Griechischen. Bd. I-1I. Wien,
1963-67; Л. А. Г и и д и и. Язык древнейшего населения юга Балканского полу-
острова. М., 1967.

}А. Heubeck. Praegraeca. Erlangen, 1961; Гиндин. Язык древнейшего
населения... ср.: Он же. К проблеме генетической принадлежности «пе-
ласгского» догреческого слоя // Вопросы языкознания, 1971, №1.

4Georgiev. Vorgriechische Sprachwissenschaft. Lief. 1. S. 100 f.
метеоритного железа как «металла неба», шум. ап.Ьаг, др.-егип. bjyn-pt.
Хотелось бы обратить внимание лишь на следующее обстоятельство.
Исходный резон всех перечисленных концепций заключался в стрем-
лении прояснить генезис слов, не этимологизируемых по обычным
для греческого историко-фонетическим нормам. Соответственно,
оправданность подобных построений резко убывает, когда субстратно-
адстратным истолкованиям подвергаются слова, допускающие вполне
достоверную собственно-греческую атрибуцию, или когда обнаружива-
ется, что возможности такой атрибуции далеко не исчерпаны. К сожале-
нию, в числе случаев «избыточного» этимологизирования оказываются
и такие, которые по сей день рассматриваются как Paradebeispiele «пе-
ласгской» теории5.

Именно так, например, дело обстоит со словом тбрРод «погре-
бальный холм». Георгиев и его последователи видели в этом слове
«пеласгский» эквивалент к греч. тйфод «погребение», арм. damban, то
же из и.-е. *dhmbh-, и даровитый «георгиевец» О. Хаас даже медити-
ровал на тему того, как наглядно на Южных Балканах перекрытие
«пеласгского» лингвистического слова греческим коррелирует со
сменой господствующего типа погребений: тип тор^од «Hiigelgrab»
в середине II тыс. до н. э. теснится типом тйфод «Schachtgrab»6. На деле
же такое семантическое различие между двумя терминами вовсе отме-
няет надобность апеллировать при объяснении тиц^од к «пеласгско-
му» фактору. Значение «холм» делает гораздо предпочтительнее
старое сближение этого слова с гнездом лат. tumulus и проч., нежели
с греч. тйфод, арм. damban, каковые родственны греч. тйфрод «ров»
и обозначают собственно «вырытое в земле углубление».

И более того. Вопреки словарям Я. Фриска и П. Шантрена, пыта-
ющимся семантически шатко объединять гицРод с фитонимом гбфт]

5 Ю. В. Откупщиков. Догреческий субстрат. Л., 1988. С. 21 сл.

6 Georgiev. Op. cit. S. 109; Георгиев. Указ. соч. С 94; На as. Op. cit.
S. 29,45.
«рогоз» и с лат. tubor «желвак, нарост»7, та же семантика побуждает
возвратиться к принимавшемуся А. Фиком, К. Бругманном и Э. Шви-
цером цельнолексемному отождествлению греч. тирРос; и др.-инд.
turjga «возвышенность; холм, гора» из *tum-gwo-s8 *.

История выпадения этой этимологии из обихода компаративис-
тов почти анекдотична и, в то же время, очень полезна для понима-
ния того, как распространяются разного рода предубеждения и «пове-
трия» в научных сообществах. Фриск твердо отвел сближение тйрро?
с turjga ссылаясь на авторитет индолога М. Майрхофера. Последний
же отказался от старой этимологии, объявив, что тйцро? Георгиевым
«удачно разъяснено как догреческое соответствие к греч. rdqpoc;»’.

Таким образом, семантически сомнительная версия Георгиева
с ее новомодным для 1950-х «пеласгским» постулатом в глазах ин-
долога перечеркнула прежнее объяснение, как говорится, с порога.
А Фриск, сразу же поверив Майрхоферу в отбрасывании индоарий-
ской параллели к тирРо? («специалисту виднее»!), однако же, как гре-
цист, не пошел и за Георгиевым, а предпочел на греческой почве сбли-
жать слова для «холма» и для «рогоза». А между тем, надо признать,
что греко-индоарийское тождество форм тбцРод = turjga безупречно
и фонетически10, и со стороны смысла, а потому нет нужды искать доб-
ра от добра и толковать хорошее греческое слово «по-пеласгски».

7Hj. Frisk. Griechisches etymologisches WOrterbuch. Bd. II. Heidelberg,
1970. S. 943 f.; P. Ch an train e. Dictionnaire etymologique de la langue grecque.
V. 1-4. P., 1968-80. P. 1144,1147.

8 A. Fick. Vergleichendes Wdrterbuch der indogermanischen Sprachen. 4-te
Aufl. Teil I. GOttingen, 1890. S. 62; K. Brugmann. Grundriss der vergleichenden
Grammatik der indogermanischen Sprachen. 2-te Aufl. Bd. I. Strassburg, 1897.
S. 590; E. Schwyzer. Griechische Grammatik. Bd. I. MOnchen, 1939. S. 496.

’Frisk. Ibid.; M. Mayrhofer. Kurzgefasstes etymologisches WOrterbuch
des Altindischen. Bd. I. Heidelberg, 1953. S. 508.

10 Делабиализация лабиовелярного после -u- как Iwo; < *luk”os лат.
lupus, или в хОхХод < *ku-k*los, не наблюдается в тицро; из-за отсутствия пря-
мого соприкосновения этих звуков, разделенных сонорным.

189
Я попробую показать, что сходным образом дело может обстоять
и с другим, на первый взгляд, еще более эффектным Paradebeispiel’eM
субстратных построений - с термином яируод «башня», часто «башня
на городской стене», также «гинекей», «часть дома (возможно, отдель-
ное здание), где жили и работали женщины»11. Надо сразу же отме-
тить: это слово курьезным образом фигурирует во всех трех упомяну-
тых выше теориях и неизменно в одном и том же качестве: как будто
бы неоспоримое, но для греческого неправильное соответствие к нем.
Burg, гот. baurgs «башня, укрепление, город». Для Кречмера это яркий
германизм в греческом; для Георгиева, Ван-Виндекенса и Хааса - об-
разчик «пеласгской» фонетики, отражающий с нулевой огласовкой
основу *bherg’h- (вариант *bheigh-) «высокий» (др.-инд. byhant- «высо-
кий», авест. barozant-, арм. baijr, хет. parkus, лув. parrais, то же); а для
Хойбека и Гиндина - явное анатолийское заимствование в греческом,
близкородственное тому же хет. parkus11 12. Самые разнородные версии
объединила точка соприкосновения, броско сформулированная Ван-
Видекенсом: «Все (tout Ie monde) согласны в том, что ябруод - слово
заимствованное... как соответствие к гот. baurgs, др.-в.-нем. burg»13.
В этом уверены впрямь многие этимологи, и даже известный своей
сверхосторожностью П. Шантрен вместо привычных для него оборо-
тов вроде «obscur» или «sans etymologic» твердо высказывается о яир-
уод как об «одном из немногочисленных терминов, которые могли
бы составить некоторое основание для пеласгской теории»14. Эпичес-
кий узус Гомера, то различающий «крепостную стену» (те1%од) и выдаю-
щиеся из нее Ttupyoi иЦл]Хо( (П. VII437), то фактически отождествляющий
лируод со стеною вокруг города (Od. VI262) или военного лагеря (П. VIII

11 Н. О. Liddell, R.A. Scott Oreek-Englisch Lexicon. Vol. II. Oxford,
1940. P. 1556.

12Kretschmer. Op. cit. S. 110f.; Georgiev. Op. cit. S. 97 f.; Г еорги ев.
Указ. соч. С. 91; Van W i n d e k e n s. Le pelasgique. P. 131;Heubeck. Op. cit.
S. 63 f.; Гиндин. Язык древнейшего населения... С. 153 сл.

13 Van Windekens. Ibid.

14 Chant га i ne. Op. cit. P. 958.
213), казалось бы, вполне работает на это отождествление лируос; с Burg.
И, однако, есть серьезные основания усомниться в этом сближении, сде-
лавшемся для массы авторов своего рода «священной коровой».

Начать с того, что из «всеобщего согласия», о котором пишет
Ван-Виндекенс, резко выпадает голос Ю. Покорного. В своем словаре
этот мэтр признает для основы *bherg’h- «высокий» в качестве обще-
индоевропейского семантического развития только смыслы «гора,
холм, берег» (авест. barszah «высота, гора», нем. Berg, слав. *bergii
«берег, откос», алб. burg «скалистая гора, хребет»), значения же «го-
род, крепость» трактует как сугубо германскую инновацию без надеж-
ных соответствий в иных языках13 * 15. Спросим себя: существуют ли сре-
ди индоевропейских языков такие, которые бы опровергали эту
оценку Покорного?

Апеллативная лексика кельтских языков знает для рефлексов и.-е.
*bhfg’h- значения «высокий» (кимр. Ьгу) и «холм» (др.-ирл. bri, вин.
пап. brig, вал. Ьгё, корн., брет. Ьге16). Правда, с XIX в. часть кельтологов,
обсуждая галльские топонимы с конечными элемента -brix и -briga,
пытается развести эти варианты, толкуя гальск. *brigs в смысле
«холм, гора» (Berg), а для *briga иногда допуская семантику «укрепле-
ния» (Burg)17. Но апеллативных подкреплений эта гипотеза не нахо-
дит, и Покорный, сам профессиональный кельтолог, имел право ею
пренебречь. Тем более, что для «крепости» в древнекельтском ареале
хорошо свидетельствуется другая лексема: галльск. -dunum, ирл. dun.

Иногда в постулировании кельт. *briga «Burg» кельтологи ссыла-
ются на ирландское легендарное сказание о герое Брегоне, каковой,
якобы основав в Испании город Бригантию, воздвиг там башню, с ко-

13 J. Pokorny. Indogermanisches etymologisches Wdrterbuch. Bd. I. Bem-

Miinchen, 1959. S. 140 f.

16 Pokorny, Ibid.; Г. Льюис, X. Педерсен. Краткая сравнительная

грамматика кельтских языков. М., 1954. С. 58, 218.

17 А. Н о 1 d е г. Alt-celtischer Sprachschatz. Bd. I. Lpz., 1896. S. 533: В. П. К a -
л ы г и н. Древнеирландская богиня Бригит в сравнительно-исторической пер-
спективе И Известия РАН. Серия литературы и языка. Т. 57, № 3, 1998. С. 55.

191
торой его сын разглядел ирландские берега18. Но имя Bregon из
кельт. *Brigant— это, собственно, эпитет, тождественный др.-инд.
brhant- «высокий», и нет оснований видеть в нем прямое отражение
термина, который бы относился к постройке, упоминаемой в легенде.
Скорее всего, галльские названия на -brix / -briga типологически сход-
ны с романскими наименованиями населенных пунктов, включающи-
ми элемент Mont- и с русскими, кончающими на -горек или -ярск
(Светло-горек, Красно-ярок и т. д.). Что же касается языков италий-
ских, то здесь поэднелат. burgus «небольшая крепость» - это явный
германизм, фиксируемый по надписям не раньше конца II в. н.э., то
есть со времени Маркоманской войны, а в литературе - с Вегеция19.

Древние языки Северных Балкан, фракийский и дакийский, из-
вестны очень плохо. Тем не менее дакийский топоним Вреуе-Мра
с обычным для этого языка элементом -6dpa, также -6£fSa или -Sava
«город» из и.-е. *dhewa «основание, сооружение» (ср. греч. 0axog
«местонахождение, обиталище» иэ *dhewakos), как и структурно ана-
логичный греко-фракийский топоним-гибрид в Эгейской Фракии
Веруё-лоХл?20 ясно указывают: в этом ареале продолжения и.-е
*bherg’h- / *bhergh- не замещают слов со значением «город, поселение»,
но изредка выступают при них определениями, видимо, с уточняющим
указанием на «высоту, возвышенность» (см. во Фракии местные назва-
ния Вёрут], ВеруоиХт] и мужские имена Веруаю?, Верую?, Bepyi?21).
Итак, можно заключить, что в индоевропейских языках Европы нем.
Burg, гот. baurgs как словарные термины для «крепостных сооруже-
ний» впрямь стоят особняком, не имея достоверных параллелей.

18 Калиги н. Там же.; ср. A. Rees, В. R е е s. Celtic Heritage. L, 1961. P. 97.

19 A. Ernout, A. Meillet. Dictionnaire etymologique de la langue latine.
4-me ed., 3-me tir. P., 1979. P. 78; Thesaurus linguae latinae. Vol. II. Lips., 1906.
Col. 225. Попытки возводить burgus к греч. irvpyog не объясняют ни фонетики
позднелатинского слова, ни хронологии его появления.

20D. Detschew. Die thrakische Sprachreste. 2-te Aufl. Wien, 1976. S. 52,85.

21 Ibid. S. 51 f.
Но такого развития не знают и засвидетельствованные текстами
индоевропейские языки Азии, в том числе и хетто-лувийские. Нет
серьезных причин допускать хеттское заимствование в арм. burgn,
род. падеж burgan «башня, пирамида», и в урарт. burgana «крепость»
(ср. также урарт. burgala предположительно «защитник, союзник»)22.
Некоторые авторы полагают в армяно-урартской форме, как и в греч.
лируо?, древневосточный культурный термин (ср. арам, burgan «баш-
ня»), возможно, кавказского происхождения, проникший из урартско-
го в армянский и чисто случайно созвучный с индоевропейской осно-
вой23. Другие усматривают в урарт. burgana вклад из некоего неизве-
стного индоевропейского источника, переэаимствованный армян-
ским, где правильный рефлекс и.-е. *bhrg’hur «высокий» звучит barjr24.

На мой взгляд, наиболее перспективно к происхождению закав-
казских форм подходят Т. В. Гамкрелидэе и Вяч. Вс. Иванов, которые,

22 Надо отметить, что перевод слова burgala как «союзник» проблемати-
чен. В урартской надписи, где это слово появляется во множественном числе
burgalali, оно следует за именами неких царьков, сокрушенных урартскими
властителями Ишпуином и Менуа во время похода на враждебную урартам
страну Этиуни, и выражает какое-то отношение побежденных к этой стране.
И. И. Мещанинов пытался толковать burgalali в смысле «владения» (И. И.
Мещанинов. Аннотированный словарь урартского (биайнского) языка.
М., 1979. С. 93 сл.). Не исключено, что термин burgala характеризовал владе-
телей городов-крепостей - в данном случае вассалов страны Этиуни - своего
рода закавказских «бургтрафов» начала I тыс. до н.э.

23 Pokorny. Op. cit. Р. 141; И. М.Дьяконов, С. А. Старостин. Хур-
рито-урартские и восточнокавказские языки И Древний Восток: этнокультур-
ные связи. М., 1988. С. 171; М. Л. Хачикян. Хурритский и урартский языки,
Ереван, 1985. С. 53 сл. По этому поводу Дьяконов и Старостин вспоминают
абхазскую форму а-баа «крепость» (из "багъа с этимологическим увулярным
звуком), цезскую бегь, ахвахскую боргъо «хлев, сарай» (в частности, как ниж-
ний этаж башен, возводившихся кавказцами) и др. Но имеют ли к данным
северо-кавказским словам какое-то отношение урарт. burgana «крепость» и
burgala «союзник» - это остается под вопросом и пребольшим.

24 Г. Б. Д ж а у к я и. Урартский и индоевропейские языки. Ереван, 1963. С. 133.
отмечая, что арм. burgn «незакономерно с точки зрения отражения
соответствующей индоевропейской праформы», предполагают про-
никновение термина и в армянский, и в урартский из какого-то индо-
европейского древнего кентумного диалекта «с закономерным отра-
жением слогового сонанта р в виде иг»25. Но тогда генезис этих слов
можно было бы объяснить совсем иначе, чем это обычно делают, и не
в армянском усмотреть урартизм, а, наоборот, в самом урарт. burgana
праармянский вклад, а в праармянском - след еще доанатолийских,
европейских контактов носителей этого диалекта с прагерманцами.
Эти контакты отразились в массе армяно-германских, в том числе
исключительных лексических (но не грамматических) изоглосс, выяв-
ленных Г. Зольтой и, по-видимому, в доанатолийский период отли-
чавших диалект праармян от диалекта их ближайших сородичей-пра-
греков26. В таком случае арм. burgn, если оно вообще индоевропейско-
го происхождения (что, как мы видим, небесспорно), могло бы быть
таким же германизмом, как и позднелат. burgus, только относящимся
к гораздо более ранней эпохе (праармянское слово с его основой на -п
могло бы на уровне прообраза отражать прагерм. *burgan, винитель-
ный падеж от “burgaz «башня»).

Пытаясь обосновать хетто-лувийское происхождение формы
гсируод, не подтверждаемое данными известных языков этой семьи,
Гиндин сопоставил это слово с рядом малоазийских топонимов в гре-
ческих передачах. Таковы названия Шруарод, — ov в Троаде и Мисии,
далее в Эгейской Фракии; памфил. Шрут), кар. Перуаоа (варианты
передачи Парусил], Варуаот)), также Bapyukia, лид. Проуааега,
ПархаХХа, исавр. Прахауа, в которых этот автор видел основу хет.
parkus и, похоже, не без основания27. Можно бы возразить, что значе—

25Т. В. Гамкрелидзе, Вяч. Вс. Иванов. Индоевропейский язык и ин-
доевропейцы. Т. II. Тбилиси, 1984. С. 745.

26 О. R. Soi t a. Die Stellung des Annenischen im Kreise der indogermanischen
Sprachen. Wien, 1960.

27 Г и и д и и. Язык древнейшего населения... С. 154 сл.; он же. Древнейшая
ономастика Восточных Балкан. София, 1981. С. 110 сл.

194
ния этих местных имен неизвестны. Однако в случае с названиями
мисийского и троянского Пергамов и памфилийской Перги культур-
ные и географические реалии позволяют достаточно уверенно наме-
тить внутреннюю форму обозначений. Надо учесть, что в Троаде на-
звание «Пергам» относилось к Илионскому холму и особенно к его
вершине (II. V 446, 460; VII 21); что в Мисии так назывался город на
горной высоте около 335 м, являвший собою, по словам В. Руге, die
naturliche Gestalt des Burgberges; что центр Памфилии Перга лежал изна-
чально на крутом взгорье, возносясь над своим окружением примерно на
50 м28; что вблизи Перги на возвышенности пребывало святилище
Артемиды Пергейской (Перуа(а), чей эпитет, вероятно, прямо про-
должает хеттское имя Высокой Богини, или Богини Высот - dParga29.
Все эти факты побуждают предполагать для разбираемых топонимов
коннотаты «высоты, горы, вершины», то есть стандартную индоевро-
пейскую семантику основы *bherg’h-/*bhergh-. С семантикой же стро-
ительной дело обстоит намного сложнее.

Мы знаем только то, что развитие смысла, близкого к нем. Burg,
происходит в греческом апеллативном применении (или переосмыс-
лении) названия «Пергам» в форме лйруацоу «акрополь, цитадель».
Сообщение словаря Суды (s.v.) jripyapov ttjv j«5Xiv laiveg Xfiycnxnv, ol St

28 W. Ruge. Perge // Pauly’s Real-Encyclopadie der classischen Altertums-
wissenschaft. Bd. XIX, 1. Stuttgart, 1937. Koi. 703; W. Zschie tzschmann. Per-
gamon // Ibid. Koi. 1241 if.; E. Meyer. Pergamon // Der kleine Pauly. Miinchen,
1972. Koi. 626.

29 Об этом божестве см.: H. 011 e n. Kontinuitat eines anatolischen Kultes //
Zeitschrift fur Assyrologie und verwandte Gebiete. Bd. 19 (53). 1959. S. 173 f., 178.
А. А. Королев. Brigit - древнейшая богиня индоевропейцев? // Язык и куль-
тура кельтов. Материалы 2-го коллоквиума. СПб, 1993. Культ Парги просле-
живается хеттологами с эпохи каппадокийских табличек 20 в. до н. э. и до вре-
мен Хеттской империи. С учетом почитания Артемиды Пергейской (она же
«Пергейская богиня», Перуакг Оебд) в римско-эллинистические века - можно
констатировать непрерывность культа, при всех его неизбежных мутациях, -
на протяжении двух тысячелетий.
ndvra ифцХД «пергамом ионийцы называют город, а некоторые -
всякую высоту» ценно сохранением первичного значения основы, соот-
ветствующего хет. parkus. Что же касается смыслового перехода от
«всякой высоты» к «(расположенным на высоте) городу, цитадели и
т. п.», остается неясным, можно ли его проецировать на некий неведо-
мый диалект-источник или такое употребление (сходное с эволюцией
греч. fixpov «мыс, вершина», «акрополь») возникло в греческом под впе-
чатлением образов малоазийских Пергамов - троянского и мисийского.

Исследователь, принимающий по отношению к лйруод субстратно-
адстратную пресуппозицию, оказывается перед тягостным выбором
между несколькими решениями, сомнительными в своей недоказуе-
мости и экзотичности. Думать ли о беспрецедентном германском
заимствовании в греческий по Кречмеру? Но как объяснять консонан-
тизм греческого слова, представляющий исключительные сложности
для возведения будь то к и.-е. *bherg’h- или к герм. *burgaz?

Конструировать ли, как тот же Кречмер, македонское посредни-
чество или эксклюзивную, если не считать «германоидного» арм.
burgn, германо-«пеласгскую» изоглоссу? Измышлять ли, отталкива-
ясь от темного в своей деривации лёруацоу, гипотетический хетто-
лувийский диалект, где -у- давало бы -иг-, а продолжение и.-е.
*bhpg’hos семантически бы развивалось по германскому типу? Или
вообще, по примеру Покорного, И. М. Дьяконова и др. отказывать
слову гпЭруод в индоевропейских истоках, апеллируя к не очень-то
определенному кавказско-ближневосточному прообразу? Все версии
получаются одна зыбче другой, нагромождая допущения на допуще-
ния и порождая недоверие к исходному субстратному постулату.

Со своей стороны я считаю, что греческий строительный термин
лоруод может и не входить в число продолжений и.-е. *bherg’h-, кото-
рые в своем подавляющем большинстве, кроме ярких германских
фактов, возможно, связанного с ними впрямую арм. burgn и сомни-
тельного лёдусщоу, чужды архитектурной сфере. Но при этом я не ис-
ключаю, что для лгёруод может быть найдено иное объяснение на
индоевропейской же почве.
Весь вопрос в том, как мы можем себе представить происхожде-
ние медиального сочетания -пр- в форме тгируо^. Часто упускается из
вида, что для греческого очень хорошо прослеживается явление пере-
хода *о в -и- между огубленным согласным и сонантом, обобщенное в
т. н. «законе Каугилла» (Cowgill’s law). Обсуждая этот недавно выве-
денный «закон», Н. Н. Казанский пишет о регулярности такого пере-
хода для *о любого происхождения и приводит такие примеры, как
лат. пох, греч, vu£ «ночь» из и.-е. *nokwt-; лат. folium, греч. «pjkXov
«лист» из и.-е. *bholyom; лат. mola, греч. цпкт] «мельница» из и.-е.
*mola; греч. dvulj «ноготь» из и.-е. ’Hjnogwh-30, ср. слав. *noguti, лит.
nagas, далее лат. unguis с другой огласовкой. Можно бы вспомнить
и греч. 6vopa, вариант owpa из и.-е. *onomn при устойчивых произво-
дных типа av-djvupo? «безымянный». Я бы сказал, что для письменной
эпохи греческого языка «закон Каугилла» уже не выглядит настоящим
фонетическим законом. Исключений из него оказывается гораздо
больше, чем фактов, его подтверждающих, причем в числе этих ис-
ключений оказываются не только все случаи с аблаутным чередова-
нием о:е (ср. такие пары, как p£v(o:povtj, лёрлш:ло|хлр, р£Алш:цоХлт],
plpqx)|xai:pop<pfj, ЛЕСршшброд, <p£p<ir<p6pog, v£pco:v6pog и др ), но и не-
которые изолированные формы (лбХьд = лтбХсд) или, по крайней
мере, выглядящие изолированными для исторической поры (pop<pfj).
Если в какое-то очень раннее время еще прежде делабиализации
лабиовелярных после -и- (что видно по формам vv^, dvu^) этот переход
и имел силу фонетического закона, то к письменной эпохе он претер-
пел массу разнообразных корректировок, обусловленных морфоноло-
гическими аналогиями, звуковыми ассимиляциями (как в слове
буоца) и т. п. Сохранившись как примета ограниченной группы весьма
древних лексем, он заслуживает название уже не «закона», а пожалуй
что «эффекта Каугилла». И именно в таком качестве он может счи-
таться засвидетельствованным безупречно.

30Н. Н. Казанский. Рецензия на книгу: A. L. Sihler. New Comparative
Grammar of Greek and Latin. N. Y., 1995 // Вопросы языкознания, 1997, № 5.
С. 146 сл.
Если с оглядкой на «эффект Каугилла» допустить для ттбдуо?
«башня» праформу *porgos, то оказывается возможным соотнести
этот термин с индоевропейскими словами, характеризующими опре-
деленные компоненты жилищ и иных построек, «гештальтно» и функ-
ционально сходные с денотатом греческого словопонятия.

Прежде всего, восстанавливаемое прагреч. *porgos может быть
сближено с лат. pergula, словом, наделенным широким кругом значе-
ний «выступ дома, пристройка», «навес», «антресоль, чердак», «трель-
яж для виноградных лоз», «астрономическая вышка» и т. д. Покорный
для этого слова выводит раннюю форму *perga с предполагаемым
празначением «стропила» (Gebalke)31. Позднее, в средневековой ла-
тыни, согласно словарю Дю Канжа, по текстам и глоссариям различа-
ются pergula «перекладина в храмах, с которой свисают светильники»
(перед алтарями), также «поперечная балка» (цЕоббрц), «верхний
этаж, потолок, кровля» (йяерфоу, dQocprj) и в среднем роде pergulum
«настил, ярус», «возвышение для ораторов, трибуна», «выступ вдоль
стены» (tabulatum, suggestus, podium), «небольшое строение, воздвига-
емое на высоте» (tuguria paiva alto posita)32. В итальянский язык pergola
переходит в значениях «навеса, шпалеры для винограда, беседки».

С лат. pergula давно этимологически роднят общеславянскую лек-
сему *porgu, отраженную в болт, праг, сербо-хорв. праг, чеш. prah,
польск. prog, русск. порог, укр. nopirv. др.33 Наиболее распространен-
ное словарное ее значение «порог» может быть существенно уточне-
но с учетом некоторых дополнительных и, видимо, архаичных фак-
тов. Так, древнерусский язык по XVII в. использует термин порог в
более широком смысле «Деревянного бруса вверху кт вяязу дверно-
го проема» и, соответственно, отличает «нижний порог» от «верхнего

31 Pokorny. Op. cit. S. 819 f.

32 С. D u Cange. Olossarium mediae et infimae latinitatis. T. VI, Niort, 1886.
P. 274.

33Pokorny. Ibid.; M. Ф а с м e p. Этимологический словарь русского язы-
ка. T. III. М., 1971. С. 329.
порога», то есть притолоки34. О древности семантики «верхнего по-
рога» явно говорят и польские фразеологизмы wysokie progi «высокие
(пышные) хоромы» и niskie progi «низкое (скромное) жилище».

К тому же гнезду, вслед за М. Фасмером и вопреки Покорному,
надо отнести такие германские (саксонские) формы, как др.-сакс,
ferkal «засов», др.-англ. forclas (множ, число) «затворы»35. Я полагаю,
что за этими словами, формально аналогичными лат. pergula и восхо-
дящими к и.-е. pergSlos / pergolos, может стоять древнее обозначение
для «входа»: и.-е. *perga или *pergos, что должно было дать в герман-
ском *ferko или *ferkaz. Не исключено, что та же основа могла отра-
зиться и в древнеевропейской топономастике (например, в лигурий-
ском названии города nEpydvnov, St. Byz.).

Попытки этимологов36 сближать славянский, латинский и гер-
манский термины со словами, обозначающими в других языках
«бревна» или «обрубленные стволы» (др.-исл. forkr «дубина», лит.
pergas «челн»), и, в конечном счете, восходящими к и.-е. *рег- «бить»,
в генетической перспективе, может быть, и небеспочвенны. Но в то же
время на таком пути явно «смазываются» важнейшие смысловые аспек-
ты словопонятий, характеризующих части строений, выдвинутые вперед
и/или вверх - «верхние» и «нижние» пороги, навесы, выступы на сте-
нах, чердаки, башенки, стропила (ср. развитие смыслов «беседка»,
«гинекей» и т. п.).

Очевидно, что с одной стороны все эти обозначения от основ
*perga / *porgos примыкают к гнезду наречного индоевропейского
*рег- «впереди, прежде», «около», «поверх» с его различными расширени-
ями. Тем не менее, нельзя не учитывать и того, что речь идет о компо-
нентах постройки, которые в свое время могли играть немаловажную

34 Словарь русского языка XI-XVII вв. Вып. 17. М., 1991. С. 119.

35 Покорный (ibid.) явно напрасно полагает в саксонских словах заимст-
вование лат. veruculum «дротик». О др.-англ. forclas см: F. Holthausen.
Altenglisches etymologisches WtJrterbuch. Heid., 1934. S. 101.

36 См. там же в словарях Покорного, Фасмера и Хольтхаузена.
роль в обороне воздвигаемых зданий, позволяя защитникам с этих
навесов, выступов и башенок контролировать охраняемые подступы
и подходы. Именно поэтому в допускаемой Покорным и Фасмером
связи слав. *porgu, лат. pergula с и.-е. *per-g- «поражать», арм. harkanem
«я бью», ср.-ирл. oirggid «он разит» можно усмотреть отнюдь не опре-
деление для балок, стропил и т. д. как обломанных древесных ство-
лов, но характеристику потенциально «боевых», оборонных, частей
здания37 38. Поправка на «эффект Каугилла» разрешает причислить к то-
му же ряду слов и греч. jwgyog из *porgos, наименование «настенной
башни», а у Гомера, как уже говорилось выше, также и вообще
преграды, опоясывающей город или лагерь, защищающей его башнями
и выступами, ср. в эпосе контексты, где тот или иной герой выступает
как jrtpyo? то есть «боевой оплот» своего воинства (например, об
Аяксе - Od. XI 556, и т. д.). Не исключено, что в данных архитектур-
ных терминах как бы синтезировалась семантика двух омонимичных
индоевропейских основ *рег-: эти образования передают надстроеч-
ность и пристроечность обозначаемых объектов, их вознесенность
над основным сооружением или комплексом сооружений либо ви-
за

двинутость относительно его вовне , но, возможно, также отражают

37 Попытка отождествлять кельтский и армянский глагол с хет. (jark-
«убивать» (Вяч. Вс. И в а н о в. Славянский, балтийский н раннебалканский
глагол. М., 1981. С. 41 сл. 217 сл.) по сути, ставит под вопрос реконструкцию
и.-е. *per-g- «поражать, бить». Но если даже не учитывать косвенных данных,
вроде др.-исл. forkr «дубина» (средство боя) из ’porgos или др.-инд. Paijanya,
имя бога грозовых туч н дождей, из Pergenios или Porgenios, то соотношение
в армянском между презеисом harkanem и аористом hari «я ударил» (о чем
см. там же у Покорного) скорее всего, объясняется как грамматикализация
сосуществования простого и расширенного детерминативом вариантов кор-
ня *рег- /*per-g-.

38 Впечатляющую параллель в развитии вторичных значений у этимоло-
гически родственных слов обнаруживает сравнение др.-рус. порог «возвыше-
ние в церкви перед царскими вратами», на которое всходили иереи, кадящие
перед иконами, (Словарь русского языка XI-XVII вв.... там же.) и средненек,
лат. pergula в значении «перекладина в храмах, с которой свисают светильни-
200
и древнюю защитную, «бойничную» функцию таких надстроек и при-
строек.

Что же касается попыток в прошлом доказывать инородный для
греческого характер словоформы лируо?, сопоставляя ее как вариант
с глоссой Гесихия фСрко?- те1х°С «стена», то последнее слово сперва
в 1941 г. Георгиев, а затем Покорный законно отсекли от предполагав-
шихся субстратно-адстратных продолжений и.-е. *bherg’h- «высокий»
и объединили его как образование чисто греческое с греч. (ррйоосо
«ограждаю» < “bhrkyo-39. Форма србрхо? из *bhorkos нам снова демон-
стрирует «эффект Каугилла», при этом, что особенно любопытно, на
примере имени, входящего в аблаутную пару с глаголом (однако ср. да-
лее лат. farcio «набиваю, стесняю» с его нерегулярным для индоевро-
пейского глагола, то есть, может быть, более древним вокализмом).

Слово же лйруод фонетически точно соответствует слав. *porgii
«порог, притолока», формально коррелируя с ним так же, как греч.
цикт) с лат. mola. Несомненно, что смысловой переход от славянского
значения к греческому для этимолога весьма облегчается наличием
лат. pergula с его комплексом означаемых: с одной стороны, «навес,
трельяж», а с другой - «чердак, вышка, выступ» и т. д. Впрочем, нель-
зя игнорировать и того, что у Гомера в некоторых случаях (например,
в II. III 149, 153, где упоминается лйруо? над Скейскими воротами)
греческое соответствие для слав. *porgu применяется к надвратной
башне, то есть к той части крепостной стены, которая могла прямо
осмысляться как род «верхнего порога» над входом в цитадель.

Итак, в греческом термине для «башни» не обязательно видеть
заимствование с Ближнего Востока, с Кавказа или из Северной Евро-
пы. Скорее всего, это исконно-греческое слово с хорошими соответстви-

ки» перед алтарями или гробницами святых (Du Cange. Loc. cit.). В обоих
случаях этими поздними дериватами и.-е. *porgos /*perga именуются выступы
или навесы, по древнерусски - «пороги нижние и верхние» на подходе к свя-
тыне, где и происходят во славу ее каждения или возжигания светильников.

39 Georgiev. Op. cit. S. 97; Рок о г ny. Op. cit. S. 110.
ями в славянской и италийской ветвях индоевропейской семьи, при воз-
можных рудиментарных отголосках также в германской ветви (в ее
саксонской подгруппе). Подобная распространенность основ *perga /
*porgos в строительном значении дает право отнести к праиндоевро-
пейскому уровню данные термины для разнообразных архитектурных
наращений к зданию, крепости и т. п. - наращений, господствующих
над стенами и дверными входами. Такое объяснение лбруод в связи
с латинской и, особенно, цельнолексемной славянской параллелями
позволяет пересмотреть всю историко-лингвистическую и историко-
культурную перспективу этого слова. Индоевропейская строительная
терминология пополняется еще одним этимоном, и греки предстают
носителями праязыкового реликта, а не заимствователями термина,
отмеченного инокультурной метой. А многообразные свидетельства
близкого греко-армянского праязыкового родства делают особенно
наглядной корреляцию арм. harkanem из *prg-nHe-mi «поражаю,
бью» и греч. лируод из *porgos «сооружение бастионно-бойничного
назначения»40.

40 В первом, тезисном варианте данной работы специально отмечалось,
что топонимы Пёруацо?, -ov и Пёрут), относятся к регионам, освоенным груп-
пами греков либо под конец микенского времени (Памфилия), либо еше
на рубеже Ш-П тыс. до н.э. (Эгейская Фракия, северо-запад Анатолии). По-
этому я не исключал, что в этих названиях могла сохраниться прагреческая
основа 'perga «стропила, башня», выпавшая из апеллативиого словаря (см.:
В. Л. Ц ымбу рек и й. Пбруод: догреческое или греческое слово?//Индоев-
ропейское языкознание и классическая филология. Материалы чтений посвя-
щенных памяти И. М.Тронского. СПб., 1998, С. 98 сл.). Сейчас я думаю, что
убедительно восстанавливаемая для Шруацод, -ov и Пёрут) «горно-высотная»
семантика делает такую гипотезу излишней, самое большее, можно бы пред-
положить, что при закреплении в греческом заимствования ntpyapov в пре-
обладающем значении «цитадели» могла сыграть свою роль конвергенция
с консонантио близким греч. яйруо?. Впрочем, надо отметить, что ngpyapov
относится скорее к ландшафтным целостностям, где человеческие обитали-
ща связываются с природными высотами, чем к собственно рукотворным
постройкам, как лбруод.
ДОПОЛНЕНИЕ.

Burg — Berg или Burg - bergen?

Семантическая изолированность герм. *burgaz среди известных
индоевропейских рефлексов *bherg’h- (если не считать греко-анато-
лийского «хеттизма» лёруаца) позволяет в поисках объяснения этого
обстоятельства поднять вопрос: не следует ли это слово в принципе
выделить из данного гнезда, связав его с иным гнездом, включаю-
щим гот. bairgan «беречь, хранить», нем. bergen, слав. *bergti, лит.
birginti то же? К этой последней основе возводятся такие обозначения
для хранилищ, укрытий, в том числе и сооружений, построек, как от-
ражение слав. *borgn, в ст.-чеш. brah «стог», возможно еще «яма»,
н.-луж. brog «скирда, стог», «куча, гумно», ст.-польск. barg «стог»,
польск. brog «помещение для сена, хлеба, корма скоту, состоящее из
четырех столбов и съемной крыши», «стог сена или копна хлеба, при-
крытые сверху», также «лютеранская или кальвинистская молельня»,
укр. 6opir «крыша на четырех столбах, под которую складывают сено
или разный хлеб»; кроме того, следы более редкого слав, ‘blrgu в ст.-
чеш. brh «casa», «пещера, дом», brzec «хижина», чеш. brh «куча, копна,
стог», «множество».

Сюда же относят и нем. диал. die Barge «каменный хлев», рето-
ром. bargia < рето-иллир. barga «крытая соломенная хижина», а кро-
ме того, на противолежащем конце индоевропейского мира такой
иранский раритет, как кушан. 0аруо «сооружение, храм, святыня»41.
Не стоит ли в том же ряду и герм. *burgaz, наименование для ограж-
денного и укрепленного обиталища людей, формально идентичное
слав. * blrgu «дом, хижина, пещера и т. д.», но со специфическим смы-
словым развитием «город-крепость»?

Прослеживаемый в таком случае ряд смыслов для именных обра-
зований, восходящих к ‘bhergh- «хранить», оказывается идеально изо-

41 Этимологический словарь славянских языков (=ЭССЯ) под ред.
О.Н.Трубачева. Т. 1. М„ 1974. С. 190; Т. 2. М., 1975. С. 202; Т.З. М., 1976.
С. 167.
морфен известному этимологическому гнезду *gherdh-, включающе-
му не только слав. *gordu «изгородь, город», «сад», «конюшня, хлев»
и т. п., лит. gardinys «хлев», гот. gards «дом», др.-инд gfhas то же, тох.
В kerciye «дворец», но н авест. goroSo «пещера», а также греч.
(Hesychius) xopOCXai - cnkrcQotpoi, aiopot «скопления, нагромождения»,
xopOCkag xal xdpOiv - тоид ошроЬ? xal ttjv ovaTpotpqv «нагромождение
и скопление» (< "ghordh-, ‘ghordhila)42.

Здесь значения «город» и «дворец» представляют частные смыс-
лы в семантическом поле «защиты», «оберегания», «скопления», что
можно бы допустить, как видим, и для герм. *burgaz.

Между прочим, в литературе высказывались догадки насчет воз-
можной связи *bherg’h- «высота», «гора» и *bhergho «берегу», «хра-
ню»43. Неясно, не противоречит ли этому соотношение в иранской
группе между основами авест. barazah- «гора, высота», barazant «высо-
кий» и кушан, flagyo «сооружение, храм» с палатальным расширителем
в первом случае и велярным во втором? Но, как бы то ни было, даже
если верна гипотеза, связующая эти основы (в таком случае прихо-
дится выводить на индоевропейский уровень варьирование расшири-
телей *bher-gh-: bher-g’h- вместо того, что предполагать депалатали-
зацию в славянском, албанском и фрако-дакийском), все равно допу-
стимо думать о связи Burg с Berg не по прямой линии («крепость-
высота», «крепость на горе»), а через посредство bergen («город как
защита, прибежище, людское скопление»).

Тем самым обособленность герм. *burgaz в индоевропейских языках
объяснилась бы тем, что здесь значение «город» вовсе не отпочковыва-
ется от значения «высоты» (как, может быть, имеем в случае с л£руа-
ра, если для последнего смысл ябкхд сосуществовал с ndvta th injnjkd),
но стоит в ряду со множеством «невысотных» дериватов в смысло-
вом поле «оберегания»: с «хижиной», «стогом», даже с «ямой, пеще-
рой», а заодно с «массой, обилием».

42ЭССЯ. Т.7. М., 1980. С. 37 слл.; Фасмер. Указ. соч. Т. 1. М., 1964.
С. 443; Pokorny. Op. cit. S. 444.

43 Р о к о г п у. Op. cit. S. 141 (со ссылкой на П. Кречмера).
Очень интересно положение в албанском, где словари отмечают
словоформу (или даже две омонимичные словоформы) burg в расхо-
дящихся смыслах 1) «тюрьма», «погреб, подвал», откуда «тьма,
мрак», и 2) «скалистая гора, утес, горный хребет»44 45.

Как оценить эту картину? Были попытки расценить burg в значе-
45
ниях первого рода как германское заимствование , но с этим не
очень-то хорошо согласуется отсутствие у албанского burg выражен-
ных «башенных» значений и преобладание семантики «ямы, погре-
ба», лишь вторично «тюрьмы», что могло бы делать правдоподоб-
ным сближение с славянским *borgu в подобном же употреблении
(ст.-чеш. brah) и далее возведение к *bhergh- «удерживать, хранить».
Но если допускать для burg «погреб» в албанском исконный характер,
окажется чрезвычайно трудно сближать его впрямую с burg «гора».
Важно, что при отсутствии в этом языке лексем с «башенной» семан-
тикой от той же основы, мы не находим позиции нейтрализации для
двух семантических полей: «погреб» и «гора». А если учесть тождест-
венность огласовки, отсутствие какого-либо намека на формальную
«дифференциацию» смыслов с ощущаемым родством, то естественно
допустить, что это родство и не ощущалось уже на праалбанском
уровне, а просто в этом языке с точки зрения его носителей имело
место омонимическое совпадение рефлексов ’bhrghos «хранилище» и
*bhfghos «высота».

Модель «высота» > «гора», «город», «укрепление» оказывается
еще более раритетной, чем думал Покорный; не исключено, что
такой модели не знали даже и прагерманцы. Самое важное во всем
этом то, что для индоевропейского состояния, похоже, не получается

44 Fjalor i gjuh£s sfi sotme shqipe. Tirane, 1980, f. 199. Благодарю Ирину
Александровну Калужскую, без которой я не смог бы разобраться с ал-
банским материалом.

45 V. О г е 1, Albanian Etymological Dictionary. Leiden, 1998. P. 42, там же ли-
тература вопроса.
восстановить термин, который имел бы значение «акрополь», «Burg-
berg». Это момент существенный для оценки как ландшафта индоевро-
пейской прародины, так и присущего ей типа укрепленных поселений.

Я позволил бы себе здесь добавить, что в последних книгах Л. А.
Гиндина46 на реконструируемой им карте расселения праиндоевро-
пейских племен в Северном Причерноморье конца IV-начала III тыс.
до н.э прагрекам с праармянами отводится часть Приазовья с ниж-
ним течением Дона. Совместить эту - в общем, неплохо аргументи-
руемую -реконструкцию с обилием армяно-германских изоглосс можно
в том случае, если локализовать праармян в северной части очерченного
пространства, а прагерманцев до их ухода в Европу - примерно на сред-
нем Дону с его возвышенным правобережьем. Таков историко-
географический контекст, в котором можно предполагать возникнове-
ние прагерм. *burgaz «городище-крепость как прибежище, защита» и его
последующее заимствование обретавшимися к югу праармянами в
аккузативной форме *burgan «башня». Между тем, для племен, знающих
строительные термины от основы *perg / *porg, подобная контактная
близость в эпоху диалектного дробления праязыка не просматривается,
что заставляет трактовать эти термины в ином ключе - как сохранение
или, точнее, параллельное развитие древнего общего наследия.

“Л. А. Гиндин. Население гомеровской Трои. М., 1993. С. 206; L. G i п -
d i n. Troja, Thrakien und die Volker Altkleinasiens. Innsbruck, 1999. S. 314.
О. М. Савельева

TIMQPEIN / TIMQPEI20AI:
«ЗАЩИЩАТЬ» ИЛИ «МСТИТЬ»?

В лексикологии и лексической семантике особый интерес, даже,
можно сказать, исследовательское любопытство вызывают случаи со-
единения в одном и том же слове значений, логически весьма далеких
друг от друга, а иногда даже кажущихся противоречащими друг другу.
Такой пример мы находим в семантике глагола xipopElv / -EtoOai и
слов его деривационного ряда. По данным словарных статей, его кон-
текстуальные значения распределяются по двум направлениям:
1) Tiptopelv (Dat. лица; Асе. rei) - «защищать, помогать кому-либо
в чем-либо»; 2) TipugelcjOai (чаще - мед., Dat. лица/Асе. лица; Асе. rei;
Gen. criminis - «мстить кому-либо за что-либо чем-либо».

Подобные факты сосуществования «расходящихся» значений, в дан-
ном случае положительного «защищать, помогать» и отрицательного
«мстить, наказывать», как и случаи многовариантной полисемии1,
принято рассматривать в контексте так называемой проблемы «тож-
дества слова» (А. И. Смириицкнй, К вопросу о слове (проблема
«тождества слова»). Труды Института языкознания, М., 1954, т. IV).

1 Из прочих случаев полисемии, в изобилии представленной в греческой
лексике, можно привести, например, тцхйш - «ценить, оказывать честь», у ко-
торого регистрируется около 15 контекстных инвариантов; Оирб; - «дух, ум»
- более 10 и проч, и проч. Словарные данные приводятся по: Н. G. Liddel-
к. A. S со tt. Greek-English Lexicon. Oxford, 1996.

207
При таком подходе основным является вопрос: что перед нами -
омонимы или одно полисемичное слово. Если «защищать / мстить» -
это факт полисемии, то как в рамках одной лексемы «уживаются»
столь разноплановые значения? Чем поддерживается семантическая
цельность слова (лексемы)? Для тцмщз&о таким инвариантом, и фор-
мирующим семантику, и поддерживающим ее как единое целое, явля-
ется исходный, мотивирующий инвариант, т. е. тот признак, который,
по общепринятому определению, и должен быть «положен в основу
номинации», т. е. «внутренняя форма слова». Композит тфазрёш
структурно и семантически соотносится с тщг] - «цена, плата, честь,
возмездие»2 и ftgwpai - «добывать, добиваться, получать»3. Итоговая
же семантика передает, таким образом, «отплатить, добиться отпла-
ты кому-либо за что-либо чем-либо» и, будучи весьма широкой, так
сказать, амбивалентной, реализуется с дальнейшим выбором ее на-
правленности: «отплачивать» как «защищать» или «мстить».

Рассмотрим несколько конкретных примеров При проведении идеи
защиты и помощи чрезвычайно интересно отметить семантический ком-
понент «отплаты с целью помочь тому, кто пострадал, обижен» и т. п.

Так, у Геродота говорится о положении пеласгов в Аттике и де-
тей от женщин-пеласгидок: е1 тилтосгб тц atrrarv im' fcxelvwv -rfvcov
iPofjfleov те ndvreg те бтцмЬрЕОу аХЦХоьос (6. 138) - «если кого-то из
них (= детей пеласгидок) обижали, то все бросались на помощь (букв,
и помогали) остальным». Так же у Геродота при обращении к критянам
(7.169): они, глупый народ (vfpuoi), не поняли, что все несчастья насланы
на них за то, что они помогали Менелаю (xii Mev&eid тциорфата), т. е.
помогали пострадавшему Менелаю отомстить (отплатить).

У Фукидида в речи коринфян (1.124) содержится призыв помочь
потидейцам (Eoyovro tfjg xipcopCa^ noiEloOai), так как они дорийцы, и,
что важно для прослеживаемой здесь семантической линии, их город
осаждают ионяне. Обратим внимание, что t?]v Tipcoplav (rf^ тсршрСад)

2 •poivCt > noivd / noivfj; tto - tCvo); пцй /

3 По более старой этимологии, здесь предлагается 6рйо>, что весьма
ощущается в пщЗйор / -agdopo? -	как «наблюдающий, охраняющий свою

честь».	208
jtoiElaOat rm с положительной семантикой «помогать» по своей лек-
сико-синтаксической организации стоит в том же ряду, что и «отрица-
тельные» обороты тецсорСа?	- «отомстить», ср.: tipaiptav

Sovvai - «предоставить право мести», что близко avriSovvai t£veiv);
XapPdveiv тёц; a^Ca? тцшрСад - «быть наказанным по заслугам»4.

Из приведенных текстов и выделенных лексико-грамматических
конструкций явствует, что семантика «защитить, помочь» определя-
ется не глагольной лексемой как таковой (или ее вариантами), а на-
личием в высказывании лексических указателей, которые играют
роль своего рода семантических детерминативов всей ситуации в це-
лом (детей пеласгидок обижали; критяне помогали обиженному Мене-
лаю; потидейцы, терпящие осаду, нуждаются в поддержке и т. п.).

Однако конкретный выбор семантики, например, семантики за-
щиты, может происходить и при отсутствии прямых лексических сиг-
налов, но диктоваться только содержанием. Так, у Эсхила в трагедии
«Агамемнон» вестник, приветствуя родной Аргос и взывая к богам
о помощи, называет в их ряду Зевса, Аполлона и «своего заступника
Гермеса» - tirv 6|ibv Tipdopov’Eppfjv (514). Здесь семантика защиты
и помощи логически (боги здесь не мстители) вытекает из сюжета
трагедии и развития ее действия. Однако в той же трагедии Кассанд-
ра, рассказывая в монологе о своих унижениях и страданиях ее семьи,
уверяет хор, что месть состоится:	...	... npdopo? |

pTjtpoxxdvov фСтица, | noivdxcop латрб? (1280-1281) «придет ... мсти-
тель за нас, дитя-матереубийца, каратель за отца». Тот факт, что речь
произносится именно Кассандрой, содержащийся здесь намек на
смерть Агамемнона (он еще не убит) и ожидание мести - вот факторы,

4 Субстантив xi|xwp(a, как это и свойственно неконкретной лексике (ср.,
например, 6(хт)), валентен глаголам широкого круга действий и многоаспек-
тной семантики («делать», «получать», «случаться», «давать» и проч.), а общий
смысловой результат конкретизируется не столько глагольно-именными со-
четаниями, сколько фразой в целом. Сами же эти сочетания, типа т. noielaOai
по сути не являются устойчивыми, как может быть понято из словарных
примеров их употребления в авторских текстах.
определяющие роль Ореста как отплатчика-мстителя. Эгисф же в эк-
соде этой трагедии, осознавая все случившееся, адекватно ситуации
произносит «боги-мстители» (тцхбороь) (1578). Обратим внимание,
что в подобных пассажах, наряду с объективными фактами языка
приобретают значимость и так называемые «речевые» показатели:
явные и скрытые смыслы высказывания, чувства и цели говорящего
(жалобы, иносказание как прорицание в устах Кассандры и весьма ту-
манное разъяснение); оценка ситуации из уст субъекта речи (Эгисф).
Иначе говоря, если прибегнуть к терминам прагматики, здесь важны
«иллокутивные показатели». Соположение древних текстов с катего-
риями прагматики проводится крайне редко, но здесь аргументом
этой процедуры может служить обращение к чисто речевой ситуации
в драме (субъект речи; его адресат; их общение и т. п.). К этому до-
бавляется: «реальность» мифологического сюжета, позиция героев, -
все это вместе и извлекает из семантики upwpElv, прйшр лексический
вариант «мщения».

Чтобы отметить еще раз, насколько важно для истолкования
высказываний с нашими словами (а подчас и для перевода) знание
внеязыковых моментов, приведем фрагмент из «Электры» Софокла.
В прологе к трагедии Талфибий, обращаясь к Оресту, говорит ему
«ты будешь мстителем за убийство отца» - латр! тцхйор tpdvou (14).
Разумеется, понять фразу можно только так, исходя и из фабулы, и из
предикативной падежной конструкции Tipdcop + Dat. лица (= «мсти-
тель за кого-либо»), характерной для поэтического языка. Однако
«грамматика мщения» с Dat. лица как предикатива («мстить за кого»)
в раннепоэтическом узусе позже приходит к предпочтительному Асе.
лица («за кого / кому»), и в случае равноправного употребления
npopelv nvt /tiva («за кого / кому») только знание внеязыкового фона
поможет исключить «мститель отцу за убийство», что становится
допустимым грамматически, но исключено по содержанию.

Традиционно отмечается, что идея мести, наказания проводится
Т1цюр£ш преимущественно в формах медиального залога (или пассива
в медиальном значении). Бели npxnpto означает «отплатить как
210
заступиться, помочь», то в случае среднего залога Tipxnpoijpai «указы-
вает процесс, который развивается в субъекте»3 и, следовательно, обо-
значает «лично отплатить за себя, за свою личную обиду, за близких
людей, т. е. отомстить / лично участвовать в совершении мщения,
наказания» и т. п.

Семантика мщения в четвертом эписодии из «Алкесты» Еврипи-
да отличается повышенной экспрессией, ей присущ сильно акцентиру-
емый компонент «мести за близких людей». После смерти Алкесты
Ферет не допускает мысли, что ее брат не отомстит мужу - «жено-
убийце», и восклицание Ферета давно является ярким примером свя-
зи залогового значения тцшрЕТобщ и лексического варианта
«мстить»: eL pf] a afieXqn); alpa тцшр^аЕтас (733) - «если он не ото-
мстит тебе за сестру» (буквально: «не отомстит <сам, лично> тебе
(за) кровь сестры»). Аналогичные регулярные употребления медля
отмечаются в языке аттической прозы. Так, например, в «Истории»
Ксенофонта, в эпизоде со Сфодрием* 6 сказано: ои% блюд nptopfjcraivTO,
dWx xal trtaiv^oEiav t6v Ztpofiptav (5.4.34) «они (спартанцы) не толь-
ко ие наказали Сфодрия, но даже похвалили».

Но в ораторской прозе, в речи Лисия «Против Агората» (398 г.),
содержится призыв к мести, выраженный активной формой: ti|moqeIv
wtfep сплоО tdv Aydparov (bg tpdvea 6vra (13.42) - «пусть он (сын) ото-
мстит Агорату за убийство отца» (букв, «отомстить за него <отца>
Агорату как убийце» - Асе. лица + Асе. predicativum).

Предикативная структура глагола в прозаическом языке и, в част-
ности, у ораторов становится стабильно прямопереходной («мстить
кому-либо» -I- Асе. лица, реже - Dat.), а обвинение чаще выражается
предложной конструкцией (ил£р, ctvtf). Весьма выразительный и на-
глядный фон движения от экспрессивно-лаконичного синтаксиса у Эс-
хила латр! tipdop <p6vov - «мститель за убийство отца» (букв, «мстить
<за> убийство (Асе.), совершенное против отца» (Dat. incom.)) до

3 Э. Бенвеиист. Общая лингвистика. М., Прогресс, 1974. С. 188.

6 Сфодрий - гармост спартанского происхождения, события с ним пред-
ставлены неясно и считаются трудными для толкования.

211
приведенной из Лисия, можно сказать, модернизированной грамма-
тической схемы, дает конкретную возможность убедиться в правоте
слов А. А. Потебни, который видел развитие языка в смене поэтичес-
кого мышления прозаическим.

Даже из небольшого числа приведенных примеров можно судить,
что и в нормативном литературном языке прозы, и в поэтическом
языке драмы лексический инвариант «мстить, наказывать» реализу-
ется как для форм медия глагола тсцшрвЮбас (Ксенофонт, Еврипид),
так и для форм его активного залога (Лисий, Еврипид).

В целях полноты и симметрии наблюдений присоединим еще
один фрагмент из Еврипида, из трагедии «Орест». Это реплика Ме-
нелая в диалоге с Орестом: ПаХар^боид ofe пцшре! cpdvov (433) - «он
<Эак> мстит тебе за убийство Паламеда». Отметим, что организа-
ции этой фразы присущи признаки, уже практически регулярные для
высказываний с тщшрёш. Это наличие слова «убийство» как лексичес-
ки выраженного «сигнала» семантики мщения; эта семантика, в свою
очередь, проводится глаголом в активе через прямопереходиую кон-
струкцию двух винительных (ofe cpdvov); упоминание Паламеда, брата
Эака, добавляет аргументацию и адресацию мщения.

Слова Менелая, входящие в драматический диалог, одновремен-
но воспринимаются как реплика, сказанная в достаточно простой, да-
же разговорной манере. По своей синтактике (в частности, глагол +
Асе. / Асе. = «мстить кому / за что») они до некоторой степени при-
ближаются к характеристикам повествовательного, прозаического
стиля. Возможно, в этом тоже есть признак движения «от поэтичес-
кого мышления к прозаическому». Ведь «Орест» (408 г.) принадлежит
к последним сочинениям Еврипида и, одновременно, к своему пери-
оду в истории греческого литературного языка, а Лисий дает пример
употребления в прозе этого же периода.

Заметим еще раз, что семантика «отмщения, наказания» может
быть передана даже у одного и того же автора посредством глагола
как в медии, так и в активе. Ясно, что прямого соответствия между
залоговым значением медия и семантикой «мщения» не наблюдается
(хотя это и указывается в словарных описаниях глагола тьршд&о). Од-
нако нет сомнения в том, что из семантических вариантов глагола
«защищать / мстить» именно последний ассоциируется с языковой
формой среднего залога. Такая семантическая «предрасположен-
ность», возможно, коренится в рефлексивном значении медия, когда
по точному наблюдению А. В. Десницкой, «действие субъекта соот-
носится с изменениями его внутреннего состояния». Тогда пцоздойцас
соответственно означает «я внутренне настроен отплатить кому-либо
за что-либо чем-либо за себя или лично за кого-то другого». Исходя из
этого, приходится сделать следующую психологическую констатацию:
семантика негативного направления («мщение, наказание») отражает-
ся в языковом сознании как более близко воспринимаемое субъектом
действие (иногда даже и в отношении самого себя)7.

Интересное подтверждение особой субъективности при восприя-
тии понятий «месть, наказание» можно извлечь из рассуждений Арис-
тотеля о мотивах поступков. Во-первых, «дела мести (тй пцсодцпхй)
совершаются под влиянием раздражения (Siti &up6v) и гнева (6ux dg-
yi)v)». Но, кроме указания на столь сильные отрицательные эмоции как
стимул к совершению мести, есть более важное для нас различие меж-
ду наказанием (хбХаоц) и возмездием (тцшд(а) по их, так сказать, пси-
хологическому результату: т) pfev xdXaot? тоО jtdoxovrog fcvexa torCv, f] 8fe
тцшдСа тоО noioOvrog, tva dnonXrjgcaBfj (Rhet. 1 10,1369 b 11-14) - «нака-
зание существует для того, кто его несет (терпит), а возмездие (отпла-
та) - для того, кто его совершает, чтобы он (сам) был удовлетворен».

Проведенные Аристотелем смысловые дистинкции слов хбХаслд /
TipcogCa не только достигают цели, поставленной им самим, и более
глубокого понимания действий человека и его душевных движений,
но и показывает их различие как «терминов мщения», дифференциру-
ет семантику этих слов, проясняет природу номинации различных
«аспектов мщения» (например, почему для «возмездие» выбрано
Tipa>g(a) и даже судьбу слова в ходе исторического отбора греческого

7 В этом смысле известное tavrdv тцшроО|ХЕУо; отражает именно внут-
ренний настрой героя по отношению к самому себе.

213
лексикона. Негативная сторона семантики продёш как «отплатить-
отомстить» не только получила в языке, так сказать, более прочувст-
вованное, субъективное восприятие, но и исторически оказалась бо-
лее способной к выживанию. В современном греческом употреблении
закрепилась именно эта специализация исследуемой лексемы как «на-
казывать, взыскивать, мстить».

В целом же семантика слов ряда tipcopfiai может служить еще од-
ной выразительной иллюстрацией, подтверждающей тезис о высокой
степени сохранности «внутренней формы слова» в греческом языке".
Изначальная структурно-семантическая мотивация стабильно при-
сутствует в лексических инвариантах «отплачивать как защищать» /
«отплачивать как мстить».

Однако для лексем этого ряда (в силу значительной широты, да-
же размытости их амбивалентной семантики) в конкретных высказы-
ваниях требуются своего рода детерминативы: они могут быть либо
представлены лексически, либо логически подсказаны внеязыковыми
фактами, содержанием, иногда и с привлечением «иллокутивных
моментов». Только при этих условиях слова этого ряда и высказыва-
ния с ними получают семантическое разрешение как выбор между
«защищать» или «мстить».

"Ср. ослабленное восприятие «внутренней формы» в словах русского
языка: «коло» / «колесо», «кольцо», «около»; «коса» / «чесать»; «город» /
«жердь»; «ревнитель» / «соревнование» и проч.
С.Т. Армина

ЯЗЫК «ИСТОРИИ» ФУКИДИДА
КАК СИНТАКСИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
(состояние вопроса и перспективы изучения)

Вторая половина V в. до н. э. в истории древнегреческой литерату-
ры ознаменована новым этапом в развитии историко-философской
прозы, в языке представителей которой (Ксенофонта, Исократа, Фу-
кидида, Демосфена и Платона) видны огромные отличия от эллинис-
тического единства в словообразовании и синтаксисе1. Потому в фи-
лологической науке XX столетия, в фукидидоведении намечаются не
только направления в области констатации и перечня особенностей
языка историка, что большей частью было выявлено прежде античной
филологической оценкой, но и ставится проблема взаимоотношения
синтаксиса «Истории» и образа мыслей автора, как видно из высказы-
вания Джилдерслива: «he who does not know the syntax of Thucydides
does not know the mind of Thucydides»1 2.

Ценность античных свидетельств, сохранившихся в трудах элли-
нистических риторов, Дионисия Галикарнасского и Деметрия, о язы-
ке и стиле Фукидида, заключается в живом, непосредственном вос-
приятии ими, образованными носителями греческого языка и знато-
ками оригинального текста «Истории», а также в имевшейся у них

1 Pauly’s Real-Encyclopadie der classischen Altertumwissenschaft. Stuttgart,
1971. Suppl. XII, 1259.

2 B. L. Gildersleeve. Brief mention // American Jour, of Phil., 28 (1907),
109. P. 356.
возможности сравнить это произведение с другими, не дошедшими
до нас сочинениями авторов, писавших о пелопоннесской войне.

Дионисий Галикарнасский упоминает, например, имена таких
писателей, как Гелланик Лесбосский, Дамаст Сигейский, Ксеномед
Хиосский, Ксанф-лидиец (Dion. Halic. Псд! 6ouxv6l6ou, гл. 5). Далее
(гл. 51) Дионисий сравнивает стиль Фукидида с манерой известней-
ших аттических писателей: лоХХФу yevoptvwv A0Vjvi]oi хатй tbv ПеХо-
reowqoiaxdv redXepov qt)t6q<i)V те xal tpiXoadtpcov ou&el? avrcbv x£xQtlTai
Tairtf) rf| бьаХёхтш, o09’ ol negl Av&oxC6r|V xal Avrupwvra xal Avotav
(tfjTOpEi; oU0’ ol reepl Kgatav xal Avtia0£vr| xal EevcKpdrvra Scuxganxot
«среди живших в Афинах около времени Пелопоннесской войны
ораторов и философов не было никого, кто пользовался таким спо-
собом изложения (sc. как Фукидид): ни риторы, окружавшие Андо-
кида, Антифонта и Лисия, ни сократики, окружавшие Крития, Анти-
сфена и Ксенофонта».

Начитанность в сочинениях не дошедших до нас упомянутых ав-
торов позволяла эллинистическому ученому почувствовать лингвос-
тилистические отличия от них прозы Фукидида в выборе и располо-
жении слов. Такие отличительные особенности, по мнению Дионисия
и Деметрия, составляют сочетание эмоциональной силы (tb na0tyux<5v)
и интеллектуального напряжения (Пер! vf|g XexTixfjg ArjuoaOtvovg &ei-
v6rr]TO5, гл. 2: avorp^ai xal owrelvai xbv vovv), часто сопровождаемое
беглостью и спешкой в обозначении (тЬ xc&v ar)paaia>v, «О Фуки-
диде», гл. 25-26), использование архаичных, малоупотребительных
слов (там же, гл. 24), вольное обращение с заменами лиц, предметов
одушевленных и неодушевленных, чисел, родов и наклонений (там
же, гл. 21-26), обилие парентез (ларЕрлтаюец; лоХХа1, «Второе письмо
к Аммею», гл. 25) и антитез, стремление выразить как можно больше
мыслей в одной фразе (тЬ...Л£Ц>аа0а1 &i' iXa/tonov dvopdxcov л Хе toxa
CTqpalveiv ngdypaxa xal лоХХЬ cruvxi0tvai vofjpara eL; tv..., £)<p’ <bv aaa-
cpfi? ylyvExai id Ppayv, «О Фукидиде», гл. 24-26.), результатом чего ока-
зывается ее смысловая перегруженность.
Выявленное в тексте «Истории» Дионисием непостоянство отно-
сительно подробного освещения событий, проявляющееся особенно
в речах, диалогах и риторических пассажах (там же, гл.13), при совре-
менном подходе явно указывает на авторскую избирательность в со-
отнесении фактического материала и объяснения мотивации поступ-
ков действующих лиц в ходе изображения того или иного историчес-
кого момента. На основании того, что, как говорит ритор, одни речи
у Фукидида написаны прозрачным языком: №£ei те XEX<5opr|X£v аитои?
хабар^ xal аасре! xal аютбщр xal тйд dXXag арст&д ^xovap <<он украсил
их (речи) чистым, ясным и сжатым способом выражения, при том,
что они имеют и прочие достоинства» («О Фукидиде», гл. 36), а дру-
гие отмечены присутствием «непонятных» мест (&oa<ptfc т] Хй^с?), при-
чина появления которых состоит, по мнению Дионисия, в несовпаде-
нии цели высказывания историка и его художественной энергии
(6trvapi$), когда последняя опережает первую («О Фукидиде», гл. 26),
можно предположить, что, во-первых, Фукидид не придерживается
строгого риторического требования излагать свои мысли ясно и до-
ступно, и, во-вторых, не отказываясь от сложности построения своих
речей, показывает таким образом стремление к поиску такого спо-
соба самовыражения, который максимально приблизил бы форму
речи к самому ходу мысли. Именно в этих фрагментах текста появ-
ляется возможность «погрузиться в запечатлевшийся в конкретных
текстах живой процесс мышления»3.

Замечания Дионисия о наличии в «Истории» «непонятных» фраг-
ментов и рассуждения Деметрия4 о различной степени связанности
колонов и периодов друг с другом в «закругленной» речи (хатЕО-
трацц£ут] fc(jpT]vela) и в «разорванной» (бщрзщйут] feppr]VECa) близки
современным теориям об объективном и субъективном порядке
слов, о спонтанных процессах разговорного синтаксиса.

3 С. С. Аверинцев. Классическая греческая философия как явление ис-
торико-литературного ряда // Новое в современной классической филологии.
М., 1979. С. 44.

4 См. IIeqI ёрцт)УеСад XII, где дается оценка стиля историков.
Речи, которыми изобилует «История» Фукидида, требуют гораздо
больших усилий для их понимания, нежели повествование, и, независи-
мо от степени их аутентичности, содержат, по мнению Вернера Йегера
и Финли5, основные историософские идеи автора, поскольку их отличает
более общий и философский характер, чем если бы они звучали в устах
«среднего» оратора6.

Как бы ни решался вопрос о взаимоотношении подлинности приво-
димых в «Истории» речей с их вольной авторской интерпретацией, бес-
спорным принимается тезис о том, что задачей Фукидида является объ-
яснение связи между поступками людей и их настроением посредством
речей7. Более того, Йегер8 * 10 11, а вслед за ним и Ролингс’ выдвигают тезис
о релевантности речей к определенной авторской систематизации и по-
пытке с их помощью выйти на интеллектуальную и универсальную
сторону событий, что, по-вцдимому, соотносится с интересом Фуки-
дида к последовательности событий, в отличие от Геродота, внима-
ние которого приковано к единичным фактам1".

В то же время, неравномерное распределение речей по всему
произведению дало повод многим исследователям рассматривать
«Историю» как продукт далеко не единого и цельного взгляда ее ав-
тора11. Так, например, Хэммонд считает, что начало изменений исто-
рических идей писателя приходится на описание событий Сицилий-

5 W. J а е g е г. Thucydides: Political Philosopher // Paideia: the Ideals of Greek Cul-
ture. N. Y., 1945. Vol. I. P. 391; J. H. F i n 1 e y, Jr. Thucydides, Camb., 1942. Pp. 289,293.

6 G. F. A b b о t. Thucydides. A study in historical reality. N. Y., 1970. P. 190.

7 W. S c h m i d, O. S t a h 1 i n. Geschichte der griechischen Literatur. T. I. Bd. 5.
Munchen, 1946. S. 144: «soli der Historiker die Zusammenhange zwischen Denkens
und Tun dutch Vermittelung der Reden klarmachen».

" Ibid. S. 391.

*H. R. Rawlings. The Structure of Thucydides’ History. Princeton, 1981.
P. 294.

10 A. Deffner. Die Rede bei Herodot und ihre Weiterbildung bei Thuky-
dides. Munchen, 1933. S. 10.

11 K. J. Dover. Thucydides. Oxford, 1973. P. 13; W. Schmid, O. Stahlin.
Op. cit. S. 166 и др.
ской войны, когда основная цель самого написания «Истории» - дать
уроки политики (the instruction of future generations in... lessons of po-
licy) - начинает ослабевать, поскольку учит теперь не разум, а судьба
(Fortune... controlled the outcome of events)12 13. Уэстлэйк, исследовавший
трактовку ведущих личностей в ходе войны, пришел к заключению,
что перелом во взглядах автора связан с фигурами Брасида и Демос-
фена (IV книга), так как именно в их портретизировании ученый ус-
матривает изменение авторского отношения к причинности”. Гранди
и Пирсон, затрагивая категорию имплицитного в произведении, го-
ворят о наличии и изменении скрытых моральных суждений Фукидида
именно в речах14 *. В целом, однако, как утверждает Стратановский,
проблема представления картины развития и изменения взглядов
историка и определения «ранних» и «поздних» слоев его произведения
продолжает оставаться нерешенной”.

Филологическая наука XIX-XX вв. ставит вопрос о взаимоотно-
шении речей и историко-художественного метода Фукидида, конста-
тируя зависимость способа их представления автором от различных
целей и методов16, и, наконец, Кеннеди считает правомерным изу-
чать речи как самостоятельные единства17. Уэст, полагая, что каждая

12N. О. L. Hammond. The particular and the universal in the speeches in
Thucydides // The Speeches in Thucydides. A collection of original studies with a
bibliography / Ed. by Philip A. Stadter. Chapel Hill, 1973. P. 58.

13 H. D. Westlake. Individuals in Thucydides. Cambridge, 1968. P. 308.

14 О. B. Grundy. Thucydides and the History of his age. L., 1911. P. 8;
L. Pearson. Popular Ethics in the World of Thucydides//Classical Philology. Vol.
LII, № 4. Chicago, 1957. P. 24.

”Г. А. Стратановский. Фукидид и его «История» И Фукидид. Исто-
рия. 1981. С. 418-419.

16 J. В. В и г у. The ancient Greek Historians. N. Y., 1908. P. 99.

17 G. Ke n ne d y. Introduction // The Speeches in Thucydides. A collection ... I
Edit, by Philip A. Stadter. Chapel Hill, 1973. P. XII: «The actual speeches and their
contexts have to be examined in themselves, in relation to other speeches, and in
terms of the remarks in the preface».
речь возникает при значительности общения в определенной ситуа-
ции для самого писателя, предлагает обращать внимание на исполь-
зование слов и аргументов, влияющих на ход событий18.

Помимо таких известных функций, как их тесное вхождение в ситу-
ацию, избавление с их помощью автора от прямых обсуждений и про-
ведение глубоких связей между мыслями и действиями героев путем
раскрытия человеческих замыслов, Коган, в результате исследования
дебатов и одинарных речей, делает вывод, что первые знаменуют со-
бой решающие переломные моменты хода войны, а вторые идут в ка-
честве драматического фона к предыдущим19.

Среди наблюдений над синтаксисом (речью) Фукидида можно
выделить работы синхронического (т. е. в пределах «Истории») и ди-
ахронического направления. В числе первых - исследование Румпеля
о склонности историка к частому употреблению дательного падежа
в пассивных конструкциях20, проведенные Лильебладом две линии
синтаксического уподобления: внешнего (аттракция падежей, напри-
мер, то!$ dyaOol? olg ^opev f)66pe0a - «мы наслаждаемся теми блага-
ми, которые имеем») и внутреннего (например, употребление глаго-
ла cixpEXelv с дательным падежом вместо аккузатива, подобно синони-
мичным XuaiTeXelv, otipqp^Qeiv)21.

Роуз указывает, что Фукидид четко придерживается видовых ню-
ансов в представлении протекания действия, сравнив число случаев
употребления имперфекта и его описательных эквивалентов (лЕцхйцае,
&nxeiQ<& + инфинитив соответствующего глагола), которых оказалось

18 W. С. W е s t III. The Speeches in Thucydides: A Description and Listing //
The Speeches in Thucydides. A collection... / Edit by Philip A. Stadter. Chapel Hill,
1973. P. 4.

19 M. С о g a n. The Human Thing. The Speeches and Principles of Thucydides’
History. Chicago, 1981. P. 125-128

28 J. R u m p e 1. De dativo Thucydideo. Kdnigsberg, 1857. P. 8:... si dicitur II49,
3 Tf) 6Ci|rn IjwexdpEVOi - «мучимые жаждой».

21 J. Lil jeb I ad. De assimilatione syntactics apud Thucydidem quaestiones.
Upsaliae, 1900.
не много: «small number of occurrences of the periphrases... is an indication
of the importance of the imperfect as a means of conveying these notions»22.

Синхронического характера также работа Шталя, посвященная
изучению инфинитива в сочетании с частицей &v. Исходя из грамма-
тического правила о том, что аористный и презентный инфинитив
с данной частицей не могут выражать идею будущего времени в зави-
симости от глаголов мысли, а именно такое употребление этих форм
обнаруживается в тексте «Истории», исследователь оценивает это яв-
ление как вольность писателя, никак не связанную с разговорным
синтаксисом греческого языка, приводя при этом бездоказательное
обоснование, что историк ни разу не прибег к использованию такой
известной разговорной формы, как блок; &v cum conjunctive, которая
редко, но все-таки встречается даже у трагиков23.

В академическом руководстве по древнегреческой литературе
Шмида-Штэлина приводятся все выявленные иа тот момент синтак-
сические особенности текста «Истории» и указываются следующие,
являющиеся элементами разговорного языка, поскольку после Фуки-
дида они всплывают только в койне: а) финально-консекутивное упо-
требление генитива субстантивированного инфинитива24; б) частое
употребление praesens historicum; в) предпочтение простым глаголам
описательных эквивалентов, состоящих из вспомогательных форм
(elvm, y(yv£<j0ai, noiEtaflai, XapfJdvEiv) и именного объекта, например,
в 133,1: YEVtjoETai fjplv... xcAf| 1) tjwrvxfa («будет для вас благим совпа-

22 J. L. Rose. The Durative and Aoristic Tenses in Thucydides. Baltimore,
1942. P. 11-12.

23 I. M. Stahl. Quaestiones grammaticae ad Thucydidetn pertinentes. Lipsiae,
1886. P. 25.

24 W. Schmid, O. Stfihlin. Op. cit. S. 183: «Die Zahl der in der aelteren
Literatur seltenen substantivierten Infinitive steigt bei den attischen Tragjkem,
erreicht zunaechst bei Thukydides einen Hoehpunkt» («число редкого (употреб-
ления) субстантивированного инфинитива повышается у аттических траги-
ков и достигает своего апогея прежде всего у Фукидида»,) например, I 34, 1
Ал1 тф dpoloi rot? XeutopfvoLg elvai gjngpnovrai («высылаются для того, чтобы
быть наравне с остающимися»)
дение»), В указанном фундаментальном труде немецких энциклопе-
дистов перечисляются такие излюбленные историком речевые пост-
роения, как: 1) стремление к абстрактному и сжатому изложению;
2) предпочтение именного выражения как признак устаревающего
языка; 3) стяженные причастные обороты вместо условных и относи-
тельных придаточных предложений, например, в I 33, 4 twv pfev
SiddvKOV vpwv St Sdjaptvwv tfjv Jjuppaxlav («при условии, что одни
предлагают, а вы принимаете союзный договор»); 4) частое исполь-
зование субстантивированного среднего рода прилагательных, при-
частий и инфинитивов; 5) произвольность в постановке артиклей;
6) употребление дательного падежа в пассивной конструкции вместо
общепринятого илд + генитив; 7) образование предикатов из множе-
ственного числа среднего рода прилагательных, особенно отглаголь-
ных (a&uvorta rjv (II, 72, 2), [Зоикешёа fjv); 8) склонность к хиазмам (IV
62, 2); 9) грамматическая несогласованность в роде, числе и падеже;
10) инконкиннитас, представленная гипербатоном и анаколуфом
(IV 87, 3); 11) composita с avxC, типа dvtava>itvm («взаимно ожидать»),
ст1|Яцт)ся4; («подражание противнику»), dvroixtCt/o («жаловаться в от-
вет»); 12) высокая частотность парентезы (засвидетельствовано 300
случаев, из них в речах - 37). Излюбленный Геродотом тмесис не так
частотен у Фукидида.

Относительно синонимичных перифраз Шмид-Штэлин и Роми-
льи сходятся во мнении, что они для историка не являются игрой, но
стремлением к точности, и ни одно слово в его произведении не ска-
зано наобум (il semble qu’ aucun mot n’y soit au hasard)25.

Отношение Фукидида к риторике немецкие энциклопедисты от-
казываются рассматривать в качестве «кухонного ремесла», столь же
гибельного, как и для Платона в «Горгии», а если следы горгианского
стиля и хорошо заметны в «Истории», они, однако, по мнению ученых,
не имеют никакого отношения к духу ее автора26.

25 W. S с h m i d, О. S t a h 1 i n. Op. cit. S. 9; J. de R о m i 11 y. Histoire et raison
chez Thucydides. Paris, 1956. P. 299.

26 W. Schmid, O. Stahlin.Op.cit. S. 192.
К наблюдениям диахронического направления относятся мнения
Деннистона, Финли, Эббота, Росса, Стратановского и Доувэра. Ден-
нистон, видя общую тенденцию в прозаических произведениях эпохи,
в которую жил Фукидид, строить периоды средней длины с коротки-
ми составляющими, отмечает иа этом фоне умение историка соче-
тать общепринятые нормы с длинными высказываниями27. В то же
время, тот же исследователь считает, что Фукидид - единственный из
современников, кто постоянно, а не в отдельных случаях стремится к
краткости изложения28. Приняв к сведению утверждение Деннистона
о тяготении языковой нормы классического периода к длине периода,
состоящего в среднем от двух до четырех колонов29, следует обра-
щать внимание на коммуникативную функцию периодов из одного
или более, чем из четырех входящих в них колонов. Финли и Рос еди-
ны в характеристике стиля автора «Истории» как антитетичного, ког-
да внутри одного противопоставления помещается другое, но послед-
ний при этом думает, что в случаях хаотичного нагромождения син-
тагм в сложных высказываниях Фукидид не имеет ничего общего с со-
фистами30. Что касается риторической формы высказываний типа
антитезы, исоколона и гомойотелевтона, то их наличие не может сви-
детельствовать об отсутствии в данных высказываниях суждений ав-
тора, и Иммэрвар абсолютно прав, призывая не разделять риторику
речей как наносное и фактическое, поскольку немыслимо отделять
вкус человека к чему-либо от него самого31.

27 J. D. D е n n i s t о n. Greek Prose Style. Oxford, 1952. P. 15.

28 Ibid. P. 79: «Thucydides... the only Greek writer of the great period of prose
who aimed at all constantly at brevity».

29 Ibid. P. 79.

30 J. H. Finley Jr. Four stages of Greek Thought. London, 1966. Pp. 7, 71;
J. G. A. Ros. Die Metabole (Variatio) als Stilprinzip des Thucydides. Amsterdam,
1968. S. 5.

31 H. R. I m m e rwa h r. Pathology of Power and the Speeches in Thucydides //
The Speeches in Thucydides. A collection of original studies with bibliography / Ed.
by Philip A. Stadter. 1973. P. 31.
В том же диахроническом русле Эббот говорит, что в лице Геро-
дота, Фукидида и Демосфена мы сталкиваемся с переходом от коор-
динации предложений к их субординации, получившей свое кульмина-
ционное завершение у последнего автора, что свидетельствует об ин-
теллектуально-художественном росте Греции32.

Стратановский и Доувэр утверждают, что среди компонентов
стиля историка немалое место занимает влияние поэзии с присущей
ей манерой выражаться насыщенно, эллиптично, с ее стремлением к
«натяжению» ресурсов синтаксиса, что проявляется, например, в ис-
пользовании среднего рода прилагательных с артиклем в качестве аб-
страктного имени, в дофукидидовской прозе это явление не зафикси-
ровано - «...was realised by Thucydides on a scale for which earlier litera-
ture offers no precedents»33. Поэтические признаки стиля историка усма-
триваются в соединении существительных с отрицанием (VII34,6:
tfjv tojv KopivOfoiv oux&i inavaycirpiv - «не из-за отплытия коринфян»).

Приведенное описание, отразившее только основные положения,
а не всю полноту состояния фукидидовского вопроса, показывает,
что, во-первых, внимание исследователей до сих пор было приковано
к «линейному» (грамматическому) синтаксису, в то время как семан-
тическое построение речи, так называемый «вертикальный» синтак-
сис, морфологически немаркированный, не рассматривался ни в од-
ной научной монографии, хотя заявка на то, что необходимость изу-
чения текста речей с точки зрения семантики синтаксиса назрела,
прозвучала в работе Кирквуда в 1952 году. Проведя лексико-семанти-
ческий анализ слов г) altta, f] npdcpaoig и th atuov, ученый пришел к вы-
воду, что «сведение научной сути взгляда Фукидида на историю к лек-
сическому содержаний) причинности является недостаточным»34.

Интерес предполагаемого исследования к прямым речам, в отли-
чие от косвенных, тесно и неотрывно входящих в ход повествования,

32 О. F. Abbot. Op. cit. Р. 207.

33 Г. А. Стратановский. Op. cit- С. 436.

34 О. М. Kirkwood. Thucydides’ Words for «Cause» // Amer. Jour, of Phil.
Vol. LXXIII. Baltimore, 1952. P. 61.
связан с имеющим в них место драматическим авторским перевопло-
щением, где Фукидид выступает одновременно в роли актера и ре-
жиссера; косвенные речи по причине своей драматической иевыде-
ленности нас интересовать не будут.

Выявлено, что в нескольких разных прямых речах могут звучать
сходные по содержанию темы, например, характеристика пелопонес-
сцев, афинян, сицилийцев, а также союзников этих трех ведущих воен-
ных сил, тема союзнической политики, отношение к войне и миру, об-
щие рассуждения о человеческой природе, о роли личности в ходе
войны, о государственных интересах, ряд частных рассуждений о фло-
те или о стратегии ведения боя; почти во всех речах дается ее оценка
говорящим. Данные темы можно рассматривать как содержательные
категории, в силу своей повторяемости значимые для самого автора.

Из различных направлений в области изучения «вертикального»
смысла текста (аллюзии, теория о фреймах и порождении речи, поня-
тие внутреннего лексикона и т. п.) в данном случае наиболее реле-
вантной к изучению «поверхностного», т. е. обозримого построения
речи, а следовательно, поддающегося аналитическому рассмотре-
нию, оказывается исходная позиция коммуникативного синтаксиса,
утверждающего, что построение говорящим своей речи включает не
только его личные намерения, но и зависит в равной мере от фактора
адресата, соблюдения разной меры дистантности при обращении к не-
му, а также от ситуации, в которой происходит общение.

Такой ирагмалингвистический подход оказывается перспективным
не только в изучении авторской интерпретации психологии говоря-
щего, слушающего и других внеязыковых параметров, но и позволяет
предложить в дополнение к ценным существующим классификациям
речей, предложенным Ф. Блассом и О. Лушнатом, новую, проведен-
ную по коммуникативному принципу. Автор фундаментального тру-
да по аттическому красноречию «Die attishe Beredsamkeit» все речи
делит по жанровым характеристикам на совещательные, судебные,
эпитафию, диалоги и военно-стратегические35. Лушнат, классифика-
ция которого приводится в энциклопедии Паули-Виссова, выделяет
две основные группы речей: а) речи, обращенные к одному человеку;
б) к нескольким лицам.

В предлагаемой нами классификации целесообразным, с комму-
никативной точки зрения, представляется разграничить все речи по
адресативному принципу на два основных класса: А) диалоги, или
взаимно направленные речи и Б) однонаправленные, с «немым» ад-
ресатом. К первому классу относятся: 1) I 53, 2 и I 53, 4 - переговоры
коринфян и афинян пред битвой первых с керкирянами; 2) II 71, 2-4;
II 73,1; II 74,1 и II 72,1; II 72, 3; II 74, 3 - переговоры Архидама с жи-
телями Платеи, уговаривающего их как афинских союзников принять
сторону лакедемонян; 3) V 85-113 - диалог афинян и мелийцев с тре-
бованием первых о добровольной сдаче последних, здесь просматри-
вается ситуационная параллель с указанными выше переговорами
Архидама и платейцев; 4) IV 40,2 - диалог среди толпы лакедемонян
после их поражения у Пилоса. Речи, входящие в класс А, характеризу-
ет «активный» адресат, в отличие от входящих в класс Б речей с «пас-
сивным», или «немым» адресатом. Второй класс представляют три
большие группы: 1) речи, обращенные к афинянам и их союзникам;
2) к пелопоннессцам и их союзникам; 3) к сицилийцам.

Объем данной статьи не позволяет подробно и полностью рас-
крыть классификацию речей по ситуативному и субъектному призна-
кам названных групп класса Б, однако уже сам выбор в качестве адре-
сата трех важнейших военных сил свидетельствует о коммуникативной
выделенности основных трех сил, психологию и интересы которых
историк пытается представить в глазах предполагаемого слушающе-
го/читателя с помощью обращенных к указанным историческим
субъектам речей. Таким образом, коммуникативную структуру всех
речей представляют присутствие автора (согласно теории В. В. Вино-
градова), непосредственный адресат, представляемый автором образ

35F.BIass. Die attische Beredsamkeit. Abth. 1: Von Gorgias bis zu Lysias.
Leipzig, 1887. S. 231.
субъекта речи, оценка ситуации и образ предполагаемого читателя,
некоего третейского судьи. Типов повтора одной и той же темы во
всех речах, с коммуникативной точки зрения, не может быть более
восьми: 1) один и тот же говорящий, один и тот же слушающий, раз-
ные ситуации; 2) разные адресаты, разные говорящие, одна и та же си-
туация; 3) один и тот же адресат, разные субъекты речи, одна и та же
ситуация; 4) разные слушающие, говорящие и ситуации; 5) один и тот
же говорящий и адресат, и одинаковая ситуация; 6) разные адресаты
и ситуации, но один и тот же говорящий; 7) один и тот же слушающий,
но разные субъекты речи и ситуации; 8) разные адресаты, но одни и те
же говорящие и ситуации.

После выделения синсемантичных сверхфразовых единств по всем
речам дальнейшим рабочим моментом должно стать теоретическое
обоснование выбора синтаксических аспектов и их соотношения, зна-
чимых для установления в тексте семантических и дискурсных регу-
ляторов такого, а не иного его построения. Появление разнообразных
подходов к пониманию текста, таких как когнитивная лингвистика,
теория речевых актов, коммуникативная целостность текста, гипоте-
за о наличии «фреймов» в сознании говорящего, введение понятий
дискурса и сложного синтаксического целого, теория порождения речи
и «глубинных» синтаксических структур, имеет один и тот же исток -
желание вывести синтаксис, понимаемый нами как построение речи,
или сама речь, за пределы одного предложения. Тезис о существова-
нии морфологически немаркированных синтаксических связей позво-
ляет понимать под организацией текста взаимоотношения ситуативно
и адресативно обусловленных семантических «узлов» (их синтаксис),
что и является высшим проявлением смысла34.

Не вызывает сомнения утверждение, что семантические связи
цельной речи не отражаются линейным ее представлением, и в пре-
вербальной стадии они имеют сложные геометрические конфигура-
ции, поскольку пространство глубинных речевых структур более сво-
бодно, нежели поверхностных.

34 Л. Т е н ь е р. Основы структурного синтаксиса. М., 1988. С. 48.
Поскольку «в организации семантического пространства текста
наряду с принципом последовательно-линейного развертывания
повествования... действует принцип повтора... и принцип контраста,
который не только часто... взаимодействует с принципом повтора, но
и является в конечном счете, логическим его продолжением (ибо
контраст всегда зиждется на едином, повторяемом, основании)»37,
синтаксис этих двух основных смысловых текстообразующих параме-
тров отражает морфологически немаркированную, «вертикальную»
коммуникативную заданность речи, в то время как актуальное члене-
ние предложения является признаком «горизонтальной» коммуника-
тивной актуализации текста, проявлениями которой считаются ана-
колуф, парентеза, гипербатон, пролепсис, кроме последнего, получив-
шие научное освещение в фукидидоведении. Рассмотрение синтаксиса
семантических повтора и контраста с коммуникативной точки зрения
детальному изучению не подвергалось.

Таким образом, контрасты являются видом семантического по-
втора и основными семантическими оппозициями, отражающими
авторскую концепцию, связанную с фундаментальными философ-
скими категориями (такими, как «добро» и «зло»). От контрастов
отличаются собственно повторы - как точки отсчета, «зацепки», на
основании которых мысль находит новый поворот или смысловой от-
тенок. В речах с различным коммуникативным заданием или их фраг-
ментах на одну и ту же тему взаимоотношение повторов и контрастов
в количественном и качественном сравнении будет неодинаковым.

Сказанное подтверждается из сравнительного анализа двух син-
семантичных пассажей в речах афинян, Клеона (Ш 37-40) и Диодота
(III 42-48), выступающих перед согражданами при обсуждении меры
наказания для митиленян, отложившихся от Афин в статусе их союз-
ников. Этот эпизод, характерный для исторического метода Фукиди-
да, который часто раскрывает причины и связи событий в речах пер-

37 Р. С. Нови ко в а. Повтор, вариативность, контраст и семантическая
организация текста (К обоснованию интегративного подхода как принципа
лингвистического описания) // ФН, № 4,1997. С. 77.

228
сонажей-антагонистов, представляется нам интересным и показа-
тельным с точки зрения использования автором близких по значению
синтаксических конструкций.

Тема роли речей при обсуждении вопросов государственного зна-
чения присутствует в следующих пассажах: Клеон (III37,3-5; 38,1-7)
и Диодот (III42, 1-6; 43,1-5). Фрагменты указанной тематики почти
одинакового объема, 51 строка в речи первого и 53 строки в речи вто-
рого; подсчет семантических контрастов (СК) оказался также при-
мерно одинаковым, 20 в первом случае и 21 - во втором. По своей
структуре СК могут быть простыми (одиночными), например, ol те
cpaukdrepoi. twv ivSpawtwv ярд? rotis ^vvetcot^qov; - «более глупые из
людей по отношению к более умным» (III 37, 3), и сложными, когда
внутри одной антитезы выстраиваются другие (III 43, 2: SeIv 6цо£<й?
r<5v те rii Seivdrara povXxSpcvov neloai an&q] npoodyeaOai ri> nXfjOos xal
rbv rii dpelvco Xfyovta ipcvodpevov ntcrtdv yEvtoOai - «равным образом
необходимо, чтобы и желающий убедить в опаснейшем обманом
проводил толпу, и (чтобы) говорящий наилучшим образом, солгав, стал
убедительным», где внутри основного контраста rii teivdraia povXxSpevog
neloai - 6 rii apelvco Xfywv находится парадоксальное противопоставле-
ние i|)enad|iEvog - лютбд).

Антитетичность как признак диалогичности мышления не всегда
выступает в данных фрагментах в роли риторической игры словами,
явное проявление которой видно в III 37, 3: apa6Ca peril oaxppoawr];
tixpekiiMbrepov 6e|idrqg peril axokaotag - «невежество в соединении с
благоразумием более полезно, нежели ловкость (искусность) с непосле-
довательностью». Диодот начинает обсуждение той же темы не с игры
слов, что показывает сравнение первого высказывания как исходной по-
зиции в коммуникативной установке обоих говорящих, а сразу настраи-
вает слушателей на диалектический подход к обсуждаемой проблеме,
получивший отражение в такой антитезе, как ойге а1гшрси...ойгЕ inatvaj -
«я не обвиняю и не хвалю» (III 42, 1). Поэтому по содержательному
принципу антитезы могут быть либо игрой слов, основанной на лексиче-
ской антонимии, либо диалектического характера, а также парадоксаль-
229
ними (Ш 38, 1: бал;... aljutowv cunxpatveiv тб? ptv Mvnkqvatow abixta^
t)plv dxpektpov? crfkrag, tii? 6' tjperipa? ^и|мро@йд tolg	pXd0a?

xa0ixnap£vag - «всякий, кто станет считать достойным доказать, что
несправедливые поступки митиленян для нас полезны, а наши выгоды
станут во вред союзникам»).

С синтаксической точки зрения противопоставления могут быть
дистантными (например, в речи Клеона ol 6' dutunoCvreg rfl avtwv
t=wfarei - «не уверенные в собственной сообразительности» (Ш 37,4) и тф
k£yeiv nuTretiaag - «уверенный в умении говорить» (Ш 38,2)), и контакт-
ными (входящими в одну и ту же синтагму).

В речи Диодота обнаружена только одна дистантная антитеза
(apaOta - aSixta) в III 38,3, в то время как у Клеона пять. Такое числен-
ное соотношение указывает на более высокую степень агонистического
напряжения коммуникативного контакта Клеона, в сравнении с речью
Диодота, в которой больше контактно-диалектичных противопоставле-
ний, а следовательно, и более интеллектуально-коммуникативных
(1П 42, 5: xqt| bi t(jv pfev ayaObv noXlTqv pt] ixqpoPouvra tov? avrepoOvrag,
akk’ anb toO toov (paCvcoOat ftpcivov kfeyovra - «но нужно, чтобы добропо-
рядочный гражданин не устрашал противоречащих ему, а казался гово-
рящим наилучшим образом беспристрастно»).

С синтаксической точки зрения примечательно также н то, что в
речи Диодота, в отличие от Клеона, сравнительная конструкция
pftkkov... ij вообще не употребляется; Фукидид предпочитает ей здесь
семантический эквивалент ой / pt|...dkWt, ои/ бшй^...йккб. Казалось бы,
последняя конструкция должна быть в смысловом отношении катего-
ричней первой, однако в речи Диодота она выполняет коммуникатив-
ную функцию уточнения, отражая стремление говорящего точнее вы-
разить неоднозначность гибкой оценки, например, в III 42, 5: rdv pt)
TOX^vra ууфц1)5 ov% Snco? £t)piovv akkit pr|b' anpd^eiv - «не затронувше-
го умонастроения не наказывать, но и не оказывать пренебрежения».

Из приведенных наблюдений можно сделать вывод, что с точки
зрения коммуникативного синтаксиса интересно проследить в синсе-
мантичных сверхфразовых единствах, выявляемых в сопоставимых
230
по объему, содержанию и функции в тексте отрывках, особенности
использования дистантных и контактных семантических контрастов,
а также выявить специфику употребления историком таких синони-
мичных конструкций как paWuov...f|; ot> / pt) / ovx 6na>g...dkMi; сравни-
тельная степень прилагательного + t|.

Исследование семантически эквивалентных сравнительных кон-
струкций указанного типа может получить научное обоснование только
на основании тщательного анализа текста «Истории» и включенных
в нее речей, что выходит за рамки данной статьи.
Л.Б. Сумм

ЗВУК - ЗНАЧЕНИЕ: АЛЛИТЕРАЦИИ
В ОБРАЗНОМ ЯЗЫКЕ ЭСХИЛА

В ПОЭЗИИ большинства народов очевидны звуковые повторы, чье
присутствие может объясняться жанровой традицией, волей автора
или языковым слухом, а функции варьироваться от орнаментальных,
версификаторских, эмфатически-выразительных до смыслообразую-
щих. Трудно представить себе исследование стиля, не затрагивающее
фонетический строй поэтического произведения. Тем не менее, сам
факт существования аллитерации в древнегреческой архаике и клас-
сике остается отнюдь не общепризнанным. Подобное отношение обу-
славливается тремя причинами.

Во-первых, традиционно считается, что древнегреческой поэти-
кой этот прием не рассматривается, и потому большинство исследо-
вателей и не пыталось найти его в тексте. Такого рода инерция давно
преодолена по отношению к другим явлениям, не упомянутым Арис-
тотелем и его преемниками, в частности, в эпосе обнаружен фор-
мульный стих. Было бы справедливо заново обратиться и к проблеме
звукового строя, тем более, что такие явления, как единоначатие
и рифма, безошибочно выделяются в ораторской прозе уже ее совре-
менниками. Более того, звуковые соответствия в эпосе Гомера отме-
чались уже Евстафием1.

1 J. Е. Defradas. Le role d’ alliteration dans la poesie grecque H Rev. Et.
Anc., 1958, LX. P. 37 f.
Второй довод был пущей в ход, когда разговор о существовании
древнегреческой аллитерации все-таки завязался. В 1958 году в выра-
зительно увенчанной вопросительным знаком статье «Греческая ал-
литерация?» Опельт, ссылаясь на мнение нескольких авторитетных
ученых, утверждал, что аллитерация чужда самому строю древнегре-
ческого языка: отсутствие динамического ударения лишает ее необ-
ходимой выразительности2. Это возражение не выдерживает критики,
поскольку первые слоги слов и морфем остаются «сильными», к тому
же тип ударения не может существенно повлиять на восприятия кон-
сонантных повторов. И в третьих, Деннистон, в той самой работе,
на страницах которой он выявляет и описывает аллитерацию у досо-
кратиков, высказывает сомнение в допустимости подобного подхода
к поэзии: поскольку это явление встречается в лирике и драме доста-
точно редко, его якобы нельзя возводить в правило и приписывать
ему особое значение3. Однако редкое, авторское имеет для поэзии
гораздо большую ценность, чем «правило».

Теоретические рассуждения осложняются терминологической пу-
таницей. Большинство англоязычных и немецких ученых называют
аллитерацией исключительно единоначатия, причем консонантные -
характерную черту древнегерманской версификации. Главный «за-
щитник» греческой аллитерации Дефрада, хотя и приводит примеры,
подпадающие под это узкое определение, настаивает на самом широ-
ком понимании аллитерации как любого звукового повтора, будь то
гласных или согласных звуков, независимо от их положения в слове.
В таком значении этот термин используют большинство исследова-
телей итальянской, французской и отечественной школы. По мнению
Дефрада восприятие созвучий усиливается не в начале слова, а в оп-
ределенной ритмической позиции, в частности, в гекзаметре в начале
стиха, перед и после цезуры, но в особенности в клаузуле. На конце

21. О р е 11. Alliteration in Griechischen? // Glotta, 1958, XXXLII. S. 206.

3 J. D. Denniston. Greek Prose Style. Oxford, 1952. P. 124 - 127.
стиха часто встречаются объединенные созвучиями гомеровские
формулы, типа ttvaJj avSpwv Ayapfyivarv4.

Возникновение аллитерации (как и ритмических повторов) Деф-
рада относит к долитературному периоду. В этом он не одинок: иссле-
дователи различных фольклорных жанров как раз признают наличие
в них игры созвучий и даже выделяют ее как синтаксический прием.
Но если аллитерация свойственна пословицам5, то почему не сентен-
циям трагедии; раз она присутствует в различных видах магической
речи, причитаниях, проклятиях, заклинаниях, то, значит, и в песнях
хора6; поскольку с помощью созвучий организовывался оракул, вместе
с оракулом аллитерация опять же проникает в художественный текст7 8.

К сожалению, рассматривая аллитерацию как фольклорный при-
ем, постепенно исчезающий по мере развития поэзии, Дефрада сужа-
ет круг ее функций: речь идет исключительно об усилении, эмфазе,
эмоциональной выразительности, звукоподражании. Если мы затра-
гиваем только эту сторону аллитерации, проблема идентификации
данного приема усугубляется. Деннистон готов признать аллитераци-
ей «звуковой повтор, достаточно усиленный, чтобы привлечь внима-
ние»*. Критерий опасно субъективный. Сколько это - «достаточно»?
Дефрада замечает одинаковые пары звуков в двух соседних словах,
что граничит со случайностью, и настаивает, что аудитория могла
воспринять это со слуха; современные исследователи, скрупулезно

4 Op. cit. passim. Подобные формулы присущи и трагедии: Фриних (Fr. 1
Bergk), призывая Палладу, выстраивает ряд эпитетов на л-, ср. далее об инво-
кации Посейдона в «Семеро против Фив».

5 R. Stromberg. Greek Proverbs. Goeteborg, 1954. P. 12.

6 Кранц приводит список звуковых эффектов в хоровых партиях под руб-
рикой: «Старинная песнь - культовые элементы». См.: W. Kranz. Stasimon.
Berlin, 1933. Р. 127-134.

7Об аллитерации в ответах Дельфийского оракула см.: Н. W. Parke,
D. Е. Wormell. The Delphic Oracle. Oxford, 1956. Vol. 2. P. XXIV. E. В. При-
ходько обратила мое внимание на великолепно оформленное пророчество
Феоклимена: oipwyf] St StSqe SeSdxpwrai Флорею! (Od. XX353).

8 Op. cit. P. 126.
вчитывающиеся в каждую строку, проходят мимо семикратного
повтора л в двух строках Эсхила9 10 11. Чтобы с уверенностью говорить об
аллитерации, необходимо объяснить ее присутствие в контексте, по-
казать соответствие этого приема определенной задаче автора. Мы
говорим не о фольклорном наследии, а о творчестве и следуем фор-
муле Эмпсона: «важнейшая функция аллитерации - соединять слова
сходным звучанием так, что вы ощущаете все их потенциальные от-
ношения»19. Это кажется очевидным - звуковые, ритмические, син-
таксические соответствия заведомо не являются случайными в том
случае, когда присутствует и смысловое соответствие, «рифмовка»
событий, образов, эмоций.

В данной статье мы ставим перед собой задачу рассмотреть древ-
негреческую аллитерацию как структурирующий и смыслообразую-
щий прием, а именно как способ связи между особо выделенными
словами и установления соответствий между параллельными образа-
ми, событиями, ключевыми темами драмы. Безусловно выделенны-
ми и соотнесенными друг с другом словами являются члены метафо-
ры и близких к ней выражений. Именно к этому пласту языка в пер-
вую очередь следует обратиться в поисках авторской аллитерации.
Мы выбираем в качестве материала исследования трагедии Эсхила
в том числе и потому, что этот автор стоит между архаикой и клас-
сикой, и мы можем охватить разом черты, свойственные обоим пе-
риодам, но, конечно, для нас важнее тот факт, что образный язык
Эсхила чрезвычайно подробно исследован именно с точки зрения
внутренних связей11.

9 Pers. 197 сл. Падение Ксеркса в вещем сне Атоссы и явление Дария.

10 W. Е m р s о n. Seven Types of Ambiguity. Ed. 2. London, 1942. P. 12.

11 Количество работ по этой проблеме давно перевалило за сотню. Ука-
жем лишь наиболее важные:

Г. Ч. Гу с е й н о в. «Орестея» Эсхила: образное моделирование действия.
Москва, 1982.

Н. D. Cameron. Studies on the Seven against Thebes of Aeschylus. Hague-
Paris, 1971.
Вплоть до середины XX столетия исследователи стиля и авторы
комментированных изданий довольствуются немногими разрознен-
ными наблюдениями звуковых соответствий у старшего трагика. Гро-
небом в комментированном издании «Персов» выделил три контекс-
та (Pers. 206,682,891), не пытаясь истолковать значение этого приема
и упустив из виду великолепно инструментированные строки из сна
Атоссы12. В прославленном стилистическом исследовании Ирпа13 зву-
ковому строю трагедии не уделяется ни единой страницы. Опреде-
ленный перелом произошел после издания трехтомника Френкеля14,
отметившего аллитерированную строку в Ag. 228 и давшего (нако-

В. Н. F о w 1 е г. Aeschylus’ Imagery И СМ 1967, XXVIII, fasc. 1-2. Р. 1-74.

A. L е b е с k. The Oresteia: A study in language and structure. Washington, 1971.
A M о r e a u. Eschyle: la violence et Ie chaos. Paris, 1987.

D. van N es. Die maritime Bildersprache des Aischylos. Groningen, 1963.

W. P о r z i g. Die Attische Trag&die des Aischylos. Leipzig, 1926.

D. Sansone. Aeschylean Metaphors for intellectual activity // Hennes
Einzelschr. Wiesbaden, 1975, XXXV.

W. B. S t a n f о r d. Aeschylus in his style. A study in language and personality.
Dublin, 1942.

12 Aeschylos' Perser / Kommentar von P. GrOneboom. Ubers, von H. Sonnich-
sen. Gottingen, 1960. Первое издание этой книги вышло в 1930 году. За полсто-
летия мало что изменилось. Зоммерштайн выделяет одну-единственную ал-
литерацию в «Евменидах» (832) (Aeschylus. Eumenides / Ed. with an introducti-
on and commentary by A. H. Sommerstein. Cambridge, 1989); Хатчинсон в «Се-
меро против Фив» - тоже одну, да и то под вопросом (661) (Aeschylus. Septem
contra Thebas / Ed. with an introduction and commentary by G. O. Hutchinson.
Oxford, 1985). Комментатор полагает, что аллитерации в рассматриваемом
контексте нет, потому что ее быть не должно, и ссылается на мнение Фелин-
га, согласно которому греки не выделяли особо начальные слоги
(D. Fehling. Die Wiederholungsfiguren und ihr Gebrauch bei den Griechen vor
Gorgias. Berlin, 1969. S. 78 ff.).

13 F. R. E a r p. The Style of Aeschylus. Cambridge, 1948.
нец-то!) истолкование: обилие глухих и придыхательных лабеовеляр-
ных изображает тяжелое дыхание застигнутого изумлением хора. По
этому руслу направляется и весь последующий комментарий: Гриф-
фит, столь подробно по множеству параметров изучавший стиль
«Прикованного Прометея», в комментированном издании этой тра-
гедии скрупулезно фиксирует аллитерацию лишь затем, что припи-
сать ей эмоциональную выразительность в соответствии с мнением,
сформулированном им в предисловии к этому труду* 13 * 15.

Замечательно, что аллитерации в языке Эсхила гораздо чаше на-
ходят и придают им значение, выходящее за пределы «эмфазы», не
ученые, специально занимающиеся разбором стилистических при-
емов, но авторы, рассматривающие трагедию Эсхила как целое, авто-
ры, чьи поиски направлены на поэтическую интенцию.

Подобного рода попытки предпринимал Стэнфорд16 и, в особен-
ности, Вальтер Порциг, еще в 1926 году заявивший, что «аллитерация
воплощает тесную взаимосвязь слов». Порцигу мы обязаны несколь-
кими весьма важными наблюдениями: разбором звуковых паралле-
лей в двух строфах «Хоэфор» (846 слл.) - единственный в своем роде и

н Aeschylus. Agamemnon I Ed. with a commentary by Ed. Fraenkel. Oxford,
1950. Vol. 2, ad Ag. 268.

13 Aeschylus. Prometheus bound / Ed. by M. Griffith. Cambridge, 1983. P. 28.
Счастливое исключение в этом ряду представляет собой работа Гарви
(Aeschylus. Choephori I Ed. with an introduction and commentary by A. F. Garvie,
Oxford, 1986). Гарви отмечает в «Евменидах» множество аллитераций и ассо-
нансов и истолковывает их с точки зрения связи с определенной темой (и- в
морских метафорах, Cho. 1075-6), характерного для Эсхила типа связи между
членами метафоры (Cho. 211), организации контекста (Cho. 306-314). В пер-

вых двух случаях Гарви повторяет наблюдения Силка (см. прим. 18), но ана-
лиз Cho. 306-318 заслуживает особого внимания: аллитерация оказывается

одним из способов (наряду с лексическим повтором, ритмическими и синтак-
сическими параллелями) поставить в соответствие преступление и расплату.

16 См. прим. 10.
весьма ценный анализ, - указанием на преимущественную выразитель-
ность редко встречающихся аллитераций (например, иа х) по сравне-
нию с весьма распространенным губным консонансом, рядом приме-
ров, в которых пары слов объединены звуковой и смысловой связью17.

Двадцать пять лет назад в теоретической работе, посвященной
образному языку греческой поэзии, Силк отвел особую главу «фоне-
тическому уровню связи» в метафорах18. Эти двадцать страниц почти
полностью построены на примерах из Эсхила (что подтверждает осо-
бую любовь нашего автора к этому приему) и остаются единственной
как теоретической, так и практической разработкой звуковых соот-
ветствий у Эсхила.

Силк указывает следующие случаи:

1)	Сочетания существительного на х- с определителем xaxwv.
Силк приводит несколько вариантов таких сочетаний (хрцлС^, xkv&cov,
хратфэ xaxwv), а в качестве основной формулы называет хица xaxwv
(«волна бедствий»). Автором этой метафоры Силк считает Эсхила19.

2)	Клише nptjpvi] лбХеш? («корма города»). Люпас-Петри20 отме-
чают расширенный вариант в первых строках «Семерых против Фив»:
npayog tv ngvpvp л6Хеш$.

3)	Силк приводит несколько случаев, интересных в том числе и
потому, что они расширяют поле исследования. Он предлагает рас-
сматривать не только единоначатия слов, но и единочатия корней
(<Pqevwv xara-фборй), а также обратить внимание и на отстоящие
друг от друга слова, если они составляют метафору (arripiov |i£ya
Tpolag отратхо0£у, «большая узда Трои от войска»); наконец, Силк выде-
ляет стих, который называет «почти анаграммой»: fatel dtxauoOe^ -
Siwxel nafg (Ag. 393).

17 Op. cit. Разбор аллитераций у Эсхила см. с. 76-93.

18М. S. Silk. Interaction in poetic imagery. With special reference to early
Greek poetry. Cambridge, 1974. P. 173-193.

19 Op. cit. P. 179, n. 5. По мнению Силка, Эсхил даже оказал влияние на
структуру ряда древнегреческих пословиц.

fflL.Lupas, Z. Petri. Commentaire aux Sept contra Thebes d’ Eschyle.
Paris, 1981. Ad Sept. 2-3.
Следует отметить, что в контекстах, которые приводит Силк, в
особенности в истории метафоры хОра хахбУу, звуковая связь является
лишь одним из способов создания метафоры, и этот прием работает
одновременно с другими: варьированием синонимов, использованием
развернутого образа или сравнения, соотнесением с реалиями траге-
дии, а также с другими образами. КОца xaxwv впервые обнаруживает-
ся в «Семеро против Фив» и не в виде единого выражения, а в составе
сравнения xaxwv б’ Лолер ОйХаооа xOp’fiyei («бед словно море ведет
волну», Sept.758). Появление xUpa xaxwv подготавливается как рядом
существительных иа х-, выступающих в сочетании с xaxftv, так и рядом
образных синонимов (те же хргщС^ - «берег» и xkrSwv - «прибой»,
nTjyfj - «источник», «ветер Тюхе», dvepog и, наконец, firqg
лёкауод, «море аты»). Все эти образы, как доказывает Ван Нес, тяго-
теют к морским21. В «Персах» они находят себе опору в морском по-
ходе и морском сражении, а также в лейтмотиве трагедии, в «Семе-
рых» - в лейтмотиве трагедии и отождествлении конное войско -
волна, подтвержденного в том числе и призывом хора к Посейдону-
коннику, укротителю моря (Sept. 130): buttog novrop£&ov ftva^22.

Укажем еще одно сочетание с xaxxBv: xaxwv nXfjOo? лотацод <Ь?
ёлбруетаг firqg 6’ &pvaoov лёкауо? («и бед множество, словно река на-
ступает, и судьбы бездонно море», Suppl. 466 сл.). Здесь употреблено
слово яХЦво?, «множество», обычно подменяемое морскими образами,
здесь же присутствуют и его образные инварианты, связанные с ним
аллитерацией - логацбд («река»), лбХауо? («море»). Эта строка
«Просительниц» дает нам редкую возможность увидеть то, что
Силк называет suppressed tenor, «подмененное слово», и обнаружить
аллитерационную связь vehicle (означающего) не только с ближай-
шим, ио и с подразумеваемым словом, т. е. одно слово в образной
паре оказывается «шифром», анаграммой другого.

21 СМ. прим. 10.

22 Этим лейтмотивам посвящены работы Фаулер и Камерона (см. прим.
10). В эпитетах Посейдона очевидна аллитерация с именем призываемого
божества.
До сих пор речь шла только о единоначатиях слов и корней, но даже
в тех примерах, которые уже были указаны, можно разглядеть и внут-
реннюю аллитерацию: кроме единачатия от-от, выделенного Силком,
в метафоре отбцюу рёуа ТроСа^ OT{xrrw0£v можно увидеть цепочку от-
тр-о-отр-т-0, а сочетание ц£уа отбцют («большая узда»), является
смысловым отзвуком аллитерирующей метафоры ц£уа ydyyapov,
(«большой сачок», также в связи с пленом Трои), о которой речь пой-
дет чуть ниже. Выражение firqg лёкауо;, отмеченное Силком в чис-
ле морских образов беды, переходит в великолепную аллитерацию
на у: Jt&ayog Epparyev цёуа («разверзлось огромное море», Pers. 433).
И, следовательно, поле поиска можно существенно расширить, обра-
тив внимание не только на единоначатня слов и корней, но и на внут-
ренние созвучия между словами, входящими в метафору.

Силк, следуя традиционным представлениям о германской алли-
терации, ограничивается рассмотрением единоначатин, несмотря на
отмеченный им же случай «почти анаграммы». Изучения внутренних
«рифмовок» остаются единичными, нам известно только наблюде-
ние Мюррея, отметившего восьмикратный повтор звукосочетания 0о
(EniPovko? - род - ХарогЮа и т. д.) на небольшом участке текста (Suppl.
584-587)23. Доводом в пользу неслучайности этого повтора, на наш
взгляд, могли бы послужить следующие соображения: рассматривае-
мый контекст находится почти точно в середине пьесы, а два важных
для этой трагедии слова - робд (корова-прародительница Данаид,
ради памяти которой они просят убежища) и глагол ро&о, «кричать»,
постоянно характеризующий поведение хора - распределяются в тра-
гедии относительно этого центра: до него, в первой половине траге-
дии встречается исключительно Роб?, после - только ройш. Кроме
того, то же сочетание звуков мы обнаруживаем в «Агамемноне» в

а R. D. М и г г ay. The Motif of Io in Aeschylus’ Suppliants. Princeton, 1958. P.
24-26. Стоит отметить, что на звуковые повторы обратил внимание человек,
который и метафоры изучал не с «орнаментальной», а со смыслообразующей
точки зрения, одним из первых выделил образные «темы» трагедии (то же, с.
15-18).
пророчестве Кассандры о «корове», «захватившей» быка одеждами,
₽обд - Xafkntoa (Ag. 1125-8).

К сожалению, как только поиски аллитерации выходят за преде-
лы ближайшего слова и не ограничиваются единоначатиями, аргу-
ментация, подобная вышеприведенной, оказывается необходимой,
иначе обнаруженные явления могут быть отнесены в разряд случай-
ных. В одном противники древнегреческой аллитерации правы: мы
в самом деле не знаем, где и в каком виде искать это явление. Силк
выявляет исключительно тот тип аллитерации, который известен и
изучен в его родной культуре, мы, исходя из более широкого понятия
об аллитерации, принятого в отечественной школе, замечаем пропу-
щенные Силком явления, но вполне вероятно, что многие случаи
именно древнегреческой аллитерации все равно остаются за предела-
ми научного рассмотрения. Отсутствие поэтической или риторичес-
кой теории аллитерации н развиваемая в «Кратиле» теория собствен-
ного значения звука и звуковых комбинаций позволяют предположить,
что аллитерация, в смысле повтора и варьирования определенных
звуковых комплексов, воспринималась не как регулярное явление
и не только как поэтический прием, а как вид смысловой связи.

Текст Эсхила дает немало примеров истолкования слова, в особен-
ности имени, по его звучанию: «кто назвал тебя истинно (tnyrtpw?)», -
вопрошает хор «Агамемнона» (682 слл.). В имени Елены хор обнаружи-
вает тот же корень, что и в tXelv («захватывать»), В «Персах» название
народа Шрота осмысляется как форма глагола лёрОш («разрушать»).
То, что с высоты науки именуется «ложной этимологией», для грека
было поиском «этюмона» - изначального смысла.

Вспомним хрестоматийно известную аллитерацию первый строк
«Одиссеи»: 6v6pa... лоХшролоу, 65 цбХа лоХХй лХбуХ&Л ёле! ТроСт)^
Lcpdy rcroXfe0pov ёлерае («мужа, богиня, воспой многообразного, ко-
торый много бед перенес после того, как разрушил священный град
Трои»). Любое ухо различит здесь настойчивый, экспрессивный
повтор л, но при более тщательном сопоставлении мы увидим, что в
этих строках варьируется весь комплекс согласных звуков, входящих
241
в ключевой для «Одиссеи» эпитет лоХллролоу («многообразный»): не
только л повторяется здесь, но и к (л-к в однокоренном с лоХглролоу
яоккй и в лХйухОл. те в ТроСт)? и в лтоХСевроУ («город») - здесь же еще
одно тик, наконец, к в слове цйка - «беды»).

Подобные примеры выстраивания группы строк вокруг комплек-
са звуков, входящего в ключевое слово, мы можем найти и у Эсхила,
однако здесь организация контекста оказывается на порядок сложнее.
К примеру, в первой строфе парода «Хоэфор» (20-29) наблюдается
всплеск частотности л, к и сочетания уц, достигающий кульминации
в ключевых словах завершающих строк: лЁлкшу ЛЕлкруцЁУСОУ («разо-
рванных одежд»). В антистрофе (30-38) выстраивается рисунок соче-
таний х, т и v с итогом в последней строке XTovotai т’ £yxoTElv («нена-
видеть убивших»)24.

Возможно, именно такого рода транслитерации, поиски «этимо-
логии» на уровне отдельного звука и звуковых комбинаций являются
особым свойством древнегреческой поэзии. Если это так, для изуче-
ния этого явления нам пришлось бы отслеживать не только единона-
чатия и не только повторы определенного звука, но - как в приведен-
ных примерах - те случаи, когда повышение частотности одного звука
сопровождается повышением частотности еще одного-двух звуков, не
близких ему фонетически, но входящих в то же ключевое слово.

Такой подход, возможно, и был бы поиском именно той аллите-
рации, которая свойственна древнегреческой поэзии, и привел бы к
открытию многих до сих пор незамеченных звуковых узоров, которые
с точки зрения поэта означали и смысловую связь. Беда в том, что мы
пока что не владеем инструментарием для подобного исследования:

24 Силк рассматривает с точки зрения единоначатия негодующий вопрос
эринний: какое жало побудило к матереубийству (xfvrpov ш; pTftpoxrovElv,
Eum. 427). Избранный нами метод учета всех звуковых соответствий выявля-
ет гораздо более сильную аллитеративную связь: второе слово (за исключе-
нием первого слога) в точности повторяет комплекс звуков первого. И это ие
случайно: слово xtvxpov играет важную роль в данном контексте: сорока
строками ниже однокорениое слово возникает в апологии Ореста (Eum. 466).
нет статистических данных по частотности звуков греческого языка,
специально применительно к интересующей нас эпохе, отдельно по
прозе, поэзии, по конкретным авторам, по различным периодам их
творчества, по жанрам, а, скажем, внутри трагедии - по диалогу и хо-
ровым партиям. Мы не знаем, каково среднестатистическое ожида-
ние частотности для заинтересовавшего нас отрывка и какое ее пре-
вышение позволяет предположить наличие аллитерации. Как только
в исследовании звуковых соответствий мы выходим за пределы столь
очевидного явления, как единоначатия соседних или синтаксически
связанных слов, мы остаемся беэ выверенного метода и без объек-
тивных критериев. Помочь нам может, во-первых, сопоставление
различных участков текста, а во-вторых, совпадение звуковой и смыс-
ловой связи. Так, в приведенном выше разборе парода «Хоэфор» мы
опирались на различия между двумя соседними и ритмически одина-
ковыми строфами и связывали повышение частотности определен-
ных звуков и звукосочетаний с варьированием звукового комплекса,
составляющего «ключевое слово». Однако выявление «ключевого
слова» само по себе тоже нуждается в более четких критериях.

Для того чтобы разорвать складывающийся порочный круг и вы-
явить в языке Эсхила аллитерацию и транслитерацию в виде варьи-
рования звуковых комплексов и как способ обнаружения и подтверж-
дения смысловых связей, мы и рассматриваем это явление в рамках
образного языка, так как подобного рода соответствия между элемен-
тами метафоры или между отстоящими друг от друга метафорами
одного ряда не могут восприниматься как случайные.

Были уже приведены примеры «реэтимологизации», рассмотрим
теперь случаи, когда звуковой повтор служит для выделения опреде-
ленной мысли или соотнесения строк и выражений, имеющих внут-
реннюю смысловую связь. Так, Клитемнестра, описывая наступившее
после победы благополучие, говорит, что греки наконец-то, «словно
блаженные, без стражи проспят всю ночь», 6? 6’ EvSaCpoveg acpvXaxTov
Evdfjaovai nfiactv eixppdvqv (Ag. 337. Возможно, повторяя ей, «хорошо»,
Клитемнестра на самом деле пытается сглазить греков).
В контексте Ag. 261-6 Эсхил сопоставляет eixppojv и егирдбут] и в
одной строке с dkpQtov присутствует слово cpfidvo?. Четыре слова из сти-
хов 261-263 в других грамматических формах повторяются в ст. 264-266
(ЕийууеХо?, яейоеь, йХл£6о?, xWeiv). Тем самым Ewppdvri и Ейфршу
оказываются вовлечены в этот повтор, более того, эти слова - ось
симметрии, поскольку именно они выделены аллитерацией каждое
внутри своей строки, и затем в стихах 268-279 мы наблюдаем резкое
нарастание звука ф (10 раз в 12 строках, начиная со знаменитой лабио-
велярной аллитерации в ст. 268 и заканчивая аллитерацией фб>£ -
ЕйфрбУГ] в ст. 279).

Все эти звуковые соответствия служат в конце концов для сопос-
тавления в масштабах трагедии. Эгисф открывает свой выход слова-
ми: to фёууо? Etkppov тщёрад б1хт)фброи («о, радостный свет несущего
отмщенье дня», Ag. 1577). Здесь мы снова обнаруживаем тройную ал-
литерацию ф и благодаря проведенным ранее наблюдениям можем
сопоставить эти слова с первым монологом Вестника, во второй
строке которого также находится слово фёууод (а в четвертой — при-
ветствие солнечному свету, фбод), а далее следует тройная аллитера-
ция на ф в выражении «свет в ночи приносящий» (см. выше). В речи
Вестника есть и эпитет 6ixr)qx5pou (связанный аллитерацией с Ди5?,
Ag. 525-526), вообще этот эпитет встречается у Эсхила только в этих
двух контекстах «Агамемнона» и один раз в «Хоэфорах» примени-
тельно к Оресту-мстителю.

Как тема сна / бессоницы, так и образ света в ночи пронизывает
всю трагедию, начиная с жалобы Стража на бессонницу и его привет-
ствия «ночному светочу, предвещающему дневной свет» (фбо^
nupavoxwv, Ag. 24), и далее «ночь, родившая свет», ночные огни, пере-
давшие вести о падении Трои, «несущий свет в ночи Агамемнон».
Только в монологе Эгисфа парадоксальный образ «света в ночи» сме-
няется «правильным» «светом дня», однако EijqpQov и выделенные ал-
литерации встраивают этот образ в единую цепь: огонь, свидетельст-
вующий о гибели Трои - Агамемнон-победитель, несущий свет в ночи,
орудие несущего возмездие Зевса - свет несущего возмездия дня,
когда гибнет Агамемнон - и за пределами «Агамемнона», но внутри
трилогии несущий возмездие Орест. Аллитерация служит не только
связи двух-трех слов в метафоре и не только организации контекста:
на уровне целой трагедии она объединяет основные события, состав-
ляющие сюжет и смысл «Агамемнона».

В «Орестее» эти события отмечены образами, принадлежащими
к лейтмотиву «сети» (как вариант «сети» иногда выступает «ярмо»
или «узда»). Складывается образ «сети судьбы». В «Агамемноне» Сеть
Судьбы существует в виде ряда метафор, сеть представлена различными
терминами («невод», «силки», «сачок»), и судьба может быть рабством,
Аидом, Дике. Эти образы скреплены также аллитерационной связью:

1)	pfya Soukctag ydyyapov («большой сачок рабства», Ag. 361-362).
Слово ydyyapov почти полностью вбирает в себя звуки эпитета цёуа.
По наблюдению Деннистона-Пейджа слово цёуа и его производные
повторяются здесь в небольшом отрывке текста 5 раз25, то есть эта
комбинация звуков в итоге как бы порождает из себя уйууацоу. Выше
мы отметили перекличку цёуа ydyyapov и цёуа ordpiov («большая уз-
да»). Оба выражения прямо связаны с пленом и гибелью Трои. Эпи-
тет рёуа может кроме прямого значения «большой» указывать и на
действие высших сил, на проявление судьбы. Отметим, что звуки слова
рёуа повторяются в y<5ryyap.ov в обратной последовательности, будто
в зеркальном отражении.

2)	В тот же лейтмотив входят «невод Аида», Sixrudv тс у’ Ai6on
(Ag. 1115) и несколькими строками ниже «сеть совиновница, соложни-
ца убийства», йцэхид fj ^uvewog, f] ijuvairta cpdvou - образы, в которых
Кассандра провидит гибель Агамемнона. Сочетания 6i и но опять же
находят зеркальное отражение в i6 и он; конец слова йрхид отражает-
ся в начальных слогах сопровождающих его эпитетов. Эти эпитеты,
кстати, вызывают серьезные затруднения у комментаторов и допус-

25 Aeschylus. Agamemnon / Ed. by J. Denniston and D. Page. Oxford, 1957. Ad loc.
тимо предположить, что их появление в контексте преимущественно
обусловлено их звуковым составом26.

3)	Д(хт)? Epxeoiv, «сети Дики» - образ, в котором гибель Агамем-
нона представляется Эгисфу (Ag. 1611). Здесь аллитерация не зер-
кальная: ХТ);-ХЕ£.

Снова оказываются выделены три основных момента трагедии:
гибель Трои (как справедливая расплата и, вместе с тем, несправед-
ливое деяние), гибель Агамемнона (и вместе с ним пророчицы Кас-
сандры, то есть гибель Агамемнона как продолжение гибели Трои,
расплата за нее), гибель Агамемнона как месть Эгисфа и ожидаемая
(осуществляемая в «Хоэфорах») расплата.

4)	Менее очевидна аллитерация в сочетании бяецюу 6p<pCpkr)crrQOV
(Ag. 1382), однако и здесь мы можем сопоставить одинаковые начала
и концы слов, сходство гласных, губные консонанты, и, вероятно, это
даст нам право предположить наличие аллитерации в ключевом образе
того же ряда - еще одна сеть гибели Агамемнона, но на это раз в сообще-
нии Клитемнестры. Мы тем более вправе говорить об аллитерации, о
сознательном приеме, что во всех перечисленных случаях Эсхил варьи-
рует и первое, и второе слово метафоры, а значит, звуковое соответствие
возникает не случайно - поэт подбирает дополняющие друг друга слова.

Из выделенных нами аллитерирующих метафор этому выраже-
нию предшествует «сеть соложница, совиновница убийства» в проро-
честве Кассандры - в обоих случаях аллитерация происходит между
названием сети и эпитетом, а не с генитивом существительного, вы-
ражающего ипостась судьбы (рабство, Аид, Дике), как в остальных

26 Учитывая особенность чтения ои, приходится задать вопрос, имел ли
Эсхил в виду звуковые или же буквенные соответствия? Драма, конечно, рас-
считана в первую очередь на слуховое восприятие, но текст ее создавался
письменно и в данном случае поэт может думать не столько о впечатлении
зрителей, сколько об открывавшихся ему самому смыслах. Многочисленные
метафоры, связанные с письмом, подтверждают интерес трагика к этой сто-
роне языка. Но эта тема требует отдельного исследования.
случаях27. Непосредственно в повествовании Клитемнестры образу
«безграничного невода» предшествует образ «сети горя», roqpovT^
йрхгктсата (Ag. 1375), которые царица расставляла мужу. Этот образ
лишен аллитерации, зато редкое dpxtkncna вновь отсылает к йрхи?28.

У Эсхила, особенно в поздних трагедиях, метафора представляет со-
бой нечто более сложное, чем «подмененное слово». Какое слово или по-
нятие подменяет собой «сеть» в сочетаниях «сеть Аида», «сеть судьбы»?
Сам образ Сети Судьбы создается Эсхилом из ряда рыболовных и охот-
ничьих терминов и различных ипостасей судьбы (рабство, Аид, Дике,
Ата), вбирает не только различные функции сети (улавливать, ограничи-
вать), но и ее структуру: раны Агамемнона сопоставляются с отверстия-
ми в сети (Ag. 868), в «Хоэфорах» (505 сл.) погибший царь сравнивается
с неводом, который удерживают на поверхности дети-поплавки. Только
в этих двух случаях «сеть» присутствует в сравнении, а не в метафоре, и в
обоих случаях речь идет о гибели Агамемнона.

Если в речи Клитемнестры говорится об отверстиях сети, то в
надгробном плаче Ореста и Электры невод назван «пряжей нитей»,
xXexTtfjQa Uvor. Это и есть древнегреческий символ, не «символ чего-
то», а символ как совпадение двух половинок. Сеть (а вернее, Stxruov,
ydyyapov и т. д.) и судьба (а точнее - Дика, Ата и т. д.) - это две поло-
винки символа; сеть - «соучастница и соложница» Аида и уравнове-
шивающей мир Дики, она - ц£уа, велика, как боги, fotetpov, безгранична
и непознаваема. Возможно, потому мы и видим в некоторых случаях
«зеркальную» аллитерацию, словно обе части символа совпадают
соответствующими краями. Символ - две половинки разломленной
таблички, монеты; совпадение зазубрин означало узнавание. Такого ро-
да «зазубринами» в метафорах Эсхила, вероятно, служат аллитерации.

27 Генитивный определитель встречается у Эсхила в несколько раз чаще,
чем эпитеты или уточнение метафоры с помощью глагола. Silk. Op. cit. Р. 224-228.

38 Разночтения в Ag. 1375 не затрагивают корень dpxv; и потому не влия-
ют на наше рассуждение.
Может быть, потому аллитерации столь редко привлекают к себе
внимание исследователей: чем плотнее поэт пригоняет друг к другу
две половины символа, тем меньше бросается в глаза соединитель-
ный шов. Однако именно изучение такого рода внутренних связей на
уровне микроконтекста возвращает нас к древнегреческому тексту, от
которого мы отделены веками научной литературы и переводов. На-
сколько это возможно, мы присутствуем при акте творения, мы видим
не традиционный образ «сети судьбы» или «волны бед», а образ, созда-
ваемый Эсхилом, мы видим греческий термин, вносящий свои краски
в этот образ, мы слышим греческий звук. Ради этого момента понима-
ния, приближения к первоначальному замыслу и стоит заниматься кон-
текстуальным анализом, в том числе изучением аллитерации.

Исходить в этом поиске мы должны не из общей теории или ста-
тистики, которая, быть может, никогда и не сложится, а из того, что
гораздо важнее общего, поскольку речь идет о творчестве, - из еди-
ничного и авторского. Сопоставлять интересующую нас строку нужно
с ее ближайшим и дальним окружением, а поскольку аллитерация
является сознательным и авторским приемом, поиски аллитерации
у конкретного поэта должны направляться известными нам доминан-
тами творчества данного автора: у кого-то аллитерация может быть
экспрессивной или же орнаментальной, но для Эсхила важнее всего
установление сущностных связей, и потому аллитерация создается в
ключевых метафорах, и звуковое сходство двух слов оказывается под-
тверждением их смыслового сближения.
В. В. Муханова

УПОТРЕБЛЕНИЕ ПРИЧАСТИЙ
И СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ТЕКСТА
У ПЛУТАРХА

ПЛУТАРХ очень часто не укладывается в общепринятые граммати-
ческие описания. Большинство работ по греческому языку и, в частно-
сти, синтаксису описывают классический язык аттической прозы, от
которой Плутарх отдален несколькими веками. С другой стороны,
грамматики, описывающие греческий язык эллинистического и элли-
нистическо-римского периода, рассматривая современный Плутарху
материал (в основном тексты Нового Завета), крайне редко привле-
кают тексты этого автора. К тому же они часто берут из Плутарха
примеры, не очень характерные для его языка и стиля.

Автор столь популярных «Жизнеописаний» как бы неудобен для
всех грамматик. Может быть, поэтому большинство исследований по
Плутарху затрагивают «духовную» сторону сочинений, рассматривая
проблемы жанра, источников, вопросы религии, философии, даже
женский вопрос, и лишь изредка, крайне робко касаются «материаль-
ной» стороны, т. е. языка. Не случайно еще 30 лет назад Р. Фласельер
сказал, что в современной науке нет обобщающего труда по языку
и стилю Плутарха1. Следует заметить, что эти слова актуальны и на
сегодняшний день. Правда, в последнее время испанские филологи

1 R. Flace lie re. Etat present des etudes sur Plutarque // Association Guil-
laume Bude. Actes du Ville Congrcs. Paris, 1969. P. 483.

249
стали активно обращаться к исследованию «Моралий», но вопросы
языка опять остаются на втором плане.

Язык Плутарха, по словам Д. Расселла2, есть реформированный
эллинистический греческий с некоторыми неклассическими чертами
морфологии и синтаксиса. Оставив в стороне морфологию, обратим-
ся к синтаксическим особенностям текстов Плутарха.

Плутарх очень часто кажется многословным, синтаксически пере-
груженным. Но при более тщательном рассмотрении можно обнару-
жить, что средняя длина его предложений (20-25 слов) мало чем отлича-
ется от предложений у Фукидида (23 в речах, 24 в повествовании), Ксено-
фонта, Геродота (18), Исократа (30). При этом автор «Биографий»
и «Моралий» отдает предпочтение нисходящим периодам (аристоте-
левское Elpop^VT]), опровергая утверждение Аристотеля, что
речь, составленная таким образом, неприятна. Заметим, что и большин-
ство аттических и эллинистических прозаиков также отдают предпочте-
ние такому построению речи. Почти никто не употребляет восходящий
период чаще нисходящего. К тому же, Плутарх очень любит такие пери-
оды, где придаточные предложения стоят до и после главного. Чем вы-
званы эти синтаксические предпочтения? Дело, видимо, в том, что не все
придаточные могут ставиться до и после главного предложения, а при-
частные конструкции могут стоять где угодно. И если в греческой прозе
эти конструкции чаше встречаются в начале предложения, то у Плутарха
мы наццем больше половины случаев, когда они стоят в конце, делая по-
вествование более экспрессивным. И здесь обнаруживается очень инте-
ресный факт. Некоторые отличия синтаксических построений Плутарха
диктуются именно его пристрастием к причастиям.

Греческий язык вообще изобилует причастиями. Р. Кюнер назвал
греков (piXopfroxot3. Некоторые статистические подсчеты привели
нас к выводу, что Плутарх вполне заслуживает титула ф&оцетохй-
татод. Если подсчитать процент причастий от общего количества

2D. A. R u s s е 11. Plutarch. London, 1973.

3 R. Kilhner. AusfUhrliche Grammatik der Griechischen Sprache. Hannover,
1872. Bd. II. S. 655.
слов в тексте, Плутарх окажется лидером среди таких авторов, как
Фукидид (5,6%), Ксенофонт (8%), Аппиан, Аррнаи и др. В некоторых
из его «Жизнеописаний» процент причастий достигает 10-10,5%, а сред-
нее число - 9,2%. Может быть именно этим объясняется замечание
Э. Грина о том, что именно в сочинениях Плутарха отмечен резкий
скачок от отрицания ои при причастиях к отрицанию ЦТ)4- Большой
процент причастий в «Жизнеописаниях» ведет к большему количест-
ву случаев неклассического употребления отрицаний, примеры кото-
рого можно найти и в классической прозе (ср. Thue. 176 p.fj после о(6а,
но ibid. II40 ои после того же глагола).

Проведенный анализ выявил некоторые интересные факты, каса-
ющиеся частотности употребления тех или иных частей речи у грече-
ских прозаиков. Следует заранее оговорить условность определения
«части речи». Этот вопрос и по сей день вызывает много споров в лин-
гвистике. Нужно ли следовать античной традиции (Платон, Аристо-
тель, стоики, Дионисий Фракийский) или традиции нового времени
(Ломоносов, Шахматов и др.) - вопрос сложный и не являющийся на-
шей задачей (сам Плутарх, перенося логические понятия в область
языка, выделяет только две части речи - имя и глагол)5. Кажется воз-
можным принять следующее условное деление: имена существитель-
ные, имена прилагательные, местоимения, предлоги, артикли, наре-
чия, числительные, союзы / частицы, причастия, личные формы гла-
гола и инфинитивы. Последние выделяются в отдельную группу, так
как инфинитив имел свою синтаксическую специфику в древнегречес-
ком языке и мог употребляться наравне с причастием в одних и тех
же конструкциях (например, конструкции при <p0dv<D: xa6i£(xdoai 6' ovx
EtpOaoev (Popl. 14), £<р0т) bt|ioi]Ofjaag (ibid. 16); такие же примеры
можно найти при глаголе лаиоцои, после о16а и т. д.).

4 Е. L. Green. Mfj for ov before Lucian H Studies in honour of B. Gilder-
sleeve. Baltimore, 1902. Pp. 471-479.

5 Platonicae quaestiones 1009b. Ссылки на Плутарха даются по следующим
изданиям: Plutarchi moralia / Ed. С. Hubert. Lipsiae, 1954; Plutarchi vitae paralle-
lae / Ed. K. Ziegler. Lipsiae, 1969.
Вполне естественно в проанализированных текстах бесспорное
лидерство принадлежит имени, за именем следуют союзы / частицы,
а затем - артикли. Иногда, правда, союзы / частицы выходят на пер-
вое место (Фукидид, Ксенофонт), но это происходит за счет большого
числа речей, где повышается количество личных и притяжательных
местоимений и уменьшается количество существительных. В любом
случае, эти три части речи бессменно лидируют в любом тексте и на
их долю приходится 50-55% всех слов. Следующая строка может быть
занята различными частями речи: прилагательными у Фукидида, лич-
ными формами глагола у Ксенофонта, предлогами у Аппиана и Ар-
риана, и только у Плутарха в «Жизнеописаниях» это место прочно
занято причастиями. Что это - стремление к некоей витиеватости,
желание проявить гибкость стилистической техники, гиператтицизм?
При явном тяготении Плутарха к языку классической прозы его вряд
ли можно причислить к последовательным аттицистам6. В эпоху Плу-
тарха причастия все реже и реже употребляются в повседневной речи,
да и в письменной они вытесняются придаточными предложениями
и конструкциями с инфинитивом. И всегда ли Плутарх предпочитает
причастные конструкции другим средствам языкового выражения?
Мы сравнили тексты «Жизнеописаний» и «Моралий». Были взяты те
трактаты, которые ближе к жанру диатриб (De superstitione, De tran-
quilitate animi и др.), добавив к ним «De fortune Romanorum», где весь-
ма ярко проявились риторические способности Плутарха.

Первое, что обнаруживается при сравнении «Жизнеописаний» и
«Моралий» - это то, что причастия в последних употребляются реже,
уступая прилагательным и финитным формам глагола.

Vitae

MoraJia

существительные	22,7%	существительные	22%
союзы н частицы	17%	союзы и частицы	20%
артикли	14,4%	артикли	12^3%
причастия	9,2%	прилагательные	9,2%
глаголы (финитные формы) 7,8%		глаголы (финитные формы) 8,7%	
6 См.: Е. N о г d е п. Die Antike Kunstprosa. Stuttgart, 1958. S. 392-393.			
прилагательные	73%
предлоги	6,7%
местоимения	6%
наречия	3,9%
инфинитивы	3,7%
числительные	1%

причастия	7,9%
местоимения	6,6%
предлоги	4,6%
наречия	4,6%
инфинитивы	3,4%
числительные	03%

При этом существует прямая зависимость между частотой упо-
требления прилагательных и финитных форм и распределением син-
таксических функций причастий в предложении. В «Жизнеописаниях»
большая доля причастий приходится на причастия полупредикатнв-
ные. Мы применяем этот термин к тем причастиям, которые одни назы-
вают обстоятельственными, другие просто согласованными, третьи -
optional, т. е. к причастиям, являющимся предикативными обстоя-
тельствами, распространяющими предикативную основу предложения
(трефйцЕУод ^foteoE buinwjv trfv фбХсгууа). Причастия атрибутивные
(включая субстантивированные) уступают им по частоте употребле-
ния (2:1). В «Моралиях» же наблюдается прямо противоположная
картина. И если здесь прилагательные опережают финитные формы
глагола, то и атрибутивные причастия встречаются чаще полупреди-
кативных. При этом резко возрастает количество субстантивирован-
ных причастий (в некоторых трактатах они составляют большую
часть атрибутивных), в то время как в «Жизнеописаниях» такие фор-
мы встречаются нечасто.

Даже в рамках одного трактата или отдельной биографии упо-
требление причастий у Плутарха неоднородно. Там, где в «Жизне-
описаниях» Плутарх отвлекается на моральные, философские, естест-
веннонаучные рассуждения или, наоборот, в морально-философских
трактатах описывает деяния каких-то лиц и подробности их биогра-
фии, соотношение употребления полупредикативных и атрибутивных
причастий резко меняется. Так, например, в первых трех главах био-
графии Демосфена на 7 полупредикативных причастий приходится
17 атрибутивных и 6 субстантивированных.
Следует отметить, что в большинстве сравнительных характерис-
тик количество причастий сокращается, и очень часто их опережают
прилагательные и глаголы, хотя иногда число причастий и прилага-
тельных практически равно («Тимолеон и Эмилий Павел», «Филопи-
мен и Тит»).

Было бы естественным предположить, что при обилии причастий
в «Жизнеописаниях» именно там можно найти самое насыщенное
причастными конструкциями предложение или период, как, напри-
мер, Philop. 10 (23 причастия). Однако в «Моралиях» Плутарх под-
тверждает свою репутацию искусного стилиста, выстраивая совер-
шенные периоды, в которых многоплановая полипредикативность
передается посредством причастий и причастных конструкций, а не-
многочисленные придаточные предложения вводятся там, где уже
невозможно поставить еще одно причастие, зависящее от другого.
Но и эти сверхкраткие придаточные часто содержат в себе причастие
(Ста XunoCoi pvf|pov£uop£voi). Примером этому может служить период
в трактате HeqI той dxoueiv, 39 Е, где насчитывается 38 причастий.
Именно они позволяют Плутарху явить слушателю прекрасный обра-
зец персонификации, оживляя абстрактную Sidvoia, которая предстает
в образе весьма активного непоседливого беспокоящегося, суетяще-
гося, негодующего, упивающегося, злящегося и т. д. субъекта.

Но все же в «Жизнеописаниях» причастия употребляются гораз-
до чаще, и на основании статистических наблюдений можно прийти
к выводу, что частота употребления причастий у Плутарха и преобла-
дание тех или иных их синтаксических функций зависит от жанра и со-
держания произведения. Плутарх, как и всякий художник, намеренно
отклоняется от принятой синтаксической нормы. Он мастерски
использует причастия, как бы высвечивая присущую им глагольную
или именную сторону в зависимости от своих целей. Повышенное
количество причастий и, особенно, в полупредикативной функции,
ведет к полипредикации предложения, к увеличению информацион-
ной емкости, к единству восприятия (не стоит забывать и абсолют-
ных конструкций, о которых мы намеренно не упоминали, ведущих
254
к созданию полисубъектных структур). Причастия и причастные кон-
струкции позволяют создать как бы визуальную картину многоплано-
вого действия (не случайна зависимость некоторых конструкций от
verba sentiendi), и, разумеется, это становится четким признаком пи-
сательского пристрастия Плутарха при выборе возможных языковых
средств, то есть признаком определенной стилистической манеры.
А. В. Захарова

СЛОВА ПО1К1АО2 И А1ОЛО2 В ГРЕЧЕСКОЙ

ПОЭЗИИ: «ЛОЖНАЯ СИНОНИМИЯ»

Слова noixCXog и aldkog (вместе с многочисленными производными
от них) представляют пример любопытного явления, которое можно
назвать «ложной синонимией». С одной стороны, многовековая по-
этическая практика показывает, что эти два эпитета употребляются
не просто как близкие, но даже как взаимозаменимые: они употребля-
ются в одинаковых словосочетаниях (noixtka тег>хЕа - al6ka тебхеа
и др.), от них образуются многочисленные одинаковые композиты (лац-
jtoCxilo? - navaCoXo^, лооиХброрсро^ - сйоХбродоо;, noixiXddEipog - alo-
Хб6ецю£, noixiXdviiHog - aloXdvano; и другие), которые также соединя-
ются поэтами с одинаковыми существительными и ставятся в одина-
ковых местах стиха1. Возможность всего этого обусловлена одинако-
вой просодической структурой этих слов (—^^)1 2. При сравнении
многочисленных контекстов употребления xoixtkog и al6Xo? создает-
ся даже впечатление, будто бы один и тот же - в семантическом, сло-

1 Можно привести и более сложные примеры поэтического тождества
лснхОю; и aldXog, например «oixAcQiorv (Aesch. Prom. 24) - уй; aloXdxpcoc;
(Eur. F 593 Nauck = Critias F 4 Snell).

2 Эта же структура ограничивает их употребление в гекзаметре (только в
пот. и асе. sg. мужского и среднего рода и пот. и асе. pl. среднего, или в составе
композита, то есть в формах лснхСХод, noixCXov, лосхСХа, rcoixiXo-; значительно
реже - другие формы с сокращением последнего долгого перед зиянием).

256
вообразовательном, метрическом отношении - корень случайно имеет
два фонетических варианта.

С другой стороны, знатокам греческой поэзии (например, Порфи-
рию3) было ясно, что noi.xO.og и aldXog - отнюдь не синонимы, точнее,
что aldXog - это вовсе не noixIXog, как полагают многие; «настоящее»
же значение аИХод - «быстрый, быстро/непрестанно двигающийся ту-
да-сюда», что доказывается гомеровским выражением лббад aLokog
butog «.быстроногий конь»4, эпитетами aLoX&tcoXog «быстроконный»5
и весьма частым xopvOatokog, традиционное «шлемовеющий», т. е.
«с непрестанно движущимся султаном на шлеме» (как обычно объяс-
няют), а также глаголом aldkXw «быстро двигать, часто поворачивать
(мясо на вертеле)»6. С этим согласны и составители современных
словарей, помещающие первым среди значений aldXog «быстрый».

Это значение кажется вполне уместным также в выражениях а1б-
Х05 olorpog7 «быстро движущийся туда-сюда слепень» и otpfjxeg ...
aldXot T]fe цёкюосн8 «быстродвижущиеся туда-сюда (или все-таки пест-
рые?) осы и пчелы», aldkai eiiXaC «извивающиеся черви»9, которых,
однако, не приводят древние филологи. AldXog, таким образом, опи-
сывает движение бегущих конских ног, вьющихся ос и слепней и изви-
вающихся змей и червей (причем относительно змей и ос возможно
и значение пестрый). Если правомерно сопоставление aldXog с alfeXoo-

3 Ovx olfi’ 60ev zwv ypappazixdxv ziveg zb atoXov ел\ zotJ tolxCXov nap' 'Opz|pq>
axovetv d^ioVaiv ovta> yoOv zb «aloXonwXou;» dnofiiMaai xal «izdfiag aldkog
imtog» xal zb «aUSXov dcpiv». ovx tori fit ouccot; aXXii crr]|iatvei zbv za/vv, yevdpe-
vov ctrrb	i)zig axb zoO fieiv xal zoO elXclv xexoCrjzai... - Qu. Hom. I 12

(rec. E, ed. A. R. Sodano). Порфирию вторит Евстафий (T 404); лббад aldXog,
по его мнению, то же самое, что лббаруод.

4Т 404.

5 Г 185, Hymn. Hom. in Ven. 137; cf. Theocr. XXII 34, Cercidas F 8 Powell
(Collectanea alexandrina, p. 210).

6 v 27; cf. Nicander, Ther. 155.

7X300.

8 M 167.

9X509.
род «кошка» (т. е., согласно традиционной этимологии, «все время
двигающая извивающимся хвостом», ср. oxlovpog «белка»), то оно
также свидетельствует о значении «движущийся туда-сюда».

Выше перечислены все гомеровские контексты употребления а1б-
Ход, в которых он более-менее бесспорно значит «быстрый»; во всех
остальных контекстах, значительно более типичных даже для Гоме-
ра, его значение равно noixlXog: в этом и заключается странное явле-
-	ю

ние «ложной синонимии» .

Этимология

Этимология лосхСХод установлена достаточно твердо: это слово
родственно санскритским pimcati «расписывать, покрывать изображе-
ниями», реса- «краса, украшение», латинскому pingo и русскому «пи-
сать». Этимология же aldXog неясна; традиционное, упоминаемое
Порфирием объяснение alxSXog из йт)щ «дуть» и/или е1Х€ш «вращать»
поддерживалось старыми филологами11 и некоторыми из более но-
вых* 11 12; Э. Бенвенист выдвинул новую этимологию, связывающую
aldXog с санскритским ауи- «жизненная сила» и греч. alfdrv, с суффик-
сом -оХод; ею не удовлетворен Шантрен13. Неясно соотношение нари-
цательного aldXog с племенным именем эолийцев и с личным AtoXog
(с «эолийской баритонезой»?)14.

1(1 При желании даже лб&ад aldXog можно истолковать как «пестрящий,
т. е. быстро перебирающий, ногами»; приводимое Порфирием aldXog 6<pig,
«быстро извивающаяся змея» (М 208) совсем просто понять как «пестрая,
пятнистая змея», что и делали схолиасты и поэты позднейшего времени, на-
зывавшие змею то aldXog, то xoixtXog, то aloXdvurog, то noixiXdvanog (приме-
ры у Нонна см. в лексиконе Реек’а).

11 Первое - Даммием, второе Буттманном (Thesaurus graecae linguae
herausg. von Carl Benedikt Hase und Wilhelm Dindorf, Paris, Didot, 1831-65. T. I-
VIII, 3 Aufl. 1 - 1572, 2 - 1816-26, Neudruck 1954 Graz).

12 Fraenkel//Gnomon 22, 239: *fai-foX-og < feiXiw.

13 P. C h a n t r a i n e. Dictionnaire etymologique de la langue grecque, s. v.

14 Возможно, не так уж курьезно объяснение Цеца (sch. Lyc. 4): так же, как
прилагательное SaifidXtog происходит от личного имени Aat&aXog, так и
258
Значение

О значении aldXog уже говорилось. Что касается точного значения
noixCXog, то традиционный перевод «пестрый» чреват заблуждением,
потому что пестрый по-русски (так же, как нем. bunt и аналогичные
слова других новых языков) значит прежде всего разноцветный.
Греческое же noixtXog значит разноцветный весьма редко15, преиму-
щественно в двусмысленных случаях, то есть тогда, когда предмет
характеризуется и разноцветностью, и той «искусной отделанностью»
или «пятнистостью, испещренностью, многочастностью», которые
и являются более точными значениями noixQog16.

«Искусная отделанносгь» - первое значение лсихЛод: у Гомера это
слово чаще всего характеризует великолепные изделия ремесла (оно же
искусство - тёХУТ]) и значит «покрытый изображениями, искусно сделан-
ный, тщательно проработанный мастером». С этим гомеровским значе-
нием согласуются и приведенные этимологические данные. ПслхОюд го-
ворится у Гомера чаще всего о произведениях оружейников: колесницах
(йрцата noixCXa {хаХхйи}17 *) или доспехах (лоосОл тейхЕа1&> fvrea
лсихСка19), в том числе щитах (noixftov обход20), панцирях (Odjptjxa ...
noixQiov dorepdEvra21), реже о различных тронах и сиденьях (бйррод22,

aldkog от имени Atokog (потому что он, дескать, был локбсролод - гомеровско-
го лн Эола имеет в виду Цец, или сына Меланиппы, или эпонима эолийцев?).

15 W. Schultz. Das Farbenempfmdungsystem der Hellenen. Leipz., 1904. S.
45. В позднем греческом, когда лосхСХод окончательно перестало значить раз-
ноцветный, возникли слова локихроод и btEQdXQOog.

16 Например, о поясе Афродиты (S 215, 220); он возможно, был и разно-
цветным (схолиаст даже поясняет, что он был сшит нз лоскутов разных тка-
ней), но прежде всего он был искусно сделанным и покрытым изображениями.

17 А 226, Е 239, К 322 н др.

19 Г 327, А 432, Z 504 и др.

19 К 75.

20 К 149.

21 П 133-134.

22 К 501.
e^dva23, xXfopog24 *) или о произведениях ткачих (о пеплосах23 и об уже
упоминавшемся поясе Афродиты). ПснхОЛш значит изображать (о масте-
ре26), а noutCXpcna - изображений7. Куда реже лоосЛод означает пятнис-
тый, применительно к шкурам животных (оленя и барса, причем в послед-
нем случае возможно и значение «искусно выделанная»28), или же, нако-
нец, в переносном значении - к «искусному» уму Одиссея (noixiAojn^trig29 30).

Таково первое засвидетельствованное в греческом значение
noixdog, всегда сохранявшееся в ориентированном иа Гомера поэти-
ческом языке; последнее, единственное, которое имеет это слово в
новогреческом - «разный, всякий, всевозможный». Такое значение
noixUog имеет уже со времен эллинистического койнэ: из десяти упо-
треблений Ttoixlkog и производных в Новом Завете в большинстве
случаях речь идет о всяческих болезнях (notxtXoi vdooi - Mth. 4,24, Mr. 1,
34, Lc. 4, 40), всяческих вожделениях, искушениях («oixtkai &ufh>p(ai,
noixCtax лецхгароС - Tim. II 3, 6, Tit. 3, 3, Jac. 1, 2 etc.); только дважды
можно найти значение многообразный - лоХилоСхсХод oocpta той 9ео0
(Eph. 3,10), лоьхСХг] ОеоС (Petr. 14,10). Значение «разный, всевоз-
можныи» начало свое развитие уже в классическом аттическом .

Поэтический и разговорный язык

Вообще, обращаясь к классической прозе, мы обнаруживаем весь-
ма частое употребление noixtXog и разнообразие его значений, и при
этом полное отсутствие aldXog31. Геродот употребляет notxdog и од-

аХ441.

24 a 132.

23 Е 735, О 386, Z 289, Q 105.

24 Z 590.

27 q 107.

®т 228, К 30.

29 Л 482, у 163.

30 Пстобалйд f)Sovti<; xal nocxtXag - Plat. Resp. 559 D; фО1Л те itoixUa Oqpwv
- Aristoph. Av. 777.

31 Здесь и далее лексическая статистика дается по электронному Thesaurus
Linguae Graecae и не претендует на абсолютную точность. Общие соотношения
величин достаточно значительны, чтобы зависеть от отдельных разночтений.

260
покоренные 11 раз, aldXo? - ни одного; у Платона noixtXog 70 раз,
al<5Xog - один раз32. Аналогично соотношение у других прозаиков и у
поэтов Новой комедии, ориентированных на прозаическую речь (если
только они не пародируют трагедию): у Менандра jtoixtkog встречается
около 10 раз, al<5Xo£ - ни одного. Из этого следует, что в разговорном
греческом I-го тысячелетия до Р. X. aLdko?, как и многие другие «эпи-
ческие» слова, не употреблялось, скорее всего, никогда.

Общая характеристика

noixCXog, таким образом, весьма употребительное слово; его ко-
рень засвидетельствован во многих ветвях индоевропейской семьи,
значение этого корня достаточно ясно (хоть и широко варьируется),
а производные (с разными, но легко сводимыми к единству значения-
ми) дожили во многих языках, в том числе в греческом, до наших
дней; noixDvO? было употребительно и в греческой поэзии, и в прозе,
и, следует полагать, в разговорном языке. AldXog, напротив, слово не-
ясного происхождения, не вполне ясного уже самим древним значе-
ния, имеющее неясные связи в мифологии и этнонимии; наконец, что
самое важное, это слово сугубо «поэтическое», никогда не употреб-
лявшееся ни в прозе, ни в разговорном языке и погибшее с гибелью
традиционной поэзии. Таково фундаментальное различие между
noixdog и aldXo?, сыгравшее определяющую роль в их судьбе в грече-
ской поэзии.

Соотношение noudXog и aldXo? у греческих поэтов разных эпох

Проследив употребление греческими поэтами noixCXog и aldkog с
производными, можно сделать любопытные наблюдения, связанные,
во-первых, с численным преобладанием того или другого, а во-вто-
рых, с изменением их значения. В нижеследующей таблице приводит-

32 В этом единственном контексте (Crat 409 А) Сократ, упомянув (в сво-
их этимологических фантазиях) глагол aloXetv, сразу разъясняет, что это ди-
ковинное слово значит то же самое, что лосхОДеш.

261
ся число употреблений обоих прилагательных и их производных у ос-
новных сохранившихся греческих поэтов; из подсчета исключались
имя собственное AioXo; с его производными, а также xogvOatokog33.

	noixiX-	alok-
Гомер	41	19
Гесиод	4	5
Гомеровские гимны	5	2
Сапфо и Алкей34	10	1
Пиндар	16	2
Вакхнлид	3	2
Эсхил	10	7
Софокл	5	6
Еврипид	26	2
Каллимах	1	1
Аполлоний	1	0
Феокрит	4	3
Арат	3	1
Ликофрон	1	4
Никандр	1	4
Оппнан	4	21
Псевдо-Оппиан	0	28
Квинт Смирнский	0	14
Орфические гимны и поэмы	12	15
Нонн	96	76

33 Хоть оно и связано с aldXog этимологически, однако уже у Гомера вы-
ступает скорее самостоятельным словом, нежели членом «семьи» производ-
ных aLdXo^, от которых оно отличается н по форме: в них aWk- всегда высту-
пает первым из двух корней.

34 Эолийских лириков приходится соединить, так как неизвестно, кому нз
них принадлежит папирусный фрагмент, в котором читается aldXog.
Численное преобладание «живого» тсосхСХод над условно-поэтиче-
ским ойбХос; не вызывает удивления и сохраняется на протяжении
большей части истории греческой поэзии. Гомер, конечно, задает не-
кую «золотую середину» в употреблении noixD.og и aldkog: первое
примерно в два раза чаще второго (при этом al<5kog, за исключением
перечисленных выше случаев, всегда в значении noixfkog, даже в тех
же словосочетаниях, что и оно33 * 35).

Исходя из заданной Гомером нормы, в поэзии классического пе-
риода можно выделить нескольких «пойкилистов» (тех, кто сводит
употребление aldko; к минимуму) и более редких «эолистов» (тех,
кто употребляет aldXoc; почти столько же или столько же раз, что и
noixCXog). К первым относятся эолийские лирики, Пиндар и Еврипид;
ко вторым - Гесиод, Эсхил и Софокл. Наиболее простым было бы
объяснение, что первые более тяготели к живому и эмоциональному
стилю, а вторые - к торжественному и условному.

Самое же любопытное явление происходит в поэзии эллинисти-
ческой и римской эпохи: это исчезновение noixLXog и производных из
поэтического языка, их вытеснение производными al6Xo£. Каллимах
и Аполлоний почти не употребляют ни того, ни другого; тенденция
к преобладанию aldXog начинается у самых вычурных поэтов эллиниз-
ма, Ликофрона и Никандра, резко набирает силу у Оппиана; наконец,
у Псевдо-Оппиана и Квинта Смирнского36 notxCXog не употребляется
вообще; всегда - aldXog37.

33 О доспехах (Е 255), панцирях (Д 489), щитах (Н 222), поясах и перевязях

(Д 186, К 77,236, Е 707).

36 Квинт Смирнский жил до Нонна, в третьем веке от Р. X. - см. Quintus

de Smyrne. La Suite d’Homere I Ed. F. Vian. V. I. Paris, 1963. P. XIX-XXII.

37 Двух Оппианов - умершего относительно молодым, Оппиана из Ана-
зарбы в Кнлнкии, автора поэмы «О рыбной ловле», написанной не позднее
180 года от Р. X., при Марке Аврелии и Коммоде, н Оппиана (или Псевдо-Оп-
пиана) из Апамеи в Сирии, написавшего позму «Об охоте» при Каракалле,
между 212 и 215 гг. - стало принятым различать благодаря работам А. В.
Джеймса и В. Шмитта: A. W. James. «The honey of the cup» in Oppian and
263
Нонн восстанавливает употребление noixtXog в языке поэзии и
снова выводит его на первое место, хотя и не доходит до гомеров-
ской нормы (noixCXog в 2 раза чаще, чем а!бХо;). Авторы орфических
гимнов и орфической аргонавтики близки по пропорции употребле-
ния notxfXog и ай5Ход к раннеэллинистическим поэтам.

Что же заставляло эпиков римского времени избегать лхмхСХод?
Возможно, сыграло свою роль и желание надежнее дистанцировать
язык эпоса от разговорного. Но, кроме этого, noixtXog в их время в
живом языке уже значило исключительно «разный, всевозможный»,
так что, например, традиционное эпическое notxCXa TEvyea естествен-
но было бы понять как всевозможные доспехи; поэтому Квинту при-
ходится говорить aldka тЕ^Еа* 39, причем aldXo; он здесь безусловно
рассматривает как тождественное гомеровскому (а не современному)
notxIXog39. Нонн, «реабилитировавший» notxIXog, либо избегает
употреблять его в контекстах, допускающих ложное понимание как
всевозможный (так, он никогда не говорит jtoixtXa TEvyEa или noixlXa
agpcrra), либо допускает его вполне сознательно (например, noixC-
Xa ftvSEa40 41 - всевозможные цветы, а не разноцветные, харкота itoixCXa
&г)(зйу, головы всевозможных зверей и многое другое).

others // PCPhS 12 (1966). Р. 24-36; idem. Studies in the language of Oppian of
Cilicia. Amsterdam, 1970; W. S c h m i 11 Kommentar zum ersten Buch von Pseudo-
Oppians Kynegetika. Diss. MUnster, 1969. См. также: G. Giangrande. On the
Halieutica of Oppian // Eranos, 68 (1970). P. 76-94; idem. On the text of Ps.-
Oppian, Cynegetica // GRBS 13 (1972). P. 489-496 (обе статьи перепечатаны в:
Scripta minora Alexandrina, 4. Amsterdam, 1985. P. 303-310, 311-329). Весьма
любопытно, что унаследованное Квинтом полное вытеснение notxCXog нз эпи-
ческого языка происходит либо в процессе творческой эволюции Оппиана
(если это - один поэт), либо в момент имитации его стиля подражателем.

“Qu. Sm. VI411, VII423, VIII174,XI153.

39 Тогда как aidXoc; Ъгпо? (Qu. Sm. I 138), надо полагать, как и у Гомера,
быстрый конь. Зато не слишком понятно, что имеет в виду Квинт, говоря
aldXog *1рц (XII193) - быстрая влв разноцветна#

40 Nonn. Dion. XXXI204.

41 Nonn. Dion. XVIII242.
Семантическое тождество эпического а1бХо£ и недозволенного
в эпосе JioixCXog для поэтов этого времени настолько очевидно, что
Псевдо-Оппиан (никогда не говорящий noixlXo^) иногда даже, как ка-
жется, употребляет aldkog не вместо tcoixCXo^ в его эпическом значе-
нии («искусный, покрытый изображениями»), а вместо noixlXoc; в со-
временном ему разговорном значении; например, navaCoXa SqvEa
T^xvrig42, всевозможные приемы искусства, или notvaCoXa |3eq|M]qI£ei И
Оицдд43 всячески сокрушается дух.

Итоги

Рассмотрение всех оттенков значения itoixCXo? и aldXog в гречес-
кой поэзии широко раздвинуло бы рамки данной статьи, в которой хо-
телось сосредоточить внимание на одном событии - вытеснении на
определенном этапе развития поэтического языка «книжным» aldXog
«обычного» noix(Xog, вытеснении, которое стало возможным благо-
даря их синонимии, хотя это синонимия, как было понятно и древ-
ним, вообще-то изначально является ложной.

Сначала, вероятно, еще в эпоху формирования греческого поэти-
ческого (эпического) языка малопонятное а1фХо£ изменило в нем
свое значение, начав восприниматься как синоним лоьхСХод; затем,
примерно через тысячу лет после этого, когда свое значение измени-
ло - в разговорном языке - jtoixCXog, akpXog вытеснило его из языка
поэтического (если не считать одинокой фигуры Нонна), но вскоре
и само погибло вместе с гибелью древней поэтической традиции.

42Орр.На1. Ill 1.

45 Орр. На). III507-508.
EQKPATHZ И О ZQKPATHE
В «ВОСПОМИНАНИЯХ О СОКРАТЕ»
КСЕНОФОНТА

Особенностью изучения древнегреческого текста является необ-
ходимость постоянного возвращения к фактам, казалось бы, давно
установленным и подробно описанным. К таким явлениям относится
6Q0QOV.

Это слово, переводимое обычно в грамматиках как «артикль»,
имеет прозрачную этимологию: корень *аг- «присоединяю, прилажи-
ваю» и суффикс *dhro-, то есть «присоединяющее, сочетающее, сочле-
няющее». Ср. оцэарйпоо «прилаживаю», «только что, сейчас», oq-
TWi) «прилаживаю, приспосабливаю», д арОцб; «связь». Термином
tt@0QOV обозначается указательное местоимение греческого языка (ср.
язык Гомера), употребляющееся регулярно в прозе (особенно аттиче-
ской и в койне) в значении определителя имени, почему 6tQ0pov
обычно и сопоставляется с определенным артиклем новых языков.

Значение и употребление 6q0qov подробно и на множестве при-
меров проанализировано в фундаментальных грамматиках древне-
греческого языка1. При этом обращает на себя внимание многообра-
зие установленных значений артикля: от обобщения (6 йу0(хояод
«человек вообще, любой человек») до, наоборот, подчеркивания

1 См.: R. Kikhner-B. Gehrth. Ausffthrliche Grammatik der Griechischen
Sprache. Bd. II, T. II. Hannover, 1898. S. 675-661; Ed. Schwyzer. Griechische
Grammatik. Bd. II. MOnchen, 1966. S. 19 ff.

266
именно выдсленности (6 6v0Qawtog этот человек) вплоть до обо-
значения единичности: 6 fjXiog «солнце», f) xetpaXrj «голова» (при опи-
сании человека) и т. п.

Однако при чтении конкретных текстов даже указанная широта
значения ftpOpov не всегда объясняет его наличие/отсутствие, хотя это
наличие/отсутствие артикля может быть явно маркированным. Ср.,
например, употребление выражения ю/Ейца Оеои, требующее специаль-
ного комментария, при регулярном 6 0е6д (Ветхий Завет, Бытие: 12).

Но рассмотрение отдельных (или нескольких) примеров из одно-
го или нескольких текстов не дает возможности установить логику
употребления dpOpov. Здесь следует еще раз проанализировать мне-
ния, высказанные в античности. Как известно, название ftpOpov появ-
ляется у Аристотеля вместе с названием сл&убЕсщос;. Аристотель под-
разделял все слова на четыре разряда: dvopa «название, имя», рт)ца
букв, «речение», переводимое впоследствии как «глагол», ойубЕород
«соединение, скрепа», ftpOpov «соединяющее, сочленяющее»2. Бук-
вальное значение слов обубеоцод и 6p0pov говорит о разграничении
типа и силы синтаксической связи, которую маркируют эти слова.
Ср. «связь» и «сочленение».

В дальнейшем состав слов, объединенных под названием aw6ea-
pog и 6p0pov, конкретизировался, новые разряды получали новые на-
звания, и у Дионисия Фракийца мы находим уже восемь разрядов слов
(р£рт) той Абуои): dvopa «имя», pf)pa «глагол», |зетохп «причастие»,
tipOpov «сочленитель», avrwwpfa «местоимение», лрбОесяд «пред-
лог», fartppqpa «наречие», auvScapog «союз».

Характерно, что обычно слово 6p0pov переводится как «ар-
тикль», а определение Дионисием этой отдельной части речи не при-
водится до конца. Между тем сюда входит, по мнению грамматика,
еще и местоимение бд «который». Последнее действительно не мо-
жет быть названо &vruvupCa, так как всегда стоит при имени, но не

1 См. подробнее: «История лингвистических учений. Древний мир». Л.,
1980. С. 170-171.
вместо имени. Мы читаем у Дионисия Фракийца: AqOqov ёот! цёро;
Xdyov nr&nixdv, nQoraoodpEvov xal unoraaodgEVov xXtaeug virv dvo-
prirtwv. xal San KQoraxTixbv pfev 6, wtoraxTixdv 65 (T^xvt) YQappattxfi
16). Букв.: «Сочленяющее есть часть речи падежная, располагаемая
перед и после склонения имен. И существует (является) впереди-
располагаемое 6, после-располагаемое й$». Из этих слов ясно видно, что
Дионисий считал йрброу приименным уточнителем, определителем,
конкретизатором.

Более точно определить значение употребления артикля можно,
видимо, если проследить его функции в целом произведении, а не
только опираться на отдельные, пусть и яркие, примеры. Для анализа
предпочтительно выбрать тот слой лексики, который мог бы наибо-
лее четко подчеркнуть значение артикля. К такому спою лексики от-
носятся собственные имена людей, которые обычно уже имеют в кон-
тексте конкретное значение, а потому чаще употребляются без
артикля. Можно предположить, что постановка артикля при собствен-
ном имени человека есть маркированное употребление. Показательно
употребление формы имени Сократ с артиклем и без него в «Воспо-
минаниях о Сократе» Ксенофонта. Здесь можно отметить следующее.

В начале произведения, когда речь идет о тех обвинениях, кото-
рые предъявили Сократу подавшие на него в суд обвинители (ol
xarryyoQOi, ol ypaipdpEvoi), его имя употребляется только без dpCpov.
Ap0pov появляется первый раз в I 2, 17 при смене дискурса: Ксено-
фонт передает чье-то мнение о том, что Сократу не следовало бы
общаться с Критием и Алкивиадом (не обвинение). См. также I 2,
30-31. Далее (33-38) передаются конкретные разговоры Сократа с
Критием и Хариклом. Все имена собственные имеют здесь артикль.
Но вот автор снова меняет дискурс (открывает свой рассказ о Сокра-
те и его противниках, как бы отстраняется от них) - и артикли исче-
зают: Ota pfcv ouv avvotxrta ёуеубУЕ1 Kpixtqi npdg SwxQ<5tTT)v... Eipqxai.
Букв. «Итак, каково было общение Крития с Сократом... сказано».

Далее до конца «Воспоминаний» идет пересказ конкретных бесед
Сократа с конкретными людьми и автор употребляет только 6 Su-
268
XQdrri?: ёфт) 6 Хшхрбтц;, 6 2сохр6тт]5 ёфт), ФсШшеу 6 SwxQdn]; и т. п.
Aq0qov, таким образом, выступает в роли организатора дискурса: он
подчеркивает смену всей речевой обстановки, выделяет в тексте ре-
матическую зону. Ксенофонт с помощью оппозиции SoJXQdTqg - 6 Хш-
XQdrri? конструировал весь текст, а не отдельные предложения.

Это рематическое употребление артикля при имени собственном
ясно видно в начале «Анабасиса», где тремя случаями употребления
dgSpov при имени Kfjgog отмечены основные рематические «узлы»:
1) Кир отправляется к отцу (ava₽aCvei <nrv 6 Kupog); 2) Тиссаферн кле-
вещет на него брату (Тихгасрёрут)? Siapdkkei tin* Kvpov ярд? xbv
a6eX<p6v); 3) мать спасает Кира vnf)pxE тф Кирш). Но когда ак-
цент перенесен на действия Артаксеркса - артикля, как мы и ожидали
бы, нет (oukXapPdvei Kvpov шд anoxTEvarv). Нет артикля при именах
собственных и в «прологе».

В целом употребление йрвроу в аттической прозе можно система-
тизировать следующим образом. ApOpov может (а) сохранять в той
или иной степени свое изначальное значение указательного место-
имения: d ntv... 6 6£, см., например, противопоставление "ЕХА.т)Уа? -
тоид ”EXXr)vag («Анабасис» I 3, 5); (б) иметь ограничительное значе-
ние, употребляясь либо при существительных, которые обозначают
предметы, единственные в своем роде (6 f)kiog «солнце» или f| XEtpaZf)
«голова»), либо при существительных с определениями; (в) отражать
намерение автора специально маркировать в тексте особо значимые
для повествования как отдельные существительные, так и целую си-
туацию, например, участие / неучастие в каком-либо действии.

Приведем еще один пример. В диалоге Платона «Федон», когда
Федон рассказывает о том, как друзья приходили к Сократу в тюрьму,
беседовали с ним - все время употребляется 6 Saixpdnqg, поскольку он - то
главное, что существует в данном тексте. Но вот выходит стражник и
говорит: ACotiai ydp... oi 6v6exa XwxQdrqv xal napayy^Uouaiv, бяол; Hv
TftfiE tfl fiplQqi теХецтг]СП]. Рема сообщения не Сократ, а то, что ему зав-
тра придется умереть, и Платой «убирает» ttpOpov.
Для лингвистической науки последних десятилетий примеча-
тельна следующая черта: делая предметом своего анализа все более
крупные единицы (лингвистика текста, психолингвистика, когнитив-
ная лингвистика и пр.), современная лингвистика позволяет заметить
«скрытые» категории, незамеченные ранее. К таким явлениям отно-
сится и древнегреческий &q0qov, интерпретация функций которого
еще далеко не завершена.

В силу преимущественно устной реализации текста древнегрече-
ский текст (в том числе и прозаический) есть скрытый диалог. А в
таком случае он обязательно ориентирован на оппозицию адресат /
адресант, на прагматическую организацию текста, гораздо более
четкую, чем в современном письменном тексте, историческом или
философском.

Вероятно, следует вернуться к позиции античных грамматиков и
сохранить ttpOpov (возможно, с бд «который») как самостоятельную
часть речи в древнегреческом языке. Для обособления лексико-грам-
матических значений этих слов (или только б, г), тб) следует, видимо,
сохранить название &p0pov (артрон), с тем чтобы подчеркнуть отли-
чие этой древнегреческой части речи от определенного артикля
современных европейских языков, употребление которого также
специфично для каждого языка в отдельности.
III. КЛАССИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ:

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
СУЖДЕНИЯ С. И. СОБОЛЕВСКОГО
О САТИРАХ ПЕРСИЯ И О МЕТОДЕ
В ФИЛОЛОГИИ:

ОТЗЫВ НА ОДНУ СТУДЕНЧЕСКУЮ РАБОТУ 1952 ГОДА
(публикация и комментарий)

Публикуемый текст отзыва С. И. Соболевского на ничем не при-
мечательную, очень среднюю дипломную работу, принятую к защите на
кафедре классической филологии в 1952 году, - важный документ исто-
рии русской классической филологии XX века. Прежде чем предоставить
читателю возможность самому в этом убедиться, сообщаю, что текст,
набранный мною с автографа С. И. Соболевского, печатается впервые.

Отзыв о дипломной работе Л. В. Турианской «Первая сатира
Персия» {как историко-литературное произведение}1.

Я затрудняюсь дать оценку этой работе по следующим причинам.

20 декабря 1951 г. я получил предложение от Кафедры классичес-
кой филологии взять на себя руководство дипломной работы сту-
дентки Турианской на тему «Первая сатира Персия как историко-
литературный источник». Я не мог понять эту тему, но она была уже
утверждена и не могла быть заменена другою; к тому же Турианская
уже сделала некоторые подготовительные работы по Персию. Поэто-
му я, на свой страх, предложил ей несколько изменить тему, а именно
так: «Первая сатира Персия как {историю-}литературное произведе-
ние». Однако я сознавал, что и при таком изменении эта тема непри-
годна для дипломной работы студента.

1 Здесь и далее скобки {} означают места, вычеркнутые в рукописи.

273
В самом деле, Персии считается самым трудным из латинских
писателей. Над объяснением его сочинений работал целый ряд уче-
ных, начиная с древности до нашего времени, и никто не мог вполне
понять их. Не даром один филолог нового времени сказал про него:
Si non vis intellegi, non debes legi2. Мало того, один перевод его сатир
без комментариев нисколько не помогает пониманию их: получается
ряд загадок, истолковывать которые с уверенностью никому еще не
удалось и, вероятно, не удастся. Поэтому комментарии к ним пред-
ставляют собою лишь гипотезы, за правильность которых ручаться
нельзя, и которые у разных ученых совершенно различны3. Я ограни-
чусь лишь несколькими примерами, притом самыми простыми.

2Ср. Сатиры Персия, перевел и объяснил Н. М. Благовещенский.
СПб, 1873. С. 1; а также A. Persii Flacci Satirarum liber cum scholiis antiquis edidit
O. Jahn. Lipsiae, 1843. P. LI; P. Bayle. Dictionairehistorique et critique. P., 1697.
Vol. 4. S. v. «Perse». Обычно эти слова ошибочно приписывались Амвросию
Медиоланскому или Иероинму (см. W. Kissel. Aulus Persius Flaccus. Satiren.
Heidelberg, 1990. S. 6. Ср. например: Et scitum pariter et rediculum illud D. Am-
brosii, qui cum in Satyras Persii incidisset, nec ob profundam obscuritatem Poetae
mentem adsequeretur... indignabundus proiecto in pavimentum libello, dixit «Si
non cupis intellegi, debes negligi.» A. Persii ... Satyrae VI... commentariis Eil-
hardiLubini. Amstelodami, 1595, f. 3r sq. (написано в 1593 г.). Но уже в 1605 г.
Касаубон не верит, очевидно, ни в тот, ни в другой вариант легенды, ср.:
Isaaci Casauboniin Persii Satirasliber commentarius. Parisiis, 1605. P. 81).

3 Характерное заявление. С. И. Соболевский - в лучших традициях клас-
сической филологии как науки о достоверных знаниях - крайне скептично от-
зывался о методах многих гуманитарных дисциплин, претендующих на по-
стижение античности. С видимым благодушием разъяснял он иногда своим
слушателям порочность методов литературоведения (которое, по его сло-
вам, «как дышло - куда повернул, туда и вышло»), философствующей эстети-
ки («фантазии» и «гипотезы»), истории религии (тоже «фантазии» и « гипоте-
зы»), метрики (то же самое: например, в метрической интерпретации кантик
Плавта много недостоверного), сравнительного языкознания. Эти взгляды
были у С. И. Соболевского, конечно, и до 1917 года, но, весьма возможно, что
опыты наблюдения за успехами советской ученой мысли лишний раз утверж-
дали в презрении к «фантазиям». Ср. его высказывание: «Бойтесь, друзья
274
В ст. 19-20 первой Версий говорит: videas ingentes trepidare Titos.
Буквальный перевод этой фразы не представляет никакого затрудне-
ния: «Ты можешь видеть, что трепещут огромные Титы». Но какой
реальный смысл этой фразы? Тут начинаются догадки: под Титами
разумеются «выродившиеся {(?)} потомки Тита Тация и вообще древ-
них римлян» (комментарий Н. М. Благовещенского, стр. 81). К этой
догадке присоединяется вторая относительно того, почему Титы на-
званы огромными: «Вопреки мнению новых комментаторов* 4 Пер-
сия». продолжает Н. М. Бл<аговещенск>ий, «полагаю, что эти Титы
называются здесь огромными не в нравственном, а в физическом
смысле. Этот эпитет придается Титам (т. е. слушателям и преимуще-
ственно, как кажется, аристократическим) с целью выставить тем бо-
лее в смешном виде их не знающее меры и так ребячески проявляюще-
еся увлечение вздорными стихами»5 и т. д. Тут гипотеза на гипотезе,
и нельзя привести веских доводов в пользу правильности {их} разгад-
ки. Не честнее ли сказать, что мы не понимаем смысла этой фразы6?

мои, необоснованных гипотез. Очень соблазнительно принять их за истину,
строить на их основе новые, еще менее обоснованные гипотезы, а это ведет
науку по ложному пути» (цит. по: К. П. Полонская. Сергей Иванович Со-
болевский -ученый-филолог, переводчик, педагог//Ксеиофон т. Воспоми-
нания о Сократе. Москва, 1993. С. 368); о взглядах С. И. Соболевского см.
также А. А. Тахо-Годн. Лосев. Москва, 1997. С. 206; остальные сведения -
из устной традиции.

4 Сплошная линия здесь и далее передает места, подчеркнутые в рукопи-
си прерывистой линией. Этим приемом С. И. Соболевский выделяет наибо-
лее проблематичные высказывания.

5Н. М. Благовещенский (см. прим. 2). С. 81.

6 Мое понимание 20-го стиха («ingentis trepidare Titos») я сформулировал
бы следующим образом (в примечаниях здесь и далее использован мой ла-
тинский комментарий к Персию): ingentis: heroibus hoc vocabulum a poetis
saepe inditur (cf. «ingens...Turnus» Verg. Aen. 12,927), inest tamen et venereus
sensus, cf. «ciJle (sc. luppiter) tamen grandi cum Oanymede iacet». Mart. 11, 43,4
praeterea stultitiam notat, cf. Pers. 5, 95 («caloni alto»), trepidare: approbationis
causa et prae libidine. Titos: i.e. «Romanos» (cf. Romulidae v. 31; Romulus v. 87
275
Другой пример, тоже с виду очень простой. В ст. 4-5 первой сати-
ры сказано: Ne mihi Polydamas et Troiades Labeonem* 7 * * praetulerint. «По
мнению О. Яна.» говорит Н. М. Бл<аговещенск>ий, «этот лаконизм
можно дополнить так ...*; другие... вместо пе пишут пае»’ и т. д. Ко-
роче говоря, мы ие понимаем, какая эта конструкция10, а поэтому не
знаем как перевести эту фразу. Но важнее другое затруднение: кто та-
кое здесь Полидамант? Кто такое здесь троянки? «Под Полидаман-
том и троянками», говорит Н. М. Благовещенский, «Персии, очевид-
но, разумеет здесь аристократических приверженцев враждебного
ему аристократического лагеря... Предположение схолиаста о том,
что под Полидамантом нужно разуметь здесь Нерона, имеет очень
шаткое основание» (стр.75). «Трудно сказать, кого разумеет здесь по-
эт под этим названием [Troiades “троянки”], т. е. мужчин (для обозна-

«ingentes autem Titos dicit Romanos senatores... a Tito Tatio rege Sabinorum»
Schol., cf. Lyd. mag. 1,19). praeterea hoc vocabulo membrum virile tecte designari
videtur (cf. «a membri virilis magnitudine dicti titi» Schol., cf. Mart. 11, 51, 1); ideo
cum ingentis trepidare Titos legas, subaudi: «excitatos ingentes penes». Думаю, что
некоторая гипотетичность в частностях не препятствует правильному пони-
манию общего смысла этого места: речь идет о крайнем возбуждении слуша-
телей иа публичном выступлении поэта..

7 Ср.: transtulit Iliadem et Odyssiam verbum ex verbo ridicule satis, eius est ille
versus: «crudum manduces Priamum Priamique pisinnos (Hom. II. 4, 35)» Schol. ad.
1.; cf.: «Accius Labeo poeta indoctus fuit illorum temporum, qui Iliadem Homeri
versibus foedissime composuit» Schol. ad Pers.l, 50 de poeta Attio Labeone nihil
praeter haec certi habemus. non est tamen quod schoHo fidem deroges.

’«Quare turpe putas? quia timendum sit, ne etc.», H. M. Благовещен-
ск и й (см. прим. 2). С. 76.

’ «Другие, как, например, Ашентр, вместо пе пишут пае (греч. vaC), кото-
рое пишется также и с простым е и значит: «действительно, истинно, и т. д.»,
Н. М. Благовещенский (см.прим.2). С. 76.

10 Думаю, что вариант с «пае» исключен, т. к. контекст требует вопроса:
quare?/ ne mihi Polydamas et Troiades Labeonem/ praetulerint? nugae. («Почему?
Уж не потому ли, что Полидамант и троянки могут предпочесть мне Лабео-
на? Пустяки!» т. е. такого предпочтения нечего бояться).
нения их изнеженности), или женщин, т.к. и последние занимались
литературой и вообще вмешивались в литературные дела»11 (стр. 74).

Я привел два самых простых случая; а в других местах, многих,
смысл целой фразы загадочен и расшифровывается различно. Вооб-
ще, о большей части этих доводов можно сказать: «может быть это
так; а может быть, и совсем не так». Пожалуй, их нельзя опроверг-
нуть, но нельзя и доказать. Представляется вопрос: возможно ли пи-
сать исследование о какой-либо стороне произведения, смысл кото-
рого во множестве мест непонятен? Например, если мы не знаем, ко-
го разумел поэт под огромными Титами, под Полидамантом, под
троянками, должны ли мы вменить поэту в похвалу, или в порицание,
употребление таких псевдонимов?

На этом основании я полагаю, что не следует давать студентам
темы по таким сочинениям древних авторов, которые представляют
огромные трудности для понимания, - или по способу выражения ав-
тора, или по фрагментарности сочинения, или по испорченности тек-
ста. К числу таких сочинений я отношу сочинения Персия, Луцилия,
Эпикура, Ликофрона, фрагменты трагедии, комедии, и т. д. Не будет
ли это, по греческой пословице, iv тф л(0ш Tqv XEgapeCctv pavfldvetv?

Кроме того, я нахожу неподходящими для студенческих работ те-
мы по авторам второстепенным и третьестепенным. Ведь нельзя все

11 Последнее предположение Н. М. Благовещенского ничем не оправда-
но. Стихи 3-5 с достаточной уверенностью могут быть истолкованы следую-
щим образом: «пе mihi Polydamas et Troiades»: ad Hectoris verba alludit (ПоХи-
ddpa; pot прело? ЁХеу^ЕСтрг dvaOfjoEi Hom. II. 22,100 al 6to|iai Трюа? xal Tpe>-
dha? eXxEoinfnXov? Hom. II. 22, 105 = 6, 442); Polydamas consilium dedit, ut
Troiani intra muros Achillis impetum opperirentur (11.18, 254 sqq.); Hector vero
propter dementiam quandam consilium id irritum fecit suamque insaniam postea
(II. 22, 99 sqq.) dolet Persius igitur quasi alter Hector fortiter quidem sed incaute
cum carmine suo in publicum prodiit. Polydamas hie pro quolibet nimis cauto atque
semper mussitante ponitur. «Troades»: Loquitur per ironiam de effeminatis id
saeculi Romanis (cf. Hom. II. 2, 235 = 7, 96; «о vere phrygiae neque enim Phyges»
Verg.Aen. 9, 617), qui originem suam a Troianis ducebant. «nugae»: sensus est:
«si populus mihi Labeonem praefert, nihil euro».
произведения древних авторов считать равными по литературному до-
стоинству и по пригодности их для будущей практической деятельнос-
ти студентов. Разумный человек, если у него мало денег, употребит их,
конечно, для удовлетворения самых необходимых потребностей. То же
надо сказать и о времени у студентов: в пять лет пребывания в универ-
ситете можно изучить сколько-нибудь удовлетворительно лишь очень
немного сочинений древних авторов; конечно, всего рациональнее изу-
чить наилучшие из них. А изучение сочинений второстепенных и треть-
естепенных, отнимая время, тем самым мешает студенту расширить
круг изучения сочинений первостепенных. Какой смысл, например,
в том, что студент детально проработает фрагменты Еврипида вместо
того, чтобы так тщательно проработать какую-нибудь цельную траге-
дию его? Или что толку, если студент потратит время на работу над
темными сатирами Персия, а будет недостаточно знаком с изящными
сатирами Горация? Для работы над литературой низшего сорта будет
у него время впоследствии, если он захочет посвятить себя науке.

Не надо забывать и того, что студент есть studens «учащийся»,
что ему нужно еще многому поучиться. А для этого студенческие рабо-
ты должны быть основаны на таком материале, из которого студент
мог бы извлечь максимум пользы для себя. Но какую пользу можно
извлечь из комментария Н. М. Бл<аговещенск>ого, хотя и прекрас-
ного в своем роде? В нем мало даже филологического элемента в соб-
ственном значении этого слова, так как текст Персия для понимания
его в буквальном смысле не требует ни особенных ни грамматических,
ни стилистических, ни метрических объяснений. Нужны, правда, для
него реальные и исторические толкования; но главным образом нужны
разгадки каких-то иносказаний, загадок; а в филологии нет даже дис-
циплины, учащей разгадывать загадки. Комментарий Н. М. Бл<агове-
щенск>ого всего более и занят попытками разгадывать aenigmata
Persii12, - попытками разных ученых и его собственными* .

12 Ср.: « Мне ие хотелось, чтобы ... моя многолетняя работа исчезла бес-
следно и меня постоянно влекла к ней самая ея трудность, которая многими
считается неодолимою. Упорное желание победить эту трудность, или, как
выражается наш Ломоносов, ученая упрямка - вот одна из основных причин
появления моей книги.», Н. М. Благовещенский (см. прим. 2). С. iii.

278
Несравненно полезнее было бы студенту проработать какой-ни-
будь солидный, действительно филологический комментарий, напри-
мер, Форбигера или Госсрау или Вагнера к Вергилию, Л. Миллера
или Орелли-Гиршфельдера к Горацию, Зейфферта-Миллера к Лелию
Цицерона, Мадвига к De finibus Цицерона, Кюиера к Тускуланским
беседам Цицерона, Вейссеиборна к Ливию, Фробергера к Лисию, Ре-
данца или Вейля или Франке к Демосфену, Джебба к Софоклу, Крюге-
ра или Поппо-Шталя или Классена к Фукидиду и т. д.13 14 Да и вообще

13 Достоинством комментария Н. М. Благовещенского является изложе-
ние - в основном немецких - комментариев к Персию первой половины XIX
века. (Из старых комментаторов последовательно учитывался Н. М. Благо-
вещенским лишь Касаубон). Для понимания Персия этот комментарий бес-
полезен, т.к. ие отличается ни убедительностью анализа высказанных другими
учеными мнений (собственные мнения Н. М. Благовещенского обычно аб-
сурдны), ни живостью восприятия латинского текста (последний недостаток,
обусловленный, вероятно, недостаточной начитанностью в римской лите-
ратуре н активной внутренней отчужденностью от нее, превращает Персия
в предмет антикварного исследования, в котором важен не результат, а уче-
ность). Тем не менее, труд Н. М. Благовещенского заслуживает уважения -
как позиция ученого и как ученый труд.

14 Многие из названных комментариев и сегодня должны оставаться на-
стольными книгами филолога-классика. Если в качестве основного крите-
рия - вполне условного, впрочем, - считать наличие современных репринтов,
то из перечисленных С. И. Соболевским книг получится следующий список:

A. F о г b i g е г. Р. Vergili Maronis Opera, 3 voll. Lipsiae, 1872-18754 (несмот-
ря на отсутствие репринта, не упомянуть Форбигера невозможно) - лучший
из латинских комментариев к Вергилию. Написаи элегантно, информативен:
суммирует работы предшественников, воспроизводит in extenso замечатель-
ный эстетический комментарий к Вергилию Гейне (рекомендую роскошное
по оформлению третье издание: Virgilius. Opera... illustrate a Chr. G. Неу ne,
6 voll., Lipsiae, 1800). Упоминая комментарий Вагнера, С. И. Соболевский
имеет, очевидно, ввиду комментарий Вагнера-Гейне: Virgilius. Opera... illus-
trate a Chr. О. Неу ne, editio quarta, curavit G. P. E. Wagner, 4 voll., Lipsiae,
1830-1832 (особенно полезны касающиеся, в основном, грамматики, «Quaesti-
279
должна быть какая-нибудь разница между темами для дипломной ра-
боты, для кандидатской, для докторской диссертации.

Наконец, при выборе темы не надо упускать из вида и практику жиз-
ни. По окончании курса в университете, студенту-классику, если он будет
преподавателем древних языков, в первую очередь придется читать и
комментировать наших обычных авторов,- Цезаря, Цицерона, Овидия,

ones Virgilianae» Вагнера в четвертом томе этого издания (р. 383-598). На-
против, издание Appendix Virgiliana, подготовленное Юлиусом Зилли-
гом (который, кстати, позднее создаст очень полезное критическое издание
Плииия Старшего) для того же четвертого тома - наглядный образец фило-
логического Inweg’a. Horatius Flaccus, recensuit... CasparOrelli, editio
quarta maior emendata et aucta quam post Georgium Baiterum curaverunt
Guilelmus Hirschfelder et Wilhelmus Mewes, 2 voll. Berolini, 1886-1892. Лучший
из полных комментариев к Горацию. В понимании языка Горация превосхо-
дит комментарий Кисслннга-Гейнце (Berlin 1914-19304"7), которому уступает
лишь в структурном анализе н, иногда, в объяснении реалий. М. Tullii Ci-
cero nis Laelius (De Amicitia Dialogus). Kommentiert von M.Seyffert, hrsg.
von C. F. W. Mueller, Leipzig, 18762 (не только самый обстоятельный ком-
ментарий к De amicitia, но и превосходный справочник по цицероновской сти-
листике). Cicero, de finibus bonorum et malorum libri V. Io. Nic. Madvigius
recensuit et enarravit. Hauniae, 18763. Об этой книге Эдуард Норден говорил:
«Das Studium der konunentierten Ausgabe der Schift de finibus von J. N. Madvig
ist noch heute flir jeden, der sich mit Cicero und lateinischer Prosa uberhaupt
genauer beschaftigen will, unerlassliche Voraussetzung». Livius, erkl. v. Wilhelm
Weissenborn und Hermann Johannes Mueller, 10 Bde, Berlin, 1880-
19243-10 (полезный гимназический комментарий). Demosthenes, Ausgewah-
Ite Reden, erkl. von C. Rehdanz,F. Blass, K. F u h r, 2 Teile, Leipzig, 1886-1910
(типичный гимназический комментарий высокого класса). Demosthenes. Les
Harangues... par HenryWeil. 2 voll., Paris, 1912 3 и Demosthenes. Les Plai-
doyers politiques... par HenryWeil. 2 voll., Paris 1883-1886 (образец жанра. He
очень подробный, но чрезвычайно взвешенный в суждениях комментарий.
Виламовиц, писавший в своей жизни для Festschriften лишь трижды, в 1898 г.
почтил Вейля в сборнике статей, посвященном 80-летнему юбилею этого ве-
ликого французского эллиниста. Анатоль Франс (Lavie Litt., Paris, 1924. Vol. 1.
P. 302) считал, что в филологии царствуют двое: Мадвиг и Вейль (о Мадвиге

280
Вергилия и т. д.; чем лучше он будет подготовлен к ним в студенческие
годы, тем легче ему будет преподавание, и тем лучше он будет препода-
вать. Трудно вообразить, чтобы ему на первых же порах понадобилось
читать с учениками Персия, Луцилия, фрагменты Еврипида и т. д.

Все это я сказал для того, чтобы объяснить причину высказанного
мною мнения о непригодности темы по Персию для студенческой работы.

Перехожу теперь к рассмотрению дипломной работы Л. В. Тури-
анской15 16. <...>. Комментарии разных ученых в настоящее время до
некоторой степени объединились в том смысле, что гипотетические
толкования отдельных мест приняты большею частью издателей,
т. е. из гипотез превратились в аксиомы. Это - обыкновенное явле-
ние: гипотеза с течением времени превращается в категорическое ут-
верждение . То же самое случилось и в данном случае: исследова-
тельница применяет эти гипотетические толкования комментаторов
уже как истинные высказывания самого Персия и из них делает даль-
нейшие выводы. Приведу несколько примеров17. <... > намек на Неро-
на наша исследовательница находит в ст. 418, где будто бы «возмож-

ем. выше). R. S. Jebb. Sophocles... Cambridge, 1883-1896 (комментарий, об-
ширные введения и прозаические переводы Софокла. Классический труд.
Репринта, кажется, не было). Thucidides. De bello Peloponnesiaco. Mit erkl.
Алш. hrsg. von Karl Wilhelm Krueger. 2 Bde, 1858-1860 (полезен для пер-
вого чтения). Thucidides. Erkl. von J. Classen und J. Steup. 8 Bde, Berlin,
1892-19223’5 (комментарий, названный Виламовицем «der einzige wissenschaft-
liche deutsche Kommentar»).

19 Далее следует краткое изложение работы.

16 «Ход такого превращения очень верно с обычным юмором описал Го-
голь: Мертвые души, гл. XI: «Что обе дамы наконец решительно убеди-
лись...» (прим. С. И. Соболевского). Аллюзия на Гоголя - не столь блестя-
щая, как у С. И. Соболевского, - есть н у Благовещенского (с. 31), усмотрев-
шего в одном из персонажей Персия (4,25 sqq.) «портрет римского Плюшкина».

17 Следуют выписки из работы.

18 Pers. 1,4.
но» его” разуметь под Полидамантом (стр.29-30 и 51). Это уже гипо-
теза ее собственная, но ин на чем не основанная19 20.

По поводу всех этих предполагаемых намеков прибавлю от себя,
что они очень мало вероятны еще по след<уюшим> соображениям.
Если автор настолько затемнял их, что император и его клевреты не
могли усмотреть в них намека, то их не могли усмотреть и граждане,
и тогда они были бесполезны; а если граждане могли понять их, то
мог понять император и его клевреты, и тогда автору нельзя было бы
сдобровать; а сделать намек так, чтобы граждане поняли его, а импе-
ратор не понял бы, конечно, было невозможно.

А если у Персия нет сатирических выходок против Нерона, то
Персии должен быть изображен как раз в противоположном виде то-
му, в каком изобразила его наша иссл<едовательни>ца. Если срав-
нить его не только с Петом Тразеей, но даже с Луканом, то придется
признать у Персия недостаток мужества, а потому считать его стои-
ком лишь в теории, а не в практике жизни. Он ратует против каких-то
неизвестных лиц, не могших доставить ему неприятностей.

Я привел эти примеры в доказательство того, что не следует де-
лать выводы из таких высказываний Персия, которые можно пони-
мать различно. Но это же правило должно распространить на те тем-
ные места, в понимании которых согласны все комментаторы, но ко-
торые тем не менее нельзя считать безусловно истолкованными вер-
но; а такой характер имеет большая часть их домыслов, как я уже ска-
зал. Иными словами, не следует строить выводы на гипотезах. Между
тем, наша иссл<едовательни>ца принимает эти гипотезы за мнение
самого Персия и на них основывает свои суждения о нем. Т. о., тут два
недостатка: несамостоятельность суждения и некритическое отноше-
ние к гипотезам21 <...>.

19 Т. е. Нерона.

20 Странно, что С. И. Соболевский не обратил внимания на присутствие
этой гипотезы в схолиях: «Polydamas autem Nero, quod multis nupsit» Schol. ad
Pers. 1,4 (см. издание О. Я н а (прим.2). С. 248).

21 Далее следуют примеры из работы.

282
В оправдание ее приведу сравнение: если мне дадут задание под-
нять тяжесть в 20 пудов, и я не подниму ее, кого следует считать ви-
новатым: меня ли, или того, кто дал мне это задание? На этом осно-
вании я лично не могу винить Л. М. Турианскую: у нее было лишь два
выхода: или поступить так, как она поступила, воспользовавшись тру-
дом Н. М. Благовещенского как своим собственным, или отказаться
от темы (что и следовало сделать). Но, раз она сделала первый вы-
бор, то я лично не могу винить ее и оценил бы ее работу как отлич-
ную: Ut desint vires, tamen est laudanda voluntas.

Профессор С. И. Соболевский.
14 апреля 1952 г.
ХАРАКТЕРОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ

И КЛАССИФИКАЦИЯ АРИСТОТЕЛЯ

Обостренный интерес к различным областям антиковедения -
философии, мифологии, классической филологии, лингвистики - не-
изменно отличал глубоко продуманные суждения Алексея Федоровича
Лосева, сформулированные им в многочисленных работах, посвящен-
ных рассмотрению принципов и специфических особенностей антич-
ной культуры, неотъемлемой частью которой была греческая наука1.
Одним из важных для затрагиваемой нами темы об особенностях
греческой науки стал многотомный труд А. Ф. Лосева по истории
античной эстетики; особое место среди этих работ занимает том,
посвященный всестороннему анализу философско-эстетической кон-
цепции Аристотеля и содержащий оригинальные рассуждения о роли
и месте греческой, в частности аристотелевской, науки в системе
культуры1 2. Настоящая статья, в значительной степени навеянная впе-
чатлениями от этой работы А. Ф. Лосева, отнюдь не претендует на
полный охват материала и его подробный разбор. Цель этих заметок
весьма скромная - познакомить читателя с отдельными положения-
ми, лежащими в основе научной классификации Аристотеля и неко-
торыми связанными с этим вопросами.

1 А.Ф. Лосев. Дерзание духа. М., 1988. С. 153 нсл.

2 А. Ф. Лосев. История античной эстетики. Аристотель и поздняя клас-
сика. М., 1975.
По существу, греческая наука (как, впрочем, и античная наука
в целом) носила мировоззренческий характер и испытывала давление
господствующей в тот или иной исторический период идеологии.
Философы, возглавлявшие научные направления, цель философии
видели в самом занятии философией и культивировали идею о том,
что лишь философский образ жизни может считаться единственно
добродетельным и благим. Конечно, было бы неверным рассматри-
вать всю греческую науку в качестве своего рода служанки идеологии
и напрямую связанной с вышеприведенным постулатом. Тем не менее,
одна из особенностей греческой науки состояла в том, что ее обошло
стороной общественное внимание; она не пользовалась признанием
в качестве общественного института.

Несмотря на то, что математики, астрономы, архитекторы и осо-
бенно врачи оставались одними из самых престижных социальных
типов греческого мира, и несмотря на то, что сочинения и руководства
ученых людей были известны широкой публике, они, однако, не осо-
знавали себя в качестве особой социальной группы (научное сообще-
ство); кроме того, их «наука» не была общепризнанным общественным
институтом, пользовавшимся какой-либо материальной поддержкой
со стороны общества.

В лучшем случае это были денежные субсидии отдельным лицам
при царском дворе, наподобие тех, что в ГП в. до и. э. получали врачи-
анатомы Гиерофил из Халкедона и Эрасистрат из Кеоса при дворе
Птолемеев в александрийском Мусейоне, этой знаменитой школе
естественных наук, или же разного рода привилегии, даровавшиеся
в каждом отдельном случае конкретными лицами3. Соответственно,
постановка и решение научных задач обусловливались, как правило,
не практическими потребностями, а субъективной любознательнос-
тью отдельных ученых.

Не секрет - и многочисленные письменные свидетельства авто-
ров корпуса Гиппократа, Аристотеля, а позже, в эллинистический
период, врачей Руфа Эфесского, Сорана, подтверждают это, - что

3 J. F г a s е г. Ptolemaic Alexandria. Vol. 1, Oxf., 1972. P. 347 ff.
значительное место в греческой научной литературе занимали рацио-
нализированные ею традиционные народные верования и пережиточ-
ные архаические представления. Возможно, точнее было бы говорить
о письменном воспроизведении греческого фольклора, что характерно,
как известно, не только для областей Древней Греции, но и древнево-
сточных государств.

Пережиточные формы архаических верований и ходячих пред-
ставлений настолько сильно пронизывали греческую научную тради-
цию, что ряд современных исследователей считает их характерными
для астрономических, естественнонаучных, медицинских и прочих
«научных» текстов4. Это становится особенно наглядным, когда тра-
диционным верованиям, включенным в круг научной (как мы бы
сейчас сказали) системы, дается рациональное обоснование; пред-
ставляется очевидным, что в чистом виде выявить элементы научного
знания (в современном смысле) из контекста греческих сочинений,
посвященных вопросам естествознания и медицины, было бы весьма
затруднительным. В связи с этим возникает вопрос, насколько вообще
приложим термин «научный» к сочинениям древнегреческих авторов
и, в частности, к классификации животных Аристотеля5.

4См., наир.: G. Е. R. Lloyd. Science, Folklore and Ideology. Studies in the
Life Sciences in Ancient Greece. Cambr., 1983.

5 He подлежит сомнению, что греческим исследователям удалось систе-
матизировать данные наблюдений в области акустики, оптики, гидростатики
и особенно астрономии, а также создать теории, которые с успехом исполь-
зовались их преемниками в дальнейшем. К примеру, «Математический сбор-
ник» Птолемея (II в.), содержавший множество свидетельств точных наблю-
дений и способствовавший математизации знания, в целом отвечал критериям
научного труда в современном смысле слова. Тем не менее, сочинение Пто-
лемея было далеко не типичным примером и, скорее, исключением из пра-
вила. Разительный контраст, который существовал между ним и общим
уровнем естественнонаучных исследований предшествующего периода, лишь
усугубляет проблему и не позволяет считать сочинения Гиппократа, Руфа
Эфесского, Сорана и других научными в современном смысле слова.
Реально существовавшие и мифологические животные служили
разного рода моральным и религиозным целям на самых ранних эта-
пах становления классификации животных. При этом подобное ис-
пользование животных и связанного с ними круга представлений не
вытеснялись учеными разысканиями о них. Так, например, в класси-
фикации Гесиода в «Теогонии» помимо людей и животных фигуриру-
ют боги н полубоги. Эмпедокл, учивший о четырех стихиях: земле,
воде, воздухе и огне, упоминал в сочинении «О природе» о возникно-
вении аномалий и «дивных на вид» мифических животных, происхо-
дящих из смешения стихий (ср. «быкорожденные»). Платон в «Тимее»
и «Послезаконии» говорит о трех родах живых и телесных существ (на
земле, в воздухе и в воде). В этом смысле обращает на себя внимание
деятельность Аристотеля, который дал значительно более четкую
классификацию животных, нежели многие, писавшие до и после него.

Прежде всего, Аристотель описал различные способы существова-
ния животных, что определило предмет исследования (по Аристотелю,
боги связаны с людьми, а животные только с людьми; лишь боги и люди
наделены разумом - единственной способностью души. Вместе с тем,
Аристотель не вполне разграничил сферы зоологии, мифологии и рели-
гии. Его внимание преимущественно сосредоточено на реальных живот-
ных: из поля рассмотрения вроде бы исключены мифопоэтические опи-
сания животных (хотя сразу вспоминается фантастический зверь, манти-
хора, о котором он упоминает в «Истории животных», ссылаясь на Кте-
сия). Затем - аномалии и целые виды (по его словам) «ошибок природы»
включены Аристотелем в предмет рассмотрения, поскольку он относит
их не к мифопоэтическим, а к реально существующим животным6.

6 Напомним, что Аристотелю принадлежит учение об аномалиях
(т£вата); их «формы», считал он, не обусловлены видом, целевой причиной и
в отличие от других являются «ошибками природы», к которым Аристотель
относит в «Физике» (199 Ь) все аномалии. Из чего следует, что процесс разви-
тия аномалий и всевозможных монстров не подчиняется, согласно Аристо-
телю, «силе необходимости».
Безусловно, Аристотель основывался на опыте предшествующей
научной традиции, что не исключало использование им бытовавших
в народной среде изустных поверий и пережиточных представлений.
В то же время, его суждения не защищены (как это бывало прежде)
авторитетом религиозной традиции, напротив, они вполне открыты
критике и пересмотру: собственно, начиная с Аристотеля, классифи-
кация животных становится четко и определенно поставленной науч-
ной проблемой, которая, в отличне от религиозной системы, предпо-
лагает публичное обсуждение и критику.

Вместе с тем, несмотря на то, что Аристотель собрал громадный по
объему материал, касающийся биологии животных («История животных»,
«О частях животных», «О возникновении животных») его попытки отде-
лить достоверные свидетельства от фантастических оказались несостоя-
тельными (НА 523 а 17; 52 За 26; GA 736 а 2 и др.). Становление класси-
фикации косвенно было обязано влиянию широко распространенных
среди греков представлений, связанных на самых ранних этапах историче-
ского развития с фольклором о животных. Однако, хотя на многие из тем,
поднятых Аристотелем, оказало влияние идущее еще от мифа и распро-
страненное в его время воззрение о некоем синтезе человека с животны-
ми, большая часть описаний Аристотеля точна в научном отношении.
В «Истории животных» он не ограничился использованием свидетельств
неученой публики - рыбаков, охотников, собирателей лекарственных
трав и корней, но и присовокупил к собранному им материалу собствен-
ные наблюдения, оформленные в виде систематического изложения.

Сама по себе классификация животных способна придать иную
трактовку явлениям, существующим в природе и до этой классифика-
ции: она могла содействовать тому, что в поведенческих особеннос-
тях животных стали обнаруживать гораздо больше рационального7.
Эта же классификация могла способствовать усилению интереса к мн-

7 Эта рационалистическая тенденция, по-видимому, получила дальнейшее
развитие в школе перипатетиков, что нашло отражение, в частности, в сочи-
нении Стратона Лампсакского «О баснословных животных», а позже в сочине-
ниях Архелая и Ксенократа из Афроднсии (I в. до н.э.).

288
ру животных в целом или к диковинным животным и аномалиям по
преимуществу, что видно из сочинений греческих парадоксографов,
которые по большей части следовали традиции перипатетиков
(Аполлоний, Антигон Каристский и др.)8. Существенно, что мир жи-
вотных стал у Аристотеля объектом научного рассмотрения благода-
ря выработанной к этому времени классификации, принципов описания
категориального аппарата. Философские системы Платона и Аристо-
теля способствовали становлению независимых научных дисциплин
и, соответственно, дифференциации единой некогда науки «о приро-
де» на отдельные дисциплины, каждая из которых определяла пред-
мет исследования и вырабатывала свои методы. Так, в сочинениях
Аристотеля и его школы можно обнаружить явные признаки «диффе-
ренциации» научных дисциплин: появление зоологии, ботаники, ми-
нералогии и т. п.9 Классификация Аристотеля фактически изживала
мифологизацию (использование традиционных четырех стихий,
образность доказательств и т. п.), присущую его предшественникам.

Представляется важным, что для Аристотеля и его школы интерес
заключался в самом процессе накопления знаний. Реабилитировав
после Платона чувственную достоверность, доверившись в разумных
пределах опыту и начав эмпирические исследования, Аристотель тем
самим обозначил рубеж между предшествующим и нарождающимся
новым типом научного знания.

Одновременно с этим классификация Аристотеля не была сво-
бодна от моральных оценок и постулатов, присущих греческой науке
в целом и составлявших ее специфическую особенность. Одно дело
пытаться что-то выяснить о поведенческих особенностях и повадках
животных и совсем другое - приписывать животным нравы, свойства,
способности людей (такие как хитрость, ум, ловкость и т. п.). Сочета-
ние морали и биологии обусловливалось у Аристотеля учением о це-

8 D. S р i е g е I. Aristotel's Biology and the Paradoxographers. Cornell, 1951.

9Cp.: И. Д. Рож а некий. История естествознания в эпоху эллинизма и
Римской империи. М., 1988. С. 85 и сл.

289
лесообразности. В частности, судя по сочинению «О частях живот-
ных», основная задача заключалась в том, чтобы выявить формы и
целевые причины («ради чего»)10.

Отсюда Аристотель приходит к выводу, что животные в отноше-
нии целевой причины занимают в природной иерархии более низкую
ступень, чем человек. Присущий системе взглядов Аристотеля антро-
поцентризм наглядно проявился в том, что первое место в своей
классификации он предоставил человеку. Социальное бытие человека,
полагал Аристотель, обусловливалось разделением труда (как у мура-
вьев и пчел); но в противоположность муравьям и пчелам, человек
обладал возможностью свободно развивать свои способности и, кро-
ме того, был наделен речью. Обращая внимание на различие уровней
природной иерархии, Аристотель постепенно подводит к мысли о
том, что и сами люди различаются по их способностям и свойствам.
В связи с этим обнаруживается, что классификация Аристотеля обла-
дает оценочными характеристиками, которые согласуются с распрост-
раненными в период конца IV - начала III вв. до н.э. идеологическими
воззрениями.

Включая же в предмет рассмотрения нравы (характеры) животных,
иными словами, используя оценочные характеристики по отношению
к миру природы, Аристотель «очеловечивает» их и продолжает раз-
мышлять о них в терминах морали, проводя тем самым параллели
между видовыми признаками животных и их нравами (характерами).
В биологических сочинениях Аристотель уделяет много внимания
анализу таких свойств души как, подлость, робость, ревность и т. п.,
хотя не забывает при этом упомянуть о «рассудочном понимании»

10 Ср., например, слова Аристотеля о том, что «во всех них [животных]
содержится нечто природное и прекрасное. Ибо не случайность, но целесооб-
разность присутствует во всех произведениях природы н притом в наивыс-
шей степени, а ради какой цели они существуют, как возникли - относится к
области прекрасного» (РА 645 а; пер. В. П.Карпова). Целесообразностью
природы обусловлено и то, что «животные порождены ради людей», а «при-
рода... создает все ради людей» (Pol. 1256 b).
животных. Например, в «Истории животных» (488 b 13-24) Аристотель
пишет о спектре различных «нравов» и соответствующих им образов
жизни, что составляет предмет его рассмотрения: «В отношении же
нрава, различия между животными таковы: одни кротки, печальны
и не склонны к возмущению, как бык, другие злобны, насильственны
и не поддаются обучению, как дикая свинья; иные благоразумны и бо-
язливы, как олень и заяц, иные низки и коварны, как змеи; одни сво-
бодны, храбры и благородны, как лев, другие породисты, дики, коварны,
как волк; благородно то, что происходит от хорошего рода, породис-
то - что не выходит из присущей ему природы. И одни лукавы и зло-
козненны, как лисица, другие отважны, дружественны и льстивы, как
собака; иные кротки и способны к приручению, как слон, иные стыд-
ливы и осторожны, как гусь; некоторые завистливы и любят красо-
ваться, как павлин. Способен к совету из всех животных только один
человек. Многие животные имеют память и способность к обучению,
но вспоминать не может ни одно, кроме человека. О нравах и жизни
каждого рода в отдельности будет сказано более подробно в даль-
нейшем» (пер. В. П. Карпова).

В другом месте (588 а 17 сл.) Аристотель вновь возвращается к раз-
личиям в «нравах» животных, которые встречаются также и у людей:
он различает «прирученное состояние», «дикость», «кротость» и «злоб-
ность», «храбрость» и «трусость», «страхи» и «дерзания», «благород-
ный дух» и «коварство». Аристотель продолжает эту тему в НА 608 а
и сл.: «Нравы животных менее значительных и живущих короткое
время менее очевидны для наших чувств, животных долголетних -
более ясны. По-видимому, животные обладают известной природной
способностью к каждому из душевных свойств: к рассудительности
и простоте, мужеству и трусости, кротости и свирепости и прочим
подобным свойствам» (пер. В. П. Карпова)11.

11 Аристотель приводит целый ряд примеров сходства и несходства нра-
вов животных - примеры естественной дружбы и вражды: «ситта и трохил
враждуют с орлом: ситта разбивает яйца орла, а орел по этой причине н по-
тому, что будучи хищным, враждует со всеми» (НА 609 b и сл.), «во вражде

291
Некоторые пассажи приписываемой Аристотелю «Физиогноми-
ки» (нач. III в. до н. з.), почти текстуально повторяющие места из
«Истории животных» или «О частях животных», посвящены обнару-
жению сходства между разновидностями животных и людей, напоми-
нающих их по аналогии: звери приобретают антропоморфные черты,
а люди, соответственно, зооморфные: лев уподобляется мужествен-
ности, пантера - женственности и т. п. (Phgn. 39-43). Облики человека
и животного, их природные «нравы» (характеры) в принципе уравне-
ны: ситуация, известная еще по назидательным басням Эзопа. Таким
образом, с точки зрения физиогномического знания, человеческий
нрав (характер) уподобляется некоему соприродному зверю, но при
этом автор приписываемого Аристотелю трактата настоятельно со-
ветует использовать, как мы бы сказали сегодня, элементы научного
метода: обосновывать выводы, исходя из многоразовых наблюдений,
доверяться опытному знанию* 12. После смерти Аристотеля Феоф-
раст занялся классификацией растений; он же, по свидетельству Дио-
гена Лаэртского (V 43; 49) составил две книги, возможно, посвящен-
ные описанию «нравов» животных («О так называемых завистливых
животных» и «О разумении и нраве животных»). Тем не менее, в «Ха-
рактерах» Феофраста, где представлено около тридцати характероло-
гических типов, отсутствуют, как ни странно, собственно физиогно-

иаходятся также ворона и сова: первая благодаря тому, что сова плохо видит
днем» (НА 609а), «ворон н лисица друзья друг другу...», «ворона и цапля дру-
зья» (НА 609а; пер. В. П.Карпова).

12 Взаимозависимость внешних и внутренних признаков утверждается в
«Истории животных» и «Физиогномике» (так, напр., «большой лоб» коррели-
рует с «медлительностью» в НА 491 b и Physgn. 811 b). Многочисленные при-
меры причин сходства «нравов» зверей и людей, а также их форм, которые
обеспечиваются действием аналогии, см. в анонимном сочинении латинско-
го физиогнома IV в.: De physiogn. liber, 118-133. См. также: R. Joi у. La carac-
terologie antique jusqu’a Aristotel // Revue Beige de Philologie et d’Histoire, 1962.
V. XL, 1. P. 5-28; В. H. И л ю ш е ч к н н. Античная физиогномика // Человек и
общество в античном мире. М., Наука, 1998. С. 441-465.
мические особенности13. Смешением занимательной биологии и мо-
рали отмечены более поздние по времени трактаты - это упомянутые
уже сочинения Архелая и Ксенократа из Афродисии (I в. до н.з.). Плиний
Старший и Сенека с их естественнонаучными энциклопедиями, и, на-
конец, в начале III в. Клавдий Элиан с его сочинением «О животных»,
затем «Фисиолог» («Естествослов»), средневековый животный эпос,
наследующий античную традицию, где поведение зверей мотивируется
не зоологическим контекстом, а воспроизводит (и часто в пародийном
ключе) человеческие психологические типы и взаимоотношения.

В заключение отметим, что систематическая классификация
живых организмов у Аристотеля (как и растений - у Феофраста) в
целом основывалась на научных, в специфическом античном пони-
мании, критериях. Отчетливо выделяются два аспекта классифика-
ции Аристотеля взаимодействующих с распространенными в IV в.
до н. э. представлениями: 1) обозначилась тенденция к изучению
поведенческих особенностей животных и, вместе с тем, результаты
наблюдений над животными были перенесены в сферу социального
поведения людей; 2) в центре внимания мыслителей IV в. до н. э.
и, прежде всего, Аристотеля, оказался человек в качестве высшего
типа животного (так у Аристотеля), что свидетельствует о преобла-
дании в этот период антропоцентристских воззрений.

13 Подробнейший анализ основных черт физиогномической эстетики
Аристотеля и ее влияния на последующее развитие эстетических теорий но-
вого времени содержится в фундаментальном труде А. Ф. Лосева «История
античной эстетики. Аристотель и поздняя классика» (М., 1975. С. 329-352).
С. А. Степанцов

ТРИ ЛАТИНСКИХ ИДИОМАТИЗМА
В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ СИСТЕМЕ
ТОЛКОВАНИЙ БЛАЖЕННОГО АВГУСТИНА
НА «ПЕСНИ ВОСХОЖДЕНИЯ»

Язык устных проповедей Блаженного Августина, если рассматри-
вать его культурную отнесенность, - явление неоднородное. По мень-
шей мере, в нем можно выделить три больших пласта: во-первых, это
язык культурного, риторически образованного римлянина, во-вторых,
это язык, впитавший в себя многие особенности т. и. христианской
латыни и особенно тесно соприкасающийся с языком латинских пере-
водов Библии, в-третьих, это язык проповедника, стремящегося вы-
ражаться как можно более понятно для своей паствы, а потому высту-
пающего за естественность стиля н часто допускающего в речи слова,
конструкции и обороты, характерные для живого разговорного обще-
ния. В силу этой многослойности Августин - интересный источник
для истории латинского языка в его литературной и разговорной раз-
новидности, источник, надо сказать, не вполне изученный и много-
обещающий.

Особый интерес, как нам кажется, представляют случаи, когда те
или иные языковые явления привлекают внимание самого проповед-
ника и становятся объектом его рассмотрения. Это, понятно, проис-
ходит тогда, когда анализ специфических средств латинской речи мо-
жет послужить целям проповеди, в нашем случае - изъяснению ла-
тинского текста псалмов.
В толкованиях на псалмы с надписанием «Песнь восхождения» (а
это целостная серия экзегетических проповедей зрелого периода пас-
тырской деятельности Августина) мы обнаружили три образца того,
как толкователь прибегает к сознательному рассмотрению явлений
идиоматического фонда латинского языка1 и применяет результаты
своих наблюдений, используя застывшую в идиоматизмах образность
для построения герменевтических интерпретаций на основе толкуе-
мого им в проповеди текста. Далее мы рассмотрим подробно каждый
из этих случаев, отмечая, как автор обращает анализируемые образ-
ные средства языка на пользу своим толковательным задачам.

Самый простой случай ссылки на идиоматичность словоупотреб-
ления мы находим в §11 толкования на псалом 127 по ходу изъясне-
ния стиха: «Жена твоя, как лоза многоплодная в стенах дома твоего»
(Uxor tua sicut vinea fertilis in lateribus domus tuae)1 2. Жена в данном слу-
чае, как и во множестве других, по принятой у Августина образной си-
стеме, толкуется как образ Церкви3. Следовательно, многоплодность
жены может быть истолкована как обозначение множества членов
Церкви, успех спасительного дела в мире. Однако по мысли Августи-
на, хорошо знакомой нам по сочинению «О граде Божием» и по мно-
гим экзегетическим произведениям4, не все видимые члены церкви
суть ее истинные члены, и потому многоплодность жены-Церкви по-
настоящему проявляется только в истинных членах. В связи с этой

1 Для уяснения идиоматичности рассматриваемых выражений достаточ-
но принять во внимание, что Августин, подвергая их сознательному анализу,
ссылается на их воспроизводимость, то есть на их принадлежность к регуляр-
ным средствам языка, при том что образный, переносный характер их кажет-
ся Августину вполне ощутимым (что н позволяет ему разлагать эти идиомы).

2 Enaratio in psaltnum 127, §11 = Patrologjae cursus competus, ser. latina (далее
PL). T. 37. Col. 1684.

3 Такое толкование восходит по образности, очевидно, в первую очередь
к Еф 5:23-27; оно обычно у Августина в Enarrationes in psalmos.

4 Эту мысль Августин любит иллюстрировать притчей о гумне, по образу
которой строит свою притчу о вннодавильне (точиле). См., например,
Enarratio in psalmum 8, § 1.
мыслью и толкует Августин слова «в стенах дома твоего» (точный
перевод латинской версии этой фразы - «в боках /in lateribus/ дома
твоего»). Буквально еврейский текст псалма говорит, конечно, о сте-
нах дома, но вид латинского перевода этого места дает проповеднику
возможность убедительно оттолкнуться от буквального смысла, чего,
кстати, и требует избранная им концепция толкования данного псал-
ма. Августин специально подчеркивает, что нельзя понять выраже-
ние in lateribus (domus tuae) в смысле «в стенах», parietes Церкви (что
было бы метафорическим обозначением пределов Церкви), ибо как
раз в пределах, «в стенах» Церкви бывают и недостойные члены.
К тому же, он указывает, что слово latus скорее должно относиться к
телу, то есть обозначать «бок» (si de hoc habitaculo corporali diceret,
forte hoc intelligeremus latera). Августин постулирует такой смысл вы-
ражения latera domus tuae («бока дома твоего») - qui inhaerent Christo
(«приверженные Христу»); то есть «плодовитость» церкви осуществ-
ляется в истинных последователях Христа. Слову latera «бока» ста-
вятся в соответствие слова qui inhaerent «приверженные», слову
domus «дом» придается значение Christus «Христос». Знаковая связь
domus - Christus специально не мотивируется, но, видимо, достаточно
понятна и не вызывает у слушателей недоумения. Связь latera - qui
inhaerent раскрывается в наблюдении за цдиоматизированным пере-
носным употреблением слова latus5.

Образное употребление слова latus (по метонимии) для обозначе-
ния отношений близости, физической и моральной, хорошо засвиде-
тельствовано в классических памятниках словесности. Обычно выра-
жения с latus в этом смысле - обстоятельственные или близкие с об-
стоятельственным6: haerent ad latus (Catul. 21,6), пес iuncta deae lateri

5 Обращает на себя внимание то, как искусно Августин подбирает пояс-
няющее latus слово inhaerent, в котором переносное значение «привержены»
сочетается с прямым пространственным «прилежат» - это облегчает приня-
тие предлагаемой знаковой связи между данными двумя элементами разных
планов, плана знака и плана значения: latus н qui inhaerent.

6 Следующие примеры приводятся нами по: Oxford Latin Dictionary (да-
лее - OLD), fasc. 4. Oxford, 1973. P. 1008.

296
(Ov. Met. 2,449); но в этих примерах latus не заменяет еще собою имя,
обозначающее друга, компаньона, последователя. Все же есть, по
крайней мере, один пример, когда latus непосредственно заменяет такое
имя по метонимии: Eutycbos Ше, tuum, Castrice, dulce latus (Mart. 6.68.4).

Именно рассмотрение такого рода метонимической замены мы
наблюдаем у Августина. Притом замечательно, что он отчетливо по-
казывает повседневно-разговорный характер выражений mala latera
habet и bona latera habet, ссылаясь на сферу употребления этих выра-
жений: in sermone quotidiano dicimus de aliquo qui forte male agit ex
malorum consiliis amicorum... mala latera habet. Мы имеем здесь дело,
очевидно, с поговорками, причем только у Августина можно устано-
вить с уверенностью поговорочный, а не просто образный характер
этих оборотов.

Роль привлеченного таким образом фразеологизма в контексте
данной толковательной проповеди вполне очевидна: коль скоро latus
можно понять как «друг, приверженец», значит выражение in lateribus
domus tuae (принимая, что domus = Christ us) можно истолковать в
смысле «в верных последователях Христа», «в верных христианах».
Это один из ярких примеров того, как проповедническое остроумие
Августина извлекает приемлемый духовный смысл из неудачного или
слишком буквального перевода псалма; причем в данном случае это
делается с опорой на своеобразные средства родного языка.

В толковании на 4 стих псалма 119 (Enarratio in psalmum 119, §5 =
PL 37, col. 1601) «Стрелы сильного острые с углями опустошительны-
ми» для образа-знака «угли» (carbones) постулируется значение «при-
меры обратившихся грешников» (exempla... iniquorum... qui conversi
sunt). Такое толкование вполне подготовлено предыдущей частью
проповеди, вытекает из нее: по объяснению Августина, герой и пер-
вое лицо псалма - христианин, начинающий путь во «град Божий»,
Небесный Иерусалим, то есть становящийся на путь христианского
совершенствования. Он жалуется Богу на «уста неправедные и язык
лживый», то есть на людей, которые препятствуют восхождению, от-
говаривают от этого пути; в ответ Бог указывает ему на орудие про-
297
тиводействия таким людям - «стрелы сильного острые», интерпрети-
руемые как заповеди Евангелия, авторитету которого невозможно
противоречить, и «угли опустошительные», то есть примеры обра-
тившихся грешников, убеждающие, что путь к святой жизни грешни-
кам не заказан.

Приведем фрагмент толкования, содержащий объяснение образа
углей. «Итак, смотрите, почему говорится об углях. Кто обращается
к Господу, тот оживает из мертвых. Угли же, когда их зажигают, пре-
жде чем зажечься, они были погасшими. Мы говорим о погасших углях,
что они мертвы, а пылающие называем живыми. Вот так и примеры
многих неправедных людей, обратившихся ко Господу, названы угля-
ми. Можешь услышать, как люди дивятся и говорят: “Я его знаю, ка-
кой он был пьяница, какой негодяй, какой любитель цирка и амфитеа-
тра, какой мошенник! А теперь как он служит Богу, какой он невин-
ный!” Не удивляйся: это уголь. Радуешься ты, что жив тот, кого ты
оплакивал, как мертвого. Но когда хвалишь его как живого, если уме-
ешь хвалить, примени его для разжжения мертвого. То есть если кто
до сих пор ленится следовать за Богом, приблизь к нему уголь, кото-
рый раньше был погашен, и пусть будет у тебя и стрела слова Божие-
го, и уголь опустошительный».

На то, что именование горящих углей живыми, а погасших мертвы-
ми носит идиоматический характер, достаточно определенно указы-
вает сама представляющая его фраза (в отрывке выделена), ибо в ней
приведены оба номинативных ряда (первый: extincti - погасшие,
ardentes - горящие; второй: mortui - мертвые, vivi - живые) и обозна-
чена языковая практика употребления второго ряда вместо первого
(dicuntur - о них говорят, appellantur - их называют). Метафорическая
замена признака горения на признак жизни встречается у поэтов7;
в прозе Катона прилагательное vivus даже относится к углям, как и в

7 Ср.: vivae lucemae (Ног. Сапп. 3, 21, 23), vivos focos (Prop. 4, 11,54), vivam
flammam (Ov. Fas. 6, 291), vivo reluxit torro focus (Vai. R. 3,115-116) - все при-
меры no OLD, fasc. 8. Oxford, 1982. P. 2083. Семантическое родство жизни н
горения, а также вообще активности, имеет параллели в других языках.

298
нашем случае, причем можно полагать, что такое словоупотребление
идиоматично, потому что в тексте рецепта целебного пойла для бы-
ков (Cato, De agricult., 70,1) не преследуется особенный художествен-
ный эффект, а требуется максимальная точность. Употребление при-
лагательного mortuus в смысле «погасший» у других авторов не отме-
чается, но по Августиновым словам может быть зафиксировано.

Посмотрим, какую роль играет привлечение этой идиомы в тол-
ковании. Структурно-динамическое подобие распространенного об-
раза-знака из текста псалма (угли) и вводимого толкователем образа-
значения (обратившиеся грешники) очевидно, тем более что образы
эти даны в рядом стоящих предложениях: «Кто обращается ко Госпо-
ду, тот оживает из мертвых. Угли же, когда их зажигают, прежде чем
зажечься, они были погасшими».

При этом тексте план вводимого толкователем значения сразу
предстает осложненным метафорой, которой искони в христианской
письменности обозначается обращение ко Христу - оживление, нача-
ло жизни (во Христе)8.

Мы видим теперь, что идиома, в которой закрепилось именова-
ние погасших углей мертвыми, а горящих живыми, помогает пере-
бросить мост между планами толкуемого знака псалма и вводимого
толкователем значения, ибо в этой идиоме отвердел соответствую-
щий тип образной замены признака «горение» на признак «жизнь».
Приложимость определений «живой» и «мертвый» равно к углям и
к людям позволяет видеть в углях иносказательное обозначение
людей- Комментируя идиоматическое словоупотребление, автор за-
крепляет связь толкуемого знака и предлагаемого значения на уровне
номинации.

Следующий случай привлечения идиоматического выражения
аналогичен только что рассмотренному. В толковании на второй стих
псалма 132 (Enarratio in psalmum 132, (7 = PL 37, col. 1733): «Как пома-
зание на главе, сходящее на браду, браду Аарона, сходящее на края

* Ср., иапр., Кол 2:1?.
одежды его» (sicut unguentum in capite, quod descendit in barbam,
barbam Aaron, quod descendit in ora vestimenti eius) под помазанием
понимается благодать, живущая в церкви. Согласно этому, голова,
борода и края одежды толкуются как Христос, апостолы и вся осталь-
ная Церковь соответственно.

Церковь как единство верующих и Христа в образной системе
толкований Августина на псалмы нередко именуется totus Christus,
«весь Христос», «совокупный Христос»9. Именно totus Christus посту-
лируется в данном случае как образ-значение для образа-знака Аарона,
о котором буквально говорится в псалме. Сам Иисус Христос в этом
totus Christus - голова, глава. Соответствие Аарон-Христос (totus
Christus) основано на идее о прообразовательности священства Ааро-
на, соответствие голова-Христос восходит к Павловым посланиям10.
Как скоро установлено это соответствие, остальные элементы плана
значения (толкования) выстраиваются в порядке структурно-динами-
ческого подобия по отношению к плану знака (псаломского образа):
голова Аарона - Христос; борода - апостолы; края одежды - остальные
верующие.

Такое соответствие вполне наглядно и потому убедительно, но
толкователь предпочитает всякий раз мотивировать знаковую связь
между элементами планов 1 и 2. Обозначение братского единства
Христиан в Церкви краями одежды специально мотивируется далее
в отдельном построении (§9 = col. 1734). А для выявления возмож-
ности знаковой связи между бородой и апостолами автор прибегает
к наблюдению за идиоматиэированным употреблением слова barba-
tus «бородатый»:

«И пришел Дух Святой от главы. Куда? На браду. Борода обозна-
чает сильных, борода обозначает молодых, рьяных, проворных, бод-

9 См. подробно о богословском содержании этого именования в книге
M.-J. Rondeau. Les conunentaires patristique du psalder. Vol. 2, Roma, 1985. P. 380 ss.

10 Еф. 5:23; 1 Кор 11:3; развитие темы Церкви как тела Христа (именно
эта тема в основе данного сопоставления планов) в 1 Кор 12.

300
рых. Оттого, когда мы хотим описать такого человека, говорим:
“Этот - бородатый”. Так вот, прежде всего это помазание сошло на
апостолов, которые первыми приняли натиск века сего».

Обычные коннотации слова barbatus, на которых основывается
его непрямое употребление, связаны либо с обычаем философствую-
щих лиц или римлян седой древности не бриться, либо со зрелостью,
признаком которой у мужчины является борода, причем в последнем
случае подчеркивается именно возмужалость, «недетскость»11.

Однако в том способе непрямого употребления слова barbatus,
который засвидетельствован Августином (если только он правильно
употреблял эту идиому), отразилось восприятие бороды именно как
признака молодости («не-старости»), восприятие, породившее воз-
можность метонимического (по смежности или одновременности)
обозначения второго через первое.

Это и помогает мотивировать связь между бородой как знаком
и апостолами как обозначаемым, если при этом указать и акцентиро-
вать те признаки обозначаемого (апостолов), которые может мето-
нимически заменять признак «бородатый», как-то: «мужественный»,
«бодрый», «неутомимый». Именно так проповедник делает, когда
говорит, что апостолы первыми приняли на себя натиск века сего, и
еще когда далее в качестве примера из апостольского поколения опи-
сывается мужественное поколение Стефана перед смертью (§8 = coll.
1773-1774). Как видим, в данном случае идиома не только помогает
выявить знаковую связь элементов планов 1 и 2, но и ярко коннотиру-
ет толкуемый образ.

Итак, для последних двух рассмотренных нами примеров будет
верно заключить, что застывшая в идиомах образность помогает про-
поведнику тогда, когда нужно мотивировать знаковую связь между
элементом образа толкуемого псалма и соответствующим элемен-
том образа-значения, предлагаемого в качестве решения толкова-

11 Ср. Jove nondum barbato (Juv. 6.16); solet sic barbatos... sectari senex (Pl.
Cas. 466). Другие примеры см.: OLD, fasc. 1. Oxford, 1968. P. 225, s.v. barbatus.

301
тельной задачи12 (причем в обоих цитированных толкованиях было
намечено структурно-динамическое подобие этих двух планов - знака
и предлагаемого значения - основанное на сходном соотношении со-
ответствующих друг другу элементов).

Во всех трех разобранных случаях, по нашему мнению, специфи-
чески проявляется стойкое стремление Августина сделать непонят-
ное в толкуемой части Писания не только понятным через понятное,
но и близким через близкое для слушателя и, тем самым, сделать
весть и смысл библейского образа сколько можно более «своими» для
паствы. Это же стремление в другом проявлении очевидно, напри-
мер, тогда, когда при пояснении притчи Августин приводит из по-
вседневной жизни (или как бы из повседневной жизни) примеры дей-
ствий, аналогичных действиям приточных персонажей13. Когда же
библейская образность интерпретируется посредством латинских
идиом, «усвоение» слушателями трактуемого так материала происхо-
дит в какой-то мере, видимо, благодаря тому, что проповедник ссы-
лается на своеобразные средства родного языка.

При этом удивительно, как вовремя и к месту толкователь припо-
минает и приводит именно тот языковой пример, который подкреп-
ляет нужный, и, к тому же, всем контекстом толкования обусловлен-
ный и из него вытекающий образ-значение. Мастер слова здесь про-
являет себя тем, что умеет кстати обратиться к единственно нужному
ad hoc ресурсу языка.

В заключение скажем, что, как нам кажется, расширение поля ис-
следования в поисках подобных образцов обещало бы немало как на-
шим знаниям о латинской разговорной идиоматике, так и понима-
нию разнообразия толковательных механизмов августиновой экзегезы.

12 В терминах риторики сопоставление образов планов знака и значения
можно было бы назвать инвенцией, мотивировку связи элементов сопостав-
ляемых образов - аргументацией.

13 Особенно яркий пример этого находим в Enarratio in psaltnum CXXV,
§ 11-13.
БИОГРАФИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

ОБ АРАТЕ ИЗ СОЛ *

Говоря о «Явлениях» Арата, мы все время вынуждены считаться
с тем фактом, что это практически единственное (за исключением не-
значительных фрагментов) сохранившееся его сочинение, и для того,
чтобы решить возникающие в связи с ним спорные вопросы, мы не
можем, как это бывает в иных случаях, опираться на целостный образ
художественного мира поэта, построенный на основе знакомства со
всем объемом его творчества. Именно поэтому даже самые общие
суждения ученых об Арате порой выглядят совершенно произвольны-
ми, особенно когда дело касается трудностей содержательной сторо-
ны его поэмы. Характерный (и на наш взгляд, разрушительный для
понимания «Явлений») пример такого произвола - вера исследовате-
лей в безнадежный дилетантизм Арата. Конечно, неадекватность ас-
трономических данных «Явлений» с позиций зрелой греческой науки
о небе, особенно после Гиппарха, стала притчей во языцех еще в ан-
тичности. В самом деле, открывая свой комментарий к «Явлениям»
Арата и Евдокса, Гиппарх снисходительно замечает (In Arati et Eud-
oxi Phaenomena comm. 11 8 ed. Manitius):

xafroi ус той Apdron pfev tacog ovx fiJjiov £<p&neo6ai, xav £v тип 6ia-
nbncov Tuyxdvfl’ У&Ч? Evdd^ov awrd^Ei хатахокоиОт]оад тй Фси-
vdpeva y^ypatpEV, 6ЛХ’ ov хат’ IStav napan)pi)aag f) ца0т)цат1ХГ[У

' Автор выражает благодарность Фонду содействия отечественной
науке за поддержку в период написания данной статьи.

303
xpfotv йлауусАХдрсУО? tv rot? cniQavloi? npotptpeoOai xal 6iapap-
rdvwv tv aural?.1

Однако ученые слишком легко ставят знак равенства между этой
оценкой и многочисленными цитатами из сочинений преимущест-
венно популярного толка, авторы которых интересуются непрофес-
сионализмом Арата по совершенно иным, нежели Гиппарх, причи-
нам. Примером могут служить следующие слова Цицерона (De orat.
169 4-7 Wilkins):

...si constat inter doctos hominem ignarum astrologiae omatissimis
atque optimis uersibus Aratum de caelo stellisque dixisse.

При всей внешней схожести этих двух характеристик поэмы Ара-
та между ними существует одно фундаментальное различие: Гиппар-
хом движет осознание превосходства собственного научного метода
над методом Евдокса и, тем более, Арата, в то время как Цицерона
занимает историко-литературный курьез; для одного из них привле-
кательность поэтической формы есть серьезная и досадная помеха на
пути правильного научного восприятия материала1 2, другой торжест-
вует, видя, как стихотворным совершенством «Явлений» полностью
искупается астрономическое невежество их автора. Иными словами,
Гиппарх нигде не проводит полярного противопоставления между
характером интересов Арата и предметом его поэмы: ои хат’ LSfav гса-
ратт|дтра? вовсе ие означает homo ignarus astrologiae, и сам тот факт,
что он посвящает критике «Явлений» специальный труд, свидетельст-
вует о вполне серьезном его отношении к научной стороне поэмы.

1 «Однако Арата, пожалуй, не следует упрекать, даже если он кое в чем
и неточен: ведь сочиняя свои «Явления», он во всем следовал трактату Ев-
докса, а не собственным наблюдениям; но он по крайней мере не обещал
предоставить читателю достоверное научное знание о небесных явлениях,
которое на поверку оказалось бы насквозь ошибочным».

2 Hipp, in Arati et Eudoxi... 11 7: yixp rwv лощцйтдо xdpig tHjioniOTlav tivii
tot? keyontvoi? яЕр<.тЮ*ул, xal ndvre? oxe6&v ol xtrv itowjrijv rottrov eE^yovpevoi
7tQcxn(0Evrai toI? lot' avraO Xeyoptvoi?.
Этот трезвый и справедливый взгляд на астрономические досто-
инства и недостатки книги Арата не исчез вместе с Гиппархом и имел
некоторое продолжение в естественнонаучных сочинениях вплоть до
последних веков античности3, однако в струе более популярной лите-
ратуры, в кругу школьных истолкователей и схолиастов, практически
монополизировавших издание и изучение «Явлений» уже через одно-
два поколения после великих александрийских поэтов, он подвергся
упрощению и вульгаризации. Любовь к невероятным историям и па-
радоксам превратила факты жизни Арата в апокрифы; Гиппархова
критика наблюдательной базы данных, на которой покоится звездное
небо «Явлений», превратилась в легенду о полной научной несостоя-
тельности поэта, который якобы намеренно избрал максимально чу-
ждый себе предмет для того, чтобы переложить его в стихи. Меха-
низм возникновения этой легенды мы попытаемся проследить чуть
ниже, здесь только остается отметить, что, прозвучав в устах Цицеро-
на и переходя от одного автора к другому в течение многих веков, она
дожила и до наших дней и нашла себе приверженцев как среди самых

3 Например, у Леонтия Механика (VI-VII вв.). Леонтий ставит перед со-
бой задачу изготовления такого небесного глобуса, который бы точно соот-
ветствовал координатам светил по данным «Явлений» (такого устройства,
разумеется, требовала школьная практика преподавания основ астрономии
по Арату), так что ему волей-неволей приходится тщательно сверять эти ко-
ординаты с результатами Гиппарха и Птолемея (Leontius. De sphaerae
Arateae constructione 3 p. 562 Maass): lorEov 6E, &n Til лер! T<nv dorparv Td>i
Apdrcoi elpr||i£va ov ndvu хаХш; [i.e. «не вполне точно»] etpipai, tcrriv Ex те
tujv Iiuuipxui xal ПтокецаСон аохтЕтауцСушу лер! tovttov jiaOElv. altia лрй-
tov ptv xal tii EvMjou, ol; цйХапа fpcokoiJOqaEV 6 Apato;, ov Mav дрОш; elpr)-
pfva, Ёл£1та 6n xal ov лрб; rd йхрфЕд, й; <pqoi 2л<5ро; 6 vxojiVTjjiaTUTn'i;,
aXWi npi>; tb XQ11a4tov tol; vavtiXAopEvoi; таОта oirai) dixryfypajnai, eLxdrao; те
6Xo0XEp£aT£pov nepl tovtwv SiakapfldvsL. Леонтий объясняет неточности Ара-
та мнимой практической направленностью поэмы («для пользы мореплава-
телей»), но никак не конфликтом между ее предметом и интересами автора.
Полный перевод и анализ этого небольшого трактата см. в кн.: А. А. Р о с с и у с.
Небо, наука, поэзия. М, 1992. С. 10-106; 174-178.
строгих судей Арата, так и среди горячих его почитателей. Созна-
тельно или нет, но именно на нее опираются и взгляды Б. ван Гро-
нингена, нашедшего в Арате первое настоящее проявление чистой
поэзии, т. е. литературного творчества, в известном смысле преодо-
левшего свое содержание4, и суровые вердикты В. Кролля, бранящего
Арата как раз за то, что, выбрав заведомо неподходящий себе пред-
мет, он оскорбляет саму идею дидактической поэзии5. Этот своеоб-
разный редукционизм оказался очень удобен для ученых - с помощью
ссылки на дилетантство Арата и его непригодность к занятиям пред-
метом собственной поэмы можно объяснить почти любые трудности,
встречающиеся в ее тексте.

Между тем не так трудно продемонстрировать, что Арат не раз
посредством едва заметного намека указывает читателю, где следует
искать неявный, глубинный смысл его повествования, и непремен-
ным условием этого поиска оказывается наличие у читателя специ-
альных знаний. Таковы ст. 19-26, где весь последующий рассказ о зве-
здном небе заключается в рамки определенной картины мироздания,
причем о сферической форме Аратовой вселенной мы можем судить
лишь по упоминанию, наряду с северным, и невидимого южного
полюса мира (25: аХХ’ 6 phv ovx ёлСотпод); таков и один из отрывков,
посвященных небесным кругам (525-543). Нет сомнения, что пре-
дельно лаконичное (но в то же время не допускающее никакой дву-
смысленности) изложение весьма непростой картины устройства не-
бесной механики в этих стихах заранее рассчитано на то, что недого-
воренная информация будет дополнена ex mente legentis. Становится
очевидным, что избыточное доверие к излюбленной античными и со-
временными комментаторами ветви биографической традиции, вся-

4 В. A. van Groningen. La poesie verbale grecque. Essai de mise au point.
Amsterdam, 1953 (Mededlingen Nederlandse Akademie van Wetenschappen N. R.
afd. Letterkunde 16,4). P. 106.

s«Arat... als Urheber der schlechten Sitte, daB das Lehrgedicht zum Bra-
vourstiick wild und daB ein poetischer Gestaltung mdglichst widerstrebender Stoff
gewahlt wird» (W. Kroll. Lehrgedicht//RE 12,1925. Sp. 1854).

306
чески обыгрывающей мнимую некомпетентность Арата, не способст-
вует скорейшему нахождению истины: облик Арата, выступающий из
этих легенд, плохо согласуется с тем отпечатком его личности, кото-
рый несет на себе его поэма. Вот почему мы не имеем права прене-
бречь результатами, которые может принести новая попытка анализа
античной биографической традиции об Арате. Наивно было бы пола-
гать, что античные биографические материалы дадут нам однознач-
ный ответ на вопрос, каким в действительности был Арат, - слишком
запутаны и контаминированы наши источники. Но они способны
помочь найти хотя бы намек на истину, если попытаться оценить их
непредвзято и притом особенно сосредоточившись именно на тех
вопросах, которые могут иметь смысл для выявления круга его ин-
тересов и общей направленности поэтического творчества.

Но что же представляет собой античная биографическая заметка
о поэте, и что можно рассчитывать найти в таком источнике? Этот
своеобразный субжанр, условно говоря, «технической биографии»
сложился в эпоху расцвета издательской деятельности эллинистичес-
ких ученых. Жизнеописания такого рода принадлежат к тому же кругу
литературы, что и схолии, введения, парафразы, возникшие в позд-
нейшую эпоху в результате переработки развернутых комментариев
(vnopvrjpcna) первых александрийских издателей и отныне неизменно
сопутствовавшие тексту публикуемого автора. Чисто служебная роль
биографических заметок жестко задает и крайне узкие рамки, в кото-
рых может варьировать их содержание и стиль изложения. Сведения
о герое биографии подбираются и группируются всегда по одним
и тем же тематическим разделам: родина поэта, период акме, лите-
ратурные современники, список трудов, путешествия, знакомства
с властителями и т. п.

Исключительная насыщенность литературной традиции, порож-
денной «Явлениями», выход в свет еще в александрийскую эпоху не-
скольких критических комментированных изданий поэмы - все это
объясняет, почему до нас дошло больше биографий Арата, чем жиз-
неописаний любого другого греческого поэта. Четыре биографии по-
307
вторяются в рукописях «Явлений», одни большее, другие меньшее
число раз; пятая биография содержится в словаре «Суда». Ж. Мартен6
убедительно показал, что все пять биографий восходят к одному и то-
му же архетипу - жизнеописанию, открывавшему издание Арата, под-
готовленное грамматиком Феоном Александрийским. После того,
как это издание дало начало нескольким ветвям рукописной традиции,
в каждой из них первоначальная биография претерпела определен-
ные изменения и подверглась контаминации с другими источниками.
Одним из немаловажных результатов этого процесса было возникно-
вение апокрифических историй.

В таких условиях наши надежды на получение сколько-нибудь
достоверной биографической информации должны быть связаны
с реконструкцией - насколько это возможно - содержания архетипа
на основе сравнительного анализа всех пяти сохранившихся жизне-
описаний7. При этом с точки зрения вопроса, который мы стремимся
для себя уяснить, - а именно, каким могло быть отношение Арата
к предмету его дидактического эпоса, - наибольшей информативной
ценностью (и наименьшей зависимостью от произвола составителя
биографии) будет обладать, бесспорно, перечень несохранившихся
произведений Арата, восстановленный в том виде, в каком он входил
в исходную биографию Феона. Не менее важно было бы также про-
следить происхождение и эволюцию историй, связанных с работой
Арата над «Явлениями», т. е. рассказов о поручении царя Антигона
и о состязании Арата с Никандром.

Из пяти жизнеописаний только три содержат списки сочинений
Арата: Vitae 1 и 2 и «Суда»; в Vita III мимоходом упоминаются назва-
ния отдельных произведений. При первом взгляде на эти перечни

6 J. М а г t i n. Histoire du texte des Phenomenes d’Aratos (Etudes et Commen-
taires 22). P, 1956. P. 191-195.

7 Три из этих биографий - Vitae I, II, III - переведены и откомментирова-
ны в кн. «Небо, наука, поэзия», 114-118; 181-188; русский перевод Vita IV и би-
ографии из «Суды», выполненный по текстам в редакции Ж. Мартена (J. М а г-
t i n. Op. cit. P. 160-161), печатается ниже в Приложении.

308
становится ясно, что совпадений между ними едва ли не меньше, чем
расхождений; однако внимательное попарное сравнение несовпадаю-
щих названий обнаруживает, что большинство их объясняется либо
испорченной традицией, либо колебаниями редакторов отдельных
биографий в вопросе о том, что следует считать у Арата самостоя-
тельным сочинением, а что - его частью. Например, Vita I в списке
поэтических трудов Арата упоминает ДюотщСад, но нам хорошо изве-
стно, что этим именем широко пользовались грамматики и коммен-
таторы для обозначения последней части поэмы - ср. лемму коммен-
татора в харьковской рукописи «Явлений» (cod. Charecovensis 369) к
ст. 733: архЛ то$ tqItoti fkfJXIoij той xaXovp^vov ДюотщеТсп. Э. Маасе8,
исходивший из того, что спонтанного изменения статуса одной из ча-
стей «Явлений» произойти не могло, присоединил это название к сво-
ему списку несохранившихся астрономических сочинений9 Арата,
доведя его состав до пяти единиц и получив таким образом корпус от-
личных от «Явлений» астрономических поэм Арата, годящийся на
роль засвидетельствованного Ио. Цецем собрания aorpixa в 5 книгах10 11.
Однако только два последние названия из списка Маасса (АотробгоСа
[упом. в «Суде»], АотроХоуСа, ДюагщСас, Kavrav, AvaroXfj) можно считать
не зависящими от традиции, связанной с «Явлениями», ср. Sch. in 450
(cod. Charecovensis 369): тёХод rf)g aorgoOecrtag xal той jiqotou pipXfov,
причем AvaxoXf] скорее всего не принадлежит Арату11, а A<ngoXoy(a
почти наверняка представляет собой тавтологическое дополнение к
AorgoOccrta12. Итак, если упоминаемый Цецем астрономический кор-
пус Арата существовал в действительности, первыми тремя из его

8 Е. М а а s s. Aratea. Berlin, 1892 (Philologische Untersuchungen, Heft 12). S. 216.

9 E. M a a s s. Op. cit. 240-248.

10 Tzetzes In Hesiodi Opera III 25: Aparog 61 ev Tfi лбрятц rdrv Aotqlxwv xto-
aapag [sc. Motoag] Xfyei...

11 Cm.: Vita II й qiaal xiveg pt| elvai Apdxov, dXXit ’EyeauivaxTog, - cp.
W. Lu d w i g. Aratos // RE Suppl. 10,1965, Sp. 27.

12 Anonymus II p. 140 Maass: rd pfev elg rd qxiivdpeva xal йштроХоуьхшд e^e-
vrjveyjifva [acrcpoXoyCa definitur].
составных частей были три части «Явлений», затем шел Kavdrv, по-
священный движению планет и теории небесных сфер, и, возможно,
AvaToXfj, если только эта книга в самом деле принадлежала Арату.

Неожиданно похожая ситуация вырисовывается с другой группой
сочинений Арата - с его поэмами на медицинские темы. Общим име-
нем этого собрания, вероятно, должно быть largixa, - некая меди-
цинская книга Арата, из которой лексикограф Поллукс цитирует три
гекзаметрические строки (пер. и анализ см. ниже). Традиционно изда-
тели безжалостно боролись с назойливыми упоминаниями медицин-
ских работ Арата: например, ОатоХоуСа в Vita I Э. Маасе по чистому
издательскому произволу заменяет на АсгсроХоуСа. В списке «Суды»
на месте этого слова стоит Avcrropfj, и Маасе предпочитает менять его
на заведомо ненадежный вариант, лишь бы исключить из жизни поэта
«Явлений» кости и диссекцию. С другой стороны, именно Э. Маасе
впервые соотнес упоминание у Галена о поэтическом сочинении Арата,
посвященном приготовлению лекарств (Galen XIV р. 144 Ktihn), с
«Приготовлением лекарств от животных ядов» (SuvOeaiv (pappdxov
OtjpicoaJjv) в списке «Суды». Но эта книга, в свою очередь, почти навер-
няка идентична с поэмой laxpixal Auvdpeu;, упоминаемой в Vita I, II
и III13. Вряд ли можно сомневаться в том, что корпус медицинских со-
чинений Арата по структуре скорее всего был бы аналогичен астро-
номическому корпусу: если допускать сам факт его существования, то
нет никаких оснований отрицать, что в нем могли быть объединены
поэмы, по направлению мысли не менее отличные друг от друга, чем
части астрономического собрания. Таким образом, вопреки популяр-
ной от античности и до наших дней точке зрения, выбор астрономи-
ческого предмета для «Явлений» вовсе не обязательно должен объяс-
няться случайностью или прихотью невежественного дилетанта; этот
выбор сделал поэт, всю жизнь систематически работавший с научны-
ми темами. Убедительно опровергаются и легенды об особых обсто-
ятельствах, которыми якобы сопровождалось создание «Явлений».

13 Автором трактата с таким названием, между прочим, был Аристоген,
придворный врач Антигона Гоната.
На протяжении Vita III Arati, наиболее близкой к исходному жизне-
описанию Феона, ее автор дважды обращается к теме сочинения Ара-
том «Явлений» по заказу Антигона, причем, говоря об этом событии
во второй раз, он добавляет новую деталь: Антигон сам вложил в ру-
ки поэта свиток с сочинением астронома Евдокса и повелел перело-
жить его стихами. Затем следует выпад в адрес слишком привередли-
вых критиков, которые не признают за Аратом научной самостоятель-
ности. Собственно анекдот в более подробном изложении содержится
и в Vita I. Но весь этот отрывок должен быть сопоставлен с одним из
сохранившихся только в латинской передаче биографических фраг-
ментов (т. н. Anonymus II п° 3 Маасса) - другими словами, с частью
утраченного «Введения», к которому генетически принадлежит и сама
Vita Ш. Это сопоставление приводит к интересным результатам, не-
смотря на трудности, вызванные невероятно «варварским» текстом
латинского перевода, местами совершенно не читаемого. Текст Ano-
nymus II п° 3, в частности, гласит: Hane excepit gloriam (= алебёЕато
Sdljav) Hipparchus quoque Bithynus apud Aratum et Eudoxum et Dionysius,
manifeste potius Thrax, et Posidonius in Praedicatione Homeri et Arati de
mathematicis. В соответствующем месте Vita III сказано:

rcnJrqg fife rqg yvd>jir|g E/Etai xal Тлларуо^ 6 Bt&uvd^. ev yiip role;
Про? EvSoEov xal ’Apatov neiparat rovto anofieixvuvai. aovayopEilEi
Sfe avtep xal Atovuoio?... tv тф Пер! ovyxpIaEW? Apdrov xal 'Opfjpov
nEglTt&v pa&qpaTixajv, xrk.

Итак, имя Посидония в Vita III исчезло, - обычная ошибка пере-
писчика, давно исправленная в критических изданиях. Однако латин-
ский текст сохранил и гораздо более важную подробность: Аноним
относит на счет врагов Арата мысль о том, что поэт, будучи совер-
шенно несведущ в астрономических вопросах, довольствовался про-
стым переложением в стихотворную форму книги Евдокса, данной
ему Антигоном. Показательна делаемая при этом ссылка на Гиппарха.
Гиппарх действительно посвящает значительную часть своей I книги
(главы 2 и 3) доказательству того, что Арат заимствовал весь свой
материал из «Явлений» Евдокса; при этом Гиппарх неоднократно
прибегает к прямому сопоставлению обоих текстов. Он стремится
обосновать истину, открытую до него, но отвергавшуюся традицией
его времени: «...возможность убедиться в том, что Арат следовал со-
чинению Евдокса о явлениях, представляется неоднократно, если по
поводу каждого утверждения Арата сопоставлять его стихи со слова-
ми Евдокса; однако вкратце напомнить этот факт будет небесполез-
но, коль скоро большинством он подвергается сомнению. Евдоксу
приписывают две посвященные небесным явлениям книги, которые,
за весьма редкими исключениями, во всем согласуются друг с другом;
одна из них носит название “Зеркало” ("Evornpov), другая - “Явле-
ния”. Именно на основе “Явлений” Арат написал свою поэму».

И несколько ниже, в начале 4 главы: «При написании «Явлений»
Арат пользовался Евдоксом; я полагаю, что мне удалось посредст-
вом вышесказанного доказать этот факт со всей определенностью».

Ввиду того, что Гиппарх вплоть до конца II книги с большой на-
стойчивостью занимается опровержением ошибок, которые Арат
разделяет с Евдоксом, текстуальные параллели все умножаются, так
что в конце концов не остается никаких сомнений в правоте Гиппар-
ха. Настойчивость Гиппарха нельзя было бы понять, если бы тради-
ция искони знала анекдот о книге, данной поэту Антигоном Гонатом.
Факт использования Аратом Евдокса доказывается посредством кро-
потливого критического анализа, а не берется из биографической
традиции. Именно этот результат научной работы и был трансфор-
мирован не знавшими снисхождения критиками в конкретный исто-
рический анекдот. Эта история имеет ту же природу, что и легенда
о Никандре: в обоих случаях в качестве того, кто дает задание, высту-
пает этот македонский царь.

В сравнительно недавнее время Ф. Кудлин и Б. Эффе14 подвергли
сомнению историческую достоверность медицинской части списка

14 F. К u d 1 i е n. Zu Arats ОотоХоуСа und Aischylos’ ОотоХбуо1 // RhM, 113 n.
F. (1970). S. 297-304; B. Eff e. Arat - ein medizinischer Lehrdichter? // Hermes
100 (1972). S. 500-503.
произведений Арата. Доводы скептиков можно было бы встретить
следующими возражениями: во-первых, во всей биографической тра-
диции об Арате мы не встречаем ни одного места, где апокриф о со-
стязании Арата с Никандром и обмене поэмами обнаруживал бы какие
бы то признаки близости или пересечения со списком произведений
Арата; во-вторых, такой же серьезный интерес к медицине, как у Ара-
та, мы вскоре наблюдаем и у других эллинистических поэтов, в пер-
вую очередь у Каллимаха. Неадекватность единственного анатомиче-
ского фрагмента (у Поллукса) Арата с позиций передовой эллинисти-
ческой медицинской науки 3 в. до н. э. не мешает этому фрагменту
быть отрывком медицинского текста: как и в случае с «Явлениями»,
Арат в своих медицинских книгах наверняка не стремился к утверж-
дению себя в качестве историка медицины; он выбирает в качестве
источника фактического материала работы вполне традиционные.
Рассмотрим сохранившийся фрагмент корпуса laxpixd Арата в со-
хранившем его контексте из лексикона Поллукса (Pollux II36 sqq.):

tijvdpa^ov 6’ avriig [sc. тбд тт)? ХЕфаХт)? ^aqpdg] Iotqc&v ла1&Е? oreqpa-
vftiSdg те xal kafJSoeiSetc xal XEni6o£i6elg xal dXka TOiavra dvd-
рата, xal icpiXovetxow лер! той nXfjBov; avrarv, eIte л€уте xqt; т£ц
(5аф6; apiOpetv eIte лХеСо»; eIte tkdnovg, xdvrwv pfev opokoyouvrcuv
ikdTTOV? Elvat Td; wv ytivaixsCwv XEcpakwv (Sacpdg, "Нроббтои fife
tpdoxovTO? p£id xdv tv nkaraiaL; cpdvov tv xoig nepoixolg vexpol;
Evp£0f)vai XE<paXtjv pqScpCav tyovaav (>a<pffg сгирРокф. ktyci St non
xal Apcrtog tv TOtc ’larpixol?-

rj&q ydp лот' блюла хадрата noXkd ptv avtax;
peaaaTtqg xopv<pf|g povvp owsEpptva ^appfj,
лоХХа! 6' appacptEg XEtpakal ndyEv avegconoioiv15.

13 «Среди них [т. e. швов черепа] врачи по названию выделяли венечный
[т. е. sutura coronalis], ламбдовидный [sutura lambdoidea], а также чешуйчатые
[sutura squamosa] швы и т. д. Они вели споры и об их числе: должно ли насчи-
тывать пять швов, больше или меньше, причем все соглашались, что на жен-
ском черепе их меньше, а Геродот сообщает, что после битвы в Платеях сре-
313
Эти три строки дают нам превосходный пример излюбленного
Аратова приема: используя редкие гомеровские слова в неожиданных
контекстах, он заставляет читателя вспомнить соответствующий
текст «Илиады» или «Одиссеи»* 16, расширяя таким образом звучание
собственных стихов. Так и здесь, выглядящая среди других слов неожи-
данной форма ttdyEv находит себе отклик в знаменитой сцене 11-й книги
«Илиады», в которой Аякс в одиночку удерживает наступление вражес-
ких ратей, чьи копья «застревают» [ndyev - anal; Хсубцеуоу у Гомера] у
него в щите (Л 569-574):

ndvra; 61 лдоберуе 6odg trtl vfjag 66ei3eiv
avtbg 6fe Tpcbcov xal A/au&v &uve цеоцуи
IcrrdpEvog- id 6fe боира браоесйшу curb XELpdjv
aXXa nlv tv odxct jiEydXxp ndyev bppEva лрбааа»
nokkb 6t xal ЦЕоот]уи, ndpog xpda kevxbv tnaupelv,
tv yaCfl icnavro, kiXaidpeva xpob? aaac.

Можно привести и еще один довод в пользу Аратова авторства
этих стихов - значение и позицию наречия avtw; в таком своеобраз-
ном значении «просто», «буквально», столь знакомом нам по тексту
«Явлений»17.

Если рассматривать биографическую традицию, связанную с име-
нем Арата, сосредоточившись не на анекдотической ее стороне, но
попытавшись извлечь из путаных вариантов перечней, составленных
из искаженных названий его произведений, сколько-нибудь внятные

ди персидских трупов был найден череп, лишенный каких бы то ни было шов-
ных соединений! Кстати, и Арат говорит в «Медицине»:

Мне повидать довелось черепа, что слажены были
Просто единственным швом на самой середине макушки;
А иногда голова и вовсе бесшовной бывает.

16 См.: W. Lu d w i g. Die Phainomena Arats als hellenistische Dichtung // Her-
mes 91 (1963). S. 425-448.

17 Ср. ст. 65 (akXd piv airr<o$ /’Evydvaaiv xaXtouai), 110 (avru; 6' Saidov), 172
(oii6t tot aurait; I vfjxotxnoi Yd6e?, cf. Martin ad loc.), 180 (atnco; deeqrov xara-
xefoe'tai), 195, 260, 424, 452, etc.
сведения о темах его поэзии, мы приходим к выводу, что гораздо бо-
лее правдоподобным героем этих биографий оказывается не словес-
ный виртуоз, ищущий самый негодный для поэзии материал ради ут-
верждения своей славы при дворах правителей, но скромный ученый
поэт, систематически излагающий сведения стандартного школьного
набора знаний из области естественных наук, облекая их в совершен-
ную поэтическую форму. Такая картина, пожалуй, лучше согласуется с
многовековой популярностью астрономического эпоса Арата и с дол-
гой его школьной историей.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АРАТА

Vita IV. «Происхождение Арата».

Отцом Арата был Афинодор, матерью - Летодора, из Сол кили-
кийских. Назван был этот город так в честь Солона, сына Линдия, как
говорит Аристотель; это современный Помпейополь.

Жил он во времена Птолемея Филадельфа и был учеником Дио-
нисия из Гераклеи; кроме того, он был близок к царю Македонии
Антигону и его супруге Филе. Он был современником Александра
Этолийского, Каллимаха, Менандра и Филета.

У него было три брата: Мирис, Калонд и Афинодор, который
первым, как говорят, дал отповедь Зоилу, писавшему против гоме-
ровской поэзии. Арат, учившийся у философа Персея в Афинах, по-
следовал за ним, когда тот был вызван в Македонию Антигоном;
выступив на брачной церемонии Антигона и Филы и произведя хоро-
шее впечатление, он провел остаток жизни там.

Антигон был сыном Деметрия Полиоркета и принял от него
власть в 105 [очевидная ошибка переписчика; должно быть 125, - ср.
Vita 13] Олимпиаду, когда в Египте воцарился Птолемей Филадельф.
Вот почему кое-кто повторяет истории, будто он жил в одно время
с Никандром Колофонским, писателем «Ядовитых животных».
Говорят, будто они вручили друг другу для ознакомления - Арат
Никандру «Явления», а тот Арату - «Ядовитых животных». Это оче-
видная ложь, так как Никандр почти наверняка моложе его на целых
двенадцать Олимпиад.

Некоторые утверждают, что отцом его был Мнасей, что он стал
слушать математика Аристофера, прежде быв врачом, и стал в конце
концов поэтом во дворце Антигона.

Он увлекся Киренцем, когда тот уже был в летах, и был, между про-
чим, почтен от него эпиграммой. Он был, кроме того, современником
математика Никандра, тоже колофонца, и ухаживал также и за ним.

Одни считают, что он подражал стилю Гомера, другие - что ско-
рее Гесиода.

Sudas. «Адато; ...»

Арат: солеец из Киликии (город Солы есть и на Кипре), сын Афи-
нодора. Его братьями были Мирис, Калонд и Афинодор. Грамматике
ои учился у Менекрата из Эфеса, философии - у Тимона и Менедема;
он жил в 124 Олимпиаду, когда царем Македонии был Антигон, сын
Деметрия Полиоркета, по прозвищу Гонат. У него Арат поселился и при
нем скончался, будучи современником Антагору Родосскому и Алек-
сандру Этолийцу. Сочинитель эпических поэм. Написал следующие
книги: «Явления», замечательные своим вступлением и гомеровским
стилем; гимны Пану, «Совершающих возлияния», «Шутливые стихи»,
«Науку о звездах» и «Положение звезд», «Приготовление лекарств»,
«Средства от ядовитых животных», «Происхождение людей», «Воску-
рения», «К Феопропу», «К Антигону», «Человеческие типы», Письма,
Эпиграммы, «К Филе дочери Антипатра, жене Антигона», «О вскры-
тии», «К Павсанию Македонскому», «Надгробное слово о Клеомброте»,
издание «Одиссеи», и письма в том же порядке.
Т.И.Самойленко

ВИЗАНТИЙСКАЯ ПОЭМА О ГИБЕЛИ ТРОИ
И МОТИВ ВЕЩЕГО СНА
(к вопросу о номинации)

Поэма, текст которой сохранился в единственной рукописи, датиру-
емой на основании палеографических данных 16 веком, впервые опуб-
ликована в 1975 году под заголовком «Византийская Илиада» в Sup-
plementa Musei Tusculani1. Такое название выбрано издателями не-
смотря на то, что в тексте поэмы, насчитывающей более 1160 стихов,
большая часть которых представляет собой так называемые
6ехалЕУга£л5кХсфо1, т. е. пятнадцатисложники - наиболее характерный
для новогреческой поэтической традиции, как устной, так и книжной,
стихотворный размер - имеется следующий заголовок: «Anyfqai?
yevapfevr] iv Tpofa &ла; 6 dtpaviajibg 6v6e tytvEi». Последний интересно
сопоставить с названием оказавшего значительное влияние иа сред-
невековые интерпретации сюжетов троянского цикла сочинения Да-
рета Фригийского «Historia de excidio Troiae», где «excidium» (разру-
шение, разорение, истребление - от excido - вырубать, высекать)
вполне соответствует греческому «atpavwjpdg» (от atpav(£<o - делать
невидимым, уничтожать, истреблять). Синтаксис заголовка нашей
греческой рукописи, на вопиющую безграмотность которой указыва-
ют издатели1 2, оставляет широкое поле для колебаний относительно

1A Byzantine Iliad. The text of Par. Suppl. Gr. 926 / Edited by L. Norgaard and
O. Smith. Copenhagen, Museum Tusculanutn, 1975.

2 Ibid. P. 15.
его перевода. В самом деле, причастие уЕУацёУТ] требует продолже-
ния - либо обстоятельства (места, времени или образа действия), ли-
бо указания на автора повествования. Таким образом, необходимым
кажется перевести: «Повесть составленная в Трое...», хотя это и про-
тиворечило бы здравому смыслу, если только мы не станем приписы-
вать автору поэмы, прямо заявляющему (ст. 887,1057 - 61) о том, что
он всего липть простым языком (naiSivd) пересказывает книгу
(PCfJXov) Гомера, который ёлХаоЕ (сочинил) тЬ тг)5 TpcodSog лйОт),
стремления представить свое произведение как созданное очевидцем
троянских событий. В этой связи представляется возможным предло-
жить следующую конъектуру: «YEva^fevcov» вместо «yevanfvri». С уче-
том такой конъектуры заголовок приобретает следующий вид:
«Ди)ут)слд yevap^vtav £v Tpota &na; 6 dtpaviapbg &v0e tytvt]». To есть:
«Повествование о совершившемся в Трое...».

Рассмотрим теперь вторую часть заголовка. Она присоединяется
к первой без использования какого-либо союза или иных синтаксичес-
ких средств. Здесь мы имеем дело с паратаксисом - явлением чрезвы-
чайно характерным для новогреческой поэзии поздневизантийского и
поствиэантийского периода. Но дело не только в паратаксисе. Слова:
«£v ТроСа», необходимо дополняющие причастие yevapfvwv (yeva-
p£vil), одновременно относятся и ко второй части нашего заголовка,
являясь обстоятельством места после глагола iytvr].

Принимая во внимание вышеизложенное, можно предложить
следующий перевод рукописного заголовка: «Повествование о совер-
шившемся в Трое и о том, отчего (£v0e) приключилась (fryCvr)) совер-
шенная ее погибель». Разумеется, такой перевод, верно передавая
перегруженность подлинника солецизмами, можно счесть неприем-
лемым для литературоведения и требующим «исправления». Пред-
ложим такие, достаточно условные, варианты: «Повествование о при-
чинах гибели Трои» или: «Повесть о гибели Трои». Любопытным
образом последний предложенный нами вариант полностью соответ-
ствует латинскому названию сочинения Дарета. Возможен также
вариант: «Повесть о свершившемся в Трое».
Обратимся теперь к содержанию нашей поэмы и попробуем про-
следить, насколько предложенные нами названия соответствуют осо-
бенностям рассматриваемого текста. Как известно, в поздневизан-
тийский период появляется сразу несколько стихотворных произве-
дений, использующих сюжеты гомеровского цикла. Это датируемая
13-14 веком «Война в Троаде» (ПёХецод rfig Тройбод) неизвестного
автора, «Илиада» Константина Эрмониака (14 век), анонимная
«Ахиллиида» 14 века, «Пленение Трои» (йХокпд ffyow ёларспд Tfjig
Тро(ад) Николы Лукана - editio princeps 1526. В одном ряду с этими
поэмами обычно упоминается и наша «Повесть». Известный италь-
янский ученый Джузеппе Спадаро рассматривает ее в одном ряду с
греческими рыцарскими романами3.

Здесь мы подходим к вопросу о месте, принадлежащем мотиву
вещего сна в композиции нашей поэмы. Она открывается изложени-
ем эпизода интерпретации сна, увиденного царем Приамом три раза
подряд, в то время как его жена была на четвертом месяце беремен-
ности. Приам видит во сне - хаб' fttvov - «dveipov дхгттаоцйтшу»:

алд rf)g HfjtQag yuvaixdg тайп]? -njg РааАСаот]?

^tjX0ev ^tiXov SoruXio <bg avOpaxidg pEydXt]g
xal dveporagdyiapa fytapE тйд ХарлрСбад
xal tv0ev хатЕртир(.£е\ xftt Kv&ov tfjg Tpcxi&og (ст. 20-29).

«Из чрева царицы вышел кусок горящего дерева, как из огромного
тлеющего костра, налетевший порыв ветра подхватил пламя и так со-
жигал внутренность Троады».

Царь погружается в тревожные раздумья, пытаясь самостоятель-
но проанализировать содержание сновидения: «яЛо^ее xal di/otopEl
той dvECparog tt|v njxiJjiv». После того, как он видит то же самое в тре-
тий раз (t)X0EV г] трСтт) (pavraaih той dvEtparog frxetvov), царь приказыва-
ет себе (5№ei PovXtjv хаб’ ёаитой) открыть содержание сна знати и му-

SG. Spadaro. Problemi relativi ai romanzi greci dell’ eta dei Paleologi. III.
Achilleide, Georgillas, Callimaco, Beltandro, Libistro, Florio, Imperio e Ainyrjou;
YEvapfvT] ev Tgota // ’EXXqvixd, 30 (1977 - 1978). P. 223 - 279.

319
дренам (ст. 30-43). Приам вызывает их во дворец и в тронной зале
(следует ее экфраса, весьма близкая к описаниям константинополь-
ского Великого Дворца) сообщает им ужасную загадку своего снови-
дения. И получает в ответ письменное (^nEypdipaaiv ol tiQ/ovreg)
постановление:

тЬ vfjniov тй yewrjOfev Xd0t] tb то® OavdTOu
цтртшд т) Tpota лар’ avroO dcpavLOgbv fexXdfki (83-84).

«Рожденное дитя да примет смерть, чтобы Троя через него не обрела
погибель». Ибо гадатели говорят, и звезды свидетельствуют: «Через
рожденное дитя Троя примет смерть»:

ix то€ viptfov то® te^Q^v tj Tpota Oavaxovrai (80-81).

После рождения сына царица и слышать не хочет о предании его
смерти и в дальнейшем оказывает самое упорное сопротивление тре-
бованиям знати и народа умертвить Париса. В этой связи становится
понятным, почему автор «Повествования...» приписывает роковое
для Париса сновидение его отцу. Античная традиция, с которой наш
поэт неплохо знаком, хотя и обращается с ней зачастую достаточно
вольно в своем стремлении создать доступное и поучительное для
юношества повествование (... алЬ тй лоХАй тй ар(0цт]та ftcctva тСлот’
ёХДораь pixpbv Tivdg etg vEwripovg, xal vd iyvajpt^ovv Jotavreg t6v л!а-
vtopEvov xdopov t6v ifcnarov ax^pbrjxov, Toiig fetavrag xopnt&VEi - ст. 493
- 496), приписывает этот сон Гекубе4.

Заметив колебания Приама, архонты и философы дерзостно
(toXpTjpd, bpiptiorixd - 93) указывают царю на необходимость умерщв-
ления младенца: тй fJp^tpog Odvarov KAffr] ларй tf|v лйоау Tpolav - и на-
поминают ему о поставленной им под вышеупомянутым постановле-
нием подписи (96-100).

В этих обстоятельствах царь и царица Приамова спешно возводят
башню (следует ее описание -101-108) без единого входа и без ворот,
чтобы укрыть в ней - заключить в нее (v’ олохХеСот) -109) - младенца.

4 Например: Аполлодор, Библиотека, III12,5. Ср.: Вергилий, Энеида, VII
319, X 704.
Такая реакция царя на неблагоприятное предсказание о судьбе сына
сходна с сюжетом повести о Варлааме и Иоасафе.

Попытка царской четы оставить дитя при себе вызывает волне-
ние в Трое:

(bg Epaflav ol ftpyovreg Poukrjv той paoik&og,
6p(iet тЬ nXf)0og той Xaov orbv npCapov алйуш,
xal 6txacrrr)Qiv frtotxav dutdvw orb naXdrvv (110-112).

«Поскольку архонты проведали о замысле царя, народ толпой врыва-
ется в покои к Приаму и суд устраивает прямо во дворце».

Дитя, облаченное в царские одежды, помещают в запечатанный
сундук и при большом стечении народа, под причитания Приамовой
царицы бросают в море. Волны приносят сундук к Тарсу, где его обна-
руживает некто Селиний (xakbg тЬ уёход, лХоиоюд, xal тй ri)g ycopag
лдйтод - 131) пригнавший свое стадо, по обыкновению пастухов-ост-
ровитян, на водопой к кромке прибоя. Следует изложение известной
истории об усыновлении женой пастуха царского сына, его воспита-
нии, быстром возмужании и раннем проявлении царских повадок, по-
явлении его в отцовском дворце и узнавании, за которым следует год
тайного пребывания Париса в Трое (154—326). В этой своей части поэма
обнаруживает близость к сюжетной линии рассказа Геродота о детстве
Кира и к истории возмужания Александра. Чудесным образом присут-
ствие Париса в Трое делается известно посредством знамений:

т) yf| fetotxev бцооца orbv ovpavb х’ elg т* darpq,
<nt]v A<ppobC-tT|v ttjv <ppixn)v, xgvcpb vh pt) xpuptfiai.
ndki т’ ауйХрата kakoOv, ndki t’ &otqt] qxovd^ow,
xal th ykwnJi arpLYY^ouoiv bib той npidpoti pp&pog
dnaoa TpoCa acpaviofli) xalTeXoOavaroOtai (327-331).

«Земля дала клятву небу и звездам, грозной Афродите: тайному
скрытым не остаться. Вновь говорят изваяния, вновь восклицают
звезды, и статуи вопиют: через Приамова сына вся Троя будет разру-
шена и предана смерти».
В Трое поднимается, не без участия архонтов, новый мятеж. На-
род требует смерти Париса, царице удается тайными дарами смяг-
чить вельмож (333-348). Родители вновь прибегают к старому своему
средству и заключают Париса в давно приготовленную башню. Вмес-
те с ним в башне еще двенадцать знатных юношей, «прекрасных как
изваяния» (XiOapanfr navei)po(xpa - 357). Парис остается в башне со
своими сверстниками еще три года и четыре месяца (сорок месяцев).
Тогда приходит срок сбыться предсказанию:

cunjv tf|g Twyrjg EqpSaoev ndKiv rife

v& tpfpei 6 xpdvog xal 6 xaipbg xal 6 pfXXov aXr]0£vaT] (361-2).

Парис принимает решение наказать одного из своих «поддан-
ных», и того по его приказу сбрасывают с башни. Смерть этого знат-
ного юноши вызывает новый мятеж, и преданное было забвению
предсказание вновь приобретает актуальность:

k£yow ttveg ёх toiig оофсгйд xal pepixol ёх toiig pdvrag
elg ttjv ootptav tb Evploxapev xal fyxElg tb алютойцау.
йд ХДРп edrvatov yogydv, цт] ларастирт) лХ/ov,
tit аубХцата rb k£yaoiv, oL аотёред rb xr]pvrrav
ёх tbv ulbv tov Пр(ароо t) Tpofa Savatovtai (375-9).

«Стали говорить некоторые из мудрецов и прорицателей: напрас-
но мы пренебрегали обретенным в премудрости. Пусть он немедлен-
но примет смерть, нечего больше тянуть. Чрез сына Приама Троя бу-
дет предана смерти».

Троянцы окружают башню тростником и хворостом, предполагая
на рассвете сжечь ее вместе с Парисом. Под покровом ночи Парис
выбирается из башни и тайно покидает Трою на небольшом паруснике.
Казалось бы, троянцы избавлены от него, но нет - после двухдневно-
го плавания корабль разбивается о скалы, все спутники Париса поги-
бают. Он один спасается, сумев ухватиться за выступающий из воды
камень5, «во исполнение грядущего»:

6 Пбцл]д pbvog ё-Дипохв ЬЛ th рёХк£1 vit ygvoirv (426).

5 Ср.: Аполлодор, Библиотека, Э VI5, 6.
Спасшийся после кораблекрушения Парис находит убежище в мо-
настыре, где ему оказывают гостеприимство три живущих в нем
монаха (427 - 445).

В следующих 130 стихах рассказывается о рождении Елены, ее
необыкновенной красоте, споре царей и многолетней войне за право
обладания ею. Войне нет конца, и вот уже она угрожает самому суще-
ствованию греков:

ц£ХХе1 xaxb vd y^vei

xaxaXvopdg xal dtpaviapdg el? xwv 'Ekkt)vwv y£vog (522 - 523).

По совету философов и предсказателей цари дают взаимную клятву
признать выбранного из их среды по жребию супруга Елены во избе-
жание дальнейшего кровопролития. Жребий указывает на царя незна-
чительного, богатого, но не знатного, обладающего самым слабым
войском. Цари заключают скрепленный клятвой письменный дого-
вор уничтожить всякого, кто попытался бы отнять Елену у Менелая
(vd elvai okoi xax’ avtau xal vd xbv cupavloouv - 572).

Наш поэт возвращается к рассказу о Парисе:

х( rd Xoucbv iylvtxo xuxrjg тП? Elpapp^vijg;

йд ёк&со elg афТ|уг]О1 хоО лроггои цад той кбуои,
dg Kk0o)|A£v Elg афцут]О1У той aqxrvtcmi той Пйрц
хой dcpavicrtfi xal xaXaatfj andarjg xfjg Tpcoddog (579-582),

«Так как же совершалась предреченная судьба? Давайте я вернусь к
нашей прежней теме, давайте вернемся к рассказу о гибельном Парисе,
гибельном, истребителе всей Троады».

Проведя инкогнито три месяца в монастыре, Парис узнает, что на
острове правит некий сеньор (av0£vxqg), имеющий супругу Елену, ко
двору которого он и направляется с намерением поступить на службу.
Отметим, что мотив суда Париса относительно красоты богинь и
обещания Афродиты совершенно отсутствует в поэме. Парис отправ-
ляется к Менелаю на свой страх и риск.

Принимая участие в показательных состязаниях возле дворца,
он поражает всех своею ловкостью, красотой и воинским искусством
(615-627), но не открывает своего имени и происхождения.

323
Менелай ставит его во главе управления дворцом, Елена влюбля-
ется в Париса, тот отвечает ей взаимностью. Менелай уезжает с ост-
рова, желая посетить свой отдаленный замок, и оставляет управление
страной Парису на время своего отсутствия. Влюбленные счастливы:

T£TQant]vaIov £ха(@ето ца^(таа pt xt|v xdgqv,

xdv ykuxaapbv xfjg f]6ovr)g, xb xdXXog xal xb qptyyog (721-722).

«Четыре месяца он тешился с девицей сладостью наслаждения, сияю-
щей красотою».

Необходимость, вследствие беременности6 Елены, бежать с остро-
ва, заставляет Париса открыть ей тайну своего происхождения и под-
линную причину своих скитаний. Нигде не смогут принять беглецов,
так как «paotXelg xal ap^ovreg, av0tvxeg xal gnydbeg, bXot rjoav orb
dpxajpdaiov» (739) - цари и архонты, сеньоры и короли, все присутст-
вовали и дали клятву. Возвращение на родину грозит Парису смер-
тью. Все же он предпочитает последнее.

По прибытии его в Трою с Еленой и сокровищами Менелая снова
имеют место уже знакомые нам сверхъестественные явления:

xdXxv xivovvrai xit ykvTtxd, ndXtv oTQLyyoqxDvd^OBV,
t^axpoivovv xdt dydXpaxa xit ptXXow OtXotxv ytvr)
pt) djtoxxeCvTjg, ПрСаце, xbv ndpi xbv uldv oou,
ptXXei zit ptXlxmv vit ycvouv, 6 xpbvog Рот)0е1 та (772-775).

«Снова движутся изваяния, снова вопиют, восклицают статуи: “Буду-
щему предстоит совершиться, не умерщвляй, Приам, сына своего,
Париса, будущему предстоит совершиться, время способствует этому”».

Призыв не предавать Париса смерти теперь весьма логичен. Елена
уже похищена им, будущее неотвратимо, и Приаму больше незачем
отягощать себя детоубийством. Деяния Париса необходимо влекут за
собой объединение всех греческих царей и архонтов против Трои.

Последняя треть поэмы (около трехсот восьмидесяти стихов)
рассказывает о свершающейся во исполнение сделанного на основа-
нии истолкования Приамова сна предсказания гибели Трои в резуль-

6 Ср.: Геродот, История, I 2,5.
тате последовавшей за приключениями Париса Троянской войны. Те-
ма роковой предопределенности и связи судьбы города с деяниями
Париса не исчезает, как утверждают Л. Норгаардт и О. Смит7, а лишь
переплетается с конспективным рассказом о ходе войны.

Изначальная обреченность Трои продолжает подчеркиваться:
она именуется «КахогроСа» (789, 885) и «btioTtixng» (ЮЗО, 1070), «йти-
Xog, jtavdruxog, Jtdvriog алоХеор^Ут]» (1071).

Продолжают обыгрываться понятия «atpavujpdg» и «yevdpEva»:
«£dv f) Tpola dtpaviaOfj btxaiov pfeyav gvai» (926), «rtjv Tpotav v’ acpavC-
aouv» (954), «Kocpa^av, T)<pavtoaaiv, i%dXaaav, iq>0EtQav» (1039), «^xoijtav,
bxardXvoav, r|cpdvioav теХеСсод» (1041), «rd yfyovev elg Tpotav» (1049), «rd
ri); Tjxodbog xd0r), fotavra ydp rd ybyovEV, atpavwjpbg rfjg Tgotag» (1058-
9), «rjqxzvCoaaiv rtjv buaruxnv rtjv Tpotav, rffv druyov navdrvxov ndvtcog
anoXEapgvrjv» (1070-1), «gtpOeipav, ^xakdoaoiv, rjcpdvicrav elgr&og» (1107).

Парис и его действия, ведущие не только к разрушению Трои, но
и к беспощадному истреблению всех до единого членов царского рода
(«ПрСацоу paaiXfav, rbv ndpi xal rou; abEkqpovg, rf)v a&EX<ptjv ro0 ndpi,
xal y£vog 6urav rd avrov», «p^xpi rfjg xouvrjg vrptia pixgd te xal peydka» -
1033-5, 1040, «rbv paoikfia npfapov pi 6Xoug roug ulovg rov xal pfe rdg
Ovyarfpag гои» - 1131), остаются в центре внимания автора.

История Ахиллеса изложена в поэме лишь постольку, поскольку
она связана с судьбой Париса и поскольку сам Парис противопостав-
лен Ахиллу (о Гекторе упоминается лишь как о причине личной нена-
висти Париса к убийце брата - 956-964).

Сюжет о похищении дочери Хриса, вызванной этим язве (and
0еоО 0avanxdv - 817), истребляющей греков (nokkd roug cttpavC^Ei -
823), гадании о язве (ndkiv pavrevovrai vd Sow bid rb Oavanxdv, bjrov
byCvT) aroug “EXXr|vag - 819), возвращении Хрисеиды отцу решением
«всех царей и сеньоров» (perd rfjg ovpPovXfjg dXovc&v ol paoiXelg xal
ati0£vrEg... S&uxdv njv rbv Xpoopv - 827-8), печали (Xvnarai 6 рёуад
PaaiXevg ар£грцта peydka - 829) Ахилла, его попытке укрыться среди
следующих за греческим войском женщин и вынужденном возвраще-
нии (kakoOv xal xokaxEftouv rov, paXXov xajjrjyopouv rov, xal pfoa

7 A Byzantine Iliad... P. 12
<p£pvovv, afpvow tov, ctctjv npwxivfjv tov xtvxa - 876-7) после узнавания
его одним из мудрецов (tx xovg (pAoodcpov? - 846), вплетается в рас-
сказ о последних годах существования «славной Трои» (xfj? Tpolag xf|?
qpaviop^VT)^ - 804) как бы для того' только, чтобы оттенить во многом
аналогичный по структуре сюжет о похищении Елены, о пренебреже-
нии советами мудрецов и толкователей, «уходе» и возвращении Пари-
са в Трою против воли ее жителей и его собственной, т. е. по воле рока.

Единственное (за исключением штурма крепости) сражение, при-
влекающее внимание автора этой «Византийской Илиады» - поединок
между Парисом и «мужем Елены». Описание этого эпизода занимает
у нашего автора пятьдесят строк (897-947), включая упоминание о
предварительном договоре ахейцев с троянцами об окончании войны
в пользу победившего единоборца и зарисовку поднимающейся на баш-
ню Елены и восхищенных ею архонтов (вельмож, в своем ослеплении
заявляющих - в отличие от древних, высказывающих желание возвра-
тить Елену в Элладу8 - что Slxaiov elv’ та yfvovxai 6ia xooovtov хйХХо?
(924) и что idv т) TgoCa aqxrviaOfj SCxaiov |i£yav elvai («будет совершенно
справедливо, если Троя погибнет ради такой красавицы» - 926).

Собственно сцена поединка описана очень кратко и в терминах
рыцарского романа, однако точно повторяет гомеровскую схему об-
мена ударами (937-947). Правда, противники сражаются конными.

В следующей строчке резюмируется бесполезность поединка:

<Ьд огцлаОоиу xbv ndkepov ov mruow xdi (povoodxa (948).
«Приверженные войне, не престают войска». Судьба Трои необратима.

Война продолжается. Парис, ненавидя Ахилла за убийство брата
(Гектора), вместе с Приамом заманивает Ахилла в Трою якобы для
брака с Поликсеной и при пособничестве Деифоба наносит Ахиллу
коварный удар ножом в бок во время церемонии встречи (962-986).

Убийство Парисом Ахилла имеет роковые последствия. Греки
«усемеряют» свой военный пыл:

6ia xbv AxiAkfiav,
xal локяцоОу xal gdtxovtai ndXtv imankaota^ (990-1).

' Илиада, III 159-160.
Усемеряют они и свои хитрости. Следует краткое изложение эпи-
зодов с гигантским конем, скрытыми в нем воинами, притворным от-
плытием греков, разрушением части стены и введением коня в город,
ликованием троянцев и полуночным нападением вышедших из коня
греков на дома влиятельных троянских вельмож (992-1026). Возвра-
тившиеся по сигналу основные силы греков устремляются в пролом
стены. Крепость взята, следует резня (хатаХидбд 1039-1050). Картина
резни напоминает описания падения Константинополя:

той ацхотод 6 лотацЬд ifofle Ц^ХР1 OcAdoorjg (1042)
vabtg VT|n(<DV xEtpaXbg vabtg цЕОохаертцаго
xal yEgdvxarv xal ytivarxcbv xal xlg va дт] килтугац (1046-7)

«река крови текла до самого моря», «кто бы мог, выйдя отрезанные го-
ловы малых детей, цветущих мужей, стариков и женщин, не горевать».

Сын Ахилла Пирр требует от греков разыскать и выдать ему для
заклания на могиле Ахиллеса «Приама царя, Париса с братьями, сес-
тру Париса, и весь его род».

Последний описываемый в поэме эпизод - это явление Ахилла во
сне одновременно множеству людей с требованием «излить кровь Париса
и Приама и всего их рода» на его могилу и предать их там же сожжению:

pkfatouv хаб’ wtvov ovelqov лоХХо! ёх twv хотёрушу
ркёлоиу xbv цёуау Ах«АХёа, лрЬд xovxoug лроохшХЙЕц
ркёлоиу xbv xdxa aloOrjxd, dXXfjkwg cruvruxatyouv,
xal X£yEi xoug 6 AxiAXeug, dQXOvreg xcbv хотёрушу
йрХ0^6?, aQX0VT<5’TOU^a» atfvxQotpoi, oxQaxidrxai
av вёХ.ЕТЕ elg xoiig хблоид crag x<iQon:ouj&g vh лате,
xbv ndpt xal xbv ПрСацоу xal bkov xou xb уёуод
Kxxee xo, xb al|ia xovg, orbv febtxbv pov xdtpo,
axdvw elg xbv xdqpov pov auxovg vh xaxaxauoovv (1116-1124).

«Спят и видят сон многие на кораблях. Видят великого Ахиллеса. Он
к ним приближается. Видят его как бы наяву, между собой разговари-
вают. И говорит им Ахиллес: архонты корабельщики! Архонты, дети
архонтов, товарищи, воины! Если хотите благополучно вернуться до-
мой, Париса и всех его родственников излейте ее, излейте их кровь ко
мне на могилу, у меня на могиле сожгите их дотла».
Пробудившись, греки «усиленно размышляют» («коуюцоца-
Xovcnv» - 1125), подобно Приаму («koyiopopaxel» - 38), относи-
тельно значения увиденного ими сна, причем в обоих случаях упо-
требляется одно и то же выражение: «той dvetparog •rijv nga^tv» -
31, 1127). В обоих случаях правильное истолкование сновидения
требует умерщвления Париса, а пренебрежение сновидением угро-
жает гибелью сновидцу. Значимость сновидения подчеркивается
его множественностью: Приаму трижды снится один и тот же сон,
Ахилл снится сразу нескольким грекам. Ради получения попутного
ветра и благополучного возвращения домой греки исполняют тре-
бование Ахилла (1135-1137). Тем самым уничтожение Трои завер-
шается «т| Tpota 0avarovtai».

Итак, композиция позмы предстает перед нами в обрамлении
двух онирографических9 эпизодов, представляющих собой то, что
принято именовать завязкой и развязкой сюжета. Эти эпизоды явля-
ются ключевыми для развития и завершения основной сюжетной ли-
нии поэмы, а так же для понимания характера повествования10, несо-
мненно назидательного. Они придают композиции произведения
необходимую завершенность и четкость, выдвигая на первый план
идею роковой предопределенности гибели града, и обеспечивая осу-
ществление установки автора на создание иллюстрации не только к
Гомеру, но и к идее о тщете мира сего.

9 Нам представляется целесообразным предложить употребление тер-
мина «онирографический» для обозначения художественных текстов и фраг-
ментов, содержащих описания, упоминания и толкования сновидений; тер-
мина «онирологический» для обозначения околонаучных текстов, толкующих
о природе и классификации снов; термина «онирокрнтический» для именова-
ния текстов сборников - сонников.

10 Наличие обрамления повествования двумя связанными со сновидени-
ем эпизодами и ключевое для квалификации текста как художественного
наличие такой рамки в хронике Леонтия Махеры	тг]£ yluxctag X<bQa$

Килрои отмечает Михалис Пиэрис в своей книге Алб то pEpnxdv тт); Ktagcro.
Kpcrixd xetpeva yia тои>; Ма/аСра, MixarjW&q, КсфйфТ), Kapwrdxr], Zeq>£pr|,
Aiapavn), M<5vw|, ГКерЙг], ХараХдцлСбт]. ASqva, 1991.

328
Важно отметить, что текст поэмы, ритмичный, изобилующий алли-
терациями, зачастую представляет собой ряд сменяющих друг друга с
кинематографической быстротой кратко обрисованных сцен, временами
уступающих место то «крупным планам», то неким «субтитрам» - дидак-
тического характера обращениям к слушателям. Нам кажется логичным
предположить, что такой текст предназначен был для чтения вслух.

Наряду с уже отмеченными нами, среди возможных источников сю-
жетов и мотивов, используемых нашим автором, называются «Злгуофц
Lotoqixt)» Константина Манасси11, Ветхий Завет11 12, анонимная «История
Аполлония Тирского»13, поздневизантийские рыцарские романы14.

Неплохо ориентирующийся в тексте «Илиады», знакомый с пост-
гомеровской античной традицией, с поздневизантийскими хроника-
ми и романами, автор предстает перед нами не беспомощным ком-
пилятором и подражателем, но начитанным, ироничным рассказчи-
ком, использующим тропику народной поэзии для создания увлека-
тельного, поучительного и общедоступного повествования.

О своем стремлении создать повествование именно назидатель-
ное, для поучения «неких юношей», автор заявляет как в уже упомя-
нутых нами стихах 493-496, так и в стихах 1053-1069, причем оба эти
места содержат сетование на тщету мира сего, на непамятование
смерти и господство пустых страстей. Завершает поэму своеобразный
эпилог (стихи 1155-1165), где вновь говорится о непостижимости,
таинственности, нелицеприятии и всеобщей неотвратимости смерти.

Вернемся к вопросу о названии поэмы. Вариант «Повесть о свер-
шившемся в Трое» представляется нам наиболее соответствующим
как имеющемуся в рукописи заголовку, так и жанровому своеобразию
этого произведения, которое могло бы быть определено как «дидакти-
ческая поэма».

11 Nor gaard-Smith. Р. 10.

12 Ibid. Р. 9.

13 Ibid. Р.П.

14 Ibid. Р.П, 13.
Е. А. Тахо-Годи

АНТИЧНЫЕ МОТИВЫ В ПОЭЗИИ
К.К. СЛУЧЕВСКОГО

Античность и русская литература - эта область давно привлекает
к себе внимание ученых, но окончательно исчерпана, видимо, так ни-
когда и не будет. И это неслучайно. Как писал А. Ф. Лосев, «античность
в русской литературе существовала во все времена»1, и, следовательно,
эта тема вовлекает в свою орбиту массу различных имен и произведе-
ний, многих из которых литературоведение еще вообще не касалось.

Лосев выделял несколько моментов: 1) «ранний период, когда ла-
тынь процветала на юго-западе России»1 2, но не вскрывалась сущность
античного мира; 2) литература классицизма, в которой к сущности ан-
тичного мира уже обращались, «но, правда, в пределах французских
классических канонов»3; 3) эпоха романтизма, давшая «более живое
представление об античности»4; 4) символизм, в котором «античность
представлена уже в глубоко проникновенном духе, с переводом ее ми-
ровоззрения на язык XX в., то есть на язык интимных ощущений»5. От-
мечая важнейшие вехи в становлении этой традиции, Лосев, однако,
подчеркивал, «что античность у нас существовала в меру тех направле-

1 А. Ф. Л о с е в. Страсть к диалектике. М., 1990. С. 66.

2 Там же.

3 Там же.

4 Там же. С. 65.

5 Там же. С. 66.
ний, которые в русской литературе были»6. Обратившись в книге «Про-
блема символа и реалистическое искусство» и к конкретному материа-
лу, Лосев проделал очень интересный анализ, проследив, как трактует-
ся образ Прометея в русской литературе от Ломоносова до Мандельш-
тама7. Изучение того, как функционирует античность в сочинениях рус-
ских писателей, привело Лосева к мысли, что «античная мифология
оказывается, если ею пользоваться как изобразительным материалом,
применима решительно ко всякому мировоззрению»8.

В данной статье мы хотим коснуться вопроса: «античная культура
и русская литература» на примере поэзии К. Случевского - автора, о
котором до сих пор не вспоминали с этой точки зрения. Несомненно,
что особенно теперь, когда место и значение Случевского начинают
осознаваться по-новому, его поэтические произведения могут стать
предметом специального исследования и быть осмыслены и в назван-
ных выше' аспектах.

Обращение к античности имеет в нашей литературе свою историю.
«В сущности, в России, - пишет С. А. Кибальник, - было два неокласси-
цизма: неоклассицизм преромантиков и романтиков, а также неоклас-
сицизм в русской литературе конца XIX - начала XX в.»9. Как автор,
принадлежавший, главным образом, ко второй половине XIX века,
Случевский должен был бы, по-видимому, занять промежуточное мес-
то между этими крайними точками. Думается, что его нельзя рассмат-
ривать просто как младшего современника лириков «неоклассической
ориентации» (А. Н. Майков, Л. А. Мей, А. А. Фет, Н. Ф. Щербина и др.),
в творчестве которых «романтическая сущность неоклассицизма сде-
лалась особенно очевидной»10. Эту мысль подтверждают уже первые

6 Там же. С. 65.

7 А. Ф. Л о с е в. Проблема символа и реалистическое искусство. М., 1976.
С. 272-290.

8 Лит. учеба, 1986, №6. С. 87.

’С. А. Кибальник. Русская антологическая поэзия первой трети XIX в.
Л., 1990. С. 35.

10 Там же, с. 34.
поэтические опыты Случевского, которые стали появляться в печати
в конце 50-х годов. В «Общезанимательном вестнике» были опублико-
ваны стихотворения «Кариатиды», «Риму» (1857), в «Иллюстрации» -
«Monte Pincio», «Мертвые боги» (1859), в «Современнике» - «Статуя»,
«Весталка», «Мои желанья» (1860). В них используются как образы из
античной мифологии, так и восходящие к античному образцу размеры
(гекзаметр), вспоминаются архитектурные памятники древности.

Надо отметить сразу, что среди этих стихотворений Случевского
нет ни одного перевода из классических авторов. Насколько хорошо
Случевский знал греческий, судить трудно, но на латинском он читал и
в начале 60-х гт. сдавал на экзамене в Гейдельбергском университете
Цицерона11. В «Моих желаниях» (284) поэт мечтает пройти заново
«путь, по которому шло человечество»:

В рощах Эллады, на мраморных плитах колонн Парфенона
Мог бы я сесть отдохнуть, подошедши к Эгейскому морю,
Прежде чем следовать берегом моря за ходом народов,
Прежде чем сжиться с историей Рима и с жизнью Европы11 12.
Как бы в подражание древним написаны стихотворения «Статуя»
и «Весталка». Оба отличаются пластичностью и скульптурностью стиха.
Но если в первом из них сюжет ие имеет никаких источников из антич-
ных времен - влюбленная в статую гладиатора русалка вызывает
больше ассоциаций с лермонтовской «Русалкой», то для второго перво-
толчком послужили особенности культа Весты - обет целомудрия
жриц, поддерживающих вечный огонь в очаге богини. Вполне вероят-
но, что замысел стихотворения мог быть навеян Случевскому стихами
на эту же тему его старших современников Н. Щербины и Я. Полонско-
го. В стихотворении Щербины «Весталка» (1853) героиня отказывалась
продлить свидание не только из страха, что «Может погаснуть огонь

11 Случевский. Забытые стихотворения, Mtinchen, 1968. S. 145. О Слу-
чевском см. мою книгу: Е. А. Т а х о - Г о д и. Константин Случевский: Портрет
на пушкинском фоне. Спб, 2000.

12 Цифры в скобках даны по изд.: К. Случевский. Стихотворения н по-
эмы. М.-Л., 1962.
без меня пред кумиром», - она выше той «грубой любви», которую
предлагает ей ее поклонник, она расстается с ним навсегда не только
потому, что ее ждет «вестин огонь», но потому, что для ее души уже
достаточно нескольких минут «мелькнувшего счастья», чтобы «в них
полнота бытия расцвела и созрела»13. Стихотворение Щербины пере-
кликается с написанным несколько ранее стихотворением Полонского
«Весталка», вошедшим в собрании стихотворений поэта 1896 г. в раздел
«1845-1850. Одесса. - Тифлис. - Ялта. - Массандра». Полонский посвя-
тил свою «Весталку» Щербине, но сюжет ее иной - он ближе к возник-
шему позже стихотворению Случевского. У Полонского юная весталка
Секстилия, стоя перед древним жертвенником Весты, грезит о молодом
Полибии. Секстилия полна негодования на судьбу, она чувствует, что ее
принесли в жертву, но не понимает для чего. Обращаясь с обличитель-
ной речью к богини, она умоляет ее дать хотя бы какой-нибудь знак,
подтверждающий, что принесенная жертва не напрасна: «Иль жертва
страшная моя чудес не стоит!» Ей кажется, что просьбы ее тщетны.

«О, ненавистная! О, рабская боязнь!

Долой покров!., я рву его на части...

Потухни жертвенник, как это пламя страсти
Потушит завтрашняя казнь!»14 -

восклицает она в гневе и в ответ на ее слова «жертвенник потух» -
богиня дала тот знак, о котором Секстилия ее умоляла, но знак этот
предвещает не любовь, а неизбежную кару.

Героиню Случевского весталку Гермиону, видимо, ожидает та же
страшная участь: забыв про огонь, она спит и видит во сне чудного
юношу. Но в отличие от своих предшественников Случевский избега-
ет какой-либо прямолинейности. Мы не знаем ни кто «он», ни что
связывает его с героиней, кроме мечты-сна, что означает вторгаю-
щееся в грезу кошмарное видение:

13 Н. Ф. Щ е р б и н а. Собр. соч. СПб., 1873. С. 47.

14 Я.П. Полонский. Поли. собр. стихотворений: в 5 т. СПб., 1896. Т. 1.
С. 175.
Снится ей народ и площадь,

Снятся ликторы, эдилы,

Шум и клики, - мрак, молчанье

И тяжелый гнет могилы... (152)

Сулит ли оно смерть самой весталке или оно как-то связано с судь-
бой юноши? Поэт не дает ответа, он обходит молчанием будущее
героини, ведь пламя Весты еще не погасло, оно пока еще только гас-
нет, а значит, еще теплится надежда на то, что богиня пощадит «сон
весталки Гермионы». Эта неопределенность, переходность подчеркну-
та и особой игрой цвета в стихотворении - красного и белого, красных
отблесков пламени, белых колон и бледности героини, которая, еще
живая, но уже похожа на мертвую, которая еще грезит, но уже пережила
метаморфозу, превратившись в белый мрамор, в статую:

Каждой складкой неподвижна,
Не глядит и не вздыхает;

И на белом изваянья

Пламя красное играет. (151)

Так неожиданно возникает между двумя стихотворениями Случев-
ского, между его «Статуей» и «Весталкой», еще одна связь - общий мо-
тив - «любовь и статуя», мотив вполне античный, если вспомнить миф
о Пигмалионе.

В «Monte Pindo» скорее всего отразились впечатления от совер-
шенного Случевским путешествия по Италии.

Дряхлый Форум с термами Нерона,
Капитолий с храмами богов,
Обелиски, купол Пантеона... (196)

Вся эта панорама так прекрасна, что автор, преисполненный восхи-
щения, даже готов простить «вечному городу» и многолетнее рабство,
царившее на его земле, и бесчисленные преступления прошлых веков.

Однако в других стихах, таких как «Риму», «Кариатиды», на первый
план выдвигается иное чувство, а именно, ощущение противоречивос-
ти ситуации, когда славной истории противостоит пошлость современ-

334
ности. Жалко выглядят и кариатиды на новых постройках, и покорен-
ный французами Рим, в котором «потомок квиритов молчит //Ис тер-
пением сносит свой стыд» (278). Знал ли это стихотворение один из
ценителей Случевского - Вяч. Иванов? Как бы там ни было, а его
строки из «Римского дневника», написанные почти столетие спустя, в
июне 1944 г., - «Вечный город! Снова танки, // Хоть и дружеские
ныне, // У дверей твоей святыни, И И на стогнах древних янки...»15 -
вольно или невольно перекликаются с стихами Случевского о «боевой
истории Рима»: «А теперь в славном Риме французы...»

В стихотворении «Мертвые боги» горечь сменяется сатирой. И хо-
тя в нем возникают имена Юпитера и Афродиты, стихотворение
должно рассматриваться не столько с точки зрения использования ан-
тичной мифологии, сколько в параллели со стихотворением из цикла
«Северное море» Г. Гейне - «Боги Греции». Недаром первоначально
стихотворение называлось у Случевского «Памяти Гейне». Перед на-
ми не перевод, а вариация на заданную немецким поэтом тему. Если
у Гейне герой видит только богов Эллады:

Нет, не поверю вовек: это не облака! -
Это сами боги, боги Эллады,
Что некогда радостно правили миром,
А ныне из царства забвенья и смерти
Явились, как призраки гигантские,
В небе полночном16,

то у Случевского картина расширяется: по небу мчатся не только ан-
тичные боги (Юпитер, Афродита), но и боги Сибири, Китая и др.:

Это не тучи! О нет! На ветрах полуночи,
С гор скандинавских, со льдов Ледовитого моря,
С Ганга и Нила, из мощных лесов Миссисипи,
В лунных лучах налетают отжившие боги! (157).

15 Вяч. Иванов. Стихотворения. Поэмы. Трагедия. Книга 2. СПб., 1995.
С. 178.

16 Г. Ге й н е. Избранные произведения: в 2 т. М., 1956. Т. 1. С. 145.

335
Случевский создает гротескную картину, наделив Одина лопатой,
Перуна - кастрюлей, а у Юпитера вместо его знаменитых атрибутов
власти «на коленях качается детская люлька!» (157). Все это - наказа-
ние за прошлые провинности. Автор по этому поводу с исполненным
иронии пафосом восклицает:

Бедный Юпитер! За сотни прожитых столетий
В выси небесной, за детски невинные шашни,
Кажется, должен ты нянчить своих ребятишек;
В розгу разросся давно обессиленный скипетр...
Разве и в небе полезны и люлька, и розги? (158).

Пятистопный дактиль, имитирующий торжественный эпический
стих, своим несоответствием содержанию придает всему повествова-
нию особую нелепость, комичность. И только под конец стих начи-
нает звучать серьезно, когда среди всех этих «опустившихся» богов
является на мгновенье настоящая богиня - красота, которая «одна
в сонме мертвых, живая» (158). Исчезнув с небосвода вместе с други-
ми богами, она, «скрывшись из глаз, не исчезла - // Пала на землю пы-
лающей яркой росою» (159). В то время как прочие боги состарились,
Афродита превратилась в ужасную старуху, красота осталась вечно
молодой и «ближе Ц Людям, чем мертвым богам» (158). И тут необ-
ходимо вспомнить не Гейне, а Шиллера, создавшего своих «Богов
Греции». Для Шиллера боги умерли и уже не могут появиться перед
глазами ищущего их, они

...ушли, и все, что вдохновенно,
Что прекрасно, унесли о собой...17

Гейне, показав, что явление умерших богов не может вызвать у че-
ловека первой половины XIX века ничего, кроме иронии, поставил ак-
цент, главным образом, на причине гибели богов Эллады, которую он
объясняет их нежеланием стать на сторону слабого, побежденного, что
для поэта-борца совершенно неприемлемо. Случевский оставляет этот
гейневский мотив без внимания, его волнует другое - красота, что

17 Ф. Ш и л л е р. Собр. соч.: в 7 т. М., 1955. Т. 1. С. 159.
«вечно присуща и все-таки неуловима» (159). Таким образом, он как бы
вступает в спор с Шиллером: для Случевского красота бессмертна и су-
ществует на земле, хотя бы как отблеск вечно сиявшей богини, а не
«только в небывалом царстве песни»18, как писал Шиллер.

Незадолго до смерти Случевский вновь обратиться к Шиллеру,
к переводу стихотворения «Друзьям», где вновь встает вопрос о соот-
ношении настоящего и канувшего в глубины времени прошлого, о том,
кто счастливее - римский нищий или поэт, который, сознавая, что
«Умер гордый Рим за много лет до нас»19, может в мечтах видеть сразу
«все века». Позднему Случевскому оказывается ближе такая транс-
формация мотива «поэзии-памяти».

Уже в самом начале творческого пути в поэзии Случевского наме-
тились основные тенденции, которые будут характерны для всего его
дальнейшего творчества. Это создание произведений: 1) «в антологи-
ческом роде», когда события из античности (исторические или мифо-
логические) рисуются более менее объективно; 2) лирических, в кото-
рых почти нет стилизации, а античные реалии, главным образом, один
из видов изобразительного материала и средство расширения ассоциа-
тивного ряда; 3) сатирических, когда античные реминисценции исполь-
зуются для усиления необходимого эффекта. При этом надо отметить,
что античные образы могут быть вызваны не только самой античнос-
тью, но и сочинениями авторов, осваивавших ее в различные последу-
ющие эпохи. О некоторых других особенностях в подходе Случевского
к античности мы скажем несколько позже.

Из стихотворений Случевского к произведениям первой группы
могут быть отнесены, например, такие как «Карфаген», «Дети любви»,
«Ифимедия», «Анакреонтические хоры». Первое из них - описание
Карфагена, славящего Ганнибала. Празднество изображено зримо и
многоцветно:

18 Там же. С. 158.

” Ф. Шиллер. Собр. соч. в переводах русских писателей. Т. 1. СПб.,
1901. С. 143.
По главному пути, где высятся гробницы.
Одни вослед другим грохочут колесницы;
С них шкуры львиные блистают желтизной
И поднимают пыль, влачась по мостовой.
Цвет жизни, молодость собою воплощая,
Проходят девушки, листами пальм махая;
Все в пурпуре, ряды старейшин вдоль трибун
Сидят в дыму огней и в рокотаньи струн... (88-89).

Среди всеобщего веселья только два человека - поэт и философ -
предчувствуют гибель города. Александрийский стих - один из основ-
ных размеров русской антологической поэзии - способствует созда-
нию целостной картины, подчеркивает, что стихотворение написано
«в духе древних».

Фантастическая вереница проносится в стихотворении Случев-
ского «Дети любви»:

...По тьме полуночной проносится Геката;
За нею в полчищах - и ящер, и вампир,
И сфинкс таинственный с лицом жены открытым,
И боги мрачных снов на тучах черных крыл,
И в пурпурном плаще, как пламенем облитом,
Богиня смерти Кер, владычица могил!

«Дети любви» примечательны для нас попыткой собственного
мифотворчества поэта. Сущность нового мифа в том, что искра, упав-
шая на землю с плаща Кер, делает смертоносными росу и цветы: кос-
нувшиеся их обречены. Жертвами Кер становятся тайные любовники,
преступные матери, незаконнорожденные младенцы - все они вовлека-
ются в страшный хоровод богини мрака и колдовства Гекаты.

Своеобразным сплавом различных элементов античных мифов
о Посейдоне оказывается стихотворение «Ифимедия». У Гомера пер-
вая из теней древних жен, Тире, рассказывала Одиссею о том, как
была соблазнена Посейдоном:
Часто она посещала прекрасный поток Энипея;

В образ облекся его Посидон земледержец, чтоб с нею

В устье волнисто кипучем реки сочетаться любовью.

Позже перед Одиссеем предстала тень Ифимедии:

Ифимедию, жену Алоэя, потом я увидел;

С ней сочетался - хвалилась она - Посидон земледержец20.

В «Метаморфозах» Овидия два разных события сливаются в одно -
Арахна выткала Нептуна, порождавшего двух сыновей Алоэя, «приняв
Энипея обличье»21. Случевский обращается к этому эпизоду и создает
стихотворение, в котором эротическое начало неразрывно переплета-
ется с легкой иронией. Об Энипее не упоминается, но и у Случевского
из всех любовных обличий Нептуна предпочтение отдано водной
стихии. Случевский представляет живущего на берегу Эвбейского
моря Алоэя (у Случевского он зовется Алоэ) простодушным старцем,
который даже не понимает, что на его глазах молодая жена Ифиме-
дия совершает инцест - по другой версии мифа, учтенной Случевским,
Нептун приходится дедом не Алоэю, а самой Ифимедии:

Вышел, глядит: с набегающей пеной споря,
Бьет Ифимедия волны упрямого моря,
Реже, слабеет, неровно и трепетно дышит...

Море, поднявши ее над собою, колышет...

Долго старик любовался, глядел, улыбнулся
И, глубоко осчастливленный, к дому вернулся! (155).

Цикл «Анакреонтические хоры» - типичный образец анакреонти-
ки. Здесь и восхваление вина, здесь и пиры, песни, любовь и веселье.
О смерти здесь не думают - она слишком далеко, гораздо ощутимей
угроза надвигающегося дня:

20 Г о м е р. Од. XI240-242; XI 305-306. Пер. В. Жуковского.

21 О в и д и й. Метаморфозы, VI117. Пер. С. Шервинского.
Други! Ночи половина

Шумно в вечность отошла!

Ты гуляй, гуляй, братина,
Искрометна и светла!22

Так в первом из стихотворений, входящих в «Анакреонтические
хоры», античный гедонизм приобретает русский колорит благодаря
бытовым реалиям (братина - чаша Для питья вкруговую) и четырех-
стопному хорею, ассоциирующемуся с народно-песенным стихом.

Если в антологических стихотворениях наслаждение в духе Ана-
креона воспринимается как нечто действительно возможное в зем-
ном бытии, то в стихотворениях лирических для поэта, живущего
«В глухом безвременье печали //Ив одиночестве пустом» (97), это
лишь метафора, где цветы - обрывки давно ушедшего прошлого,
пиры - неожиданно воскресшие воспоминания:

Сплетаем их в венцы, в короны,
Порой смеемся на пирах...

Совсем, совсем Анакреоны,
Но только не в живых цветах. (97)

Особый интерес представляет стихотворение Случевского «Миф»,
в котором возникает образ неподвижного, но могучего «старца веков»,
Мифа, скрывшегося от солнца в глубь горы и ожидающего, «чтобы
прежний хаос // На земле, как бывало, настал» (87). Это не аллегория,
а живой Миф, который «в кольчуге сидит, волосами оброс» (87). Слов-
но напоминает ему «про древний хаос, про родимый», словно хочет
вновь «бурь заснувших» (Тютчев) и вся окружающая его обстановка:

И летит, и клубится холодный туман,
Проскользая меж сосен и скал;

И встревоженный лес, как великий орган,

На скрипящих корнях заиграл...

Отвечает гора голосам облаков,

Каждый камень становится жив... (87)

22 К. Слу ч е веки й. Сочинения, СПб., 1898. Т. 1. С. 178.
Конкретность, осязаемость в описании всего происходящего поз-
воляет говорить о том, что Случевскому удалось передать и прочув-
ствовать одно из основных свойств самой мифологии, когда все изоб-
ражаемое «становится в мифе действительностью в буквальном
смысле слова, т. е. действительными событиями и во всей своей
реальности существующими субстанциями»и. Но не менее важно и то,
что в стихотворении нашли отражение различные мифологические
мотивы. Миф оказывается не только древен, как первоначальный
хаос, но и так же как он причастен подземному миру. Недаром он
скрывается в горе, ведь она - хранительница тайн, убежище, а под-
час и темница. В то же время, своею нижней частью она близка к Аиду
и Тартару, где властвует вечная ночь. Гора становится пристанищем
Мифу потому, что в ней самой, как и в «родимом» хаосе навсегда объе-
динены порождающее и разрушающее, божественное, возносящееся
к небесам, и злое, обитающее в мрачной бездне. В горе, в пещере пря-
чут новорожденного Зевса, затем уже сам Зевс наваливает гору на
Тифона, да и у германцев именно в подземелье спит, ожидая своего
часа, легендарный Фридрих Барбаросса, в Венериной горе проводит
годы миннезингер Тангейзер.

В последний период своего творчества Случевский создает поэти-
ческую книгу «Песни из Уголка» (Уголок - название дачи поэта, кото-
рую он построил в Усть-Нарве в 1896 г.). Уже само заглавие книги
заставляет нас обратиться назад, к концу XVIII - началу XIX вв., когда
в таких жанрах как элегия и послание постепенно стали выдвигаться на
первый план сам человек, окружающие его быт и природа. Наметивше-
еся противопоставление скромного уединения на лоне природы и пыш-
ности дворцов - не только результат воздействия западноевропейского
сентиментализма, но и античных буколик, прославляющих прелести
сельской жизни. В русской литературе, в свою очередь, возникла анти-
теза, в которой, с одной стороны, «укромная хижина», «смиренная
хата», «приют для добрых душ», «родительское владенье» или «при-

23 А. Ф. Лосев. Проблема вариативного функционирования живописной об-
разности в художественной литературе//Литература и живопись. Л., 1982. С. 58.

341
обретенная усадьба», а с другой - богатые чертоги, столица, большой
город, полный шума и забот. В 1800-е гг. все чаще к первому ряду при-
мыкает слово «уголок» - чуждый светской суеты дом поэта, обитель
муз, необходимое условие творческой независимости. Но уже во вто-
рой четверти XIX в. из русской лирики идея «уголка» как острова
тишины, как источника вдохновения постепенно вытесняется: уже у
Лермонтова по сравнению с языком Пушкина частота употребления
этого слова-символа 5:34м.

В последующей поэзии возможность существования подобного
«уголка» отрицается или оспаривается. Так, Я. П. Полонский в стихо-
творении «Одному из уставших»(1862) утверждал о людях своего поко-
ления - «мы и в глуши не перестанем злиться»21. Выбрав название для
своей новой книги: «Песни из Уголка», Случевский вернулся к забытой
традиции. А это и державинская Званка, ставшая Пиндом, и воспетое
Батюшковым и Гнедичем оленинское Приютино, и пушкинское Ми-
хайловское -дорогой поэту «уголок земли», и, если обратиться к антич-
ности, сабинское поместье, прославленное Горацием. Именно к Гора-
цию восходит обозначенный нами мотив, к Горацию, считавшему
«Счастлив и малым, пред кем родовая И Блещет солонка за ужином
скудным» (Оды, II XVI13-14), требовавшего «Из гордых чертогов уй-
ди, // Где скукою роскошь томима» (Оды, III XXIX, 9-10), заявлявшего
о себе «я прославляю деревни // Милой ручьи, утесы заросшие мохом,
да рощи. И Что говорить! Царем я живу, как только оставлю // То, что
возносите вы до небес при говоре общем» (Послания, IX, б-Э)24 * 26.

Только на первый взгляд «уголок» кажется изолированным и замк-
нутым пространством. Для лирического героя весь земной мир с его
радостями и невзгодами - всего лишь частица вселенной, ее малень-
кий уголок. С этой позиции для героя ясна относительность всего, что
происходит: тишина и покой оборачиваются бурями; время ускоряется
и замедляется, соединяя прошлое, настоящее и будущее в одном мгно-

24 Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 717.

м Я. П. Полонский. Стихотворения и поэмы. М., 1986. С. 151.

“ Пер. А. А. Фета.
венье; человек находит свое отражение во множестве других личнос-
тей разных эпох, и, вместе с тем, он удивительно неповторим; малень-
кий кусочек земли с родным домом и садом вокруг вдруг расширяется
до размеров вселенной, а она неожиданно может сжаться до «уголка».
И лишь поэтическое сознание может отозваться и отразить все эти им-
пульсы мироздания. Поэт осознает себя средоточием мира:

Во мне спокойно спят гиганты,
Те, что вступали с небом в бой:
Ветхозаветные пророки,
Изида с птичьей головой;

Спят те, что видели Агору
И посещали Пританей,
Те, что когда-то покрывали
Багряной сенью Колизей... (258)

Поэт вопрошает: «Какая связь меж всеми ими // И мной?» (258)
и сам же отвечает на этот вопрос: только благодаря негаснущей памя-
ти мир становится необъятным, и в нем продолжают жить все про-
шлые поколения. Поэтому не случайно, что на страницах книги Случев-
ского мелькают образы литературные, исторические, мифологические.
«Скарб жизни» неимоверно велик, в нем «Воспоминания о прелестях
Аспазий, // Труды Сизифовы и муки Данаид, И Мученья Тантала...»
(221). Старость и слепота не пугают поэта, он спокойно ждет своего по-
следнего часа: «Меня в загробном мире знают, // Там много близких,
там я - свой» (252). А загробный мир все время напоминает поэту о се-
бе: то найденной в саду мертвой птицей (211), то шумом Наровы-Леты
- реки забвенья: «Там, внизу, течет Нарова - // Все погасит, все зальет»
(217), все огни памяти. А пока еще не надо спускаться в царство мерт-
вых, где уже «не подрежет Парка нитку» (252), поэт продолжает воспе-
вать хрупкую земную жизнь, любуется ее красотою и готов быть судьей
в любом споре по этому поводу - возраст этому не помеха:

В древней Греции бывали

Состязанья красоты;
Старики в них заседали,
Старики - как я да ты. (329)

И все же все в «Песнях из Уголка» как бы овеяно печалью, вся кни-
га пронизана размышлениями о покое, о прошедшей жизни, о близкой
смерти. Эпиграфом к ней могли бы стать строки из неопубликованно-
го при жизни Случевского стихотворения, в котором, оглядываясь
назад, поэт восклицает:

Прошло! Дебрь старости сильна!

В ней нет, не может быть прогалин!

И я, как Марий средь развалин,
Сижу и ожидаю сна! (308)

Сравнением с Марием поэт еще раз подчеркивает всю безысход-
ность своего положения. Ведь тот тоже пришел в отчаянье, добрав-
шись до Африки и услышав, что претор Секстилий запрещает ему вы-
саживаться на берег. Услышав это от вестника, “Марий ответил с гром-
ким стоном: «Возвести ему, что ты видел, как изгнанник Марий сидит
на развалинах Карфагена”»27. «Так, - заключает Плутарх, - он удачно
сравнил участь этого города с превратностями своей судьбы»28.

Следуя примеру древних, которому следовали многие поэты,
включая Данте, Случевский решается сам заглянуть за грань жизни
силой фантазии в поэме «Загробные песни», состоящей из трех частей
циклов: «Смерть и Бессмертие), «Загробные песни» и «В том мире».
В этих циклах вновь возникают античные реминисценции (Зевс, Феб,
Немезида, и др.), поэт встречает среди мертвых и Цезаря, и Платона.
Правда, в отличие от других посетителей загробного мира (Одиссея,
Орфея, др.), спускается туда не сам живой поэт, а лишь его душа, поки-
нувшая после смерти тело. Любопытно и неожиданное совмещение
античности и христианства в описании Страшного Суда, когда прихо-
дится вспомнить свои грехи и душе умершего поэта:

^Плутарх. Жизнеописания. Г ай Марий. XL, пер. С. Ошерова.

28 Там же.
...как факел Эвменид
когда-то освещал утробы бездны темной,
в виденьях мне предстал ужасный, грозный вид,
вид бездны чуемой, пугающей, огромной!

В ней были все мои нечестные дела;
преступность дней былых вся в лицах проступала,
и бездна страшная тех лиц полна была,
а мощность факела насквозь их пронизала!29

Душа поэта чуть было не попадает в огненную реку (возможно ту,
которую видел перед престолом суда «ветхого днями» ветхозаветный
пророк Даниил, а может быть, здесь контаминация различных образов
- огненного озера из «Откровения Иоанна Богослова», куда был повер-
жен багряный зверь, тем более что в стихотворении появляется чудо-
женщина, в которой можно увидеть великую блудницу):

и чудо-женщина вдоль пламенной реки,
смеясь, плыла ко мне на страстное свиданье!..
И в облике ее соединял мой мозг

Все лики женские, мне милые когда-то...

Вдруг берег тронулся и тает, будто воск...

И я в реке... я в ней... сгинь! наше место свято!30

Как мы уже говорили, Случевский обращался к античности не толь-
ко в своих философских и лирических стихотворениях, где, как в «Сту-
денческих рифмах», античность осмысляется иногда не только серьез-
но, но и с легкой иронией - любовь заставляет забыть не только
надоевшие фолианты от Тацита до Бокля, но и позволяет приобщиться
«элевзинской мистерии мая» и увидеть в возлюбленной сразу трех бо-
гинь Олимпа - Венеру, Диану и Юнону. Другая, совершенно противо-
положная сфера - сатирическая - вбирает в себя немало произведений.
В стихотворении «Мы - стоики», вошедшем в первую книгу стихов
Случевского 1880 г., стоическая апатия с равным равнодушием ко все-

29 К. Случевский. Забытые стихотворения. С. 24.

30 Там же.
му, в том числе и к смерти, получает отрицательную оценку автора.
Правда, речь здесь идет о новоявленных «стоиках XIX столетия», весь
стоицизм которых заключается в постепенном умирании, в ослаблении
чувств, в угасании веры. Поэт с горькой иронией замечает:

И эту правду вечных погасаний

Того, что кем-то, как-то зажжено,
Мы величаем именем призваний...

Смешно!31

Можно предположить, что сам образ «нового стоика» был навеян
Случевскому не античностью, а словами Тургенева из речи «Гамлет
и Дон-Кихот», кстати сказать, напечатанной в том же номере «Совре-
менника», в котором впервые этим журналом были опубликованы сти-
хи самого Случевского. Утверждая, что в то время, «когда распадался
древний мир - и в каждую эпоху, подобную той эпохе, - лучшие люди
спасались в стоицизме, как в единственном убежище, где еще могло со-
храниться человеческое достоинство», и что «честный скептик всегда
уважает стоика», Тургенев, видевший в шекспировском Горации имен-
но стоика, писал о нем: «Это лицо прелестно и попадается довольно
часто в наше время, к чести нашего времени»32. Несомненно, эта
мысль Тургенева была известна Случевскому, но, в отличие от своего
старшего современника, он отнесся к Горациям нового века критически.

В цикле «Из дневника одностороннего человека», впервые поя-
вившемся в третьей книге стихов Случевского 1883 г., среди нарисован-
ных портретов есть и такой:

Фавн краснолицый! По возрасту ты не старик!

С жидкой бородкой, в костюме помятом...

Точно: свидетельство есть по антикам, хоть ты не антик,
Сходство меж пьяным Силеном и мертвым Сократом... (148)

Случевский снова воспользовался и неким условным эквивалентом
элегического дистиха, и образами из античной культуры при создании

31 Случевский. Сочинения. Т. 1. С. 12.

32 И. С. Ту рге н е в. Поли. собр. соч. в 28-ми тт. Т. 8. М.-Л., 1964. С. 190,191.
карикатуры на одного из тех пустых и никчемных людей, которые
окружают его героя и вызывают у последнего чувство отвращения.

Спустя почти двадцать лет та же тема и вновь «под знаком антич-
ности» возникла в стихотворении «Раут» (1901). Его герою остается
только ужасаться, «Как перерос свои размеры // Пустых людей арео-
паг» (300) и как бойко «Атланта с ног сметал пигмей» (301).

Ту же разрушительную силу мира мелких людей Случевский увидел,
как это ни покажется странным на первый взгляд, и в предпринятых
Шлиманом раскопках Трои. Для своего стихотворения «На раскопках»
(четвертая книга стихов, 1890) Случевский выбрал форму иронической
баллады, позволившей ему совместить два разновременных события:
легендарное прошлое Трои и теперешнее осмеяние древних святынь.
Как и положено в балладе, все овеяно таинственностью, действие про-
исходит ночью и с участием призраков:

Там, где царил Приам над Троею богатой, -

Могучим очерком рисуясь при луне,

Разбужено киркой, встревожено лопатой,
Виденье Гектора явилося ко мне.

Кругом пахучий хлам... На пепелище старом
Неслышной поступью бродила грустно тень
Вдоль обгорелых стен, расписанных пожаром,
И у развалины присела на ступень.

И Гектор был один! И слухом раздраженным,

Не успокоенным могилою ничуть,

Он слышал копий свист, по шлемам позлащенным

Стук бронзовых мечей, удары их о грудь. (155)

Именно в уста Гектора вкладывает поэт обличающие землекопов
слова:

И Гектор думает: «О мелочность людская,
Грабеж, допущенный в обители гробов!
Труд святотатственный! В вас жизнь, оскудевая,
Себе отыскивает в рухляди - обнов!

347
Сама лишенная простых и чистых красок,
Она их ищет там, где мир загробный спит,
И холод золота могильных наших масок
Им теплым кажется и пламенем горит! (156)

Но занялась заря, исчез призрак Гектора, «И начали опять рабо-
тать землекопы, // Тревожа мир теней для прибылей своих...» (156).

Тон стихотворения Случевского ровен, вся картина подается без
сатирической заостренности. Причина в том, что автор видит во всем
происходящем больше трагического, чем комического - ведь Троя под-
вергается вторичному разрушению.

К прошлому обращен взгляд Случевского в стихотворении «Кол-
лежские асессоры» (вторая книга стихов, 1881). В нем снова налагаются
друг на друга разные эпохи, а внешней скрепой для них становится вос-
поминание о старом российском указе, когда в начале XIX в. за службу
на Кавказе производили в коллежские асессоры и даровали дворянство.
В набросанном Случевским пейзаже вырисовываются и окрестности
Кутаиси, и склоны скал, и древние грузинские храмы,

Где в глубоком, святом одиночестве

С куполов и замшившихся плнт,

Как аскет, убежавший в пустыню,

Век, двенадцатый счетом, глядит (202),
и кладбище с надгробными плитами, под которыми среди грузин и ар-
мян лежат «прахи безмолвные // Нарожденных указом дворян» (203):

По соседству с забытой Колхидою,

Где так долго стонал Прометей;

Там, где Ноев ковчег с Арарата

Виден изредка в блеске ночей;

...Где совсем первобытные эпосы

Под полуденным солнцем взросли,
Так: коллежские наши асессоры
Подходящее место нашли... (203)
В главе «Историческая конкретность символа. Мировой образ
Прометея» в параграфе, посвященном русской поэзии, Лосев наметил
несколько «основных конструкций», используемых при создании «рус-
ских Прометеев»: «Во-первых, в русской литературе Прометей тракту-
ется как символ передовой науки на пользу человечества...»33, «во-вто-
рых, ...Прометей трактовался у нас как символ духовной свободы, света
и справедливости»34 и «как родоначальник и предначинатель художест-
венного творчества, которое тоже имеет отношение к свободе духа»35,
«в-третьих, были у нас и критики Прометея ввиду совершения им без-
рассудного подвига, для которого не приспособлена ничтожная челове-
ческая масса»36, в-четвертых, «Прометей трактовался в русской лите-
ратуре также как символ буржуазной и вполне политической револю-
ции, хотя она далеко не всегда выражалась буквально»37, «в-пятых, в
русской литературе появлялась картина полного дуализма и безысход-
ного противоречия между Зевсом и Прометеем без всякого судейского
осмысления образа Прометея, но на фоне роскошных картин кавказ-
ской природы...»38 и, в-шестых, «Прометей трактуется как символ абсо-
лютного индивидуализма, попытавшегося расторгнуть первоначаль-
ное и общее единство вещей иа отдельные дискретные единичности»39.

Стихотворение Случевского не вписывается ни в один из назван-
ных мотивов и требует для себя особого места. Прометей у Случев-
ского (и, в том числе, его «последователи» - «современные Проме-
теи» - коллежские асессоры) - не борец, не безумец, не просветитель,
не разрушитель и не созидатель. Он - один из многих, и если уж гово-
рить о символах, то Прометей здесь - символ бренности, тщетности
всего - и подвига, и тщеславия. В этом мире, мире сна и почти что

33 А. Ф. Лосев. Проблема символа и реалистическое искусство. М, 1976. С 272.

34 Там же. С. 273.

35 Там же. С. 274.

36 Там же. С. 275.

37 Там же. С. 277.

38 Там же. С. 280.

39 Там же. С. 282.
мертвенного оцепенения, все события прошлого одинаково забыты;
исключений ни для кого нет. И только время - окровавленный кор-
шун (в нем легко угадывается орел, терзавший когда-то Прометея) -
ожидает новой жертвы:

Тот же коршун сидит над гробницами,
Равнодушен к тому, кто в них спит;
Чистит клюв, обагренный добычей,
И за новою зорко следит!

Одинаковы в доле безвременья,
Равноправны, вступивши в покой:
Прометей, и указ, и Колхида,
И коллежский асессор, и Ной... (204)

Подчеркнем еще одну особенность, наиболее ярко проявившуюся
в этом стихотворении. Казалось бы, что это за сатира, если в произве-
дении нет ни привычного гиперболизма, ни гротеска и т. д. Объясне-
ние этому заложено в самой поэтической установке Случевского. Поэт
не создает сатиры сам. Он просто описывает те причудливые арабески,
которые складываются в самой жизни, и сатира готова. Именно этим
объясняется то, что можно было бы назвать «повествовательностью»,
«эпичностью» сатирического изображения у Случевского. Это не про-
сто результат иронического взгляда зрителя, которому заранее извес-
тен финал спектакля. Это рассказ человека, познавшего реальность
добра и зла, жизни и смерти, знающего, что и прошлое, и настоящее -
лишь «след заметный превращений временных» (273). Отсюда и пе-
чаль, и всепрощение:

Года прошедшие - морских песков нанос!
Злорадство устает, и клевета немеет;

И нет свидетелей, чтоб вызвать на допрос,

И некого судить... А смерть - забвеньем веет!40

40 К. Случевский. Сочинения. Т. 1. С. 337.
Сделанный нами обзор, конечно же, не носит исчерпывающий ха-
рактер, но уже и он позволяет утверждать, что античные мотивы в по-
эзии Случевского - не случайный эпизод. Античность присутствует
в поэзии Случевского на протяжении всей его творческой жизни;
обращение к античным образам не ограничивается ни хронологичес-
кими, ни жанровыми рамками. Античность у Случевского не только
одно из средств расширения поэтического языка, но и благодатная
почва для собственного мифотворчества. Однако нужно отметить,
что сфера воздействия античности на творчество Случевского не сво-
дится только к его поэтическим произведениям. Предметом анализа
еще должны стать и драматургия (в первую очередь, драматическая
хроника «Бунт», основанная на «Анналах» Тацита), и проза Случев-
ского (например, ключевой образ героя-Протея в повести «Город-
ской голова»), для чего требуется отдельное, специально посвящен-
ное этому исследование.
А.В. Задорожный

ЭТИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ АНТИОХА
АСКАЛОНСКОГО В ТРАКТАТЕ ЦИЦЕРОНА
«О ПРЕДЕЛАХ БЛАГА И ЗЛА»

1.	Трактат «О пределах блага и зла» (De finibus bonorum et malo-
rum)* написан летом 45 г. до н.э. (Ad Att. 13.12. 3; 13.25. 3) и посвя-
щен Марку Юнию Бруту; до мартовских ид 44 г. оставалось меньше
десяти месяцев. Данный трактат Цицерона представляет собой наи-
более полное и связное из дошедших до нас изложений этических
учений главных философских школ эпохи эллинизма. Трактат состоит
из трех диалогов. В первом диалоге (книги 1-2) представлена, а затем
устами Цицерона критикуется эпикурейская доктрина предельного
блага. Второй диалог (книги 3-4) - беседа между Цицероном и Като-
ном Младшим, в ходе которой разбирается система этики стоиков.
В третьем диалоге (книга 5) на первый план выходит учение Антиоха
Аскалонского, т. е. платоново-аристотелевская линия в философии.
«Драматическая дата» для первого и второго диалогов может быть
определена приблизительно как вторая половина 50-х гг. до н.э.
Действие 5-й книги происходит в 79 г. до н.э., во время полугодового
пребывания молодого Цицерона в Афинах (Brut. 315).

2.	Цицерон лично слушал лекции Антиоха в Риме в 88 г. и затем в
Афинах в 79 г. Антиох открыто назван в книге 5 как источник аргу-
ментации главного действующего лица диалога, философствующего

' Использовано издание Н. Rackham (ed.), Cicero: De finibus bonorum et
malorum, 2nd ed. (Cambridge, Mass., London 1931).

352
римского аристократа Марка Пупия Пизона. Рассуждения самого
Цицерона в книге 4 чрезвычайно близки по содержанию к книге 5.
По сути, эти две части трактата говорят об одном и том же, хотя и в
различном ракурсе: книга 4 является критикой в адрес стоиков, а книга
5 - попыткой обобщения тем всего сочинения. Таким образом, Цице-
рон, не ссылаясь на Антиоха непосредственно в книге 4, дважды опи-
рается на его учение в трактате. Этика Антиоха вводится in medias res,
без каких бы то ни было предварительных замечаний о личности мыс-
лителя, его философской системе и позиции в целом - для Цицерона
и Брута Антиох не нуждается в представлении. Однако, для нас анализ
собственно философской аргументации Антиоха без такого рода вве-
дения оказался бы неполным, лишенным исторического контекста.

3.	Антиох Аскалонский принадлежит к полузабытым, но влиятель-
ным в свое время фигурам античной философии1. Биографические
сведения о нем довольно скудны. Антиох родился около 130 г. до н.э.
в маленьком городе Аскалон в Палестине; родители его были, оче-
видно, греками - в противном случае античные источники не преми-
нули бы указать на его этническое происхождение. Как сотни юношей
в античности, Антиох едет учиться в Афины. Из целого набора пред-
ставленных в Афинах философских школ он выбрал платоновскую
Академию, которую возглавлял тогда Филон из Ларисы. Филон про-
должал традицию так называемого «академического скепсиса», на-
чатую в III в. до н.э. Кратетом и разработанную затем Аркесилаем
и Карнеадом1 2. Философы периода скептической (или Новой) Акаде-
мии придерживались принципа воздержания от утвердительных
суждений, в этом отношении противопоставляя себя Древней, или

1 Исследования об Антиохе: G. L u с k. Der Akademiker Antiochus (Bern
1953); J. ОI и с к e r. Antiochus and the Late Academy (Odttingen 1978); J. D i 11 о n.
The Middle Platonists: A Study of Platonism, 80 В. C. to A. D. 220 (London 1977).
P. 52-106; J. В a r n e s. Antiochus of Ascalon // M. Griffin, J. Barnes (edd.), Philosophia
Togata. Essays on Philosophy and Roman Society (Oxford 1989). P. 51-96.

2См.: А. Ф. Лосев. История античной эстетики. Ранний эллинизм (Мо-
сква 1979). С. 346-351.
догматической, Академии (от основания Платоном до смерти схо-
ларха Полемона в 267 г. до н.э.), в которой применялись утверди-
тельные суждения. Необходимо, сделать важную оговорку: когда
говорится об «Академии» во II-I вв. до н.э., следует понимать это
слово не в строгом организационном смысле, а широко - как фило-
софскую ориентацию, как группу «молодых» философов, концентри-
рующуюся вокруг «учителя»3.

В течение многих лет Антиох был верным учеником Филона
(Cic. Luc. 69). В 88 г. оба бежали в Рим, спасаясь от приближавшейся
к Афинам армии царя Митридата. В Риме Антиох и Филон получили
признание и выступали с философскими лекциями. Антиох, по удач-
ному стечению обстоятельств, становится другом аристократа и по-
литика Лициния Лукулла. В 87 г. Лукулл отправляется на войну с Мит-
ридатом. Антиох следует за своим другом-покровителем; преста-
релый Филон остается в Риме. Дальше происходит наиболее
знаменитый и скандальный эпизод в философской карьере Антиоха:
зимой 86 г. в Александрии ему попадает в руки последняя книга
Филона, где говорится о неправомерности разделения платоновской
Академии на Древний и Новый периоды - по мысли Филона, фило-
софия Академии представляет собой непрерывную традицию скепси-
са. Чтобы подтвердить это, Филон попытался показать присутствие
скептического метода в учении отцов Древней Академии - Платона,
Спевсиппа, Ксенократа. Антиох якобы пришел в ярость от такой
интерпретации и ответил Филону диалогом «Сое». В нем Антиох зая-
вил, что различия между Древней и Новой Академией принципиальны
и неустранимы. При этом Антиох обвинил скептическую Академию
в отходе от изначальной традиции и провозгласил возрождение
Древней Академии. Возникший “раскол” был, по сути, сведен на нет
смертью Филона. Антиох остался главным представителем плато-
низма и учил в Афинах в этом качестве. Умер Антиох, видимо, вскоре
после 68 г. до н.э. Его преемником был его брат Арист, чьи лекции
слушал Брут (De fin. 5.8; Brut. 332).

3 См.: 01 и с k е г. Op. cit. Р. 121-158,166-225, 373 et passim.
Труды Антиоха (известны упомянутый диалог «Сое», сочинение
«О богах», эпистемологический трактат «Каноникон») не сохрани-
лись4. Основным источником о жизни и философской деятельности
Антиоха являются две книги «Академических рассуждений» Цицеро-
на - так называемая Academica priora (или «Лукулл») и Academica
posteriora (или «Варрон»). Эти трактаты писались примерно в одно
время с De finibus, и к их содержанию у исследователей есть немало
вопросов. О чем в действительности шла речь в книге Филона и в диа-
логе «Сое», остается предметом непростой историко-философской
полемики, разбор которой выходит за рамки данной статьи5.

4.	Что можно сказать относительно философской системы Анти-
оха? Антиох «реставрирует» платонизм путем сознательного синте-
тического инкорпорирования в него элементов учений различных
школ6. Так, Антиох объединяет с Древней Академией Аристотеля
и Феофраста (De fin. 5. 7; 5. 22), хотя и делает оговорки насчет послед
него и отвергает его преемников (5.12-13). Примером синтетическо-
го метода Антиоха в этике является «охотное» (De fin. 5.16: libenter
uti solet) использование заимствованной у скептика Карнеада класси-
фикации теорий Предельного Блага (5.16-22). Среди современных
учений самым близким союзником для Антиоха оказывались стоики -
догматическая школа, допускающая познание истины в эпистемологии
и ориентированная на нравственно-интеллектуальную добродетель
в этике. Для борьбы с эпистемологическим скептицизмом «Новой»
Академии Антиох применил стоическую концепцию «познающего
(каталептического) впечатления» как основания для критерия истины
(Цицерон, «Академические рассуждения», passim; Sext. Emp. Adv. math.
7.162)7. Эта инновация привела к тому, что Антиоха стали обвинять
в непоследовательности и «скрытом стоицизме» (Sext. Emp. Руг. 1.235).

4 Систематическое собрание фрагментов Филона и Антиоха с кратким
комментарием: Luck. Op. cit. S. 73-94; Н. J. М е 11 е. Philon von Larisa und An-
tiochos von Askalon // Lustrum 28-29 (1986-87). S. 9-63.

5 Подробнейшее рассмотрение проблемы «Соса»: Glucker. Op. cit P. 13-97.

6 См.: В a r n e s. Op. cit. P. 79-81,87-90.

7 Cm. Dillon. Op. cit P. 63-69; Лосев. Op. cit C. 726-729. О каталептическом
впечатлении см. А. А. Столяров. Стоя и стоицизм (Москва 1995). С. 48-65.

355
5.	Однако, в этическом учении8 Антиох в определенном смысле оттал-
кивается от стоицизма, стремится показать его производность от
теорий Аристотеля и Полемона (4. 3), критикуя введенные Зеноном
и Хрисиппом новшества как ненужные (4.7; 4. 57) и противоречивые
(4.4; 4.44). Сам Антиох в своей теории Предельного Блага9 базируется
на «перипатетическом учении», первоисточником которого является
«Никомахова Этика» Аристотеля10 11.

Существуют три типа благ - духовно-интеллектуальные, телес-
ные и внешние (Arist. Eth. Nic. 1058 b 12-15; Cic. De fin. 3. 43; 5. 68);
правда, различие между двумя последними проводится не слишком
четко (но см. 5. 67-69). Счастье или Предельное Благо есть макси-
мальная полнота присутствия всех благ (Eth.Nic. 1101 а 14—16). Цель
всякого искусства (ремесла) лежит вне его самого (De fin. 5.16); доб-
родетель есть искусство достижения Предельного Блага как суммы
благ (4. 40). Развивая мысль Аристотеля (Eth. Nic. 1099 а 31-1099 b 8,
1153 b 16-25, 1178 b 33-1179 а 32)’’, Антиох утверждает, что телесные
блага и некоторое внешнее благополучие должны включаться в поня-
тие Предельного Блага вместе с добродетелью (4.29-32; 5. 71-72).

Таким образом, Антиох заявляет свою позицию как демонстра-
тивно анти-стоическую. Для стоиков интеллектуальная добродетель
есть единственное и одновременно Предельное Благо (3.21-36). Доб-
родетель - это искусство, которое содержит свою цель в самом себе,

я См. Dillon. Op. cit. Р. 70-81; J.Annas. The Morality of Happiness.
Oxford 1993. P. 419-25. Этическая система Ранней Стой: Столяров. Op. cit.
С. 161-223.

9 Цицерон использует синонимические выражения finis bonorum, extre-
mum / ultimum / summum bonum для передачи греческого t£Xog, «конец / пре-
дел / цель». Как термин этики слово тёко; было введено Аристотелем (Eth.
Nic. 1097 а 19-23; 1097 b 20-21).

10 Заметим, впрочем, что Антиох затушевывает такой важный для кон-
цепции счастья у Аристотеля аспект, как наслаждение: это отчасти понятно в
контексте полемики со стоиками, известными своим ригоризмом.

11 Та же идея многократно высказывается в позднейшем перипатетиче-
ском трактате «Большая Этика».
в собственном процессе (3.22-25; 4.46). Чем тогда является все осталь-
ное, т. е. состояние тела и всевозможные внешние обстоятельства?
Диссидентствующий стоик Аристон утверждал, что все это относится
к области безразличного (3.12; 3.50; 4.63; 4.69). Главное направление
стоической школы (Зенон, Хрисипп) давало другой ответ. Человеку
и мудрецу не безразлично, здорово его тело или страдает, разрушен его
дом или цел, и т. п. Здоровье и внешнее благополучие «предпочти-
тельны», а противоположные им состояния и обтоятельства по возмож-
ности «отвергаемы» (3.15; 3. 50-54; 3.69). Но при этом ни первые мудрец
не рассматривает как благо, ни вторые как зло: это означало бы возведе-
ние их в один аксиологический ряд с добродетелью, что недопустимо.

Антиох, Цицерон и Пизон считают, что стоики здесь неоправдан-
но изменяют традиционное общепонятное словоупотребление, что-
бы спрятать за усложнением противоречие собственной этической
теории (4.19-22; 4. 56-57; 4. 60; 5. 74). При желании, конечно, можно
называть хорошие телесные и внешние обстоятельства (здоровье,
свобода) «предпочтительными» вместо «блага», а дурные, соответ-
ственно, «отвергаемыми» вместо «зла», но это не меняет сути (4. 71-
73; 5.90): за здоровьем и т. п. по-прежнему закрепляется некоторая
позитивная, а за болезнью и т. п. - негативная оценка. Будучи терзаем
на дыбе, добродетельный мудрец явно испытывает не самое большое
возможное счастье (3.42; 4. 31; 5. 84; cf. Arist. Eth. Nic. 1153 b 17-18).
Быть не только добродетельным, но еще и благополучно устроенным
- гораздо лучше (4.58-59; 5. 82-83).

Антиох всячески подчеркивает, что его идеальный мудрец, при-
знавая внешние обстоятельства благом или злом, на практике придает
им не больше значения, чем отказывающие им в этом стоики (4.52-53;
4.58-60; 5.90; 5.94). Добродетель в любом случае перевешивает все
остальное - она способна «перевесить небо и землю» (5.91-92). Телес-
ные и внешние блага по сравнению с добродетелью выглядят ни-
чтожно малыми, как звезды в свете солнца, и тем не менее они также
составляют сумму Предельного Блага (4.29-32; 5.71-72; 5. 93). При
добавлении внешнего благополучия добродетельная жизнь становится
357
еще счастливее (3.43; 5. 95). Счастье, по Антиоху, может иметь гра-
дации, тогда как у стоиков добродетель-мудрость есть совершенное
состояние, не допускающее никаких степеней - нельзя быть частично
мудрым или нравственным (3. 48). Такая абсолютизация приводит
к уравниванию всех видов заблуждения и безнравственности по об-
щему признаку отсутствия добродетели (3. 48), что, по мнению Анти-
оха, также абсурдно (4. 21; 4. 56; 4. 64-68; 4. 74-77).

6.	Антиох превосходит стоиков с точки зрения житейского здравого
смысла, однако, уступает в логичности аргументации. Как замечает
Цицерон (5. 77; 5. 79—81; 5. 83-86), введение Антиохом большей и мень-
*	12

шеи степени счастья выглядит довольно неудовлетворительно .

Дилемма, которую пытается снять Антиох, такова: либо мы при-
знаем за добродетелью исключительную, не сопоставимую ни с чем
ценность, либо мы считаем, что внешние (материальные) обстоя-
тельства могут быть для нас злом или благом. Предельное Благо
(счастье) обязано по определению охватывать все сферы целей и ин-
тересов субъекта. Стоическая теория удовлетворяет этому требова-
нию, поскольку утверждается, что обладание мудрой добродетелью
является единственным необходимым и достаточным условием сча-
стья. Включение в определение счастья чего-либо сверх добродетели
есть отказ от признания ее исключительной роли (3.11; 3.26-30; 3.75-76;
4.54; cf. Tusc. 5.50-54). Поэтому нельзя признавать злом несчастья,
которые могут выпасть на долю идеального мудреца: добродетель
просто не нуждается в перемене их на благоприятные обстоятельства,
счастье мудреца от этого не возрастет. Дело здесь, действительно,
в словах, которыми мы называем внешние неприятности («зло» или
«неудобство», «отвергаемое»), как это и хочет представить Пизон (5. 78;
5.88-90), - но слова эти затрагивают средоточие проблемы (3.41-44) 1

Антиох же пытается примирить обе части дилеммы. Если, скажем,
боль есть зло, то добродетельный мудрец под пыткой испытывает
эло, а значит, при всей своей добродетели не обладает высшим сча-
стьем (5. 77). Но добродетель-мудрость все же обладает исключи-

12См.: Annas. Op. cit. Р. 422-423.
тельным статусом в системе ценностей, перевешивая все остальное
(5. 91-92) настолько, что обладания ею достаточно для «счастливой»
жизни - для жизни «счастливейшей» помимо добродетели нужны еще
и благоприятные обстоятельства (5. 81 ad beatissime uiuendum parum
est, ad beate satis). Антиох, по-вндимому, опирается на различие меж-
ду «счастливым» (ev&alpwv) и «блаженным» (цахйрю?), проводимое
Аристотелем, Eth. Nic. 1100 b 12-1101 а 8, особ. 1101 а 6-8: «счастли-
вый никогда не станет злосчастным, хотя, конечно, он не будет бла-
женным, если ему выпадет жребий Приама» (пер. Н. В. Брагинской).

Аристотель все же употребляет две различные лексемы, каждая
из которых несет определенную стилистическую и культурную нагруз-
ку. Претензии к Антиоху, который, очевидно, использует одно и то же
слово Ev&atpwv в положительной и превосходной степени (beate / bea-
tissime)13, гораздо серьезнее. По существу, Антиох жертвует цен-
тральным понятием рассуждения - самим Предельным Благом,
которое у него странным образом раздваивается.

7.	Конфликт между учениями о Предельном Благе у стоиков и Ан-
тиоха в значительной степени проистекает из того, что они говорят
как бы на разных языках. Выстраивая свои теории нравственного раз-
вития на основе постулата «жить согласно природе», Антиох и стоики
употребляют слово «природа» в разном значении14.

И стоики, и Антиох выводят Предельное Благо из «природных
импульсов» (3. 23; 4.45; 5.19). Стоики полагают, что в основе моти-
вации человека при рождении лежит инстинкт самосохранения (3.16-
17). Самосохранение опирается на способность принимать («согла-
шаться на») то, что соответствует природе, и избегать всего того, что
ей противоположно (процесс olxEtoxn?). Получается, что самосохра-
нение связано с рациональной способностью к отбору, для которого,
в свою очередь, необходимо умение распределять объекты на неко-
торой шкале, закрепляя за ними определенную «ценность» (aJjla).
В процессе умственного развития эта способность приводит человека

13 Цицерон выступает в трактате как внимательный и чуткий переводчик
(1.6; 3.15) и вряд ли упустил бы возможность передать оттенок значения.

14 См.: Annas. Op. cit. Р. 180-187.
к осознанию того, что именно интеллектуальная добродетель является
предпочтительным в силу самой своей природы (3.16-17; 3.20-23).
Добродетель, следствием которой для ее носителя является Предельное
Благо, состоит в умении отбирать то, что соответствует природе (3. 31),
и исполнять надлежащие действия (4.15 officia media omnia aut pleraque
seruantem uiuere; 3. 58). Это правильный, разумный тип поведения, ос-
нованный на понимании мирового порядка (3. 21 uiditque rerum agenda-
rum ordinem et ut ita dicam concordiam; 4.14 uiuere adhibentem scientiam
earum rerum quae natura euenirent). Мир, космос для стоиков насквозь
един и логичен, потому что организован разумом (D. L. 7.149; SVF 2.
527-528; 2. 913)15. «Природа» есть потенция саморазвития (D.L. 7.148),
имеющая при этом коннотацию «всеобщего разумного порядка» (D.L.
7. 87-89; SVF 1. 176)16. Человеческая природа рассматривается только
в связи с этой всеобщей природой, как часть ее (Хрисипп: D. L. 7. 87;
7. 89). «Жить согласно природе» для стоиков означает не необходи-
мость особенной самореализации человека как такового, а требование
соответствия жизни человека принципам космического порядка.

Антиох также исходит из самообоснованного (5. 27-33) стремле-
ния индивидуальной природы к самосохранению (5. 24). Но при этом
акцент делается на объекте сохранения - видовых (едва ли индивиду-
альных) характеристиках:

4.16 «Любая природа (natura) стремится сохранить самое себя,
так чтобы остаться целой и сохраниться как разновидность» (in gene-
re conseruetur suo)

4.25 «...мы испытываем [изначальную] приязнь к самим себе <...>
первое устремление, данное нам от природы, есть стремление к само-
сохранению <...> откуда следует, что мы должны осознать, кем же
мы сами являемся, чтобы сохранить себя такими, какими нам надле-
жит быть...» (nosmet ipsos commendatos esse nobis primamque ex natura
hanchabere appetitionem ut conseruemus nosmet ipsos <...> sequitur illud
ut animaduertamus qui simus ipsi, ut nos quales oportet esse seruemus).

15 См.: С t о л я p о b. Op. cit. C. 33,35,40-43,166-167.

16 Cm. N. W h i te. The Basis of Stoic Ethics // Harvard Studies in Classical Phi-
lology 83 (1979). P. 143-78, особ. p. 155-157,166-169; A n n a s. Op. cit. P. 185-187;
Столяров. Op. cit. C. 154-155.
Первичные инстинкты, равно как и все вторичные устремления,
соответствуют потребностям природы испытывающего их субъекта
(4. 41 primos suos quasi coeptus appetendi fuisse ut se conseruaret in ea
natura in qua ortus esset; 5. 24 omni animali illud quod appetit positum est
in eo quod naturae est accomodatum) и направлены на сохранение и при-
ведение этой природы в оптимальное состояние (5. 24 se ut conseruct
atque ita sit affectum ut optime secundum naturam affectum esse possit).
Достижение такого оптимального состояния и есть Предельное Бла-
го (5. 24 ita finis bonorum cxsistit secundum naturam uiuere sic affectum ut
optime affici possit ad naturamque accomodatissime). «Жить по природе»
означает, опять-таки, самореализоваться как вид: 5. 25 «А поскольку
у каждого живого существа своя собственная природа, с необхо-
димостью получается, что предел для всех [существ] состоит в том,
чтобы полностью осуществилась [их] природа» (quoniam autem sua
cuiusque animantis natura est, necesse finem quoque omnium hunc esse ut
natura expleatur)

Следовательно, говоря о том, что Предельное Благо заключается
в обладании и наслаждении в максимальном количестве всем тем,
что согласно с природой (4. 15 omnibus aut maximis rebus iis quae
secundum naturam sint fruentem uiuere; 4. 25 earum return quae sint
secundum naturam quam plurima et quam maxima adipisci; cf. Var. 19),
Антиох имеет в виду природу вида. Видовая природа живых существ
явно различна, поэтому оптимальное состояние не одно и то же у всех
(5. 26). Для человека Предельным Благом является жизнь в опти-
мальном состоянии специфически человеческой природы (5. 26 intel-
ligi debet homini id esse in bonis ultimum, secundum naturae uiuere, quod
ita interpretemur, uiuere ex hominis natura undique perfecta et nihil requi-
rente). Понимание человеком собственной природы присходит постепен-
но (4.41; 5. 41-44; 5. 58-60). В конце концов, человек должен осознать,
что его видовая природа требует реализации обеих своих составляю-
щих - как души, так и тела (4. 16-18; 4. 25; 4. 32-33; 4. 35; 4. 37; 4. 41; 5.
34; 5. 37). Цель, т. е. Предельное Благо, «складывается из [здоровой]
целости тела и совершенства разума» (5.40 cumulatur ex integritate
corporis et ex mentis ratione perfecta). Разуму и душе, нравственно-
интеллектуальной добродетели как их реализации принадлежит бес-
спорное первенство в природе человека, это ее высшие и лучшие эле-
менты (4.35-36; 5.34; 5.38; 5.40; 5.48-54; 5.71-72; 5. 77; 5. 91-92; 5. 95; cf.
Arist. Eth. Nic. 1179 a 22-32). Как и у стоиков (3. 45), в теории Антиоха
(4. 4; 4. 19; 5. 43; 5. 61-66) стремление человека к добродетели призна-
ется заложенным в природе и проявляется через первичные импульсы.
Однако, наличие «лучшей» части подразумевает наличие просто «хо-
роших» частей (4.34—35). Тело также является неустранимым
элементом человеческой природы (5. 39^10; 5. 46-47), Природа не
отбрасывает предыдущих, более примитивных ступеней (4. 37-39),
как это было у стоиков (3. 21-22; 4. 42). Превознося добродетель и
отрицая принадлежность материального благополучия к составляю-
щим счастья, стоики, говорит Антиох, совершенно игнорируют «фак-
тор тела» в человеческой природе (4. 27-29; 4. 68), а потому они не
имеют право выводить Предельное Благо из первичных инстинктов
(4. 54; 4. 78), нарушая логику рассуждения (4. 55).

Как видно, спор действительно упирается в различное понимание
«природы». Стоики вкладывают в «природу» смысл «объективного
мирового порядка», тогда как Антиох видит в ней потенцию видовой
самореализации. По сути, каждая из сторон остается правой в рамках
собственной интерпретации, но при этом попытки уличить оппонен-
тов в противоречии оказываются не вполне корректными.

8. В заключение необходимо сказать об отношении Цицерона к пе-
ресказываемому им учению. Философскую принадлежность самого
Цицерона можно обозначить как синтетический (эклектический)
скепсис в традициях Академии Аркесилая и Карнеада17. Лично к Ан-
тиоху Цицерон относился с искренним уважением (Brut. 315). Однако,

17Средн многочисленных трудов по данному вопросу см.: W. GOrler.
Untersuchungen zu Ciceros Philosophie (Heidelberg 1974); Г. Г. Майоров.
«Цицерон как философ» // Г. Г. Майоров (ред.), Цицерон. Философские
трактаты (Москва 1985). С. 5-59; С Levy. Cicero Academicus. Recherches sur
les «Academiques» et surla philosophie ciceronienne (Roma 1992); J. O. F. Pow-
e 11 (ed.), Cicero the Philosopher (Oxford 1995).

362
как скептик и как римлянин Цицерон довольно иронически вопринн-
мает конфликты в Академии: Ad Att. 13. 25. 3 «О порхающая Акаде-
мия, всегда в своем репертуаре! то туда, то сюда» (о Academiam uola-
tilem et sui similem! rnodo hue, modo illuc).

В «Академических рассуждениях» Цицерон неоднократно крити-
кует зависимость эпистемологии Антиоха от теории познания стои-
ков. Замечания Цицерона о нелогичности выделения степеней в со-
стоянии счастья (5. 79-81; 5. 83-86) рассматривались выше18.

Тем не менее, Цицерон не выступает и активно против этическо-
го учения Антиоха - не говоря уже о том, что в книге 4, полемизируя
со стоиком Катоном, он попросту вторит Антиоху. В скептической
Академии, как известно, важнейшая роль отводилась принципу ёлоут),
«воздержания» от положительных суждений. Для Цицерона как пла-
тоника-скептика позволительно одобрить чужую аргументацию на
уровне вероятности (5. 73). Это не означает признания истинности
рассуждения, но при этом нет необходимости считать его ложным.
Цицирон нарочито уклоняется от того, чтобы развивать свои возра-
жения. «Зачем ты спрашиваешь об этом у меня? Спроси у стоиков», -
говорит он Пизону, защищающему Антиоха (5.83). Финал трактата
выглядит неслучайным: друг Цицерона, постоянно живущий в Афи-
нах эпикуреец Тит Помпоний Аттик приглашает всех присутствую-
щих к себе домой (5.96). Трактат начался беседой Цицерона с эпику-
рейцем Торкватом; теперь круг словно замыкается. Хотя сказано
достаточно (5.96 satis disputatum uideretur), проблема по-прежнему не
решена, ибо единого мнения не было найдено ни в одном диалоге.
Дома у Аттика все может начаться сызнова. Вопросы о Предельном
Благе и о критерии истинности являются наиболее важными в фило-
софии вообще (De fin. 5.15; Luc. 29). Похоже, концовкой трактата Ци-
церон иэящно намекает на то, что дискуссия о такого рода предметах,
в принципе, бесконечна.

18 Цицерон также отмечает возможность различных интерпретаций посту-
лата «жить согласно с природой» (4.14-15), но не разрабатывает контраста ме-
жду «прнродой-мнровым порядком» н «природон-видовыми свойствами».
A. E. Кузнецов

ЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ
СТОИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ТРОПА

[idvov ло1Т)тг]У elvai tov ootpdv

Strabo. Geographica I. 2, 3.

ХРИСИПП утверждал, что предмет логики - обозначающее и обозна-
чаемое1. Изучение языка и текстов, чем и сам Хрисипп, и другие стоики
занимались с большим усердием, является законной частью логичес-
кой науки. В самой древней философии грамматический и семантиче-
ский анализ слов имеет статус средства конструирования терминов
и систем: достаточно вспомнить о фундаментальном для стоической
логики ряде терминов otpialvov - orjpelov - ar||iaiv6p£vov, который по-
строен по методу ои^иуСа, то есть словообразовательной деривации.
Но справедливо ли обратное?

Единство философских и эстетических категорий было выявлено
в трудах А. Ф. Лосева по истории античной эстетики. Специально во-
прос о связи стоической логики с эллинистической поэтикой был
впервые исследован в статье Imbert’a, непосредственным предметом
которой была категория tpavtaoCa «представление». Значение этой
категории для теории и практики античного изобразительного искус-
ства уже было установлено в исследованиях Панофского и Поллита1 2,

1 Aiakewtxr]... wyxdrvei 6' avrq, <bg 6 Xp0ouuu5$ фГ|<л, лер! oruxatvovra xal
arniaivdpEva (Diog. Laert VII 62 = FDS 621). Далее указываются номера
фрагментов по Holser 1987 (= FDS). В этом собрании логических фрагментов
стоиков есть специальный раздел, посвященный учению о знаке (Th. 3. S.
1324-1363, Fr. 1026-1035).

2 Pol I i 11974. P. 52-58,170-186,201-205.
которые показали, что художественный образ, осмысленный как
cpavraota, становится чувственным знаком интеллектуально постига-
емой сущности изображаемого объекта. Imbert, предваряя свое иссле-
дование логических аспектов экфрасиса, следующим образом сумми-
рует наблюдения Панофского: «эти знаки расширяют наши сырые
восприятия и приводят их к истине»3.

Можно ли утверждать, что древние филологи опирались не только
на фундаментальные логико-философские категории (каковой являет-
ся tpavraata), но также и на логический метод? Можно ли отыскать сле-
ды этого метода в дошедших до нас древних схолиях и комментариях?

К сожалению, стоическая филология известна нам лишь по назва-
ниям книг и обрывочным цитатам, и почти ничего не известно о логи-
ческом методе. Труды же древних комментаторов сохранились, в луч-
шем случае, в очень искаженном виде. Но принципиальные вопросы
критики источников здесь будут оставлены без внимания: цель этой
статьи - показать обоснованность самой постановки вопроса, прежде
всего, на материале римских комментаторов.

I.

Для философа всякий словесный обмен имеет явную и прямую
цель - истину. Хорошо известно, что один из аспектов отрицательного
отношения Платона к поэтическому искусству - презумпция неистин-
ности традиционной поэзии, ее бессилия перед единственным до-
стойным слова объектом, истинным бытием. Стоическая и эпикурей-
ская школы при всем их антагонизме наследуют объективистское
отношение к поэзии4, которое, как можно ожидать, должно быть чуж-
до грамматике и риторике. Но действительность показывает нечто
иное: если мы попытаемся описать как семантическую процедуру ан-
тичные схолии, то обнаружим, что комментирование сосредоточено

3 Imbert 1980. Р. 183; Imbert ссылается на работу Панофского 1924 г.
Idea: Ein Beitrag zur Begriffsgeschichte der alteren Kunsttheorie. Cf. Panofsky
1968. P. 13.

4 Лосев 1979. C. 162-164; 184-186.
почти исключительно на истинностной интерпретации, причем основ-
ной стратегией комментатора является отыскание в тексте тропов.

Нужно заметить, что речь идет не об отдельных тропах, которые,
по мнению толкователя, используются поэтом ради украшения. Сер-
вий отыскивает тропы с удивительной систематичностью, едва ли не
в каждом слове, однако вопросы собственно стилистические коммен-
татора интересуют мало, и троп рассматривается исключительно как
семантическая категория: отношение, связывающее «нормальное» и
«ненормальное» словесное обозначение вещи. Вот показательный
пример: atrum nemus (Aen. I. 165) tropus est; per atrum enim nigrum os-
tendit, per nigrum umbrosum, per unibrosum densum, id est frondibus
plenum - цепочка слов, приводящая нас к наиболее простому и ясному
словесному описанию объекта3 * 5. Но этот на поверхности простой спи-
сок представляет собой сложную логико-семантическую конструк-
цию. Комментатор утверждает, что слово со значением пепельный,
серый6 указывает на значение черный, следующий далее ряд слов по-
строен по принципу причинно-следственной связи: результат пред-
ставляется обозначением причины: «посредством слова пепельный

3 Необходимо отметить, что во всем Сервиевом корпусе комментариев
к Вергилию термин tropus (обычно с квалификаций типа est tropus systole, ad
Aen. I 73) встречается всего 10 раз, причем, кроме процитированного приме-
ра, а также ad Aen. VIII114 и ad Eel. I 64, исключительно в схолиях к I книге
«Энеиды» (ad w. 1, 73, 114, 165, 203, 399, 724); единожды встречается наречие
tropice (ad Georg. IV 372) - только последний пример принадлежит к scholia
Danielis. На порядок чаще употребляются выражения figura (e.g. ad Aen. 12)
и figurate (e.g. ad Aen. I 18). Это - терминологическое предпочтение Сервия
(разделяемое Порфирионом), для нашего вопроса несущественное: древние
теоретики затруднялись в определении границы между тропом и фигурой

(Quintil. Inst. IX 1). Впрочем, уже из приведенных цифр видно, что огромное

большинство истолкований оставлены комментатором без какой-либо ква-
лификации, и в значительной части они подпадают под цитируемое далее оп-
ределение Квинтилиана.

6Cf. Serv. ad Aen.I 394. где ater = орлиный цвет; Serv. ad Aen. XII 591 =
цвет дыма.
он указывает на черный, посредством черный - на затененный, посред-
ством затененный - на густой, то есть изобильный листвою».

Объяснение этому методу мы найдем в определении тропа, кото-
рое дважды дает Квинтилиан:

Определение 1: трблод est verbi vel sermonis a propria significatione in ali -
am cum virtute mutatio (Inst. VIII 6, 1); est igitur трблод sermo a naturali
et principali significatione tralatus ad aliam ornandae orationis gratia, uel,
ut plerique grammatici finiunt, dictio ab eo loco in quo propria est tralata in
eum in quo propria non est (Inst. IX 1, 4) - троп есть изменение значения
слова или речения от собственного к иному, сделанное с мастерством,
- троп есть речение, перенесенное от своего естественного и глав-
ного значения к иному ради украшения речи; или, как определяет
большинство грамматиков, словесное выражение, перенесенное из
того места, где оно является собственным, в то, где оно не является
собственным.

Это определение, построенное на понятиях стоической логики,
имеет применительно к поэзии следующий смысл:

Поэтическое высказывание рассматривается как заведомо истин-
ное, то есть корреспондирующее с некоторой вещественной реально-
стью7. Но сама реальность имеет свое естественное, «собственное»
словесное выражение, употребленное proprie, которое состоит из тЬ
кирю 6v<5prta (dominantia nomina Горация) = principalis significatio
Квинтилиана8. Задача комментатора - установить троп, связываю-
щий поэтическое высказывание с «собственным» (далее мы будем
употреблять это слово именно в таком смысле).

7 Пределы применения понятия «корреспонденции» к стоической фило-
софии обсуждаются в A n n a s 1980. Проблема корреспонденции в философии
нового времени рассматривается в O’Connor 1975, Walker 1989.

8 Horatius Ars Poet. 234 (cf. Porphyr. ad loc.) Термин xtfpia dvdpata засвиде-
тельствован у Аристотеля (Poet. 1458b), но стоические источники дают в
этом смысле исключительно наречие хирСшд (например, одно из сочинений
Хрнснппа «Пер! тоб хир(шд XEXpfjoOat Zfjvarva tot; dvdpaatv» - «О том, что Зе-
нон использовал имена в собственном значении» Diog. Laert. VII 122 = FDS
196); римские комментаторы также предпочитают наречие proprie.

367
Приведенное выше определение - не глухая цитата из стоического
учебника или замкнутая в себе словесная формула. Квинтилиан по-
следовательно и корректно применяет троп как инструмент логико-
семантической интерпретации, выявляющей отношение высказыва-
ния к объекту. Особенно важным оказывается учение о метафоре.
Последовательно применяя семантический подход, Квинтилиан вы-
деляет тропы significandi gratia «.ради обозначения», которые в отли-
чие от тропов omandi gratia «радиукрашения» (Inst. VIII 6, 4; cf. Cicero
De Oratore III 155; 159) лишены стилистической окраски, поскольку
употребляются в речи «по необходимости». Например, метафорами
являются выражения durus homo и asper homo - non enim proprium
erat quod daremus his affectibus nomen (VIII 6, 7) «ведь нет собственного
имени, которое мы могли бы дать этим качествам».

Классификация типов метафоры, предлагаемая Квинтилианом
(VIII 6, 9-14), кажется странной и произвольной: huius vis (= Sllvapig)
omnis quadruplex rnaxime videtur «представляется, что по смыслу ме-
тафора делится вообще на четыре части». Эти четыре типа будут сле-
дующие: одушевленное существо называется именем другого одушев-
ленного; неодушевленное - именем другого неодушевленного; оду-
шевленное - именем неодушевленного и наоборот9. Но именно здесь
мы встречаемся с прямым применением логического метода. Класси-
фикация построена как таблица комбинаций положительного термина
«живое» Ри отрицательного «не-живое» N, связанных союзом pro.

9 Гермоген (De Inv. IV 10) говорит о такой классификации метафоры как
о применяемой «грамматиками» - она дана в De Tropis 1 (Rhetores Graeci HI,
p. 191 Spengel, cf. ‘Tryphon IT, 2), школьном трактате, приписываемом грам-
матику I в. Трифону, но составленном, вероятно, значительно позднее; при-
менение у схолиастов см.: Schol. in Iliad. IV 126. Более ранних следов этой до-
ктрины, вырастающей из тб тй бфиха Ёцфи%а itoielv 6Л xtfe цетасрора?
Аристотеля (Rhet. Ш, 1411 b 32 Ross), обнаружить не удается, но сам метод
был распространен (ср. тексты, излагающие метод сравнения, напр., Rhet. ad
Herennium IV 61, Cicero. Topica 69). Плавт (конечно, воспроизводя греческий
оригинал) смеялся над этой схоластикой в «Амфитрионе» (33 sqq.).
1.	animalia	pro	animalibus	p.-p.
4.	inanima	pro	inanimis	N. -» N.
3.	inanima	pro	animalibus	N.-»P.
2.	animalia	pro	inanimis	P.-»N.

II.

Рассмотрим более подробно таблицу, примененную Квинтилиа-
ном для описания метафоры. Структура этой таблицы (способ пост-
роения комбинаций и порядок их перечисления) точно повторяет ис-
тинностную таблицу, в которой комбинируются значения «истинно»
(А.) и «ложно»( ЧЛ), в данном случае: «истинно, что Р» - «неистинно,
что Р, то есть N». Применение истинностной таблицы было выдаю-
щимся достижением стоической логики, таблица включалась в стои-
ческие учебники, и, как показывают наши источники10, порядок строк
был строго фиксирован1 *.

Таблица используется для описания всех видов сложных высказы-
ваний, полученных из двух простых, соединенных каким-либо союзом
(пропозициональной связкой). В частности, такая таблица использо-
валась в стоической логике для описания сложного условного предло-
жения с союзом el (ouvt||1|i£vov, в современной логике - материальная
импликация). Это описание выглядит следующим образом:

	1.	А. истинно-» А.истинно	А. истинно
	4.	Y. ложно-»Y. ложно	А. истинно
	3.	Y. ложь-» А. истинно	А. истинно
	2.	А. истинно -• Y. ложно	Y. ложно

10 Sextus Empiricus. Adversus Mathematicos (далее обозначается сокраще-
нием М.) VIII247 = FDS 1029. Mates 1953. Р. 43; Столяров 1995. С.84-87.

11 Порядок, принятый в современной логике, в таблице показан цифра-
ми; в дальнейшем символ -► указывает на формально не определяемую
связь, Z> - символ материальной импликации. Применение понятий н при-
емов современной логики по отношению к стоической диалектике могут
иметь только описательный смысл, что не исключает эффективности и исто-
рической достоверности такого описания.
Из четырех мыслимых комбинаций истинностных значений простых
предложений только последняя (когда из истины следует ложь) при-
знается неправильной, или ложной. Для другой связки стирлелХсуц^-
vov (конъюнкции) истинной будет только та комбинация, которая
записана в первой строке таблицы.

Если табличный метод применялся для классификации метафо-
ры, то правомерным будет вопрос, можно ли истолковать использо-
ванный в этой таблице союз pro, как синоним какой-либо пропозици-
ональной связки. Это представляется невозможным: поскольку допу-
стимы все четыре комбинации терминов Ри N, то таблица Квинтили-
ана указывает лишь на то, что любые два термина, связанные отно-
шением подобия и примененные к одному объекту, эквивалентны -
при условии, что все вещи могут быть подведены под формулу «или
Р, или не-Р». Таблица поэтому является приемом классификации од-
ного из видов тропа, в то время, как нас интересуют универсальные
отношения словесного обозначения к обозначаемому объекту.

Попробуем построить таблицу, применимую ко всем видам тропа.
В соответствии с определением тропа мы будем оперировать терми-
нами с другой содержательной интерпретацией: значениям «истин-
но» (А.) и «ложно» (Ф.) будет теперь соответствовать противопостав-
ление «propria significatio» — non «propria significatio».

Поскольку объектом наших разысканий является комментарий
поэтического текста, то конструируемое здесь сложное высказывание
должно содержательно соответствовать структуре самого коммента-
рия, а мы знаем, что в целом комментарий связывает данное в поэти-
ческом тексте словесное обозначение объекта с подразумеваемым.

Здесь мы можем опираться на важную аналогию, как формаль-
ную, так и содержательную. Секст Эмпирик сохранил табличное опи-
сание критерия, сделанное Карнеадом (М. VII 166-175). Отталкиваясь
от стоического учения, Карнеад рассматривает, как возможный кри-
терий, различные виды представления. На чем же основаны эти раз-
личия? ...(«pavraota) био &v E%ot ax^oci?, p(av piv co? лрдд tb tpaviaordv,
6evt£pav St co? npdg xbv <pavxaoioxip£vov (M. VII168) «...Представление
370
будет иметь две составляющие: первое - отношение к представляе-
мому, и второе - отношение к представляющему». В каждом из двух
отношений представление получает две оценки, соответственно «ис-
тинно» или «ложно» и «представляется истинным» или «представля-
ется ложным». Комбинация этих значений дает уже знакомую нам
четырехстрочную таблицу. Из приводимых Секстом разъяснений
видно, что Карнеад допускает, что критерию соответствует только
одна комбинация: «истинно» и «представляется истинным», всякая
же другая - «вычеркивается (!)» лараурбгрщб; ёсгп xal об xqltt]qiov
(М. VII 168). Следовательно, Карнеад описывает критерий через
конъюнкцию «представления для представляемого» и «представле-
ния для представляющего».

Следующая таблица описывает четыре мыслимые стратегии ком-
ментария:

вторичное наименование		исходное наименование	оценка сложного предложения: допус- тимо (А.) или недопустимо (Ф.)
proprie (А.)	—ъ	proprie (A.)	9
tropice (Y.)	—>	tropice (Y.)	?
tropice (Y.)	—*1	proprie (A.)	?
proprie (A.)	—*	tropice (Y.)	?

Таблица описывает следующую идеальную ситуацию:

Поэт, как абсолютный mens significans, дает исходное наименование
вещи (истинный смысл будущего текста, соотносимый - следует это
подчеркнуть - с реальным миром). Затем поэт выдвигает вторичное
наименование вещи, которое в нашем «представлении» ассоциирует-
ся с какой-то иной вещью. Пользуясь терминологией Карнеада, мож-
но было бы сказать, что слово в тексте Wo fyci оуйаеи;. Как исходное,
первичное, так и вторичное наименование могут быть и «собствен-
ным» именем, и тропом (первичное наименование будет тропом,
если это - троп significandi gratia). Поэтому комментарий, нацелен-
ный на выявление тропа, на логическом уровне будет представлен,
как сложное предложение, в котором мы переходим от вторичного
наименования к исходному. Может ли связь (часто выражаемая тем
же союзом pro) в таком предложении-комментарии быть истолкова-
на, как пропозициональная связка? Чтобы ответить на этот вопрос,
необходимо рассмотреть все четыре комбинации, и показать, что
хотя бы одна из них оценивается, как недопустимая.

Итак, наша задача - определить, какие из представленных здесь
стратегий комментария (они описаны, как комбинации вторичного
и исходного наименований объекта) будут допустимыми (истинными),
какие - недопустимыми (ложными).

I.	стратегия:

(proprie (A.) -*proprie (А.)) оценивается как (А.)

Такое отношение несомненно допустимо и вполне обычно для
комментаторов, которые нередко указывают на то, что поэт говорит
proprie. Однако и здесь комментатору приходится объяснять, что тро-
па в действительности нет, хотя может показаться, что поэт употребил
переносное выражение. Назовем эту стратегию отрицанием тропа.

II.	стратегия:

(tropice (Ф.) -» tropice (Ф.)) оценивается как (А.)

Поэт использует троп significant gratia, констатируемый ком-
ментатором. Как пример (довольно редкий), можно привести ком-
ментарий Сервия к слову, обозначающему «плесень» (?), которое
используется Вергилием для обозначения «того, что растет (?) в Аи-
де» (Aen. VI 462): senta situ squalida. et est translatio a terra inculta,
in qua sentes nascuntur. situs autem proprie est lanugo quaedam ex
итоге procreata et fit in locis sole carentibus - ... перенос от невозде-
ланной земли [= данное выражение было бы собственным, если
бы обозначало невозделанную землю], где рождаются sentes, a situs
в собственном смысле есть некий пух, произрастающий в местах,
лишенных солнц^1.

12 Оксфордский словарь (Glare) объясняет это употребление: physical
deterioration, or the signs of it, не признавая за словом situs предметного значе-
ния. Вообще, комментарий этого типа более других зависит от лингвистнчес-

372
Ш. стратегия не требует пояснений:

(tropice (Ф.) -*proprie (А.)) оценивается как (А.)

IV. стратегия:

(proprie (A.) -»tropice (Ф.)) оценивается как (Ф.)

Единственный случай, который надо признать недопустимым.
Здесь предполагается, что комментатор, встретив прямое обозначе-
ние, объяснит его посредством переносного. Например, Сервий уста-
навливает, что слово immanis «неблагоприятный»* 13 употребляется
вместо magnus (Aen. VI19 in schol. ad Aen. I ПО). В соответствии с чет-
вертой стратегией комментатор должен был бы сказать: «magnus
употребляется в собственном смысле (например, Aen. I 124), но на
место этого слова мы поставим immanis и так будем понимать
текст». Конечно, такого рода комментарии не встречаются.

В результате мы получили истинностную таблицу, совпадающую
с таблицей для условного предложения (cnjvr]pp£vov), и можно теперь
определить комментарий, как условное предложение, в котором пер-
вая часть содержит троп (в общем случае - наличное в тексте обозна-
чение), а вторая - истолкование (смысл, изначально заложенный по-
этом). Такого рода обобщение не засвидетельствовано источниками
непосредственно, оно, скорее, является эмпирически выводимым из
практики античного комментирования, все же представляется полез-
ным исследовать его правомочность с позиций формальных требова-
ний стоической логики, точнее, стоического учения о знаке.

III.

По стоическому определению знак есть «.антецедентом в здравом
(= истинном) условном предложении, раскрывающим консеквент» :

кой компетенции истолкователя. Так, Сервий, вероятно, уже не видит в соче-
таниях типа asper homo метафор, хотя для Вергилия (как и для Квинтилиана)
они являются таковыми. См.: Aen. I 279; VII 729; VIII 330, 365; IX 62, 794; XI
664 и комментарий Сервия к этим стихам.

13 Значение, установленное из этимологии: «manum» bonum dicunt, ergo
quod bono contranwn «inmane» (ad Aen. 1110).
ОПРЕДЕЛЕНИЕ 2: wtwv q>anl trqpetov14 clvai aJ-Cwpa & uyiEi15 огутщц^а)
xafhjyoupEvov, txxal.unTizdv теги kiyyovtog (M, VIII245 = FDS 1029).

Стоические источники Секста дают здесь конструктивное описа-
ние логических отношений между двумя пропозициями. Если А есть
знак, то есть такое истинное условное предложение, A Z> В, где В для
нас (безразлично, почему), более ясно, чем А. Поэтому стоики гово-
рили, что знак-антецедент указывает и проясняет. £v6eC;ETa( те xal
6т)Хс5ое1 (М. VIII 263 = FDS 700). Знак из Определения 2 не может
быть отождествлен с обозначающим (cnjpalvov), поскольку последнее
телесно, а знаки суть а^кората и Лехй, то есть пропозиции (поэтому
знаки имеют или значение «истинно», или значение «ложно»16). Но
консеквент Виз Определения 2тахж& не является ни вещью, ни поня-
тием, это - пропозиция. Поэтому, Вне может быть непосредственно
денотатом (обозначаемым объектом) для А. Вероятно, поэтому в де-
финициях знака мы находим особое слово тб отщЕШлбу - «пропози-
ция-обозначаемое», термин, специально введенный, как я полагаю,
для консеквента «знакового» условного предложения17, а тд oqpalvov,

14 Онтологическое определение категорий стоической семантики (М. VIII
11 = FDS 67) не содержат термина тб arjpetov, Секст трактует это понятие то
как лектон, то как телесный носитель значения. Mates [1953, р. 11 sqq-],
указавший на это (неразрешимое по нашим источникам противоречие)
предложил перевод signal, склоняясь к отождествлению oqpalvov (e.g.
<pa>vV|) = crqpelov. В дальнейшем я буду рассматривать OT|p.elov исключи-
тельно, как лектон.

15 О равенстве iryifcg =	см. Mates 1953, р. 136. (М. VII247 = FDS 1029).

16 Хйуоцеу yoOv dXqOfct; (не dX^Osia!) elvai aripelov xal tpeOdog (M. VIII 207).
Это, видимо, противоречит всем современным семантическим концепциям:
например, фонема /д/ является знаком, но как может быть она истинной или
ложной? Но всякий стоический знак есть предложение определенной логиче-
ской структуры.

17 В М. VIII 268 прямо утверждается, что тб ow nEQLEXTixdv wOte спцзеСои
xal тоО огщешпоО awqp|i£vov ‘условное предложение есть то, что связывает
знак и обозначенное’. HQlser не различает тб (лдошлбу и тб oqpaivdfievov, пе-
реводя оба термина Bezeichnete (Bedeutung).

374
пропозиция-обозначающее описывается как ^xxaXvntixhv той ОТ)ЦЕ1-
олой (Sext. Ругг. II 118 = FDS 1030А). В дальнейшем я буду называть
«пропозицию-обозначаемое» словом контекст.

Рассмотрим теперь следующий комментарий Сервия (Aen. VII65):
(apes) stridore ingenti liquidum trans aethera vectae...
trans aethera aetherem pro acre posuit.

Итак, мы имеем дело с метафорой второго типа (inanima pro
inanimis), в которой связаны наименования двух разных объектов,
«воздуха» и «эфира». Буквальное понимание предполагает такую
семантическую цепь:

aether -* «эфир»;

в метафоре же цепочка следующая (aether -» аег) -««воздух».

Для того, чтобы сделать логическое описание этой метафоры,
следует построить 4 пропозиции, из которых каждая следующая явля-
ется контекстом, каждая предшествующая знаком:

1.	aether -» 2. аег -» 3. (aether -» аег) -» 4. «воздух».

Наконец, мы можем описать комментарий, как последователь-
ность двух знаковых условных предложения (второе дано в тексте
Сервия, первое - выводится из него):

(aether D аег) 3 «воздух» (Предложение 1)

(aether D аег)	(Предложение 2)

Почему мы имеем право говорить здесь о знаковых отношениях?
Комментарий Сервия соответствует обоим требованиям, которые
стоическая логика предъявляла к знаку. Во-первых, proprium (в на-
шем примере аег) «неочевидно» ixSrjkov), - иначе истолкование было
бы бесполезным, а то, что разъясняет неочевидное, и будет знаком.
Мы не догадывались, что поэт говорит о воздухе, - после истолкова-
ния это стало ясно. Поэтому «воздух» (контекст знака) квалифициру-
ется нами, кактЬ xaipdv fi&qkov «до времени неясное», a «aether»,
как «воспоминательный» знак, wtopvT)cmx6v (Sext. Ругг. II 99 = FDS
1026). Во-вторых, предложение-комментарий было отождествлено
с предложением типа owT)|ip£vov, как того и требует определение знака.
Об этом же свидетельствует и обычная терминология латинских
комментаторов, которые определяют отношение тропа к прямому
выражению глаголом significare, - вспомним здесь и об ostendit из ци-
тированного выше схолия (ad Aen. I. 165), слово, которое точно соот-
ветствует стоической формулировке «указывает и проясняет».

Но являются ли эти предложения доказательством (Хоуод)?

Стоическая теория доказательства18 требует выполнения следую-
щих условий:

1.	следствие не очевидно - а это действительно так.

2.	вся конструкция есть Хоуод ouvaxrixd?, то есть следствие долж-
но логически вытекать из посылки. И это условие выполняется. Ведь
результатом доказательства должно быть подтверждение истиннос-
ти контекста. Но записанные выше Предложения 1 и 2 представляют
собой большую и малую посылку modus ponens (образцовая форма
стоического kdyog ouvaxxixo?), из которых выводится требуемое за-
ключение, то есть истинная пропозиция «воздух»:

(aether Z) aer) D «воздух»

(aether D aer)

“воздух”

Полученное доказательство является также и истинным, так как
обе посылки и заключение истинны.

IV.

Уверенность комментатора в том, что поэт говорит объективную
истину, не должна казаться наивной. За ней стоит непростая метафи-
зическая и логическая проблема.

Все усилия комментатора основаны на предположении, что воз-
дух является обозначаемым объектом в стихе Вергилия. Но высказы-
вание, в котором воздух назван aether - следовало бы признать лож-
ным: ведь в нем объект не обозначен собственным именем. Как из
него можно получить истину? Оказывается, что процедура комменти-

18 Mates 1953. Р.58sqq.; Brunschwig 1980.
рования основана на парадоксе: охота за тропами и подразумевания-
ми кажется насильственной и ненужной. Зачем искать за словом объ-
ект, на который слово нс указывает, а главное, как можно увидеть
этот объект? Почему нельзя сразу признать, что «воздух» есть одно
из значений слова aether? Этот парадокс заставляет нас более тща-
тельно изучить логическую природу стоического знака.

Если принять, как постулат, что знак есть пропозиция, из этого
никак не следует, что знак есть антецедент условного предложения.
То, что для описания знака был избран именно этот тип связки, долж-
но быть каким-то существенным образом мотивировано.

Стоическая логика придает воистину мистическое значение выво-
ду по modus ponens, и знак трактуется так, что всегда может быть раз-
вернут в Хбуо^ owaxTLxdg этого вида. В этом случае знак таков, что
для него существует истинный контекст. Но должно быть справедли-
во и обратное: знак всегда описывается истинной пропозицией, и это
подтверждается доступными текстами. Соответствующее определе-
ние приводит Секст, несомненно цитируя, хотя и в целях полемики,
стоический источник:

toCvuv orav XfeyiqTai xb отщеЮу а^(шца elvai frv vyiEl auvTipp£vcp хаОт)уоицЕ-
vov, 6ег)О£1 6v px5va> axouetv auro xaBryyovpEvov cnjvr]pp.£v(p тш cut' aXrjOovc;
те agxopivcp xal in aXijOfcg kfjyovri. xal p.f|V crux d ri fjyElTat а^Соэца
iryiel auvr|p|i£vm ал' aXqOov? те agxop^vtn xal trt’ aXqOtg krjyovrt (M. VIII
250 = FDS 1029) - стало быть, когда говорят, что знак есть антеце-
дент в истинном условном предложении, то надо понимать так, что
это антецедент в одном единственном виде условных предложений,
где, на чиная с того, что истинно, и заканчивают тем, что истинно.

Для истинного консеквента к истинному антецеденту стоики вве-
ли особый термин nQOxaOqYotijuvov” в отличие от xaOrjyoupEVov про-
сто. Соответственно, есть вариант Определения 2, в котором исполь-
зуется термин лроха0т)усгйц£уоу: *

19 О термине: Sextus. Ругг II106.
ОПРЕДЕЛЕНИЕ 3. dgC^ovrai tovto id oqpElov oinw?’ aquEldv fecrtiv £v6el-
xxixdv a^tcopa ev vyiEl owqimtvcp xooxa9r|YOv|ievov. ExxaXvxn.xdv rov
Xifyovroc (Sextus. Pybr. II 101 = FDS 1026; cf. Pseudo-Galen. De hist,
philosophies 9. 3 = FDS 1029) - стало быть, знак определяется так:
«указательный знак есть истинная пропозиция в истинном условном
предложении, раскрывающая консеквент».

Итак, стоическая концепция знака постулирует, что некоторые
пропозиции заведомо истинны. Если дано, что Z) qvi р есть знак20,
то всегда можно доказать истинность и р, и q. Но это невозможно для
всех pj q вообще. Следовательно, все дело в том, как декларируется
и как признается за высказыванием знаковый статус. Знак оказывает-
ся чем-то очень ответственным и личностным21: если я признаю, что
высказывания Вергилия являются знаками, я тем самым верю, что
Вергилий всегда говорит истину, и уже мое дело до этой истины до-
браться. Поэтому исходной посылкой истолкования должно быть
признание за автором некоего семантического авторитета. Ясно, что
авторитет Вергилия или Гомера будет иной, чем авторитет Авла
Агерия: ведь за автором знаков с необходимостью признается зна-
ние, поэтому только мудрец - поэт. Таким образом, концепция все-
знающего поэта, столь хорошо известная из практики античного ком-
ментария, получает логическое и метафизическое обоснование. Бо-
лее того, можно утверждать, что в структуре античной поэтики кате-

20 Указательный? Но термин ev6etxnxdv из Определения 3 загадочен.
Следует ли понимать так, что определение не охватывает другой вид знака,
воспоминательный (vnop.vr]<Tax6v). Как вообще эта классификация знаков
распространяется на слова? Я исхожу из того, что всякий знак признавался
пропозицией (это предположение принимает Brunschwig [1980 р. 147]), хотя
Секст утверждает это только об указательных знаках (с другой стороны, он
н обсуждает только этот вид).

21 Личностный пафос стоицизма неоднократно подчеркивался исследова-
телями. Важные обобщения были сделаны А. Ф. Лосевым в связи с аллего-
ризмом стоиков («Разгадка этого аллегоризма - в эллинистическом опыте са-
модовлеющей личности». - курсив автора) [Лосев 1979. С. 167]. Специально
в связи с концепцией tpavtaerta см. I m b е г 11980. Р. 209 sqq.

378
гория «поэт» занимает такое же место, как в философии - категория
«мудрец»: сам комментарий в большей степени является олис^иисм
идеальной личности поэта, содержанием его мышления, чем разъяс-
нением текста, как и эллинистическая философская доктрина пред-
ставляет собой описание мудреца.

Стоическая логика примечательна тем, что в ней тип формально
правильных доказательств включал в себя доказательства, основашгые
на авторитете. Выше было показано, что семантические процедуры
комментария используют знак типа wtopvr|OTix6v. Согласно с интер-
претацией, предложенной Brunschwig’oM, «доказательством «с только
процессивным, а не раскрывающим выводом» является всякое доказа-
тельство, в котором большей посылкой является условное предложение,
где антецедент - воспоминательный знак»22. Но что такое доказатель-
ство «с только процессивным выводом»? Вот определение и иллюстра-
ция, из сохраненной Секстом классификации доказательств:

<bv £<ро&€Ш1Х<йд piv pdvov fctdyouoiv ol	л fore	xal pvrjpT]? ^QTfjoOai

doxoOvrcg, old; icniv 6 тоюитод

() Eitfg Got 0£a>v eLtev 6rt rckouTTjoEi o{rtog, ^Xovrqoei ovrog-

() ovroal 8fe 6 0Ебд (SeCxwpi 66 ye rbv Ata xa0’ widOecnv) е!л6 aot
&u nXovrfjoEi ovrog-

() irXovt^cTEi dpa ovtog (M. VIII308 = FDS 1066)

-из (доказательств с неочевидным заключением) доказательства с
только процессивным выводом суть те, которые представляются за-
висящими от веры и памяти, например:

(большая посылка) если некий бог сказал тебе, что этот чело-
век разбогатеет, -этот человек разбогатеет;

(малая) но бог (предположим, я указываю на Зевса) сказал те-
бе, что этот человек разбогатеет;

(заключение) следовательно, этот человек разбогатеет».23

aBrunschwig 1980.Р. 142.

DBrunschwig[ 1980. Р. 137] справедливо замечает, что «на логическом
уровне» отношение между посылками и заключением в этом доказательстве
379
Таким же образом, лСотеш?, и комментатор интерпретирует
слова поэта: если Вергилий высказывается так, что слочо acihcr пред-
ставляется обозначением «воздуха», то это - действительно истинное
обозначение «воздуха».

Совершенно особый статус получает в стоической семантике ло-
гическое противоречие. Всякое ложное высказывание вообще нахо-
дится в противоречии с истинным. Но ложный знак является лишь
началом логически обоснованной процедуры, приводящей к истине.
Противоречие здесь приобретает и познавательный, и дидактичес-
кий, и эстетический смысл. Выдвигая ложные высказывания, мудрый
поэт иногда услаждает, иногда поучает, но всегда - направляет к ис-
тине, а мудрый интерпретатор всегда сумеет заметить правильный
путь. Принцип этот прямо формулируется нашими источниками.
Секст (М. VII38 sqq. = SVF II 132)* 24, рассуждая о том, как стоики разли-
чают истину (aA.Tj0Eia) от истинного (тй акг|06;), говорит следующее:

Истинное - это логическое значение пропозиций, то есть нечто
нетелесное. Истина же есть знание, а знание - это особое состояние
души и разума познающего субъекта. Поэтому истина определяется,
как телесная сущностьи. Всякий может сказать что-то истинное, но
только мудрец обладает истиной. С другой стороны, мудрец делает
не только истинные высказывания, но и ложные:

полностью совпадает с конструкцией доказательства «с процессивным и рас-
крывающим выводом». Следовательно, эта классификация построена на вне-
логических критериях. Но мы просто должны признать, что границы логичес-
кого и внелогического для стоиков были иными, н предложения «р □ и
«Бог (или Мудрец, Поэт, Пророк etc) говорит, что р Z) д» представляют ради-
кально различные логические структуры. Ср. Bocheriski 1951 о «металоги-
ческих формулах».

24 Параллельные тексты собраны в этическом томе SVF: frr. Ш 513,554,
555. Примечательно, что Квинтилиан находится под влиянием этой концеп-
ции, когда он излагает принцип «vir bonus dicendi peritus» (Inst. XII. 1. 11; 36;
38 = SVF III 555).

“Лосев 1979. C. 99.
(42)	... 6 ё/шу таип)У оосрбд icntv (ёлсстпщ^у yfio elyEv а>.г]0<Гл') xal пи-
лоте xpeuSeiai. xav трс-и&од ХёуТЬ Sih то )й) tuto xazfig a/J.’ ало aoxelag
avto diaOtoewg луосрёреоваь. (43) ха0а уар 6 лер! тт>5 той хйцуоутод
oarnipta? грвйбск; ti Хёуоэу 1атрбд ..., грейбод цёу и Хёуец ой ^рейбетои бё...
(44) ... d*6e xal 6 ooqxS?, Tovrtouv 6 тт)У той аХт)0ойд ёлитп)Щ]у ё/ыу, ёре!
цёу лоте трейбод, трейоетас бё ойбёлоте бей то цт) ё/etv tt)v yv<i)jrr)V xpevSei
оиухатат10ецёут)У (S VFII132) -... тот, кто обладает [истиной] есть му-
дрец, (ведь он обладает знанием об истинном), и никогда не лжет, да-
же, если он говорит ложь, в силу того, что он высказывается так не по
злому, а по благомысленному своему расположению; как врач, кото-
рый говорит ложь о выздоровлении больного ..., говорит ложь, одна-
ко не лжет..., так и мудрец, то есть тот, кто обладает знанием об ис-
тинном, говорит иногда ложь, но никогда не лжет, в силу того, что он
не обладает суждением, сочувствующим лжи [то есть образовавшим-
ся в результате «сочувствия» ложному восприятию; заметим в добав-
ление к этому тексту, что мудрец обладает истиной в отношении не
только восприятия внешних объектов, но и самовосприятия].

Говорящего следует оценивать по его «расположению»: лжи он не
скажет, наверно, умом обладая великим. И вот любое внутреннее
противоречие (мнимое или действительное) или сама необычность
поэтического высказывания становится знаком, посредством которо-
го поэт ведет слушателя к истине, подобно тому, как врач ведет боль-
ного к выздоровлению. Таково «противоречие» в обсуждаемых далее
комментариях к Гомеру и Вергилию.

V.

Самые незатейливые «грамматические» толкования: глоссы н па-
рафразы, как и самые ученые, имеют одно основание - низведение
поэзии к простым выражениям. Вопрос все же в том, каково содержа-
тельное истолкование такой интерпретации. Нетрудно предполо-
жить, что, предельно упрощая план выражения, комментатор пропор-
ционально усложняет план содержания26. Текст распалпется па беско-
нечное множество знаков-тропов, которые указывают на новое, со-
вершенно непредвиденное обозначаемое. Для интегрирования этого
множества смыслов комментатор должен прибегать к определенным
глобальным идеям (всезнание и премудрость поэта) и к специальным
философским концепциям.

Рассмотрим примеры, которые представляются типичными.

Комментарий к «Илиаде» III65, приписанный неоплатонику Пор-
фирию (Schol. Marc.D (Ser.II): Dindorf, III. p. 162):

noQtpuptov. tb «oihoi албрХрт’ fecrfi Gewv £pixv6€a бйра бооа xev autol
SdxJiv, fexarv 6’ oux av tig ?Xoito» £vavuoXoyCav Soxei zceo^/eiy- та yap pt)
албрХт)та 6<йра xal рйХа лард OeoO Swooijpeva xal tgixv6£a л<од oirx ixv
Tig buav EXoito - ... Очевидно, здесь есть противоречие.- если дары та-
ковы, что их нельзя отвергнуть, тем па че, если дарованы они богами
и преславные, то как же их не принять по своей воле.

Это противоречие разрешается несколькими способами, из кото-
рых следует отметить два, опирающиеся на истолкование ключевого
слова txdiv:

1.	ixtov понимается как указание на свободную волю. Человек не мо-
жет ни отвергнуть, ни принять дары богов, «ибо это не в нашей влас-
ти» 6itt то цг) илб tt]v т)|1£тёрау xslaflai iljoucrtav. Дары же, как подразу-
мевает Гомер, бывают и благие, и дурные, - дурные нам хотелось бы
отвергнуть. Таким образом, боги здесь то же, что случай, то есть выс-
шая, но не благая в себе сила, соответственно дары это - внешние
блага, или тихсрй тшу aya0aw, как определяет Плутарх (Мог. 23 е),

26 В этом нельзя не увидеть причины того, что античные комментарии,
признанные в последнее время достойным предметом для филологических
разысканий, в целом считаются среди филологов нового времени почти бес-
полезными для практического понимания текстов: нелегко будет найти хотя
бы одну ссылку на Сервня, например, в старом «школьном» комментарии
La de wig 1865. Действительно, метод современной филологии требует наи-
более тонкого н полного внутреннего описания текста.
который в своем трактате «De Audiendis Poetis» (23 с-24 с) пространно
рассуждает об использовании поэтами имен богов для обозначения
судьбы и рока. Этот важный в методическом и идеологическом отно-
шениях комментарий интересен для нас, во-первых, тем. что херо-
нейский философ дает толкование на близкий по содержанию текст
II. XXIV 527 sq. (цитируемый в этом же схолии Порфирия), во-вторых,
Плутарх устанавливает метонимическое отношение между «волей
Зевса» и «роком» (Aibg povXij = Elpagpfivq).

2.	Ключевое слово разъясняется, как троп. Цель комментатора - уст-
ранить идею амбивалентности даров, лежащую в основе предыдущего
истолкования:

XvEtai xal хата X^lv' то yap fexcov ёл! тоб PouXtjOeC^ Ti0£pevov SqXoi oti
xaXZt ptv та 6wpa, ov prjv totavri тф роиХт|0ёст1 ^qtora Xt)<p0f|vaL - это ме-
сто разъясняется также из [смысла] слова: fext&v поставлено вместо
РооХт)0еСс, и ясно, что дары-то благи, но не всякому желающему легко
их принять.

В обоих случаях комментатор не дедуцирует правильный смысл
из текста, а лишь формулирует семантическую процедуру, которая
начинается с выявления в тексте «противоречия», затем предлагает
устранение противоречия через «истолкование слова» и позволяет
перейти к «истине», уже известной вне и помимо текста.

Отрицание тропа, как было показано выше, является стратегией,
соответствующей знаковой природе комментария. И здесь тенденция
к усложнению плана содержания при упрощении плана выражения
проявляется в полной мере. Комментатор доказывает самым глубо-
комысленным и ученым, но обычно столь же насильственным обра-
зом, что необычное и явно метафорическое выражение в действи-
тельности есть «собственное» обозначение, раскрывающее истинные
свойства вещей, доступные божественному разуму поэта.

Рассмотрим пример из Сервия, в котором последовательно да-
ются два истолкования, при этом выполняется отмеченный выше
переход от второй стратегии к первой. По своей философской теме
этот комментарий близок к рассмотренному комментарию Порфи-
рия: проблема внешних благ связана с проблемой рока. Как и Порфи-
рий, автор этого истолкования отвергает отождествление боги = рок
(слепая и неразумная сила), используя троп. Мы же остаемся перед
неразрешимой загадкой: указывает ли сам текст Вергилия на знаком-
ство поэта с этой философской темой?

Aen. VII50: filius huic fato divum prolesque virilis // nulla fuit...

FATO autem dicit voluntate... слово «рок» он употребляет в смысле «во-
ля» - указание на метафору снимает очевидную необычность слово-
сочетания fatum deorum. Вторая ступень: посредством этимологии
доказывается, что слово, выбранное Вергилием, точно отражает нео-
чевидную сущность вещей в согласии с правильным решением фило-
софской проблемы:

... пат dii id fantur quod sentiunt, non ut homines, de quibus lectum est
«aliud clausum in pectore, aliud in lingua promptum habere» (Sall. Cat. 10,5)
ведь боги изрекают то, что думают, не как люди, о которых сказано:

« одно у них таится в груди, другое является на языке».

VI.

Философ отказывается видеть в поэзии чистый вымысел, замкну-
тый в своем вымышленном мире. Истина едина, и если слово имеет
смысл, оно должно быть соотнесено с этой единой истиной. Истина
существует, но истина не есть для всех очевидная данность: не всякий
может принять этот дар, следовательно, казалось бы чисто семантиче-
ская проблема, оборачивается проблемой философской добродетели.

Поэзия, рассматриваемая как вымысел, окажется целиком в сфере
лжи, наслаждения и порочности. Метафора же поднимается в область
философских доблестей. Так тропы направляют ум читателя к ос-
новным философским категориям должного и блага, которые запе-
чатлены не в конкретной словесной ткани, а во внетекстовых символах
риторической или философской топики.
Что касается самой процедуры истолкования текста, то она только
своим материалом отличается от любого другого перехода от смут-
ного представления к знанию, и не будет противно природе описать
тропы как деятельность логически упорядоченного рассудка.

ЛИТЕРАТУРА

Лосев 1979. А. Ф. Лосев. История античной эстетики: ранний эллинизм.

М-, 1979.

Столяров 1995. А. А. Столяров. Стоя и стоицизм. М., 1995.

Annas 1980. J. Annas. Truth and Knowledge //Doubt and Dogmatism... P. 84-104.
Bochenski 1951. I. M. Bochenski. Ancient formal Logic. Amsterdam, 1951.

Brunschwig 1980. J. Brunschwig, Proof Defined ,7 Doubt and Dogmatism...

P. 125-160.

Imbert 1980. C. Imbert. Stoic Logic and Alexandrian Poetics // Doubt and Dog-
matism... P. 182-216.

Doubt and Dogmatism: Studies in in Hellenistic Epistemology / Ed. by
M. Schofield, M. Burnyeat, J. Barnes, Oxford, 1980.

Hulser 1987. Die Fragmente zur Dialektik der Stoiker / Hrsg. von K. Hiilser.

Th. 1-4. Stutgart, 1987-1988,

Ladewiо 1865. Vergils Gedichte / Erklaert von Th. Ladewig. Bd. 1-3. Berlin,
1865-1875.

Mates 1953. B. Mates. Stoic Logic. Berkeley, 1953.

O’Connor 1975. D. J. O’Connor. The Correspondence Theory of Truth.

London, 1975.

Panofsky 1968. E. Panofcky. Idea: A Concept in Art Theory. Columbia, 1968.

Pollit 1974. J. J. Pollit The Ancient View of Greek Art ... New Haven and

London, 1974.

Walker 1989. R. C. S. Walker. The coherence theory of truth: realism, anti-
realism, idealism. London and New York, 1989.
А. А. Григорьева

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ
ПЕРВОЙ КУЛИНАРНОЙ КНИГИ ЕВРОПЫ, ИЛИ

О TQN ОЧ'ОФАНГОЫ HZIOAOS Н 0EOTNIS

’loroQCrjg fortSeiypa xoievpevog 'EkXdSi лйсгр
.....................блои	'oxlv ёхасггоу
xdXliorov poortdv те < hotov те >.1

Гастрономическая1 2 поэма Архестрата из Гелы3 известна нам
исключительно благодаря Афинею4, так как все 62 фрагмента, кото-
рыми мы располагаем, процитированы в его «Пирующих софистах».
Принято считать, что поэма Архестрата написана около 330 года до
н.э. Хотя она дошла до нас в произведении, написанном около пяти
веков спустя, даже по тому немногому, что сохранилось, можно в об-

1 Archestratus fr. 1-2. Archestrato di Gela. Testimonialize e frammenti / A cura
di Ornella Montanari. Bologna: Cooperativa Libraria Universitaria Editrice.
Bologna, 1983 (Studi di filologia greca diretti da Enzo Degani).

2 У нее несколько названии, в зависимости от источников, которыми
пользовались при цитировании: согласно Хрисиппу - ГаотроуоцСа, Линией
и Каллимах называют ее 'HfiwtaOela, Клеарх - AeirwoXoyta, другие - Офо-
notCa, ОфоХоуСа или ГаспроХоу(а, а по Эннию ее название Hedyphagetica. По-
этому, ввиду невозможности установить подлинное исходное название, здесь
и далее она упоминается как «гастрономическая поэма», тем паче, что назва-
ние racrrpovopta встречается в testimonia чаще всего.

3 Или из Сиракуз: в testimonia упоминаются оба города, и у нас нет весомых
аргументов в пользу какого-либо из них; единственное, что можно с некоторой
долей уверенности утверждать, это то, что его родиной была Сицилия.

4 Athenaeus. The Deipnosophists. With an English translation by Ch. B. G u 1 i c k.
Cambridge (Mass.) London: Harvard University Press, 1927-1941 (=1993) (Loeb
Classical Library).
щих чертах определить, что поэма Архестрата посвящена предметам
пира и его устройству. Оставляя в стороне вступление к поэме (fr. 1,2
и, возможно, 3, т. е. около 4,8% дошедших до нас фрагментов), я бы
подразделила по тематике содержание всех остальных дошедших до
нас фрагментов на 6 условных групп.

1.	Законы пира: здесь речь идет о необходимом числе участников
пира (по Архестрату их должно быть не более 3-5, что отличается от
нормы, которую предлагал Плутарх, от 3 Граций до 9 Муз, и, как за-
мечает Афиней, не соответствует эталону пира у Платона, на кото-
ром присутствовало 28 человек, а также о том, без чего не должен об-
ходиться ни один пир, о венках, благовониях для волос, ароматах для
помещений (fr. 61, 62, т. е. около 3,2% дошедших до нас фрагментов);

2.	Дары благокудрой Деметрий: в ней говорится о том, где бывает
отменная ячменная крупа, где покупают хороший ячменный, а где -
пшеничный хлеб различных сортов, а также о том, что дома необхо-
димо иметь раба-пекаря, финикийца или лидийца6 7, который бы при-
готовлял разнообразные виды хлеба (fr. 4, 5, т. е. около 3,2% дошед-
ших до нас фрагментов);

3.	Мелкие1 закуски, тут Архестрат рекомендует несколько видов
маслин и «прощается»8 с несколько примитивными блюдами, такими
как луковицы или стебли неопознанных растений в уксусе и тому по-
добное (fr. 6,7, т. е. около 3,2% дошедших до нас фрагментов);

4.	Дары моря, где приводится около 60 наименований разнообразных
морепродуктов, почти треть из них сопровождается одним, а иногда

6 Arch. fr. 4:... Swpwv цецу^ооцон fynaJpoio

6 Афиней спустя пять веков отдает предпочтение пекарям из Каппадо-
кии: Ath. 111е- 112с.

7 В оригинале ларофС&ед, в отличие от бэра - слова, которым изначально
обозначались «закуски» (то есть то, что едят с хлебом, например, рыба), а за-
тем «лакомства».

8 Из-за обрыва текста не совсем ясно, потому ли он xaCpeiv X£yEi, что не
считает их достойными пира, или потому, что переходит к повествованию о
других предметах.
и двумя незамысловатыми, но изящными рецептами наилучшего ва-
рианта приготовления (fr. 8, 9, возможно 10, 11-56, т. е. около 77,4%
дошедших до нас фрагментов);

5.	Вина: в этих фрагментах Архестрат провозглашает превосходство
старого лесбосского вина9 10 11 12 нац всеми остальными, включая библосское
(которое хотя и чудесно по запаху, существенно уступает лесбосскому
по вкусу) и фасосское (fr. 59, 60, т. е. около 3,2% фрагментов);

6.	Закуски к вину?6, где Архестрат наставляет, что «не надо уподоб-
ляться жителям Сиракуз, которые пьют как лягушки» и при этом ни-
чего не едят; он презрительно отзывается о лакомствах для бедных:
турецком горохе, бобах, яблоках и инжире и восхваляет желудок и матку
свиньи, жареных птиц и пирог-плакенту, обильно политый медом;
жареный заяц и специально откормленный гусь скорее всего отно-
сятся к этой же группе (fr. 57, 58, 62, т. е. около 4,8% дошедших до
нас фрагментов).

Сразу бросается в глаза колоссальное преобладание во фрагментах
морской гастрономической тематики. И хотя Афинея, разумеется,
могли больше интересовать цитаты из Архестрата, имеющие отноше-
ние к дарам моря, и этим бы вполне объяснился такой высокий про-
цент упоминаний морепродуктов в дошедшем до нас тексте, большин-
ство ученых склоняются к убеждению, что основной темой и предметом
интереса гастрономической поэмы Архестрата были именно дары
моря, а остальное служило лишь элегантным обрамлением11.

Однако это не соответствовало традиционному положению дел гре-
ческого быта. В Древней Греции кулинарное искусство появилось одним
из последних. Долгое время, от Гомера до Сократа, основной шпцейи
служил хлеб, иногда с маслинами или сыром. Мясо ели редко, только по-

9 Оно действительно повсеместно ценилось в античности.

10 Так называемые tpayfyiara, традиционно подаваемые к вину по завер-
шении пира в начале собственно симпосия.

11 См. Oxford Classical Dictionary, 2 ed., 1970 и Archestratus // Realencydop-
adie der classischen AJtertumswissenschaft, 1958.

12 Соблюдающих mos maiorum и чуждых изнеженности и наслаждений.

388
еле жертвоприношений. Основными добредет сетями считались умерен-
ность во всем и избегание удовольствий. Но постепенно, с развитием
культуры, развивалось и кулинарное искусство, которое избрало своим
главным предметом не овощи или хлеб - грубую деревенскую еду - и не
мясо - освященную ритуалом пищу, а дары моря: всевозможную рыбу,
моллюсков и ракообразных, которых начали в изобилии привозить
рыболовные суда на рынки древнегреческих городов.

Итак, основной интерес как адептов кулинарного искусства13, так
и Архестрата сосредоточен на рыбе и прочих дарах моря, рассматри-
ваемых как область совершенно свободного, не находящегося в зави-
симости от традиций14 творчества. Архестрат щедро рассыпает по
тексту кулинарные сонеты, касающиеся совсем нового для того вре-
мени искусства, так что в каком-то смысле его поэма, а точнее, ее
фрагменты, действительно может быть признана первой дошедшей
до нас кулинарной книгой Европы.

Но, несмотря на внешне дидактическое оформление поэмы и частые
меткие кулинарные рекомендации, это произведение не может высту-
пать в качестве прямого руководства к действию для повара. Как считают
современные исследователи творчества Архестрата, поэма предназна-
чалась скорее для чтения на пиру15 ради развлечения пирующих. Она бы-
ла ориентирована не на профессионалов своего дела, а на дилетантов -
любителей поесть и угощать. Не удивительно, что в ней присутствуют
многочисленные литературные аллюзии16, которые несомненно вызыва-
ли у участников пира радостное чувство узнавания.

13 Чревоугодников, Pipocpdyotv, уделяющих слишком большое внимание
закускам из даров моря, и, как следствие, любящих все искусно приготовлен-
ные лакомства.

14 В качестве примера можно вспомнить «Застольные беседы» Плутарха,
четвертый вопрос IV книги («Земля или море доставляют нам больше пищи»),
где говорится, в частности, о том, что герои «Илиады», привыкшие к самой
простой пище, не пользуются «рыбными богатствами Геллеспонта».

15 Archestratus. The life of luxury. Translated, with introduction and commen-
tary by John Wilkins and Shaun Hill. Totnes: Prospect books, 1994. P. 13.

16 Подробнее см. комментарий Орнеллы Монтанари в названном издании.
Многообещающий зачин17 поэмы представляет собой безуслов-
ную аллюзию на 1сггоо£т|<; алббс^п; вступления Геродота.

В дальнейшем на протяжении поэмы часто встречаются парафра-
зированные, а иногда даже прямые цитаты из Гесиода; ср., например,
Архестрата: «xal то1с xeivov inaivoilaiv. naOpoi yap toaorv» (fr. 38)
и Гесиода Op. 824: «аХЛ.05 6’ dXko(r]v atvEl, лаг gw 1 t’ laaoiv» или Ар-
хестрата: «сто 6' ev cpoeal pdXXeo oflotv» (fr. 4) и Гесиода Op.106: «tri> 6T
ev 1 cppEol р(Ш.£о ofloiv» и т. д. Близок «Трудам и дням» Гесиода и об-
щий наставительный дух поэмы, прослеживающийся даже во фраг-
ментах: разница в том, что Гесиод настойчиво побуждает к счастли-
вой жизни в постоянном труде, а Архестрат - к счастливой жизни
в постоянном наслаждении.

Несмотря на зто, гастрономическая поэма Архестрата, строго го-
воря, не представляет собой пародийный текст типа весьма популяр-
ных в ту эпоху кулинарно оформленных пародий на Гомера и Гесиода,
к которым относят, например, позму Матрона «Аттический пир»18.
Это скорее дополняющая основную тему позмы изящная игра ума
автора, рассчитанная, опять-таки, на благодарных слушателей одного
с ним круга, получающих двойное удовольствие: и от самого пира, и
от сопровождающего его чтения вслух.

Несмотря на всю кажущуюся «дидактичность» поэмы, в ней ши-
роко представлена комедийная лексика и фразеологические обороты,
свойственные комедии, как «ё1=сго6ш pCvOon» (fr. 9) 19; тот отрывок,
в котором Архестрат предписывает адресату, рискуя жизнью, украсть
восхитивший его вид акулы, если ее откажутся продавать (fr. 21); дру-
гой, в котором он говорит, что свободный человек должен жить по
его предписаниям, а иначе он достоин мрачного Тартара (fr. 62) и т. п.,
что вполне естественно, если эта поэма имела в качестве одной из
своих целей задачу развеселить пирующих, а основной темой поэмы
служила пища - традиционный мотив комедии.

17 См. эпиграф к данной статье.

18 Archestratus. The life of luxury.... P.14.

” Он говорит об анчоусах.
Сходным целям служат и упоминания имен различных друзей
и обращения к ним в поэме20: они воссоздают атмосферу общности
беседы на пиру, производят дополнительное ощущение «своего кру-
га», для которого была интересна и привлекательна как тема, так и ее
оформление.

Архестрат был младшим современником Платона и старшим
современником Александра Македонского и жил в эпоху великого
смещения и смешения граней и ценностей греческой культуры. Его
гастрономическая поэма, в целом следуя требованиям жанра дидак-
тического эпоса, включает в себя множество других элементов (исто-
рической прозы, комедии, пародии) и, как следствие, нс может быть
с уверенностью отнесена ни к одному из традиционных жанров древне-
греческой литературы, что и составляет жанровое своеобразие поэмы.

В заключение мне хотелось бы сказать, что для кулинарной книги
поэма Архестрата была слишком литературиа, а для литературы в ней
слишком много места уделялось кулинарии, и, вероятно, именно эта
неопределенность была одной из причин, обусловившей то, как фраг-
ментарно до нас дошел его гастрономический труд, оказавшийся
между двух миров, в равной мере «свой» и «чужой» как литературе,
так и кулинарии.

“рг.Д; 17 etc.
А.Г. Баунов

ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЛЕМИКА

АСТРОНОМА ГЕМИНА1

Иногда античная наука кажется такой старой, что детали уже не
важны. Чаще оказывается, что они еще не ясны. В античной астроно-
мии современному, отвыкшему от неба читателю обычно попросту
не до деталей. Он еще может припомнить, что созвездия достались
нам от древних, на вопрос о том, какой формы была у греков земля,
ответит не без раздумий и не всегда правильно, зато уверен, что небес-
ный свод был тогда круглый и осязаемо твердый: к нему крепились
неподвижные звезды и по нему разъезжали платоновские колесницы1 2.

В учебнике астрономии I в. до н. э. - книге Гемина «Введение в яв-
ления» (Elaaywyf) elg xit cpaivopeva)3 о шарообразности земли как о ве-
щи давно доказанной и всем известной говорится мимоходом («А так
как земля шарообразна...», VI 21, XV 1), походя упоминается возмож-

1 Предложенная статья - одна из работ, предшествующих русскому пере-
воду Гемина, над которым я тружусь по поручению кафедры классической
филологии МГУ и под руководством А. А Россиуса.

2 Платон, «Федр».

3 Гемнн везде цитируется по последнему изданию: Geminos. Introduction
aux phenomenes par Germaine Aujac. Paris, «Belles lettres», 1975. Как во всех
книгах этой серии, текст снабжен французским переводом и комментарием.
Не утратило актуальности и предыдущее издание Manitius. Gemini elementa
astronomiae. Leipzig, 1898. Список старых изданий можно посмотреть в лю-
бом из этих двух.
ность гелиоцентрической системы, причина затмений объясняется
как в любой современной школьной книжке, а о сфере неподвижных
звезд сказано, что это математическая конструкция, которая не име-
ет отношения к реальности, но удобна для ее описания (на самом-то
деле все звезды от земли на разном расстоянии, I 23).

Гемину с точностью, которая нечасто нужна и теперь, известна
продолжительность года и месяца, лунная и солнечная аномалия. Он
умеет определять широты и координаты точек на земле и на небе.
Птолемея теперь помнят больше других, заметим поэтому, что книга
Гемина на две сотни лет старше «Альмагеста». Правду сказать, са-
мые новые и самые главные открытия были сделаны учеными IV—II
веков. Зато астрономы римского времени как никто преуспели в уточне-
нии и обобщении. Гемин, как кажется, весьма успешен во втором
и вряд ли стал бы претендовать на первое. Он не хочет заменить ре-
зультатами собственных наблюдений менее точные данные предше-
ственников, как это делает Гиппарх4, да и тот же Птолемей (да и вряд
ли Гемин опирается на собственные наблюдения), не выдвигает соб-
ственных моделей мироздания, как Евдокс, Аристарх или Аполло-
ний5, и, похоже, совсем не расположен загружать своего читателя че-
ресчур сложными теориями или сверх меры обширными вычислениями.

В его книге нет учения об эпициклах, которое со времен Аполло-
ния Пергского до времен Кеплера было лучшим объяснением стран-
ного движения планет, нет и классического варианта теории концент-
рических сфер: видимо потому, что ни того, ни другого не изложить
не выходя за пределы общедоступной математики6. Потому почти

4 Hipparchi in Arati et Eudoxi phaenomena / Ed. Manitius. Leipzig, 1894.

5 Для объяснения движений небесных тел в IVb. Евдокс Книдский пред-
ложил систему концентрических сфер, в III в. Аристарх Самосский, по всей
видимости, гелиоцентрическую систему, а Аполлоний Пергский - теорию
эпициклов.

6 Отсутствие теории движения планет можно объяснить, кроме того, сто-
ицизмом Гемина. Сходным образом по стоическим философским мотивам
воздерживается от описания движения планет Арат. О Гемине и стоицизме
речь впереди - в моей следующей статье, готовящейся к публикации.

393
нет там и небесной тригонометрии. Отсутствует столь любимый
практикующими астрономами каталог звезд и их координат, а редкие
координаты мест на земле не всегда точны, и видно, что приводятся
разве что для примера (I 10—12, V 25, VI 18, VI 25). Несмотря на не-
сколько обильных расчетами пассажей (VIII 16-59, XVIII), видно, что
изложение астрономии в книге Гемина по причине се просветитель-
ской направленности, скорее абстрактное.

Кому была адресована пропедевтика Гемина? Всерьез астроно-
мию знали немногие, но интересовались многие (свидетельство тому
- непонятная современному читателю популярность поэмы Арата).
Астрономия - это неизбежно картина мира. В вопросе о строении ми-
ра наука о небе соприкасалась с философией, а философия была в мо-
де. Все чаще получалось так, что астроном высказывал свои идеи ши-
рокой публике через поэтов, энциклопедистов и философов7, а своему
собрату - минуя философов. Оно и понятно: специализация науки уве-
личивалась, а заодно с ней набирал силу поток посреднической лите-
ратуры - сводов, справочников, сумм, комментариев, введений и со-
кращенных пересказов. Каждый, кто имел дело с эллинистической
словесностью, знает, что это большая ее часть. Гемин принадлежит
той же традиции, но к этому, похоже, есть, что добавить.

Последнее издание Гемина опирается на 13 греческих манускриптов.
Кроме них есть еще несколько латинских переводов, из которых ренес-
сансные сделаны с греческого, а средневековые с арабского8. О суще-
ствовании арабской версии свидетельствует также сохранившийся ев-
рейский перевод9. Культуровед порадовался бы тому, что на востоке
книга ходила под именем Птолемея (давно ведь уже замечено, что
авторство там вытекает из авторитета, так что раз астроном, то не-

7 Например, поэмы Арата и стоика Манилия, энциклопедии Варрона и
Плиния или известные нам по фрагментам н пересказам астрономические
сочинения стоических философов.

8 Versio latina ex arabico sennone translate saec. XII

9 «Книга науки о звездах: пересказ Птолемея». Перевод с арабского Мо-
ше ибн Тиббона, закончен в 1246 году.

394
пременно Птолемей), а еще тому, что картина мироздания, освоен-
ная и выстроенная греко-римской древностью, пережила рецепцию
на семитском востоке, а оттуда вернулась на запад.

Действие культурного закона, по которому контуры творческой
судьбы ученого куда менее ясны, чем, скажем, писателя или филосо-
фа, было очень знакомо и грекам и римлянам. Сплошь и рядом более
поздние открытия античная традиция приписывает древним мудре-
цам: расчет солнечных затмений — Фалесу, изобретение небесного
глобуса — Анаксимандру, а идею небесного свода Плиний (Nat. Hist.
II, 31) записал на счет Атланта — похоже, того самого, который этот
свод подпирает. Мы знаем, что гелиоцентрическую модель мира
предложил Аристарх с Самоса, а Гемин пишет, что это сделал Герак-
лид Понтийский. Справедливости ради надо сказать, что Гемин по-
своему сопротивляется безличности науки. Это особенно видно при
сравнении его парапегмы (звездного календаря сезонных примет)
с парапегмой Птолемея: что у Птолемея сумма безличных данных,
то у Гемина — собрание индивидуальных достижений, так аккуратно
он ссылается на автора сведений о каждой примете.

Как ни жаль, собственное лицо Гемина остается скрытым: текст
стал авторитетнее своего автора, фактом истории науки стала не лич-
ность Гемина, а книга Гемина. Или может быть книги. Кроме «Введе-
ния», античность знала и читала еще две: пересказ метеорологии По-
сидония - briTopf) twv nocreifitijvtou МгтЕсорокоуьхшу i^Tiyfjaetoi; (его
цитирует в комментарии к «Физике» Аристотеля Симпликий, упоми-
ная как свой источник Александра Афродисийского, другого аристо-
телика; в этом дошедшем до нас фрагменте речь идет об отличии ас-
трономии от физики в подходе к небесным явлениям), и важное ма-
тематическое сочинение - И rdrv naOqpdTOJV 0Ешр(а (классификация
наук, данная в нем, известна нам по пересказу Прокла в комментарии
к «Началам» Евклида). Кроме того, на математика Гемина кратко
ссылаются еще несколько эллинистических авторов. Все, кто задумы-
вался над хронологией трудов Гемина, согласны, что во времени кни-
ги следовали в том же порядке, что в нашем перечислении, но о са-
395
мом времени судят двояко: одни делают его современником Варрона
и Цицерона10 11, другие современником Страбона11.

Когда поэту недостает биографии, ее добывают из его сочинений.
С математиком Гемином всегда поступали так же, как с лириком Ка-
туллом. Упоминает Родос как пример игироты (яМца) 14 1/2 часов (110—12.
V 25, VI 8) и время восхода на нем Сириуса, (XVII40) - значит, жил на
Родосе, Рим - как пример широты 15 часов (VI 25) - значит, бывал
в Риме; сообщает, что в Александрии звезда Каноп восходит над гори-
зонтом на высоту 1/4 знака зодиака (III15) и рассказывает о происхож-
дении египетского календаря (VIII16-25) - значит, работал в Египте.
Это может быть так, а может быть и нет. Родос был главной широтой
античной науки по крайней мере со времен Дикеарха и Эратосфена,
с ним соотносили другие географические данные, на его примере учили
самому способу определения широты: пример с Родосом в школьной
географии, все равно что пример с Сократом в школьной силлогисти-
ке. Имя Александрии, столицы науки, было близко каждому ученому,
как раз по высоте восхода Канопа в Александрии сравнительно с Ро-
досом Посидоний произвел свой знаменитый расчет окружности зем-
ли, да еще и египтяне с давних пор считались великими астрономами.
А Рим был столицей мира.

Хрестоматийность Родоса тоже не случайна, Родос первенство-
вал в образовании, греки и римляне любили ездить туда доучиваться,
там провел юность глава средней стой Панэтий, большую часть жиз-
ни работал величайший астроном Гиппарх. Там держал школу обно-
витель стоического учения Посидоний, а нашего Гемина традиция за-
числяет к нему в ученики. Посидония слушали Цезарь и Цицерон и,
между прочим, бывавший с миссиями на востоке Помпей. У Диони-

10Petavius. Uranologiiim, Paris, 1630; Manitius в упомянутом издании;
Т. L. Н е a t h. Greek Mathematics, 11. Oxford, 1921. P. 222-234; D г e у e r. A Histo-
ry of Astronomy from Thales to Kepler. Dover, 1950; и другие. У этой датировки
пока сторонников было больше.

11 Р. Tannery. La geometrie grecque. Paris, 1887 и сама Aujac. Эта дати-
ровка имеет все преимущества новейшей.

396
сия Галикарнасского есть уважительное письмо, адресованное Гнею
Помпею Гемину, и если это тот самый Гемин, то можно представить
себе, что он получил римское гражданство из рук Помпея Великого
и сопровождал его вместе с другими греческими интеллектуалами в
Рим и в Александрию. С александрийской наукой Гемина связывает
и его география, которая сродни географии Эратосфена.

Уже было сказано о том, чего у Гемина нет, порядок требует дос-
казать и о том, что у него есть. У него есть описание созвездий, кругов
небесной сферы, равноденствий и солнцестояний, восходов и заходов
солнца, луны и звезд, счета времени по дням, месяцам и годам, фаз
и движения луны, лунных и солнечных затмений, климатических по-
ясов земли, история календаря и расчет согласования лунного месяца
и солнечного года. Кроме того, книгу украшают два обширных спора,
читателю которых хочется похвалить Гемина за качество аргумента-
ции и здравомыслие позиции. Один - против тех, кто считает ано-
мальное движение планет, солнца и луны видимостью, происходящей
от различия скоростей равномерных кругообразных движений, кото-
рые только и могут быть присущи всем без исключения небесным те-
лам (глава XII), другой - против астрологов - тех, что предсказывают
судьбу, и тех, что предсказывают погоду (часть главы II и глава XVII).
Ими, впрочем, дело не ограничивается. Кажется порой, что Гемин
писал не учебный трактат, а ученый памфлет, не введение, а опровер-
жение. То и дело мысль начинается с фразы вроде «Это рассуждение
абсолютно ошибочно...» (И 33, VII 23), «Ложность этого мнения бо-
лее всего изобличает...» (XII 22), «Совершенно очевидным делается
заблуждение...» (П 26), «Потому ложно мыслят те, кто думают, что...»
(XVI 23), «Далеко забрели они от истины...» (XVI 4). Материал эле-
ментарной астрономии здесь не разложен и рассортирован по спо-
койным рубрикам, но приведен в движение динамикой спора, изложе-
ние нс просто сконцентрировано на своем предмете, но ориентировано
против чего-то вне его.

Хотя каждый большой и малый спор Гемина стоит того, чтобы
подумать над ним отдельно, попробуем для начала уловить общее
397
в том, как и с чем спорит Гемин. О чем говорить астроному, как не о
зодиаке. Гемин хочет, во-первых, чтобы его читатель начал различать
в зодиаке знак и созвездие (два смысла греческого слова S/p6iov: созвез-
дие Стрельца - это xaTEan)piyp6vov £w6tov, тй 4х twv aentoarv Е16аЛоле-
JtoiT]p£vov хата ttjv дцоиЗтрта, фигура, составленная по сходству из
звезд, знак Стрельца - название 30 математически отмеренных граду-
сов эклиптики), во-вторых, чтобы узнал, что знак в математическом
смысле занимает не то же положение на эклиптике, что и знак-фигура
(иногда созвездие меньше соответствующего знака, иногда больше,
иногда сдвинуто к северу или югу от эклиптики) (11-6).

Первое в преддверии астрономии полезно усвоить тому, чьи пред-
ставления о небе чересчур по-житейски наивны, второе тому, у кого
они чересчур схематичны. Этот неяркий и совсем прозаический пас-
саж, которым открывается книга, как нельзя лучше становится в ряд
других примеров, которые, многое проясняют в позиции Гемина. Вот
один из них (V 58-61). В географии смена широты дает себя знать в ви-
димой смене картины неба, если переместиться в направлении север-
юг на 400 и больше стадиев. В пределах 400 ст. от любой точки угол
наклона горизонта (хМ|ла), а следовательно и небо, эмпирически, для
чувственного восприятия (лрдд aio€h]aiv) остается неизменным. Но, го-
ворит Гемин, если соблюдать точность в рассуждении (хата xfyv лодд
xdv Xdyov dxgtpEiav) при перемещении на одну точку (&ца тф OTiypiafav
ndpo&ov ysvtoOat.) меняется и горизонт, и широта, и картина неба.

Неумолимая точность абстрактного рассуждения противостоит
опыту простого эмпирического наблюдения: если при смещении на
юг или на север горизонт должен меняться, а мы сместились, значит
горизонт изменился, даже если мы этого не видим. Столь же неукосни-
тельно требование точности реализуется в рассуждении о меридиане (V
66-67). При движении на восток или на запад линия полудня ощутимо
(npb? atoOrjaiv) меняется через 400 стадиев, а при строгом рассужде-
нии (xatbt Tqv лрдд xdv Xdyov axptpeiav) при всяком перемещении.
Точно так же для опыта (лрбд afoOrjoiv) все сутки равны между собой,
а если рассуждать с точностью, есть маленькая и неощутимая разница
398
(pixgd Tig xal avexata&qTOg f| яараХХаул), ведь солнце должно пройти
дневной путь и каждый день часть годового пути по эклиптике, а он
чуть-чуть разный (VI1-3). Восходов и заходов у звезд тоже два сорта:
одни, видимые (qxnvdpevai) - для глаз, другие, истинные - для сведу-
щего ума. Видимые - когда наши глаза видят появление звезды над
горизонтом. Истинный восход и заход звезды не виден, так как звезда
и солнце действительно, со всей необходимой в математическом рас-
суждении точностью (ярд? tt)v xaTti t6v Xdyov dxp(pciav) оказываются
вместе на математической линии горизонта (XIII 6-18).

Гемин настойчиво предлагает нам пережить вместе с ним пре-
восходство постигаемого в рассуждении над воспринимаемым в яв-
лении, ценность надежной точности вычисляемого в сравнении с при-
близительностью ощутимого. Сходным образом физически ощути-
мое время и пространство уступают у него в ценности предельно ра-
ционализированному пространству точки, линии, поверхности. Пово-
рот солнца происходит не во всем знаке Рака, как думают астрологи,
и даже не в каких-то его градусах, а в одной умозрительной точке (£v
ri OT)M£tov Хбуср 0ecoQTix<5v), так как совершается за умопостигаемое то-
чечное время (tv oTiYpiatcp xpdvcp) (И 33). Местом большинства астро-
номических событий у Гемина всюду оказывается «некоторая умопо-
стигаемая точка» (£v и спцлеГоу X6ya> 0e<oqt]t6v) (passim). Из приблизи-
тельного расхожего значения слова ему крайне важно выгородить близ-
кое к точке смысловое пространство термина: «О знаке зодиака, - преду-
преждает Гемин, - о дне и ночи, о восходе и заходе говорится в двух
смыслах (6ix<5£ Xtyexai)» (I 3, VI 1, XIII 3 etc.). Вообще выверенная
стройность системы, теории, метода и расчета (тёх*Т) xa^ avdyxfi
pEOmfiEvptva) противопоставляются недостатку строгости и стройно-
сти в накоплении результатов наблюдения (ёх т»)д auvexoug naga-
niQi^ECog) (XVII6,23-24), а истинность гипотезы сверяется с теорией
сферы, лунной или математической теорией (otpaigixdg Хбуод, Хбуод

оеХфт)?, ца&гщаихбд Xdyog) (V 63, VI12, VIII42, XVI23).

Ученый-астроном и ученый-математик во введении в свой пред-
мет выказывает почтение тому, что сработано по науке, и не слиш-
399
ком почтительно отзывается о том, чему не достает теории, - это ин-
тересно, но, пожалуй, не слишком удивительно. Не будем спешить,
позиция Гемина выглядит сложнее. Вот речь идет о фигурах зодиака
(астрологи вписывают в зодиакальный круг геометрические фигуры
и устанавливают таким образом отношения между знаками). Когда
заходит знак, помещенный в одной вершине квадрата, должен восхо-
дить знак, противолежащий по диагонали, - между ними 180 градусов
зодиакального круга, ровно половина которого всегда находится над
горизонтом.

Так должно быть по законам элементарной геометрии, так ут-
верждают теоретики астрологии, и, говорит Гемин, грубо говоря
(хата тб бХоохерё;), так оно и есть, но при точном рассуждении (лро<
тцу tv тф кбуср axptfleiav) оказывается ложью, ибо противоречит явле-
нию (лрб? то (paivdpevov Siacpurvel) (II 20). В роли приблизительного
и потому ложного тезиса оказывается математически правильное ут-
верждение, а в роли научной истины - факт, установленный в резуль-
тате пусть аккуратного, но простого наблюдения видимого неба.

Астрология располагает знаки по сопряжениям (парам) (оисд-
yCai) таким образом, что зодиакальный круг поделен по оси, проходя-
щей через знаки тропиков (Рак и Козерог), а знаки, лежащие по эту и
по ту сторону оси, последовательно связаны в пары. Как будто бы все
организовано как нельзя более стройно. Но мы снова слышим про-
тест Гемина: солнцестояние происходит не в середине, а в первом
градусе Рака и Козерога, как это показывают явления - длина тени
гномона, долгота дня, картина ночного неба. Поэтому ось зодиакального
круга не проходит через центры поворотных знаков, и идеально стройная
картина меняется на более точную, но чуть менее красивую (II28-32).

В географии круглая карта, хотя более красива геометрически и,
так сказать, сама по себе, на вид, хуже вытянутой, которая вернее пе-
редает явления (XVI4). Населенные земли не кончаются на тропике,
как думают некоторые, для кого математическая линия имеет такое
значение, что они готовы вообразить ее реальной границей расселе-
ния людей (на самом деле многие уже пересекали тропик и спуска-
лись гораздо южнее и видели своими глазами живущих там) (XVI24).
И уж тем более Океан не занимает в точности всего пространства от
тропика до тропика, как полагает Клеанф и некоторые его последовате-
ли (XVI21), у которых умозрительные линии тропиков почему-то ста-
новятся границами мировой суши и мировой поды.

Когда Гемин приводит вычисления, он никогда не округляет; на-
оборот, он одержим пафосом точности и захвачен динамикой про-
грессирующего уточнения: за трехзначной дробью следует семизнач-
ная, а за общепринятым восьмилетним циклом согласования солнца и
луны - по мере того как требование верности явлениям набирает силу
- циклы в 19 и 76 лет (согласование года и месяца XVII 26-60 Ь и лун-
ного экселигма XVIII).

Небесная сфера расчерчена на пять параллельных кругов: северный
полярный (арктический), северный тропик, экватор, южный тропик
и южный полярный круг. Этой схемой по сию пору руководствуется
каждый астроном, что может быть прочнее. Но, спешит оговориться
Гемин, эта схема не впереди, а позади явлений, она - плод системати-
зации явлений на определенных - «наших» - широтах. В действитель-
ности на каждой широте полярный круг свой (V 32-34). Больше того,
есть широты, где кругов четыре - там, где северный тропик касается
горизонта и совпадает с полярным кругом (V 37). На севере есть места,
где тропик севернее полярного круга (V 40), у тех, кто живет на эква-
торе - всего три круга и все три - тропики (V 42), и далее в том же роде.
Конструкция здесь зависит не от себя самой, а от того, что происхо-
дит на видимом небе.

Во времена Гемина была в ходу упомянутая уже красивая фило-
софская теория, согласно которой планеты, луна и солнце сами не со-
вершают аномальных движений: все небесные тела движутся круго-
образно и равномерно, но с разной скоростью, и это создает щ глюзию
аномалии12. «Но это мнение, высказанное многими философами, не
согласуется с явлениями» (dovpqxovd^ iort rolg (pacvop^voi?) (XII 19).
Вообще в книге немало мест, где прямо и без тени сомнения, в тоне

12 Эта теория восходит к школе Аристотеля.
попутного методологического примечания говорится о том, что кри-
терий истины следует видеть в явлениях, что они, именно они, кон-
тролируют истинность теории и расчета (£л1 той cpaivo|ifvov cXcyx0^'
vt) g Tfjg аХт)0£(о5) (VIII26).

Что же получается? Явления - разве это не то самое видимое,
чувственное небо, которое уступало в научной ценности умозритель-
ному, рассчитанному и разлинованному, математическому небу ас-
трономов? Что значит, что Гемин буквально не сходя с места попере-
менно утверждает для своей науки то первенство умопостигаемого,
то первенство эмпирического? Попробуем обобщить: что нравится
Гемину и чем он недоволен? Ему нравится, когда наблюдения и опыт
прояснены умозрением и сведены в стройную непротиворечивую мо-
дель. Такая превосходящая данные чувств и возможности наблюде-
ний точность и стройность делают опыт ценнее, а их отсутствие -
хуже. Но он до полемического раздражения, до нескрываемой досады
недоволен там, где страсть к умозрению и воля к систематизации по-
кушаются на разрыв связей с миром явлений, действуют совсем уж
безоглядно во имя уже отвлеченной упорядоченности, соскальзывая
из продумывания мира в его придумывание. Гемин против хбоцо;
хоацшпеоо;, мира, вопреки очевидности приукрашенного в угоду
абстрактным положениям.

В этом смысле сам выбор Гемина в пользу аномалии примечате-
лен, но сейчас нам важнее другое: в основании этого выбора, как и в
приведенных выше примерах, лежит императив верности явлениям,
который сильнее императива теоретической систематизации13. И ре-
чи нет о том, чтобы вернуться к бессистемности не проясненного тео-
ретической схемой опыта: греческая астрономия и родилась как наука
в отличие от простой опытности в небесных делах, когда была выдви-
нута первая универсальная теория мироздания, стремящаяся непро-
тиворечиво, насколько это возможно, сочетать данные наблюдений.

13 Приверженность Гемина явлениям больше, чем теоретическим пост-
роениям можно объяснить его стоическими взглядами и стоической выуч-
кой, но об этом речь опять впереди.
Так родилась знаменитая позиция греческого астронома, которой
неотступно руководствуется Гемин - алоббоси ха cpai.v6|X£va, воспро-
извести течение небесных явлений в непротиворечивой и законосооб-
разной модели, где умозрение возьмет свое, но и наблюдение своего
не уступит. Идеал Гемина - как раз такое равновесие, и он искренне
радуется, когда удается к нему приблизиться: «А вот это согласуется
и с учеными, и с явлением» (ovpqxiiva^ Т015 раОтцхахххох? xal хф
q>aivop£vcp) (VII 8).

Так с кем же спорит Гемин? Не с невежами, а с мудрецами и фи-
лософами. Иногда он называет имена. Он спорит с астрономом-пла-
тоником и пифагорейцем Евдоксом (тем, что помещал поворот солнца
в середину знака) (VI 18, VI 44-45), с наследником основателя стой
Клеанфом (тем самым, у которого океан течет в берегах из умозри-
тельных линий тропиков) (XVI 21-24). Иногда - со своим учителем
Посидонием (в одном месте он не без умысла умалчивает об установ-
ленном Посейдонием едином для всех широт полярном круге; у Ге-
мина вслед за явлениями полярный круг на каждой широте свой)
(XVI 24, XVI 62). Очень часто бранит грамматика-стоика Кратета за
интерпретацию Гомера (Кратет истолковал Гомера и обнаружил у
него современную стоическую картину мироздания, а Гемин - архаичес-
кую) (XVI27, II28-33, II43, VII18, VII23, VIII26). Чаще случается, что
имен мы не знаем, а пытаемся угадать противника по оспоренному
тезису. За астрологами, кроме профессиональных предсказателей,
легко разглядеть стоиков. Стоики проводили требование всеобщей
осмысленной слаженности и связности частей мира в рамках единой
природно-исторической конструкции так последовательно и так дале-
ко, как никто другой. Для них астрология - вещь не только разумная,
но и подразумеваемая стройным порядком протекания всех космиче-
ских процессов. Кроме всех них, у Гемина есть оппонент, индивиду-
альный облик которого дробится, а имя указывает на собиратель-
ность образа. Это - apyatot, древние, (II 28-33, II 43, VII 18, VII 23,
VIII 26): по отдельности - ученые, философы, поэты разных времен,
вместе - носители устаревших и ложных концепций мироздания: те,
кто компенсировал недостаток астрономических знаний философ-
ским воображением. Когда Гемину удается одолеть их в споре, он не
скрывает свей гордости: - «Это мнение, высказанное многими фило-
софами, совершенно ошибочно» (XII 19). Осталось понять, зачем он
затеял этот публичный спор?

Цель книги Гемина - не ученическая (прояснить для себя), а педа-
гогическая (наставить других). Прошли времена, когда наблюдения
и вычисления не поспевали за стремлением к систематизации, а пред-
лагать рационалистическую картину универсума было делом исклю-
чительно философов. Наука достаточно обособилась от философии
для того, чтобы предлагать свою модель мироздания: при этом наука
старалась строить ее по-своему - глядя на то, что вытекает из наблю-
дений, а философия по-своему - глядя на то, что следует из отвлечен-
ных положений. То, что думают о природе и космосе греческие и рим-
ские писатели, сплошь и рядом оказывается не на уровне современной
им науки, зато прекрасно сводится к какой-нибудь популярной фило-
софской теории. Что же делает Гемин? Он утверждает ценность науч-
ного знания наперекор приблизительности; но эта приблизитель-
ность обнаруживает себя не как невежество профанов, а как часть не
слишком щепетильных, не очень внимательных к опыту, не слишком
ответственных философских построений. Гемин обращается к тем,
кто склонен строить личную космологию по философским теориям,
не заглядывая в науку, которая относится к мирозданию если не с боль-
шим пафосом, то с большим вниманием. Он хочет преподать урок
научного отношения к миру тому, кто уже обучен красоте умозри-
тельных конструкций, почитавшему философов, заинтересованному
в строении мироздания, но пока не потрудившемуся одолеть нелегкой
науки о мироздании человеку римско-эллинистической эпохи.
Е.В. Антонец

ЖАНРОВЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ
В РУКОПИСНЫХ ИНСКРИПЦИЯХ
ЛИРИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ГОРАЦИЯ
(состояние вопроса и проблемы исследования)

Внимание настоящей статьи сосредоточено на сохранившихся в
инскрипциях (т. е. кратких заглавиях)1 к лирическим произведениям
Горация1 2 греческих терминах, заключающих в себе краткую характс-

1 Инскрипциями (лат. inscriptiones, нем. Uberschriften) - изложенными в
краткой форме заглавиями, содержащими наиболее важные сведения об этих
произведениях: об отдельном стихотворении из сборника лирики или (в слу-
чае с эпической поэмой Лукреция) о книге - снабжены в рукописях поэтичес-
кие произведения нескольких римских поэтов, в частности, Лукреция, Верги-
лия и Горация. См., например: Н. Fischer. De capitulis Lucretianis. Diss.
GieBen, 1924; J. MewaId t. RE 13, 1927. Стб. 1673 «Lucretius».

2 Из сочинений Горация только лирические произведения, то есть «Оды»
и «Эподы», имеют такие ннскрипции, сохранившиеся как во многих рукопи-
сях сочинений поэта, так и в схолиях Псевдо-Акроиа и Порфириона. Наибо-
лее полное представление об инскрипциях в важнейших рукописях Горация
дает издание произведений Горация, подготовленное О. Келлером и А. Холь-
цером: Horati Flacci opera / Rec. О. Keller et A. Holder. 2 ed. Vol. I. Leipzig,
1899; vol. II. Jena, 1925. Инскрипцин, представленные в схолиях, отражены в
изданиях схолиев Ф. Хауталя, Г. Мейера, О. Келлера, А. Хольдера и X. И.
Ботсхейвера: Pseudacronis scholia in Horatium vetustiora. Vol. I—Il I Ed. O. Kel-
ler. Stutgardiae, 1967; Acronis et Porphyrionis Commentarii in Horatium / Ed. F.
Hauthal Vol. I. Berlin, 1864; vol. II. Berlin, 1866; Scholia in Horatium X <p ф codi-
cum parisinorum latinoruin 7972, 7974, 7971 / Ed. H. J. Botschuyver. Amsterdam,
1935; Pomponi Porphyrionis commentum in Horatium Flaccum / Ed. A. Holder.
ристику оды или эпода, например, proseuctice «просительная», рго-
pemptice «напутственная» и т. д. Полная инскрипция состоит из че-
тырех частей и имеет такой вид (инскрипция к оде 1.1 1 рукописи
codex Bernensis 363, olim Bongarsianus, a. 850-870, membranaceus): [C.
AEMILIVM] AD MAECENATEM (сведения об адресате) <de> VARIO
HOMINVM SCRIBIT OFFICIO (изложение содержания) PRAGMAT1CE (об-
щая характеристика оды) MONOCOLOS (указание на строфическое
деление)3. Нас интересует один из составных элементов инскрипцин,
а именно слова типа pragmatice. Эти слова классифицируют стихотво-
рения Горация согласно их содержанию, форме, положению в сборни-
ке, применению художественных средств и другим критериям. Каж-
дое лирическое произведение Горация имеет в разных источниках
один или несколько таких терминов, которые я предлагаю называть
«жанровыми характеристиками» или «жанровыми обозначениями»,
так как в отечественной литературе, насколько мне известно, не было
ни специальных работ, посвященных этим терминам, ни их русского
названия. В то же время у этих терминов существует целый ряд ино-
язычных названий.

О том, как эти термины называли сами античные грамматики,
вполне достоверных сведений у йас, к сожалению, нет. Имеется толь-
ко одно изолированное свидетельство, которое, по-видимому, указы-
вает на то, что они называли их труднопереводимым сочетанием
modi locutionis. В кодексе Monacensis Latinus 375 после двух жизнеопи-
саний Горация сохранился следующий фрагмент, не отделенный от
жизнеописаний ни промежутком, ни особым заглавием: In Horatio
sciendum est esse oden ut eclogam in Virgilio bucolicorum, modos autem
locutionis esse diuersos, scilicet [Asclepiadeum] erotice amatorie, prag-
matice causatiue, hypothetice personaliter, parainetice (sic) interpositiue,
prosphonetice exclamatorie, proseuctice deprecatorie, paeon [proseuctice] * 1

Innsbruck, 1894; Pomponii Porphyrionis Conunentarii in Horatium / Ed. G. Meyer.
Leipzig, 1874.

1 См. издание О. Келлера - А. Хольдера: Horati Flacci opera / Rec. O. Kel-
ler et A. Holder. 2 ed. Vol. I. Leipzig, 1899.

406
laudatiue4 - «Следует знать, что ода у Горация - как эклога в «Буколи-
ках» Вергилия, но modi locutionis различные, а именно erotice
amatorie, pragmatice causatiue, hypo t het ice personaliter, parainetice
interpositiue, prosphonctice exclamatorie, proseuctice deprecatorie, paeon
[proseuctice] laudatiue». Необходимо отметить, что подобные фраг-
менты сохранились также в рукописях codex Parisinus 7900 A (IX-X в.,
А у О. Келлера - А. Хольдера, № 135 по Б. Мунк-Ольсену5); codex Pari-
sinus 7972 (X в., 1 у О. Келлера - А. Хольдера, № 137 по Б. Мунк-Ольсе-
ну) и codex Sangallensis oppidanus 312 (X в., s у О. Келлера - А. Хольдера,
№ 178 по Б. Мунк-Ольсену).

В написанных на латинском и немецком языках зарубежных рабо-
тах, где так или иначе рассматриваются эти термины, для их обозна-
чения существует два типа названий. В некоторых исследованиях6
употребляются латинские названия uerba Graecanica, uocabula Graeca-
nica, epitheta Graeca, tituli Graeci, inscriptiones Graecanicae (Graecae).
Последнее название имеет также немецкую параллель griechische
(asthetische) Uberschriften (Titel)7. Одни из перечисленных названий
неудачны потому, что не проводят границы между всей инскрипцией
(то есть полным заглавием произведения, включающим несколько
элементов) и собственно термином, классифицирующим стихотворе-
ние, а другие, основанные на том, что сохранившиеся в инскрипциях
жанровые характеристики представляют собой греческие слова, - по-
тому, что среди составных частей инскрипций греческими являются
не только жанровые обозначения (типа paraenetice), но и обозначения

4См.: W. Christ. Horatiana // Sitzungsberichte der philosophisch-philologi-
schen und der historischen Classe der kbnigl. bay. Akademie der Wissenschaften zu
Miinchen. Jahrgang 1393. Erster Band. S. 100-104.

5 B. Munk Olsen. L’etude des manuscrits classiques latins aux Xie et Xlle sie-
cle. T. 1. Catalogue des manuscrits classiques latins copies du IXe au XII sieck.
Apicius - Juvenal. Paris, 1982; t. II, Livius - Vitruvius. Florilcges - Es^ij Je plume.
Paris, 1985; t. Ill, pt. 1, Les classiques dans les bibliotheques medievales. Paris, 1987;
t. IIL pt. 2, Addenda et corrigenda. Tables, Paris, 1989.

6 Речь идет о работах Эдуарда Царнке и Отто Келлера.

7 См., например: W. С h г i s t. Op. cit. S. 102.
строфического членения произведения (типа monocolos). Общий, не-
конкретный характер приведенных латинских названий и опасность
неверного понимания определяют необходимость создания отдель-
ного термина для греческих слов, характеризующих стихотворение,
и термина для обозначения греческих слов, указывающих на строфи-
ческое деление.

Особняком стоит термин epithetici tituli, придуманный Генрихом
Стефаном (Анри Этьеном) и используемый им в его сочинении
diatribae ... de uariis in Horatium obseruationibus, включенном в его из-
дание Горация, которое датируется Э. Царнке 1577 годом (в самой
книге указаний на место и год издания нет)8: de illis autem uocabulis,
quae unicuique odae in nonnullis etiam uet. exemplaribus praefiguntur et
illis uelut epitheta quaedam tribuuntur, alius erit dicendi locus, ea ccrte
uaria sunt: quum alia uocetur pragmatice (ut quae primum in lib. I nec non
quae in secundo locum obtinet), alia prosphonetice: alia encomiasticc: alia
paraenetice: alia memptice: quaedam euctice siue proseuctice: quaedam
erotice: quaedam etiam syllogistice appelletur. hoc unum nunc addo, inter-
dum illos epitheticos titulos (si ita uocare fas est) cum iis qui apud enarra-
tores habentur conuenire, ut uidere est od. 17 lib. I. nam in quibusdam uet.
cod. paraenetice ilia esse dicitur: quo nomine et Aero earn appellat. at uero
ode 19, quae ab eodem dicitur erotice, in quibusdam cod. eodem nomine
uocatur, in aliis uero pragmatice.

В немецкой традиции для обозначения греческих терминов, ха-
рактеризующих лирические произведения Горация, обычно использу-
ется термин Artbezeichnungen9. Это название является более конкрет-
ным, чем приведенные выше латинские термины, и относится только
к греческим словам типа paraenetice, не охватывая других греческих
слов в составе инскригщий, то есть слов типа monocolos, dicolos и т. д.

8 См.: Е. Zarncke. Weiteres fiber die sog, vocabula Graccanica in dun Ober-
schriften der Horazischen Gedichte: Jahrbilcher fUr classiache Phjlologie, 27. Jahr-
gang 1881. S. 798, прим. 12. Дата издания установлена Э. Царнке НЯ основании
сведений, содержащихся на с. 74 издания Г. Стефана.

9 Этот термин употребляется в работах Г. Фербера и И. Боржвка

408
Утвердившееся в немецкой литературе название Artbezeichnungen бо-
лее удачно и точнее отражает смысл и назначение греческих терми-
нов, классифицирующих стихотворения Горация, поэтому оно и по-
служило образцом для русского названия «жанровые характеристики»
или «жанровые обозначения».

Жанровые характеристики сохранились в инскрипциях к одам,
дошедших в тексте некоторых рукописей Горация, в схолиях Псевдо-
Акрона, в схолиях кодексов К <р ф, в комментарии Порфириона, а так-
же в свидетельствах, приводимых грамматиками. Проведенное мною
исследование всех перечисленных источников показало, что в них
встречаются следующие жанровые обозначения од Горация10 11: allego-
rice (allegoricos, per allegoriam) «аллегорическая», antapodotice «амебей-
ная», apeuctice «отговаривающая», apotelestice «заключительная», cletice
«призывная», DICANE (DICANICE) (?), diastolice «объяснительная?
различительная?», dithyrambice «дифирамбическая», encomiastice «эн-
комиастическая», enthusiastice «боговдохновенная», erotice (eroticos)
«любовная», eucharistice «благодарственная», euctice «молитвенная»,
hymnus «гимн», hypothetice «указательная», LERKE (LERCHE, LER-
CHETICE, LAERCHETICE) «беседная? поносительная?», mcmptice «хули-
тельная», metaphorice «метафорическая», paean «пэан», palinodia (palino-
dia[ti]ce) «палинодия», paraenetice «увещевательная», paramythetice
(конъектура Г. Носке вместо рукописного PARAMISTICE) «утеши-
тельная», pathetice «страстная», pragmatice «о своем мнении сравни-
тельно с чужими», propemptice «напутственная», prosagoreutice «зва-
тельная», proseuctice «просительная», prosphonetice «обращенная с
речью», protreptice «побудительная», syllogistice «умозаключитель-
ная», symbuleutice «советодательная», threnus (threnetice) «плач»,
TRICANE (?)".

10 Я привожу все зафиксированные в источниках жанровые характеристи-
ки, включая те, аутентичность которых вызывает сомнения ученых.

11 Переводы некоторых терминов условны, а значение некоторых из них
до сих пор не установлено.
Весьма трудным является вопрос о том, к какой части речи отно-
сятся жанровые обозначения од Горация (кроме тех, которые несо-
мненно являются существительными): к прилагательным или наре-
чиям. Сами формы жанровых характеристик (типа paraenetice, hypo-
thetice, proseuctice и т. д.) можно понимать либо как заимствованные
латинским языком формы греческих прилагательных, либо как обра-
зованные от этих греческих прилагательных уже по правилам латин-
ского словообразования формы наречий. Во многих рукописях жанро-
вые обозначения од снабжены латинскими переводами; кроме того,
латинские переводы имеют жанровые характеристики в сохранив-
шихся в рукописях Parisinus 7900 A; Monaccnsis Ictinus 375; Parisinus
7972 и Sangallensis oppidanus 312 перечнях жанровых обозначений,
которые В. Христ считает фрагментами из составленного в поздней
античности специального трактата12. Латинские переводы греческих
терминов представляют собой наречия, например, характеристика
paraenetice переводится как interpositiue, характеристика prosphone-
tice - как exclamatorie и т. д. Согласно мнению Э. Царнке, одного из
компетентных исследователей жанровых обозначений лирики Гора-
ция, человек, впервые переведший греческие термины на латинский
язык, принял греческие обозначения за наречия и поэтому перевел их
латинскими наречиями13. То, что переводчик ошибся и что жанровые
обозначения в действительности являются прилагательными, опре-
деляющими подразумеваемое слово ode, подтверждается свидетель-
ством Диомеда (GLK, р. 522): nona decima ode Horatianum metrum ha-
bet et constat ex Glyconio et Asclepiadeo, quod supra scriptum est in ecloga
proseuctice Vergilii. Кроме того, на то, что жанровые обозначения од -
прилагательные, указывает, как верно отметил Э. Царнке, который
первым обратил внимание на вышеприведенный текст Диомеда, и са-
ма синтаксическая структура текста инскрипций, например: ad plebem

12 W. Christ.Op.cit. S. 103.

13E. Zarncke. De vocabulis Graecanicis quae traduntur in inscrip tionibus
canninum Horatianorum // Dissertation» philologicae Argentoratenses selectae.
Vol. III. Argentorati, 1880. P. 18.
encomiastice, in qua... ait (у ad IV.14). Наконец, сам автор упомянутого
перечня употребляет в качестве латинского перевода терминов paean
proseuctice прилагательные laudatiua et deprecatoria. Таким образом,
жанровые обозначения од Горация имеют заимствованные латин-
ским языком формы греческих прилагательных, определяющие опус-
каемое в инскрипциях слово ode.

Что касается точной датировки текста инскрипций и, соответст-
венно, жанровых обозначений, то этот вопрос до сих пор составляет
предмет дискуссий. Уже сейчас можно считать твердо установлен-
ным, что инскрипции появились в тексте рукописей Горация до начала
эпохи средних веков. К этому заключению после тщательного анали-
за инскрипций к лирике Горация пришел Вильгельм Христ еще в 1893
г.: «В целом совершенно очевидно, что инскрипции были добавлены
к тексту произведений Горация еще в античную эпоху. В средние века
никому не могло бы прийти в голову добавить к переписываемому
тексту непонятные греческие выражения» . Такого мнения придер-
живался и Фридрих Клингнер, отметивший, кроме того, что «раннее
средневековье заведомо нельзя считать способным на манеру написа-
ния инскрипций, в которой научная потребность в классификации до-
водится до изощренности... Инскрипции к лирическим произведени-
ям Горация, за исключением одного-двух случаев, когда отсутствую-
щая инскрипция могла быть дополнена позднее, восходят к античнос-
ти и полностью соответствуют обычным требованиям античной
школьной поэтики, филологической деятельности римских издате-
лей, а также законам латинской метрики»14 15. Но в том, что касается
установления конкретного времени проникновения инскрипций в
текст произведений Горация, мнения исследователей разделились.
Так, Отто Келлер считал, что в относимом им к I—II вв. н. э. архетипе
всех дошедших до нас рукописей произведения Горация не имели

14 W. Christ. Op. cit. S. 104.

15 F. Kling пег. Ober die Recensio der Horazhanschriften // Hennes, 1935
(70). S. 253.
инскрипций16, а инскрипции к Римским одам возникли после коммен-
тария Порфириона, то есть после III в. н. э.17 * * (сейчас завершение ком-
ментария Помпония Порфириона принято датировать временем до
начала III в. или началом этого века, основываясь на том, что этот
комментарий будет использоваться уже в III в. грамматиком Гаем
Юлием Романом). Э. Царнке, напротив, полагал, что инскрипции
или, по крайней мере, некоторые их составные части (жанровые обо-
значения) были в тексте Горация еще до Порфириона и Диомеда (да-
та появления грамматики которого ныне определяется примерно как
370-380 гт.)1*1. Крупнейший современный исследователь Горация Иш-
тван Боржак присоединяется к выводам О. Келлера, полагая, что ин-
скрипции проникли в текст Горация только после Порфириона”.
В. Христ рассматривал вопрос датировки инскрипций дифференци-
рованно20, относя отдельные составные части инскрипций к различ-
ным временным периодам. Самым древним компонентом инскрип-
ций, по мнению В. Христа, являются сведения о лицах, которым
Гораций посвящает свои стихотворения. Ссылаясь на исследование
А. Кисслинга21, В. Христ отмечает, что «эти сведения восходят к
очень раннему времени, когда о тех, к кому обращается позт, знали
гораздо больше, чем наши схолиасты, в том числе и Порфирион.

16 О. Ke I ler. Epilegomena zu Horaz. Th. 1-3. Leipzig, 1879-1880. S. 33, 111,
162,189, 777.

17 O. Ke 11 e r. Epilegomena ... S. 187; датировка времени жизни Порфирио-
на приведена по руководству Михаэля фон Альбрехта (М. von Albrecht.
Geschichte der rOmischen Literatur. Von Andronicus bis Boethius. Bd II. Bern;
Munchen, 1992. S. 1025, Anm. 1; cp. S. 1165.

1SE. Zarncke. De vocabulis Oraecanicis.... P. 47; датировка дана по
M. фон Альбрехту. Op. cit. S. 1169.

”l. Borzsak. Zur Oberlieferungsgeschichte des Horaz // Acta Antiqua
Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XX, fasc. 1-2,1972. P. 93.

20 W. Christ. Op. cit.

21 A. Kiessl i ng. De Horatianorum carminum inscriptionibus // Index lec-
tionum aest. Gryph., 1876.
Некоторые из этих сведений могли сразу же после смерти поэта по-
пасть в издания его произведений, где помещались рядом с соответ-
ствующим стихотворением»21 22. Находящиеся в инскрипциях сведения
о метре В. Христ возводит к трактату Сервия «О стихотворных раз-
мерах Горация» (De metris Horatianis). Жанровые характеристики ин-
скрипций, согласно В. Христу, тоже восходят к какому-то специально-
му трактату, написанному в поздней античности, точнее, в эпоху
«вряд ли более раннюю, чем трактат Сервия о размерах Горация».

Научное изучение жанровых характеристик стихотворений Гора-
ция ограничивается лишь несколькими специальными работами23.
Все они, за исключением диссертации Готфрида Носке (1969 г.)24, были
написаны в конце XIX - начале XX века, после чего жанровые харак-
теристики долгое время не привлекали внимания исследователей.

Первым трудом, где подробно исследуются греческие термины
инскрипций од Горация, была диссертация Эдуарда Царнке «De voca-
bulis Graecanicis quae traduntur in inscriptionibus canninum Horatia-
norum», написанная в 1880 г. и до сих пор остающаяся самым круп-
ным трудом, посвященным анализу греческих терминов, характеризу-
ющих жанр од и эподов Горация. Э. Царнке основывает свой анализ
жанровых обозначениях на тексте нескольких кодексов, а именно А В
F А. у t я, используя для работы первое издание произведений Гора-
ция, осуществленное О. Келлером и А. Хольдером.

Помимо жанровых характеристик, представленных в перечис-
ленных рукописях, Э. Царнке привлекает к исследованию жанровые
характеристики, сохранившиеся в схолиях Псевдо-Акрона и Порфирио-
на, а также в сочинении грамматика Диомеда. Первая часть диссерта-
ции Э. Царнке посвящена сравнению жанровых характеристик, сохра-
нившихся в различных рассматриваемых источниках. Как замечает

21W. Christ. Op.cit. S. 101.

aE.Zarncke. De vocabulis Graecanicis...; E. Zarncke. Weiteres Ober die

soge. vocabula Graecanica.... S.785-801; H.FSrber. Die Termini der Pootik in
den OdenObcrschriften der Horazoden // Philologus, XCII (1937). S. 349-374.

24 G. No ske. Quaestiones Pseudacroneae. Diss. Miinchen, 1969.
Э. Царнке, во многих случаях одна и та же ода может иметь в различ-
ных источниках разные жанровые обозначения. Поэтому Э. Царнке,
рассматривая жанровые характеристики используемых им кодексов,
отмечает совпадения и разногласия различных рукописей, но не строит
на этом анализе никаких гипотез относительно родства кодексов и их
стеммы, а ограничивается лишь простой констатацией фактов. Во
второй части диссертации Э. Царнке приводит некоторые сведения о
значении и происхождении некоторых жанровых характеристик,
встречающихся в инскрипциях к лирике Горация, а также об исполь-
зовании таких же терминов применительно к произведениям других
авторов. Э. Царнке приходит к выводу, что большинство жанровых
характеристик лирики Горация происходят из риторической термино-
логии, некоторые восходят к теории поэтики, а некоторые жанровые
характеристики не находят параллелей ни в риторической, ни в по-
этической теории. Наконец, третья часть диссертации представляет
собой обзор употребления всех жанровых характеристик в инскриици-
ях к одам Горация. Э. Царнке заканчивает свое исследование выво-
дом о возможном времени появления жанровых обозначений в текс-
те инскрипций к лирике Горация, которое он относит к концу I - II вв.
н. э. Диссертация Э. Царнке, остающаяся основополагающим трудом,
посвященным жанровым обозначениям од Горация, имеет один су-
щественный недостаток: Э. Царнке привлекает для исследования
текст только семи рукописей, в то время как в настоящее время на-
считывается более восьмисот рукописей Горация, написанных до XVI
века включительно25. Кроме того, сведения о жанровых обозначениях,
находящихся в схолиях Псевдо-Акрона, нередко приводятся Э. Царнке

25 Новейшая работа, представляющая перечень всех известных в настоя-
щее время рукописей Горация, принадлежит итальянской исследовательнице
К. Вилле: С. Villa. I manoscritti di Orazio. I-III //Aevum. Vol. 66 (1992). P. 95-
135; vol. 67 (1993). P. 55-103; vol. 68 (1994). P. 117-146. В составленном ею спи-
ске (который, тем ие менее, не может считаться окончательным: например,
в нем отсутствует Петербургский кодекс Erm. lat. 36 (РНЕ)) насчитывается
820 рукописей Горация (до XVI в. включительно), а также 23 рукописи ком-
ментария Порфириона и 49 рукописей комментария Псевдо-Акрона.
неполно. Указывая на недостатки работы Э. Царнке, Готфрид Носке
в своей диссертации дополняет не только приводимый Э. Царнке
список жанровых характеристик схолиев Псевдо-Акрона, но и мате-
риал, собранный в издании схолиев Псевдо-Акрона, подготовленном
О. Келлером26.

Следующая крупная работа, посвященная жанровым обозначениям
од и эподов Горация, также принадлежит Э. Царнке. Речь идет о вы-
шедшей в 1881 г. статье «Weiteres fiber die sogenannten vocabula
Graecanica in den Uberschriften der Horazischen Gedichte». В этой ста-
тье Э. Царнке рассматривает жанровые обозначения, сохранившиеся
в ранних печатных изданиях Горация. Свой анализ Э. Царнке строит
на базе «богатейшего собрания изданий Горация, хранящегося в обе-
их библиотеках Лейпцига» и «чрезвычайно обширной коллекции < из-
даний Горация> Мюнхенской королевской библиотеки»27. Этот ма-
териал охватывает практически все компетентные и известные изда-
ния разных стран. Исследование Э. Царнке показало, что впервые
греческие термины, характеризующие лирические произведения
Горация, появились в издании фламандского ученого Якоба Круквия.

Как известно, Я. Круквий (Jacques de Cruucke, Jacobus Cruquius,
ум. ок. 1582) обнаружил в библиотеке бенедиктинского монастыря
Св. Петра, расположенного на горе Бланден (Blandin) близ города
Гент в восточной Фландрии, несколько рукописей произведений Го-
рация. Среди этих рукописей был один кодекс (codex Blandinius
vetustissimus, V), который, по всей видимости, оказался самым древним
из всех сохранившихся списков Горация. Согласно гипотезе, выска-
занной Паулем фон Винтерфельдом, эта древнейшая рукопись Гора-
ция была принесена в Европу ирландцами в сер. IX в.28 Около 1566 г.
все найденные Я. Круквием кодексы были утрачены, по-видимому,

26 G. N о s kе. Quaestiones Pseudacroneae... Р. 48, п. 63.

27 Е. Z а г п с к е. Weiteres Uber... S. 785.

26 Р. von Winterfeld. Wie sah der Codex Blandinius vetustissimus aus? //
Rheinisches Museum fur Philologie, 60 (1905). S. 31-37.

415
во время произошедшего в монастыре пожара29. Я. Круквин, тем не
менее, успел составить колляцию кодекса Blandinius vetustissimus, чте-
ния которого отражены в его изданиях Горация30. По свидетельству
Я. Круквия, Бландинийская рукопись содержала жанровые обозначе-
ния од и эподов Горация, которые Я. Круквнй и приводит в своих из-
даниях. Вслед за изданием Я. Круквия жанровые обозначения появи-
лись в изданиях Теодора Пульманна, а затем в других изданиях поэта.
Проведя тщательное исследование ранних печатных изданий с точки
зрения наличия в них жанровых характеристик, Э. Царнке обнаружил,
что, во-первых, жанровые обозначения од включались в издания про-
изведений Горация немногими издателями, составляя особенность

29 Известный историк Страда в своем сочинении De bello Belgico libri V
рассказывает, что в августе 1566 г. Гент пострадал от религиозного фанатиз-
ма иконоборцев: Nec minus, dum haec Antverpiae, juxtaque gerebantur, iisdem
plane diebus <t. e. 21-23 авг.> Gandavi, Aldenardae, aliisque in urbibus per Flan-
driam... idem perduellium furor in templa et sacra omnia impune grassabatur (лей-
денское издание (Lugduni Batavorum, 1643). P. 245); ut Belgium intra decern dies
calamitas universum comprehenderit, vel in Provincia una Flandria, quadringentis
aedibus sacris violatis, aut etiam incensis (ibid. p. 246). Карл Цангемейстер на ос-
новании этого свидетельства историка делает вывод о том, что codex
Blandinius uetustissimus, «в высшей степени вероятно (hochst wahrscheinlich)»,
погиб во время этих беспорядков (К. Zangemeister. Uber die alteste
Horazausgabe des Cruquius // Rheinisches Museum fur Philologie, Neue Folge, 19
(1864). S. 329, Anm. 8. S. 321-339). По мнению К. Цангемейстера, более по-
дробные сведения об этой рукописи, происходящей, как и остальные три быв-
шие в монастыре Св. Петра рукописи Горация, согласно указанию Я. Круквия,
из Рима, можно бы было получить из рукописи XVIII века, хранящейся в Брюс-
сельской библиотеке (под № 17743), под заглавием: D. Berthod, Nonce sur les Mss.
de I’abbaye de St.-Pierre, a Gand.

м Первое издание вышло в 1565 г. (четвертая книга од), в 1567 г. вышла
книга эподов, в 1573 - сатиры. В 1578 г. Я. Круквий издал всего Горация и пе-
реиздал его сам в 1579, 1587 и в 1593 гт. Еще пять изданий (1597, 1603, 1611,
1620, 1678) вышли после его смерти или беэ его участия. Классическим изда-
нием считается издание 1611 года.
именно нидерландской школы, и, во-вторых, все рассмотренные им
ранние издания содержат примерно одинаковый набор жанровых ха-
рактеристик и отличаются друг от друга главным образом степенью
полноты приводимого материала, при этом более поздние издания
(Д. Бонда, Минелли и др.) базируются на более ранних (Я. Круквия
и Т. Пульманна).

Инскрипциям и входящим в их состав жанровым обозначениям
лирических произведений Горация посвящена отдельная глава в фунда-
ментальном и до сих пор не потерявшем своего значения труде В. Хри-
ста «Horatiana». В. Христ считает, что жанровые обозначения восхо-
дят к некоему трактату об е’йт) noifjoew?, основывая это свое утверж-
дение на том, что «жанровые обозначения отдельных стихотворений
часто отличаются друг от друга тем, что один комментатор причис-
ляет данное стихотворение к одному жанру, а другой комментатор -
к другому»31. Еще более твердым основанием для этого утверждения,
по мнению В. Христа, является тот факт, что в некоторых случаях
сомнения комментатора находят отражение в самом тексте ин-
скрипций, например, paraenetice immo symbuleutice (II.2). Как полага-
ет В. Христ, выдержки из трактата, посвященного жанровым обозна-
чениям лирики Горация, представлены в рукописи Monacensis Latin us
375, в которой после двух жизнеописаний Горация находится уже приве-
денный выше фрагмент (In Horatio sciendum est...); впоследствии выясни-
лось, что подобные фрагменты сохранились также в рукописях А, А. и о.
Что касается времени возникновения этого трактата, то В. Христ
считает, что его с полной определенностью следует отнести к позд-
ней античности, «однако вряд ли он мог возникнуть ранее трактата
Сервия о metra Horatiana».

Значение и происхождение некоторых терминов инскрипций рас-
сматривает Отто Келлер в обстоятельном аппарате своего издания
Горация и в «Epilegomena zu Horaz».

31 W. Сh гi s t. Op. cit. S. 100-104.
Происхождение терминов в инскрипциях од Горация и их отно-
шение к античной теории поэтики и риторики исследует Ганс Фербер
в своей статье «Termini der Poetik in den Odeniiberschriften der Horaz-
oden»32. Г. Фербер приходит к выводу, что большинство жанровых
характеристик восходит к терминам теории риторики (этот факт,
впрочем, был установлен еще Э. Царнке: ex rhetorum potissimum supel-
lectiLi desumptos esse, p. 47). Более того, как показал Г. Фербер, эти
термины употребляются в инскрипциях в тех же значениях, что и в
риторической теории. Речь идет о таких терминах, как encomiastice,
symbuleutice, protreptice, paraenetice, hypothetice, propemptice, syllogis-
tice. Меньшее число жанровых характеристик происходит от терми-
нов теории поэтики, причем это лишь те термины теории поэтики,
которые вошли также в терминологию риторики.

К характеристикам, происходящим от терминов поэтики, Г. Фер-
бер относит hymnus, dithyrambus, paean, euctice (proseuctice), encomias-
tice, tbrenus, erotice. В тех случаях, когда произведенные от одного
корня термины риторики и поэтики имеют различные окончания,
соответствующая жанровая характеристика инскрипций Горация об-
наруживает то же окончание, что и риторический термин (напр., ёухсо-
piov: encomiastice; euctice: proseuctice), что служит, на взгляд Г. Фербера,
доказательством того, что термины поэтики действительно попали
в инскрипции не непосредственно из поэтической теории, а через
посредство риторической. Некоторые жанровые характеристики
инскрипций к Горацию не восходят ни к теории риторики, ни к изве-
стным терминам поэтики (исключение составляет термин palinodia,
не имеющий параллелей в риторической теории, но встречающийся
в терминологии поэтики). Эти характеристики образованы в основ-
ном от слов обиходного языка, например, memptice (от цбщреоОои),
apotelestice (от алотеШо).

Жанровые характеристики од Горация анализирует также Фрид-
рих Клингнер в своей работе «Ober die Recensio der Horazhandschrif-
ten», однако жанровые характеристики интересуют его только по-

32 Н. F а г b е г. Op. cit. S. 349-374.
стольку, поскольку они входят в состав инскрипций, рассматриваемых
Ф. Клинглером как один из критериев установления традиции текста,
классификации рукописей Горация и решения вопроса о том, сколько
античных экземпляров Горация легло в основу корпуса дошедших ру-
кописей. Согласно мнению Ф. Клингнера, жанровые обозначения ли-
рики Горация восходят к античным изданиям произведений поэта.
Таким образом, считает Ф. Клингнер, число традиций жанровых харак-
теристик, сохранившихся в дошедших до нас рукописях, должно соот-
ветствовать числу античных изданий, легших в основу этих рукописей.

Исследовав с этой точки зрения состав жанровых характеристик
в основных рукописях Горация, Ф. Клингнер обнаружил, что в рукопи-
сях выделяются две самостоятельные традиции жанровых обозначе-
ний. Одна из этих традиций прослеживается в рукописях, объединяе-
мых Ф. Клингнером в группу Е, а другая характерна для рукописей,
образующих группу, которую Ф. Клингнер называет Ф. Среди иссле-
дуемых им рукописей выделяется еще одна группа - Q, которая, одна-
ко, не имеет собственной традиции жанровых характеристик и кото-
рую поэтому Ф. Клингнер считает более поздней, возникшей в резуль-
тате смешения чтений рукописей первых двух групп, и относит время
ее возникновения к средневековью. Итак, согласно исследованию
Ф. Клингнера, две наблюдаемые в основных рукописях Горация тра-
диции жанровых обозначений свидетельствуют о том, что эти руко-
писи восходят по меньшей мере к двум различным античным издани-
ям Горация, отличавшимся друг от друга как чтениями, так и соста-
вом характеризующих оды и эподы греческих терминов. Анализируя
традиции жанровых характеристик в рукописях, Ф. Клингнер сосредо-
точивает свое внимание на том, сколько таких традиций наблюдается
в рукописях и какие из них можно считать античными.

Вопроса о том, какие характерные особенности свойственны каж-
дой из этих традиций и существуют ли какие-либо определенные
принципы, по которым эти традиции противопоставлены, Ф. Клинг-
нер лишь касается, оставляя его нерешенным. Мнение, что традиции
жанровых характеристик, существовавшие в античных изданиях Гора-
419
ция, имели свои отличительные особенности, высказал и Рихард Рей-
ценштейн33, считавший, что характеристики од происходят по мень-
шей мере из двух античных изданий, одно из которых дает napaiveTixT]
(bdfj в тех случаях, когда другое издание содержит илобепхц. Однако
этот единственный признак противопоставления двух традиций
античных изданий нельзя считать достаточным для того, чтобы пол-
ностью охарактеризовать античные традиции жанровых характерис-
тик к лирике Горация.

Итак, мы рассмотрели практически все работы, так или иначе
касающиеся жанровых характеристик лирики Горация. Несмотря на
несомненные достижения и большую значимость проведенных иссле-
дований, более чем столетнее изучение этих терминов оставило
нерешенными целый ряд ключевых проблем, на которых и хотелось
бы остановиться подробнее.

Прежде всего, ни в одной из существующих научных работ не про-
водится детального анализа всей совокупности жанровых характерис-
тик, представленных во всех сохранивших их и доступных изучению
источниках34. Между тем, как справедливо заметил Ф. Клингнер, жан-
ровые характеристики «заслуживают того, чтобы на основании полно-
го их собрания их планомерно классифицировали в их взаимосвязях»35.

Во-вторых, до сих пор остается открытым вопрос о конкретном
времени проникновения жанровых обозначений в текст античных из-
даний Горация. Современные исследователи, например, И. Боржак,
склоняются к мнению, что инскрипции появились в тексте Горация
после Порфириона36. Однако в современных работах мы не находим

33 R. Reitzenstein. Horaz als Dichter // Neue Jahrbiicher fur das klassische
Altertum, 1922. S. 39.

34 Первоначальной каталогизации и систематизации жанровых обозначе-
ний в их полном объеме, а также определению их места в изучении истории
текста Горация посвящена моя диссертация «Жанровые обозначения од и
проблемы истории текста Горация» (Москва, 1998).

35 F. К1 i n g n е г. Uber die Recensio... S. 253.

361. Borzsak. Op. cit. 1972. S.93.
убедительных опровержений некоторых более ранних датировок
инскрипций, в частности, мнения В. Христа, полагавшего, что от-
дельные части инскрипций (сведения об адресатах) могли попасть в
издания Горация сразу после смерти поэта, т. е. в I - II вв. н. э. Имен-
но к этому времени относит и возникновение жанровых обозначений
Э. Царнке, резонно мотивируя это следующим образом: «Так как от-
сутствуют свидетельства о том времени, когда именно грамматики
стали объяснять произведения Горация, характеризуя общее содер-
жание каждого произведения специальным греческим термином, за-
имствованным из риторической теории; а также потому, что, как
представляется, такого рода способ толкования произведений не был
широко распространен, нельзя определить это время точнее, чем сле-
дующим образом: свидетельства Порфириона и Диомеда говорят о
том, что такой способ толкования Горация уже существовал до нача-
ла IV века н. э. По всей вероятности, эта манера толкования восходит
к той школьной практике объяснения лирических произведений,
которая начала широко распространяться с конца I в. н. э.

Таким образом, возникновение жанровых характеристик лирики
Горация следует отнести к тому времени, когда стихотворения Гора-
ция внимательно изучались в школах, а риторическая терминология
еще не имела достаточного запаса названий и разделений для их обо-
37
значения» .

Сам факт, что источником жанровых обозначений были антич-
ные издания Горация, не является неоспоримым. Так, В. Христ пола-
гает, что жанровые обозначения проникли в наши рукописи из некое-
го трактата, посвященного классификации лирических произведений
Горация, который он относит ко времени Сервия (IV в. н. э.) или бо-
лее позднему. По моему мнению, возражение В. Христа не играет
принципиальной роли. Действительно, переписчики существующих
рукописей Горация могли иметь в своем распоряжении, помимо спис-
ков, восходящих к античным изданиям Горация, еще и текст антично-
го трактата, впоследствии утраченного, и черпать из этого трактата

37 Е. Z а г n с k е. De vocabulis Graecanicis... Р. 47.
жанровые обозначения од и эподов. Но это не меняет сути дела, так
как сам этот трактат был составлен, как полагает сам В. Христ, в по-
зднюю эпоху, а, исходя из того, что известно о филологической дея-
тельности грамматиков эпохи поздней античности, мы можем с боль-
шой степенью уверенности предположить, что этот трактат, если он
и существовал, носил компилятивный характер, а основным (или, ско-
рее всего, единственным) источником жанровых обозначений в нем
должны были быть те же античные издания, которые благодаря
школьной практике имели долгую (с I-И вв. н. э.) и устойчивую
(вследствие больших тиражей) традицию.

Таким образом, если даже какие-то из жанровых обозначений в су-
ществующих рукописях восходят к утраченному ныне трактату, то в
конечном счете эти жанровые обозначения все равно отражают текст
античных изданий Горация, предназначенных прежде всего для нужд
римской школы (litterarum ludus), которая требовала, среди прочего,
отнесения каждого лирического произведения к определенному классу
в системе некоей общей классификации. Вслед за Э. Царнке я склоня-
юсь к мнению, что большая часть жанровых обозначений од появи-
лась в изданиях Горация в ту эпоху, когда его произведения начали
читать в школах, т. е. в I—II вв. н.э., несомненно до Порфириона. Этот
вывод, впрочем, требует дальнейших доказательств, которые, на
мой взгляд, можно почерпнуть из сопоставления истории инскрип-
ций к лирике Горация с традицией инскрипций к другим латинским
и греческим авторам.

Если жанровые обозначения од были неотъемлемой частью ан-
тичных изданий Горация, то не следует отвергать окончательно идею
Ф. Клингнера о соответствии числа традиций жанровых характерис-
тик числу античных изданий Горация. О наличии в античности не-
скольких различных изданий поэта существуют прямые свидетельст-
ва грамматиков, а смутные очертания разветвления античной изда-
тельской практики мы находим в наших источниках. Сохранившиеся
данные не позволяют достоверно определить, сколько всего изданий
Горация существовало в античности. Но анализ дошедших источни-
ков, прежде всего рукописей, позволяет установить, сколько экземп-
ляров Горация, оставшихся от античности, перешли в средневековье
и положили начало нашему рукописному преданию. Наше исследо-
вание жанровых обозначений во всех доступных источниках (а не
только в основных рукописях, что проделал Ф. Клингнер) показало
наличие в них по меньшей мере трех отдельных традиций жанровых
характеристик, что, по-видимому, может свидетельствовать о том,
что средневековая Европа получила в наследство от античности как
минимум три издания Горация, а не два, как полагал Ф. Клингнер.

Далек от разрешения вопрос о том, существовали ли жанровые
характеристики в виде единой классификации. Приведенное выше
наблюдение Р. Рейценштейна осталось единственной попыткой
прояснить эту проблему. Развернув его тезис, мы получили интерес-
ные результаты: в корпусе источников обнаружилось 26 устойчиво
повторяющихся пар, подобных той, на которую обратил внимание
Р. Рейценштейн. Частотность их повторений колеблется от двух до
восьми раз, причем устойчивые пары терминов пересекаются друг
с другом и образуют устойчивые тройки. Это означает, что издания
различались регулярным противопоставлением не двух, а многих
терминов, и наводит на мысль о существовании определенной зако-
номерности в различии традиций жанровых обозначений каждого
из античных изданий Горация. Идет ли здесь речь о различии кон-
цепций или о различии терминологии, можно установить только
исходя из семантического анализа выявленных устойчивых соответ-
ствий терминов. По-видимому, этот анализ позволит в какой-то мере
реконструировать присущую каждому изданию систему терминов и
откроет одно из перспективных направлений дальнейшего исследова-
ния жанровых обозначений.

Наконец, как показали наши исследования, жанровые характери-
стики стихотворений Горация можно использовать для решения
самых разных текстологических вопросов. В частности, с помощью
жанровых обозначений оказалось возможным пересмотреть сложив-
шиеся в науке взгляды на достоверность сведений Я. Круквия о codex
Blandinius uetustissimus38. Обнаружение интересных в части жанровых
характеристик чтений в Петербургской рукописи Горация3’ показыва-
ет, что рукописная традиция Горация, насчитывающая сотни рукопи-
сей, изучена еще недостаточно и требует дальнейших исследований.

Таковы, на наш взгляд, основные направления будущего изучения
жанровых характеристик стихотворений Горация, которые, хотя и
давно выпали из поля зрения филологической науки, сохраняют свою
научную ценность. Спектр применения в науке этой, на первый
взгляд, незначительной детали оформления рукописного текста до-
статочно широк: жанровые обозначения не только ценны сами по себе
как свидетельство работы античных грамматиков с текстом Горация,
но и могут влиять на решение многих фундаментальных филологичес-
ких вопросов и поэтому бесспорно заслуживают дальнейшего изучения.

38 Е. В. А н т о н е ц. К вопросу о времени возникновения форм threnetice,
palinodia[ti]ce и l(a)erchetice в инскрипциях к одам Горация // Классические
языки и индоевропейское языкознание. Сборник статей по материалам чте-
ний, посвященных 100-летию со дня рождения профессора Иосифа Моисееви-
ча Тройского. СПб., 1998. С. 241-246.

” Первая публикация жанровых характеристик этого кодекса была осу-
ществлена мною в 1997 г.: Е. В. А н т о н е ц. Жанровые характеристики од Го-
рация в петербургской рукописи Cl. lat. О. v. 4 (Российская национальная биб-
лиотека) II Вестник Московского университета, Серия 9, Филология, 1997
(№ 1). С. 98-107.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
ПЕЧАТЫХ ТРУДОВ
А. А. ТАХО-ГОДИ

1952-2002
ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

Данная библиография является новым, расширенным и исправленным
вариантом библиографического указателя, выпущенного в свет к 75-летнему
юбилею заслуженного профессора Московского университета, заслуженного
деятеля науки Российской Федерации Азы Алибековны Тахо-Годи.

Библиографический указатель, составленный Е. А. Тахо-Годи и подготовлен-
ный к печати кафедрой классической филологии, был издан на средства
филологического факультета МГУ в 1997 г. ничтожно малым тиражом и дав-
но стал библиографической редкостью. За последние годы научная и публи-
цистическая деятельность А. А. Тахо-Годи нашла отражение в 60 печатных
работах, включенных в новую версию указателя1. Публикуя дополненную
библиографию трудов А. А. Тахо-Годи, издатели сочли необходимым воспро-
извести небольшое предисловие, написанное ответственным редактором
издания 1997 г., А. А. Россиусом.

Выпуская в свет настоящую брошюру, филологический факультет
МГУ и кафедра классической филологии желают отметить юбилей
профессора Азы Алибековны Тахо-Годи, который приходится на 26
октября 1997 года.

А А. Тахо-Годи в течение 34 лет руководила кафедрой классиче-
ской филологии, и ее обширная научная и педагогическая деятельность
лучше всего засвидетельствована в многочисленных печатных трудах,
первую попытку свести которые воедино мы предлагаем ниже.

Круг публикаций, нашедших свое место в указателе, очень широк
и по многим своим особенностям противится единообразной клас-
сификации: так, например, даже в рамках одного и того же переизда-
ния сочинений Платона (№ 173, 206, 223, 241* 2) в одних случаях вме-
шательство А. А. Тахо-Годи в собственный текст ограничивалось
обычными для таких случаев дополнениями и уточнениями, в других
речь идет о радикальной переработке старого труда и написании со-
вершенно новых разделов (особенно № 17з) учитывая это, состави-

Были добавлены пропущенные 69, RS 131 152 155 183 243 258 268
поэтому последний №264 изд. 1997 соответствует № 266 нового списка.

2 Все номера здесь и далее исправлены по новому изданию (Ред.)

427
тель избрал следующую тактику: для того, чтобы обеспечить практи-
ческое удобство в ознакомлении с указателем, различные его тема-
тические разделы (титульное редактирование, переиздания моно-
графий, учебников и энциклопедий), каждый из которых обычно
помещается в библиографических перечнях отдельной графой, све-
дены в единый общий список - тем более, что задача собрать исчер-
пывающие сведения о всех публикациях, в которых А. А. Тахо-Годи
выступила ответственным редактором или составителем, на сего-
дняшний день оказалась технически невыполнимой. По этим же при-
чинам отдельными параграфами в указателе отмечаются написанные
А. А. Тахо-Годи разделы в учебниках и коллективных трудах и ответ-
ственное редактирование тех же книг (например, № 185,188), а также
переиздания (№ 133, 143, 166, 173, 182). Исключение сделано для эн-
циклопедических статей, так как они первоначально появились в од-
ном компактном издании («Мифы народов мира»); таким образом,
все 255 статей фигурируют в указателе под двумя номерами (110 и
ИЗ) соответственно дате выхода в свет каждого из двух томов энцик-
лопедии. Материал указателя, однако, не позволял следовать неукос-
нительно даже этим весьма либеральным правилам: так, в качестве
отдельных единиц списка приводятся под № 158 и 159 английские пе-
реводы книг, первые издания которых помещены в указателе под № 89
и 112 (ср. № 211), в то время как о статье, приводимой под № 163, лишь
сообщается, что она была переведена на 9 иностранных языков.

Невозможно оказалось в ряде случаев и провести строгую грань
между научным и публицистическим направлениями в творчестве
А. А. Тахо-Годи, хотя вес последнего благодаря открывшейся в стране
возможности свободного выражения мысли заметно возрастает с кон-
ца 80-х годов, что нашло отражение в нашем перечне начиная с № 144.

Пользуясь случаем, я хотел бы поблагодарить Е. С. Наумову за не-
оценимые услуги в техническом оформлении текста указателя.
1.	Великий итальянский гуманист // Народный учитель. 1952. № 16.

2.	Проблемы античной культуры у Герцена // Уч. записки МОПИ. Т. XXVI.
Вып. 1.М., 1953. С. 121-211.

3.	О новом переводе «Одиссеи» //Там же. С. 211-225.

4.	Гомер. Поэмы / Подготовка текста, изложение мифов, словарь, при-
мечания. М., 1953.519 с.

5.	Проблемы античной культуры у Чернышевского // Уч. записки МОПИ.
Т. XXXIV. Вып. 2. М., 1955. С. 153-233.

6.	Именной и предметный указатель высказываний Чернышевского из
области античного мира // Там же. С. 233-252.

7.	Именной и предметный указатель высказываний Герцена из области
античного мира //Там же. С. 253-268.

8.	Проблемы античной культуры у Белинского. Ч. 1 // Уч. записки МОПИ.
Т. XXXVII. Вып. 3. М„ 1956. С. 109-187.

9.	Проблемы античной культуры у Белинского. Ч. 2 // Уч. записки МОПИ.
Т. XLV. Вып. 4. М„ 1956. С. 125-243.

10.	Именной и предметный указатель высказываний Белинского из области
античного мира И Там же. С. 277-305.

11.	Греческая трагедия / Подготовка текста, составление, вступительная
статья, примечания. М., 1956. 365 с.

12.	[Эсхил.] Прометей прикованный // Там же. С. 41-52.

13.	[Софокл.] Антигона//Там же. С. 101-113.

14.	[Софокл.]Электра//Тамже. С. 175-185.

15.	[Еври пнд.] Ифигения в Авлиде//Там же. С. 255-265.

16.	Проблемы античной культуры у Добролюбова// Уч. записки МОПИ. Т. LV.
Вып. 5. М., 1957. С. 181-208.

17.	Античная литература // Зарубежная литература. Учеб. / Под ред. Т. Л. Мо-
тылевой, Б. И. Пуришева, С. В. Тураева. М., 1956. С. 7-21.

18.	Методические указания к курсу «Античная литература». М., 1957. 62 с.

19.	Гомер и Гесиод // Вестник древней истории. 1957. № 3 . С. 213-216.

20.	Диодор Сицилийский. Из V кн. / Пер.//Лосев А. Ф. Античная
мифология в ее историческом развитии. М., 1957. С. 253-254,257.

21.	Плиннй Старший. Естественная история / Пер. кн. XXXVI, 19//
Там же. С. 229-230.

22.	In laudem Solis / Пер. по изд.: Poetae Latini minores I Rec. et emend.
Aemilius Baehrens. Vol. IV. Lipsiae, 1882//Там же. С. 565-566.
23.	Н. Л. Сахарный. Илиада. Разыскания в области стиля и смысла гоме-
ровской поэмы. Архангельск, 1957. Рецензия // Вестник древней истории.
1959. №3. С. 176-181.

24.	Некоторые вопросы эстетики Лукиана // Из истории эстетической мысли
древности и Средневековья. М., 1961. С. 183-214.

25.	Die russischen demokratischen Kritiker zu Problemen der antiken Kultur.
Berlin, 1962. 88 S.

26.	Псевдо-Лонгин. О возвышенном. Перевод // История эстетики. Па-
мятники мировой эстетической мысли / Под ред. М. Ф. Овсянникова. Т. 1.
М., 1962. С. 213-216.

27.	Античная литература // Зарубежная литература: Учеб. / Под ред. Т. Л. Мо-
тылевой, Б. И. Пуришева, С. В. Тураева. М., 1963. С. 9-29.

28.	Античная литература: Учеб, для педвузов / Общ. ред. М., 1963. 376 с.
(Рец.: Bibliotheca Classica Orientalis. Hft. 6. Berlin, 1966. S. 351-352.)

29.	Эллинизм // Там же. С. 162-169; Новоаттическая комедия. Менандр //
Там же. С. 169-175; Феокрит из Сиракуз // Там же. С. 175-182; Лукиан из
Самоса ты // Там же. С. 183-198.

30.	Менандр. Ненавистник. Перевод новооткрытой комедии с предисло-
вием и примечаниями // Писатель и жизнь. М., 1963. № 2. С. 171-201.

31.	О некоторых особенностях языка и жанра комедии Менандра «Дискол»
(«Ненавистник») // Вопросы классической филологин. Вып. 1. М., 1965.
С. 42-75.

32.	Синтаксис сложного предложения в комедии Менандра «Дискол» в связи
с общими проблемами синтаксиса // Там же. С. 75-97.

33.	Die Alltagslexik in Menanders «Dyskolos» // Menanders «Dyskolos» als Zeug-
nis seiner Epoche. Herausgeg. von F. Zucker. Berlin, 1965. S. 85-102.

34.	Античные истоки традиционного представления о метафоре // Ино-
земна фитолопя. Вып. 9. Питания класично! фшологп. № 5. Львов,
1966. С. 133-139.

35.	Структура поэтических тропов в «Илиаде» Гомера // Вопросы античной
литературы и классической филологии. М., 1966. С. 45-59.

36.	Классическое и эллинистическое представление о красоте в действи-
тельности и искусстве // Эстетика и искусство. М., 1966. С. 15-53.

37.	Некоторые вопросы эстетики Лукиана // Bibliotheca Classica Orientalis.
Hft. 5. Berlin, 1966. S. 279-280.

38.	Наблюдения над лексикой Менандра // Тезисы III Всесоюзной конфе-
ренции по вопросам классической филологии. Киев, 1966. С. 92-96.
39.	Der Terminus physis bei Menander // Meander. Warszawa, 1967. № 7-8.
S. 359-365.

40.	Платон. Сочинения. T. 1 / Комментарий к диалогам. Указатели. М.,
1968. С. 501-509, 512-515,518-522, 526-532, 543-553, 558-577, 583-593,
605-622.

41.	Миф и символ в сказке Горького «Девушка и смерть» И Филологические
науки. 1968. № 4. С. 3-11.

42.	Мифолого-символическая структура художественной образности раннего
Горького // Роль М. Горького в развитии советской и мировой культуры.
Тезисы докладов и сообщений научной конференции, посвященной сто-
летию со дня рождения М. Горького. М., 1968. С. 39-42.

43.	Эстетическо-жизненный смысл античной символики Пушкина // Писа-
тель и жизнь. Вып. 5. М., 1968. С. 102-120.

44.	Эвринома i Офюн // Иноземна фитолопя. Вып. 17. Питания класнчной
фиологн. № 7. Львов, 1968. С. 91-93.

45.	Ионнйско-аттическое понимание термина история // Там же. С. 107-126.

46.	Эллинистическое понимание термина история // Там же. С. 126-157.

47.	Podstawy fizyczhnego pojmowania osoby ludzkiej w swietle analizy terminu
soma // Menander Warszawa. 1969. № 4. S. 157-165.

48.	Хтоническая мифология в эпоху эллинизма и ее стилистическая функ-
ция // Тезисы докладов IV Всесоюзной конференции по классической
филологии. Тбилиси, 1969. С. 46-48.

49.	Эпикуреец Филодем и стоическая оценка поэзии // Вопросы филологии.
К 70-летию проф. И. А. Василенко // Уч. записки МГПИ. Вып. 341. М.,
1969. С. 407-412.

50.	Платон. Сочинения. Т. 2 / Комментарий к диалогам. М., 1970. С. 497-
505,513-531, 539-550, 558-567,576-585, 594-602.

51.	Classical studies in the Soviet Union // Arethusa (New-York, Buffalo). 1970.
№ 3. P. 123-127.

52.	Программа по истории зарубежной литературы. Ч. 1: История античной
литературы. Для филологических факультетов государственных универ-
ситетов / Отв. ред. М., 1970.16 с.

53.	Природа и случай как стилистические принципы новоаттической ко-
медии // Вопросы классической филологии. Вып. 3-4. М., 1971. С. 217-272.

54.	О древнегреческом понимании личности на материале термина soma
//Там же. С. 273-297.

55.	Платон. Сочинения. Т. 3. Ч. 1 / Комментарий к диалогам. М., 1971.
С. 572-578,613-647, 660-676,679-681.
56.	Элементы физического понимания личности по материалам термина
soma //Acta Conventu XI «Eirene». Warszawa, 1971. C. 405-412.

57.	Жанрово-стилевые типы пушкинской античности // Писатель и жизнь.
Вып. 6. М., 1971. С. 180-200.

58.	N i 6 е v A. L' enigme de la catharsis tragique dans Г Aristote. Рецензия //
ИАН СССР ОЛЯ. Т. XXX. Вып. 6. 1971. С. 560-562.

59.	Valeur stylistique des themes chtoniens dans Г Eneide de Virgile // Vergiliana.
Recherches sur Virgile, publiees par H. Bardon, R. Verdiere. Leiden, 1971.
P. 358-374.

60.	Мифологическое происхождение поэтического языка «Илиады» Гомера
// Античность и современность. К 80-летию Ф. А. Петровского. М., 1972.
С. 196-215.

61.	Античная литература // Зарубежная литература. Учеб. / Под ред. С. В. Ту-
раева. М., 1972.1 п. л.

62.	Античные источники трагедии Тредиаковского «Дейдамия» //Иноземна
фшолопя. Вып. 28. Питания класично! ф!полоп|'. № 10. Львов, 1972.
С. 85-89.

63.	Платон. Сочинения. Т. 3. Ч. 2 / Комментарий. Библиография. М.,
1972. С. 579-583, 601-632,638-639,641-669.

64.	Le symbolisme de Porphyre. XII Conference Internationale du comite «Eire-
ne». Resumes des communications. Cluj, 1972.

65.	The elements of physical conception of a personality from materials of the
term soma //Archiv ffir Begriffegeschichte. Bd. XVI. H. 1. Bonn, 1972. S. 139.

66.	Стилистический смысл хтонической мифологии в «Аргоиавтике» Апол-
лония Родосского И Вопросы классической филологии. Вып. 5. М., 1973.
С. 68-89.

67.	Хтоиические мотивы в «Энеиде» Вергилия как одни из принципов
стиля // Там же. С. 90-107. (Ср. № 59.)

68.	Antikine literature/Red. Vilnius, 1973. 26 п. л. (Ср. № 28.)

69.	Эллинизм; Новоаттическая комедия; Менандр; Феокрит из Сиракуз;
Лукиан из Самосаты // Там же. (На литовском языке.)

70.	Над чем работают ученые МГУ // Вестник Моск, ун-та. 1973. № 4. С. 70-71.

71.	Nyx catoylas // Иноземна филолопя. Вып. 32. Питания класично! фило-
логи. № 11. Львов, 1973. С. 17-19.

72.	Жизнь как сценическая игра в представлении древних греков И Искусст-
во слова. М., 1973. С. 306-314.

73.	Античная литература: Учеб, для вузов / Общ. ред. 2-е изд., перераб. М.,
1973.439 с.
14. Догомеровская поэзия; Платон; Ксенофонт; Эллинизм; Новоаатическая
комедия; Феокрит; Аполлоний Родосский; Плутарх; Лукиан; Античная
литература в веках // Там же.

75.	La correlation du mythe et de la realite dans la litterature antique (Platon et
Porphyre). XIII Congies International du comite «Eirene». Dubrovnic.
Resumes des communications. Skopje, 1974. P. 79.

76.	Античная литература //Зарубежная литература. Учеб./Под ред. С. В. Ту-
раева и др. 2-е над., дополи, и переработ. М., 1975. С. 4-21.

77.	Хтоиическая мифология в эпоху эллинизма и ее стилистические функ-
ции // Проблемы античной культуры. Тбилиси, 1975. С. 455-467.

78.	Термин мифу Платона // Античная балканистика. Вып. 2. Предвари-
тельные материалы. М., 1975. С. 30-32.

79.	Программа по истории античной литературы для студентов Литератур-
ного института им. М. Горького ССП СССР. М., 1975. 14 с.

80.	Die Literatur der Antike // Monografien zur Weltliteratur. Berlin, 1975. S. 15-31.

81.	Мифологическое и символическое освоение мира в античности // Тези-
сы докладов XIV Международной конференции античннков социалисти-
ческих стран. Ереван, 1976. С. 426-428.

82.	Художественно-символический смысл трактата Порфирия «О пещере
нимф» И Вопросы классической филологии. Вып. 6. М., 1976. С. 3-27.

83.	Порфирий. «О пещере нимф». Перевод//Там же. С. 28-45.

84.	Антична лИература / Ред. проф. А. А. Тахо-Годи. Ки1в, 1976.439 с.

85.	Догомеровская поэзия; Платон; Ксенофонт; Эллинизм; Новоатическая
комедия; Феокрит; Аполлоний Родосский; Плутарх; Лукиан; Античная
литература в веках //Там же. (На укр. языке.)

86.	Эстетическая специфика теорий стиля // Проблемы литературы и эстетики.
Межвузовский сборник статей, посвященный памяти проф. Л. П. Семенова.
Орджоникидзе, 1976. С. 114-123.

87.	Эстетические тенденции в комментариях Прокла к платоновскому
«Тимею» Ц Эстетика и жизнь. М., 1977. С. 270-295.

88.	Античная литература // Зарубежная литература: Пособие по факультет-
скому курсу для учащихся VHI-IX кл. М., 1977. С. 5-20.

89.	Платон: Жизнеописание. М., 1977.223 с. (В соавторстве с А. Ф. Лосевым.)

90.	Возрождение классической филологии // Вестник Моск, ун-та. Филоло-
гия. 1977. № 5. С. 68-70.

91.	Солнце как символ в романе Шолохова «Тихий Дон» // Филологические
науки. 1977. № 2. С. 3-12.
92.	Античность и русская трагедия XVIII - нач. XIX в. И Проблемы взаимо-
связей литератур. Межвузовский сборник. Орджоникидзе, 1977. С. 3-18.

93.	Реалистическая и символическая интерпретация мифа у Платона и
Порфирия // Византиноведческие этюды. Тбилиси, 1978. С. 37-43.

94.	Античная традиция об имени и предмете наименования в Ареопаги-
тиках // Античная балканистика. Вып. 3. Языковые данные и этнокуль-
турный контекст Средиземноморья. Предварительные материалы. М.,
1978. С. 44-46.

95.	Античные риторики. Собрание текстов, статьи, комментарии / Общ.
ред. М., 1978.351 с. (Университетская библиотека.)

96.	Традиции античной гимнографии в Ареопагнтиках // Resumes des com-
munications. XV Conference Internationale d' Etudes classiques des pays soci-
alistes «Eirene». Sofia, 1978. P. 103-105.

97.	А. Ф. Лосев как историк античной культуры // Традиция в истории куль-
туры. М., 1978. С. 259-277.

98.	Античные мотивы в поэзии Державина // Писатель и жизнь. М., 1978.
С.117-132.

99.	Миф у Платона как действительное и воображаемое // Платон и его
эпоха. М., 1979. С. 8-82.

100.	История античной литературы. Программа для филологических фа-
культетов / Отв. ред. М., 1979.16 с.

101.	История греческой литературы. Античная мифология // Программы для
классического отделения филологического факультета. М., 1979. С. 29-43.

102.	Эстетическая оценка художественного слова в античной риторике //
Проблемы литературы и эстетики. Межвузовский сборник. Орджони-
кидзе, 1979. С. 72-80.

103.	Риторика И Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм.
М., 1979. С. 434-512. (Совместно с А. Ф. Лосевым.)

104.	Лукиан И Лосев А. Ф. Эллинистически-римская эстетика. М, 1979. С. 191-
280 (Совместно с А. Ф. Лосевым.)

105.	Комментарии к эстетическим фрагментам Филодема н Цицерона И Там
же. С. 358-360,385-395.

106.	Античная литература: Учеб, для педвузов / Общая ред. 3-е изд., перераб.
М., 1980.494 с.

107.	Догомеровская поэзия; Ксенофонт; Эллинизм; Новоаттическая комедия;
Менандр; Феокрит из Сиракуз; Дионисий Галикарнасский; Деметрий;
Плутарх; Лукиан из Самосаты; Античная литература в веках; Библио-
графия. Ч. 1.: гл. II, XVI (А-3), XVII-XIX, XXII (1-2), XXIII-XXIV; Ч. 2:
гл. XVIII (2) И Там же.

108.	Художественно-эстетический аспект комментариев Прокла к Платону //
Историчность и актуальность античной культуры. Тезисы докладов.
Тбилиси, 1980. С. 99-101.

109.	Термин символ в древнегреческой литературе // Образ и слово. Во-
просы классической филологии. Вып. 7. М., 1980. С. 16-57.

110.	(Греческая мифология, 123 статьи] // Мифы народов мира. Т. 1. М., 1980
(Абант, Аглавра, Адонис, Адраст, Адрастея, Аид, Акарнан, Акрисий,
Актеон, Алкафой, Алкионей, Алоады, Алопа, Алфей, Алфесибея, Ама-
зонки, Амалфея, Амимона, Амфиарай, Амфитрита, Андрогей,
Андромеда, Антей, Арахна, Аргос, Ариадна, Аристей, Артемида, Асия,
Асклепий, Асоп, Астрея, Ата, Атлант, Аттис, Афаретиды, Ахелой, Ахе-
ронт, Аэдона, Аякс, Баубо, Бел, Борей, Бриарей, Бритомартис, Галатея,
Гамадриады, Ганимед, Гарпии, Геба, Геката, Геланор, Гелиады, Гелиос,
Гера, Герион, Гермес, Герой, Геспер, Геспериды, Гестия, Гея, Гиады,
Гиакинф, Гиганты, Гименей, Гиперион, Гиперместра, Гипнос, Гнппок-
рена, Главк, Главка, Горгоны, Горы, Граи, Грифоны, Данаиды, Данай,
Даная, Дафна, Дедал, Дельфиний, Деметра, Демофоит, Дике, Диона,
Диоскуры, Загрей, Зет, Иакх, Иапет, Икарий, Илифия, Инах, Ино, Ио,
Кабиры, Калипсо, Каллиопа, Каллисто, Калхант, Кассиопея, Катрей,
Кекроп, Келей, Кеней, Кентавры, Кербер, Керкион, Керкопы, Керы, Ке-
фал, Кефей, Кибела, Кнклопы, Киллена, Кипарис, Кирена, Кирка,
Климена, Клио, Кой, Кокит).

111.	Одиссея и ее художественно-эстетический смысл // Гомер. Одиссея. М.,
1981. С. 5-24.

112.	Аристотель. Жизнь и смысл. М., 1982.286 с. (Совместно с А. Ф. Лосевым).

ИЗ. [Греческая мифология, 132 статьи] // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1982
(Кореб, Корибанты, Кранай, Ксуф, Ладон, Ламия, Левка, Левкофея, Лета,
Лик, Лин, Лиикей, Майя, Мания, Мегера, Медонт, Меликерт, Мельпоме-
на, Менады, Менетин, Метида, Минос, Мирина, Мнемосина, Мом,
Морфей, Навсифой, Наяды, Немесида, Нереиды, Нерей, Несс, Нефела,
Нике, Никтей, Нил, Нимфы, Нот, Оилей, Океан, Олимп, Орион, Осса,
Палики, Паллант, Паллантиды, Панакея, Пандион, Пандора, Пандроса,
Пегас, Пенфей, Пенфесилея, Перифет, Персей, Перифой, Питфей,
Пифон, Пиэриды, Плеяды, Плутон, Плутос, Полигимния, Полидект,
Полифем, Праксифея, Прокна, Прокруст, Радаманф, Рея, Сабазий, Са-
тиры, Селена, Силены, Сиринга, Скилла, Скирон, Сперхий, Стикс,
Сторукие, Талия, Танатос, Тартар, Тельфуса, Тельхины, Терпсихора,
Тесей, Тефида, Тисамен, Тисифона, Титий, Тиха, Триптолем, Тритон,
Трофоннй, Урания, Фаои, Фаэтон, Федра, Феникс, Фива, Форкис, Форо-
ней, Харибда, Хариты, Харон, Химера, Хирон, Хрисаор, Эагр, Эвбулей,
Эвмолп, Эвр, Эвтерпа, Эгей, Эгипт, Эмпуса, Энио, Эол, Эос, Эпаф,
Эпиметей, Эрехфей, Эрида, Эрндан, Эриманф, Эрифила, Эрихтоний,
Эрот, Эхндна, Эхо, Ямба).

114.	Одиссея и ее художественно-эстетический смысл // Гомер. Одиссея /
Пер. В. А. Жуковского. М., 1982. С. 306-321.

115.	Нахов И. М. «Киническая литература» и «Киническая философия».
Рецензия // Новый мир. 1982. № 10. С. 267-268.

116.	Шталь И. В. Художественный мир гомеровского эпоса / Ред.. М., 1983.
20 п. л.

117.	Die klassische Philologie an der Moskauer Universitat // Wissenschaftliche Zeit-
schrift der Humbold-Universitat zu Berlin. 1983. № 3. (Совместно с И. M.
Наховым.)

118.	Антология кинизма / Сост. И. М. Нахов; ответств. редактор. М., 1984.
22 п. л.

119.	Гимнографические и энкомиастические тенденции в позднеантичной
прозе // Вопросы классической филологии. Вып. 8. М., 1984. С. 180-195.

120.	Гер м о ге н . Об идеях, или видах слога / Пер. Т. В. Васильевой; Ред.
А. А. Тахо-Годи // Вопросы классической филологии. Вып. 8. М., 1984.
С. 88-152.

121.	Комментарий к трактату Гермогена «Об идеях». Часть первая // Там же.
С. 152-160.

122.	Жанровое своеобразие и стиль / Ред. М., 1985.128 с.

123.	Судьба как эстетическая категория (Об одной идее А. Ф. Лосева) // Ан-
тичная наука и современная культура. М., 1985. С. 325-331.

124.	Античная эстетика. Гл. 1-Ш И История эстетической мысли. Т. 1. Древний
мир. Средние века. М., 1985. С. 148-240. (Совместно с А. Ф. Лосевым.)

125.	Античная литература: Учеб, для педвузов / Общ. ред. 4-е изд, пере-
смотр. М., 1986. 464 с.

126.	[Античная литература]. Главы: Ч. 1: гл. II, XVI (А-3), XVII—XIX, XXI-
XXII (1-2), XX1II-XXIV. Общее заключение (2). Библиография // Там же.

127.	Комментарий к диалогам Платона // Платон. Диалоги. М-, 1986. С. 506-584.

128.	Похвала слову в трактате «De divinis nominibus» //Ареопагитские разы-
скания. Тбилиси, 1986. С. 31-47.
129.	Гермоген. Об идеях, или о видах слога. Часть вторая / Пер. Т. В. Ва-
сильевой; ред. А. А. Тахо-годи // Живое наследие античности. Вопросы
классической филологии. Вып. 9. М., 1987. С. 102-168.

130.	Комментарий к трактату Гермогена «Об идеях» //Там же. С. 168-176.

131.	Гимнография Прокла и ее художественная специфика//Там же. С. 177-212.

132.	«Одиссея» Гомера и ее художественный смысл И Гомер. Одиссея / Пер.
В. А. Жуковского. М., 1987. С. 5-20. (Школьная библиотека.)

133.	[Греческая мифология, 123 статьи] // Мифы народов мира. Т. 1. 2-е изд.
М„ 1987 (см. № 110.)

134.	Гомер. Илиада. Одиссея/ Пер. В. В. Вересаева; комент. А. А. Тахо-
Года. М., 1987,1987.400 с. (Школьная библиотека.)

135.	Гомер и его поэмы // Там же. - С. 5-20.

136.	В. Г. Белинский о гомеровском эпосе // Там же. - С. 365-398. Ком-
ментарии // Там же. - С. 307-325.

137.	Античные гимны / Сост., общ. ред. М., 1988. 360 с.

138.	Античная гимнография. Жанр и стиль // Там же. С. 5-55.

139.	Комментарий к орфическим гимнам Прокла и Синезия // Там же. С. 328-353.

140.	Гимнография Прокла и ее личностное начало // Античность как тип
культуры. М., 1988. С. 237-270.

141.	Гимны Прокла как наилучшая характеристика его философско-
эстетического символизма // Лосев А. Ф. История античной эстетики.
Последние века. М., 1987. С. 319-336.

142.	Порфирий. О пещере нимф /Пер., исправл.// Там же. С. 383-394.

143.	[Греческая мифология, 132 статьи] // Мифы народов мира. Т. 2. 2-е изд.
М., 1988 (см. №113.)

144.	Слово об А. Ф. Лосеве // Литературная газета. 1988. 8 июня.

145.	А. Ф. Лосев //Литературная газета., 1988. 26 октября.

146.	А. Ф. Лосев//Новый журнал (Нью-Йорк). 1988. № 172-173. С. 553-567.

147.	А. Ф. Лосев // Вестник РХД (Париж; Нью-Йорк; Москва). 1988. № 154.
С. 92-95.

148.	Греческая мифология: Монография. М., 1989.

149.	Работа духа // Советская культура. 1989,1 января

150.	Преодоление хаоса // Советская культура. 1989,26 сентября.

151.	Преодоление хаоса И Наше наследие. 1989. № 5.

152.	Письма А. Ф. и В. М. Лосевых / Публикация и примечания // Там же.
С. 79-92.

153.	Не бывает же тяжести не по силам: Переписка из двух лагерей / Публи-
кация и статья к ней //Дружба народов. 1989. № 7. С. 254-268.
154.	Три письма А. Ф. Лосева. Публикация н статья к ней // Вопросы филосо-
фии. 1989. № 7.

155.	Письма А. Ф. Лосева. Публикация // Там же. - С. - 152-159.

156.	Выступление на Международной научной конференции «Тысячелетие
крещения Руси и проблемы развития культуры» в ИМЛИ им. М. Горько-
го//Альманах библиофила. Вып. 26. М., 1989. С. 228-229.

157.	A. F. Losev// Soviet studies in Philosophy. Vol. 28. 1989. № 2. P. 30-44.

158.	Plato. Moscow, 1990.189 с. (Совместно с А. Ф. Лосевым; на англ, языке.)

159.	Aristotle. Moscow, 1990.198 с. (Совместно с А. Ф. Лосевым; на англ, языке.)

160.	Макробий и Марциан Капелла - философствующие писатели поздней
античности И Античность в контексте современности. Вопросы класси-
ческой филологии. Вып. 10. М., 1990. С. 5-33 (Совместно с А. Ф. Лосевым.)

161.	Диои Хрисостом. Речи 21, 51, 53, 55 / Перевод О. В. Смыки; под
ред. А. А. Тахо-Годи//Там же. С. 174-191.

162.	О моем отце // Дагестанская правда. 1990.28 января, 30 января, 1 февраля.

163.	A. F. Losev // Soviet Literature. 1990. № 6. Р. 131-142. (Статья переведена
на 9 языков.)

164.	Письма из неволи // Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. М., 1990. С. 302-303.

165.	А. Ф. Лосев. Диалектика мифа // Новый журнал (Нью-Йорк). 1990. №
180. С. 287-289.

166.	Греческая мифология (255 статей, новая ред.) // Мифологический сло-
варь. М., 1990. (См. № НО и 113.)

167.	А. Ф. Лосев. Жизненная и творческая судьба // Лосев А.Ф. Вл. Соловьев
и его время. М.: Прогресс, 1990. С. 680-696.

168.	А. Ф. Лосев, нли Смысл и оправдание жизни // Известия СКНЦ В1И.
1990. № 2. С. 18-25.

169.	А. Ф. Лосев. Из ранних произведений. Отв. ред. М., 1990. 655 с.

170.	А. Ф. Лосев//Там же. С. 3-8. (Совместно с Л. А. Гоготишвили.)

171.	Лосев А. Ф. Жизнь / Предисловие к публикации повести // Юность.
1990. № 5. С. 8.

172.	Платон. Собрание сочинений. Т. 1 / Общ. ред.; комментарии. М., 1990.
С. 690-697, 699-749, 771-773, 777-781, 790-796, 801-814, 819-826, 835-842.
(Расширенные и дополненные комментарии по сравнению с № 40.)

173.	Греческая мифология (255 статей) // Мифологический словарь. М., 1991.
(См. № 166.)

174.	А. Ф. Лосев - философ имени, числа, мифа // А. Ф. Лосев и культура
XX в. / Отв. ред. М., 1991. С. 3-24. Ответственный редактор. 221 с.
175.	Понять до конца (о философской повести А. Ф. Лосева) // Дружба наро-
дов. 1991. № 3. С. 180-183.

176.	Комментарий к публикации: Лосев А. Ф. Об атеизме // Студенческий
меридиан. 1991. № 5. С. 20.

177.	Дом Лосева//Литературная газета. 1991. 13 ноября.

178.	Жизнь и Родина Л. Ф. Лосева // Писатель и время. М., 1991. С. 369-372.

179.	Предисловие к публикации: Лосев А. Ф. Трио Чайковского /7 Звезда.
1991. № 11. С. 144-145.

180.	Моссовет решает судьбу «Дома Лосева» // Русская мысль (Париж). 1991.
№ 3906, 29 ноября. С. 8.

181.	А. Ф. Лосев. Жизнь и творчество // Лосев А. Ф. Философия. Мифология.
Культура. М., 1991. С. 5-20.

182.	[Греческая мифология, 123 статьи] // Мифы народов мира. 2-е изд. Т. 1.
М., 1991. (См. № 110)

183.	[Греческая мифология, 132 статьи] // Мифы народов мира. 2-е изд. Т. 2.
М„ 1991. (См. № 113.)

184.	Комментарий к публикации предисловия к курсу истории эстетических
учений А. Ф. Лосева //Arbor mundi. 1992. № 1. С. 141-144.

185.	Классическая филология. Программы / Отв. ред М., 1992.142 с.

186.	Античная мифология // Там же. С. 10-13.

187.	История древнегреческой литературы И Там же. С. 14-21.

188.	Грейвс Р. Мифы Древней Греции/Отв. ред. М., 1992. 624 с.

189.	Р. Грейвс - мифолог-поэт // Там же. С. 577-584.

190.	«Я-Лосев»//Москва. 1992. № 9-10. С. 183-188.

191.	Комментарий к публикации: Лосев А. Ф. Первозданная сущность//
Символ (Париж). 1992. № 27. С. 281.

192.	Комментарий к публикации: Лосев А. Ф. Миф - развернутое маги-
ческое имя//Символ (Париж). 1992. № 28. С. 231-232.

193.	Античность - мой характер // Независимая газета. 1992; 29 октября.

194.	Музыка в жизни Лосева // Музыкальная жизнь. 1992. № 19-20. С. 21.

195.	Из разговоров на Беломоро-Балтийском канале // Согласие. 1992. № 10-
11. С. 96-99.

196.	Музыка в жизни Лосева И Новый журнал (Нью-Йорк). 1992. № 188.
С. 110-112.

197.	Лосев А. Ф. Диалектика имени. Комментарий// Контекст 1992. М.,
1993. С. 147-149.

198.	Лосев А. Ф. Вл. Соловьев. От социально-исторического утопизма к апо-
калиптике. Комментарий // Там же. С. 189-191.
199.	Некоторые вопросы из истории учения о стиле. Публикация из архива
А. Ф. Лосева и послесловие к ней // Вестник Моск, ун-та. Серия «Фило-
логия». 1993. № 4. С 51-70.

200.	Замечания к публикации текста А. Ф. Лосева // Путь. 1993. № 3. С. 232-234.

201.	Философская проза А. Ф. Лосева // Лосев А. Ф. Жизнь. СПб., 1993.
С. 516-534.

202.	Прокл. Первоосновы теологии. Гимны / Сост. А. А. Тахо-Годи. М.,
1993.319 с.

203.	Гимническая поэзия Прокла // Там же. С. 303-316.

204.	Лосев А. Ф. Бытие. Имя. Космос / Сост., общ. ред.; совместно с И. И. Ма-
ханьковым. М., 1993.958 с.

205.	Алексей Федорович Лосев // Там же. С. 5-30.

206.	Платон. Собрание сочинений. Т. 2 / Общ. ред. и коммеит. М., 1993.
С. 428-434, 441-455, 461-469, 476-482, 489-497, 504-509. (Ср. № 50.)

207.	Лосев А. Ф. Философия имени у Платона / Публ. и коммент.//Сим-
вол. Париж, 1993. № 29. С. 135-144.

208.	Лосев А. Ф. Примерная классификация первичных моделей художе-
ственного стиля // Collegium. Киев, 1993. № 2. С. 3-12.

209.	Лосев А. Ф. Основные категории абсолютной диалектики / Публ. и
коммеит. И Вестник РХД. (Париж). 1993. № 167. С. 53-62.

210.	Лосев А. Ф. О методах религиозного воспитания / Публ. и коммент.
// Там же. С. 63-87.

211.	Платон. Аристотель. М., 1993. 383 с. (Серия ЖЗЛ; совместно с А. Ф. Ло-
севым; ср. № 89,112.)

212.	О В. М. Лосевой // Начала. 1993. № 2. С. 107-112.

213.	Список печатных трудов А. Ф. Лосева // Там же. С. 166-169.

214.	О конференциях, посвященных А. Ф. Лосеву // Там же. С. 174-175.

215.	Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии / Отв. ред. и
публ. М., 1993.959 с.

216.	Комментарий к докладу Лосева (о методах религиозного воспитания) И
Путь православия. 1993. № 1. С. 229-235.

217.	Лосев А. Ф. Имяславие. Предисловие к публикации // Вопросы фило-
софии. 1993. № 9. С. 52.

218.	Лосев А. Ф. Основные категории абсолютной диалектики. Коммента-
рий к публикации // Православие и культура. Киев,1993. № 2. С. 65.

219.	Кто понимает Россини, может понять и Гегеля / Беседа с Н. Ивановой-
Гладилыциковой И Литературная газета, 1993. № 38 (22 сентября). С. 6.

220.	Последний русский философ // Россия. 1993. № 39 (22-28 сентября). С. 12.
221.	Дом, где все напоминает о Лосеве. Грустный юбилей И Независимая
газета. 1993 (22 сентября).

222.	Последний философ «Серебряного века» // Русская мысль. 1993. № 4008.
9-15 декабря. С. 12-13.

223.	Платон. Собрание сочинений. Т. 3 / Общая ред. и коммент. М., 1994.

С. 524-529,565-593,606-619, 622-624. (Ср. № 55.)

224.	Лосев А. Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего раз-
вития. Кн. 2 / Отв. ред. М., 1994.604 с.

225.	Судьба // Там же. С. 342-346. (Ср. № 123.)

226.	Миф. Платой // Там же. С. 353-370. (Ср. № 99.)

227.	Семиотика. Термин с и м в о л // Там же. С. 463-492. (Ср. № 109.)

228.	Обобщенно-завершительная картина античной эстетики. Обзор текстов
//Там же. С. 495-502. (Ср. № 72.)

229.	Значение термина soma (тело, человек, личность) в связи с театраль-
ным представлен нем о космосе // Там же. С. 511-522. (Ср. № 54.)

230.	Дело жизни // Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранняя классика.
М., 1994. С. 5-24. (Совместно с И. И. Маханьковым.)

231.	Дело жизни (об А. Ф. Лосеве и его книгах). М., 1994.34 с.

232.	Лосев А. Ф. Миф. Число. Сущность / Сост., общ. ред.; совместно с
И. И. Маханьковым. М., 1994. 919 с.

233.	Тот самый Лосев // Труд. 1994.22 марта.

234.	Тот самый Лосев И Новости недели (Израиль). 1994.31 марта.

235.	Тайна Лосева // Книжное обозрение. 1994. № 20, 7 мая. С. 16-17.

236.	Три беседы // Человек. 1994. № 3. С. 126-138.

237.	Обратили меня Лосевы // Православная газета. 1994. № 22.

238.	Лосев А. Ф. Абсолютная диалектика - абсолютная мифология / Под-
гот. текста, публ. и коммент. // Начала. 1994. № 1. С. 4-34.

239.	А. Ф. Лосев и Челпанов // Там же. С. 36-39.

240.	К библиографии переводов работ А. Ф. Лосева на иностранные языки //
Там же. С 191-192.

241.	Платон. Собрание сочинений. Т. 4 / Общ. ред. и коммент. М., 1994.
С. 708-712, 729-757, 763-790, 794-800. (Ср. № 63.)

242.	К аресту А. Ф. Лосева И Начала. 1994. № 2-4. С. 249-252.

243.	Из наследия А. Ф. Лосева. Имя. Миф. Число // Ломоносовские чтения
1994. Серия Филология. МГУ. М_, 1994. С. 3-10.

244.	Лосев А. Ф. Проблема художественного стиля/Сост. Киев, 1994. 277 с.

245.	Послесловие // Там же. С. 275-276.
246.	Дионисий Ареопагнт. Таинственное богословие / Пер. А. Ф. Лосе-
ва; комментарий к публикации А. А. Тахо-Годи // Символ. 1995. № 33. С. 259.

247.	Дополнительная библиография к ряду статей словаря // Лосев А. Ф.
Словарь античной философии. М., 1995. С. 205-213.

248.	Из работ А. Ф. Лосева об имяславии. Публикация // Начала. 1995. № 1-4.
С. 206-275.

249.	Лосев А. Ф. Руссо. О влиянии наук и искусств на нравы / Комментарий
к статье//Человек. 1995. № 1. С. 105.

250.	Лосев А. Ф. Этика как наука / Комментарий к статье // Человек. 1995.
№ 2. С. 96.

251.	Комментарий к статьям А. Ф. Лосева // Человек. 1995. № 4. С. 165.

252.	Лосев А. Ф. Форма. Стиль. Выражение / Сост. общ. ред.; совместно с
И. И. Маханьковым. М., 1995. 944 с.

253.	Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство / Науч,
ред. М., 1995. 320 с.

254.	Новые материалы из архива А. Ф. Лосева И Вопросы классической фи-
лологии. Вып. 11. М-, 1996. С. 279-285.

255.	Комментарий публикатора //Там же. С. 295.

256.	А в той легенде жили мы... // ЛГ Досье. 1996. № 1. С. 26-27, 30-31.

257.	Сочинение молодого Лосева «Высший синтез как счастье и ведение» //
Студенческий меридиан. 1996. № 5. С. 20-21.

258.	Лосев А. Ф. Мифология греков и римлян/Сост. общ. ред.; совместно с
И. И. Маханьковым. М., 1996. - 975 с. (Ср. № 20.)

259.	Диодор Сицилийский. Перевод кн. V, 65//Лосев А. Ф. Мифоло-
гия греков и римлян. М., 1996. С. 289-290,293. (Ср. № 20.)

260.	Плиний Старший. Естественная история / Пер. кн. XXXVI, 19 //
Там же. С. 262-263. (Ср. № 21.)

261.	In laudem Solis / Пер. по изд.: Poetae Latini minores / Rec. et emend.
Aemilius Baehrens. Vol. IV. Lipsiae. 1882//Там же. С. 651-652. (Ср. № 22.)

262.	Миф как стихия жизни, рождающая ее лик, или в словах данная чудесная
личностная история//Там же. С. 910-932.

263.	Гомер, или чудо как реальный факт // Лосев А. Ф. Гомер. М., 1996. С. 5-8.
(Серия ЖЗЛ.)

264.	«Я от всех беру и всех критикую». Врез к статье // Русская мысль. 1996. №
4150 (21-27 ноября). С. 11.

265.	А. Ф. Лосев и музыка // Новая Россия. 1996. № 4. С. 124-128.

266.	А. Ф. Лосев о трагедиях Эсхила // Вестник Моск, ун-та. Серия «Филоло-
гия». 1996. №3. С 18-25.
267.	Греческая мифология (255 статей) // Мифологический словарь. М., СПб.,
1996. (См. № 166,173.)

268.	Лосев А.Ф. Имя: Избранные работы, переводы, беседы, исследования,
архивные материалы / Сост. и общ. ред. СПб., 1997. 616 с.

269.	Из истории создания и печатания рукописей А. Ф. Лосева // Там же.
С. V-XXI.

270.	Здесь думают и помнят / Беседу вел В. Троицкий // Домашнее чтение.
1997. № 8. С. 3.

271.	От диалектики мифа к абсолютной мифологии И Вопросы философии.
1997. № 5. С. 167-180.

272.	Лосев. М., 1997. 457 с. (Серия ЖЗЛ.)

273.	Гигин. Мифы / Пер. с лат. Д. О. Торшилова; под общей редакцией
А. А. Тахо-Годи. СПб., 1997.369 с.

274.	Античная литература (А. Ф. Лосев, А. А. Тахо-Годи и др.) / Под ред.
А. А. Тахо-Годи. 5-е изд., дораб. М., 1997. 542 с.

275.	Догомеровская поэзия; Платон; Ксенофонт; эллинизм; иовоаттическая
комедия; Менандр; Феокрит из Сиракуз; Аполлоний Родосский; Диони-
сий Галикарнасский; Деметрий; Плутарх; Лукиан из Самосаты;
Античная литература в веках; Библиография // Там же.

276.	Лосев А.Ф. «Мне было 19 лет...»: Дневники. Письма. Проза / Сост.,
предисл., коммент. М., 1997. 352 с.

277.	Высший синтез//Там же. С. 3-14. Комментарий//Там же. С. 312-332.

278.	Дневник из архива ФСБ// Слово. 1997. № 7-8. С. 45.

279.	А. Ф. Лосев // Москва. Энциклопедия. М., 1997, с. 444 445.

280.	А. Лосев: Божественный алфавит. Из истории рукописи А. Ф. Лосева
«Вещь и имя» (опыт применения и изучения этнографического мате-
риала)//Урания. 1997. № 5. С. 23-24.

281.	Из археологии (некоторые материалы Лубянского архива А. Ф. Лосева)
// Вестник РХД. 1997. № 176. С. 146-153.

282.	Из разговоров с А. А. Тахо-Годи / Запись Г. Зверева // Там же. С. 161-162.

283.	Комментарий к публикации //Символ. Париж, 1997. № 37. С. 317.

284.	А. Ф. Лосев. Хаос и структура / Сост. общ. ред.; совместно с В. П. Тро-
ицким). М., 1997. 831 с.

285.	А.Ф. Лосев Эстетика Возрождения. Исторический смысл эстетики
Возрождения/ Сост. М., 1998. 750 с.

286.	Человек-символ / Беседа А. Егорцева с А. А. Тахо-Годи // Татьянин
день. 1998. № 22, май. С. 32.

287.	Неизвестный Лосев // Татьянин день. 1998. № 25. С. 16-17.
288.	А. А. Тахо-Годи - Ольга Балла. Свое-чужое. Античность перед лицом
сегодняшнего сознания (интервью) И Знание-сила. 1998. №1. с. 88-94.

289.	А. А. Тахо-Годи - Юлия Котариди. Философствующий филолог И Аль-
манах «Конспект». 1998. № 2 (июнь-декабрь). С. 3.

290.	Платой. Диалоги / Сост., ред., вступительная статья А. Ф. Лосева;
прим. А. А. Тахо-Годн. М., 1998. 607 с. (Прим. с. 506-583.)

291.	А. Ф. Лосев - оставленный прн университете // Диалог. Карнавал. Хро-
нотоп. 1998. № 3. С. 75-100.

292.	Греческая культура в мифах, символах и терминах. СПб., 1999. 717 с.
(В сборник вошли: книга «Греческая мифология» (с. 9-226; см. № 148),
перевод трактата Порфирия «О пещере нимф» (с. 577-591; см. № 142),
перевод фрагмента Прокла «Комментарий на "Государство” Платона»
(с. 664-666); 17 статей: «Термин символ в древнегреческой литерату-
ре» (см. № 109), «О древнегреческом понимании личности на материале
термина soma» (см. № 54), «Судьба как эстетическая категория (об одной
Идее А.Ф.Лосева)» (см. №123), «Природа н случай как стилистические
принципы новоаттической комедии» (см. № 53), «Жизнь как сценическая
игра в представлении древних греков» (см. № 72), «Ионийское и аттическое
понимание термина история и родственных с ним» (см. № 45), «Элли-
нистическое понимание термина история и родственных с ним»
(см. № 46), «Классическое и эллинистическое представление о красоте
в действительности и искусстве» (см. № 36), «Мифологическое проис-
хождение поэтических тропов «Илиады» Гомера» (см. № 60), «Миф у
Платона как действительное и воображаемое» (см. № 99), «Художест-
венно-символический смысл трактата Порфирия "О пещере нимф”»
(см. № 82), «Стилистический смысл хтонической мифологии в “Арго-
навтике" Аполлония Родосского» (см. № 66), «Евринома и Офион»
(ср. № 44), «Эстетические тенденции в комментариях Прокла к платонов-
скому “Тимею”» (см. № 87), «Гимнографня Прокла и ее художественная
специфика» (см. № 131), «Гимнографические и энкомиастические тенден-
ции в позднеантичной прозе» (см. № 119), «Роберт Грейвс - мифолог-поэт»
(см. № 189); а также два текста А. Ф. Лосева: «Афина Паллада» (с. 227-328),
и «Философия культуры и античность» (с. 695-705).

293.	Афина Паллада / Публикация и подготовка текста иэ книги А. Ф. Лосева
«Олимпийская мифология» // Там же. С. 227-328

294.	Платон. Федон. Пир. Федр. Парменид / Общ. ред. А.Ф.Лосева,
В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи. М., 1999. (Примечания. С. 429-434,
441-455, 461-469, 476-482.)
295.	Платон. Филеб. Государство. Тимей. Критий/Общ. ред. А. Ф. Лосева,
В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи. М., 1999. (Примечания. С. 524-529, 565-
593,606-619, 622-624.)

296.	Платон. Политик. Законы. Послезаконие. Письма Сочинения плато-
новской школы. Приложение / Общ. ред. А. Ф. Лосева; пер. В. Ф. Асмуса,
А. А. Тахо-Годи. М., 1999. (Примечания. С. 708-712, 729-757, 763-764,
766-773,773-790.)

297.	Платой. Животописанне / Пер. Д. Мирчев. София, 1999. 214 с. (Совмест-
но с А. Ф. Лосевым; на болгарском языке; см. № 89.)

298.	Кое-что о Чехове и Лосеве // Чеховский вестник. 1999. № 4. С. 72-76.

299.	А. Ф. Лосев. Личность и Абсолют / Сост., совместно с В. П. Троицким;
общ. ред. А. А. Тахо-Годи. М., 1999. 719 с.

300.	А. Ф. Лосев о личности и Абсолюте // Там же. С. 648-661.

301.	Комментарий к книге «Личность и Абсолют» И Там же. С. 702-713.

302.	Алексей Лосев. Самое само / Общ. ред. А. А. Тахо-Годи, В. П. Троицкого.
М., 1999. 1022 с.

303.	А. Ф. Лосев. Целостность жизни и творчества // Алексей Лосев. Самое
само. М., 1999. С. 5-28.

304.	Пушкин и мир античности. Материалы чтений в «Доме Лосева» (25-26
мая 1999) / Ответств. редактор, совместно с Е. А. Тахо-Годи. М„ 1999.
158 с.

305.	Пушкин в «Доме Лосева» // Там же. С. 3-9.

306.	Dialog! Platona jako dramat mysli // Heksis. Warszawa, 1998. № 3—4 (16-17).
P. 33-52. (Перевод глав из книги Л о с e в А. Ф., Тахо-Годи А. А. Пла-
тон. М., 1977; на польском языке.)

307.	Грейвс Р. Мифы Древней Греции / Под ред. А. А. Тахо-Годи. Т. 1-2.
2-е нзд. М.-Традиция, 1999. (См. № 183.)

308.	Роберт Грейвс - мифолог-поэт // Грейвс Р. Мифы Древней Греции / Под
ред. А. А. Тахо-Годи. Т. 1-2. 2-е изд. М., 1999. С. 5-20. (См. № 184,292.)

309.	Переписка Алексея Лосева и Ольги Позднеевой / Подгот. текста, прнм.
и публ. // Октябрь. 1999. № 6. С. 111-142.

310.	Лосев А. Ф. Методологическое введение / Подгот. текста и публ. //
Вопросы философии. 1999. № 9. С. 76-99.

311.	О древнегреческом понимании личности на материале термина s б m а //
Р. Онианс. На коленях у богов / Пер. с англ. Л. Сумм. М.-Традиция, 1999.
С. 498-532. (См. № 54, 292.)

312.	Фрагмент из «Дополнений» к «Диалектике мифа» А. Ф. Лосева / Подгот.
текста и публ. // Образ мира - структура и целое. Лосевские чтения.
Материалы международной научной конференции, проходившей под
эгидой ЮНЕСКО 19-23 октября 1998 на филологическом факультете
МГУ им. М. В. Ломоносова. М., 1999. С. 9-21.

313.	Из истории книги о Владимире Соловьеве // Лосев А. Ф. Владимир
Соловьев н его время. М., 2000. с. 5-10.

314.	Платон. Аристотель. 2-е над., испр. и доп. М, 2000. 392 с. (Серия ЖЗЛ;
совместное А. Ф. Лосевым; ср. № 211.)

315.	Вместо предисловия // Лосев А. Ф., Тахо-Годи А. А. Платон. Аристо-
тель. М., 2000. С. 5-8.

316.	Переписка А. Ф. Лосева и А. А. Мейера / Подгот. текста и публ. // Во-
просы философии. 2000. № 3. С. 87-100.

317.	Лосев А. Ф. Историческое значение Ареопагитик / Подгот. текста и
публ. И Вопросы философии. 2000. № 3. С. 71-82.

318.	Рукопись А. Ф. Лосева о Дионисии Ареопагите. Вступление // Вопросы
философии. 2000. № 3. С. 70.

319.	Фрагменты из «Дополнений» к «Диалектике мифа»/ Подгот. текста и
публ. И Вопросы философии. 2000. № 3. С. 63-69.

320.	Два фрагмента из «Дополнений» к «Диалектике мифа» / Вступл. и публ.
// Вопросы философии. 2000. № 3. С. 62.

321.	Лосев А. Ф. Тайна общего дела / Подгот. текста и публ. // Октябрь.
2000. № 3. С. 148-165.

322.	Лосев А. Ф. Жизнь без конца / Подгот. текста и публ. философской
поэзии А. Ф. Лосева // Новый мир. 2000. № 9. С. 184-186.

323.	«История античной эстетики» А. Ф. Лосева как философия культуры //
Лосев. А. Ф. История античной эстетики. Т. 1. Ранняя классика. М.,
2000. С. 3-38.

324.	Риторика // Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм.
М.; Харьков, 2000. С. 513-606. (Совместно с А. Ф. Лосевым; см. № 103.)

325.	Гимны Прокла как наилучшая характеристика его философско-эсте-
тического символизма // Лосев А. Ф. История античной эстетики. Пос-
ледние века. Кн. 2. М.; Харьков, 2000. С. 387-408. (См. № 141.)

326.	Порфирий. О пещере нимф / Пер. //Там же. С. 465-479. (См. № 142.)

327.	Судьба // Лосев А.Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего
развития. Ки. 2. М.; Харьков, 2000. С. 437-441. (См. № 225.)

328.	Миф. Платон // Там же. С. 450-471. (См. № 226.)

329.	Семиотика. Термин символ //Там же. С. 587-622. (См. № 227.)

330.	Обобщенно-завершительная картина античной эстетики. Обзор текстов //
Там же. С. 625-634. (Ср. № 228.)
331.	Значение термина sOma (тело, человек, личность) в связи с театраль-
ным представлением о космосе //Там же. С. 645-659. (См. № 229.)

332.	Кафедра классической филологии // Филологический факультет Москов-
ского университета. М., 2000. С. 151-181. (Совместно с А. И. Солоповым
и К. П. Полонской.)

333.	Г нги н. Мифы / Пер. с лат. Д. О. Торшилова; общ. ред. 2-е изд., испр.
СПб., 2000.360 с. (Ср. № 266.)

334.	Вспоминая Сергея Борисовича Бураго // Collegium. Международный
научный журнал. Киев, 2001. № 10. С. 32-34.

335.	Лосев А. Ф. Епишка. Рассказ / Подгот. текста и публ. // Октябрь. 2001.
№ 3. С. 124-130.

336.	Лосев А.Ф. Диалектика мифа. Дополнение к «Диалектике мифа» /
Сост., подгот. текста, общ. ред., совместно с В. П. Троицким . М., 2001.
559 с. (Философское наследие; 130.)

337.	«Философ хочет вес понимать». «Диалектика мифа» и Дополнение к ней //
Там же. С. 5-30.

338.	«Родина для меня была всегда на первом месте» / Беседа вела И. Кар-
пенко И Российские вести. 2001. № 3 (31 января - 8 февраля). С. 5.

339.	Некоторые размышления по поводу «Прометея прикованного» // Науч-
но-практическая конференция «Особенности художественного
сознания XX в. Архетипическое и театр. Обряд - ритуал - миф - театр».
29 мая - 2 июня 2001 г. Москва. Материалы, тексты и тезисы выступ-
лений. М., 2001. [Без указания страниц].

340.	Эсхил. Прикованный Прометей. М., 2001. С. 92-95. (Школьная биб-
лиотека.)

341.	Философия античной культуры А. Ф. Лосева // Культура в эпоху цивили-
зационного слома. Материалы международной конференции 12-14
марта 2001 г. М„ 2001. С. 374-381.

342.	Кафедра классической филологин // Филологический факультет Москов-
ского университета: Очерки истории. М., 2001. С. 152-182. (Совместно
с А. И. Солоповым и К. П. Полонской; ср. № 332.)

343.	Лосев А. Ф. Первозданная сущность / Подгот. текста и публ. // Книга
ангелов. Антология. СПб., 2001. С. 510-534.

344.	За Лосев и за себе си // Литературен вестник. 2001. № 33 (10-16 октом-
врн). С. 7. (Отрывки из книги «Лосев» ; серия ЖЗЛ; подбор и перевод
Е. Димитрова.)

345.	Лосев любил петь из «Севильского» «Кле-е-вета1» / Беседу вела Н. Ива-
нова-Гладильщикова Ц Известия. 2001. № 31 (14 декабря). С. 4.
346.	Античная литература. Общ. ред. 6-е изд., испр. М., Минск, 2001.542 с.

347.	Догомеровская поэзия; Платон; Ксенофонт; Эллинизм; Новоаатическая
комедия; Менандр; Феокрит из Сиракуз; Аполлоний Родосский; Диони-
сий Галикарнатский; Диметрий; Плутарх; Лукиан из Самосаты; Антич-
ная литература в веках; Библиография //Там же.

348.	Как Прокл в комментариях на «Государство» Платона понимал богиню
Ананка? // ЕШ2ТОАА1: Сборник статей к 80-летию профессора Н. А. Чис-
тяковой. СПб, 2001. С 134-135. (Перевод.)

349.	Аполлон. Артемида. Арес. Асклепий // Православная энциклопедия. Т. 3.
М., 2001.

350.	Вячеслав Иванов - творчество и судьба: К 135-летию со дня рождения /
[Сост. Е А. Тахо-Годи]; отв. редактор, совместно с Е. А. Тахо-Годн. М.,
2002. 349 с.

351.	Вячеслав Иванов и некоторые факты из биографии А. Ф. Лосева // Там
же. С. 272-282.

352.	Греческая мифология. М.; Харьков, 2002. 256 с., 32 л. ил.

353.	Боги И герои Древней Греции. М., 2002. 280 с. (В соавторстве с А. Ф. Ло-
севым.)

ДОПОЛНЕНИЕ

354.	Философия «Высшего синтеза» А. Ф. Лосева // История русской филосо-
фии: Учебник. М., 2001. С. 527-536.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И ИСТОЧНИКОВ

Указатель содержит имена исторических лиц, авторов, анонимных н коллек-
тивных произведений (включая упомянутые в библиографических ссылках).
К древним писателям добавлен index locorum. Номера страниц разделены
точкам; номера примечаний взяты в квадратные скобки []; ссылки на библи-
ографический указатель трудов А. А. Тахо-Годи даны по номерам (№).

Аверинцев Сергей Сергеевич —
100(8]. 217(3].

Антонец Екатерина Владимиров-
на— 424(38,39].

Асмус Валентин Фердинандович
-№294-296.

Балла Ольга — № 288.

Батюшков Константин Никола-
евич— 342.

Бейлина Е. П.— 81(1].

Белинский Виссарион Григорь-
евич—№8-10, 136.

Благовещенский Николай Ми-
хайлович — 274. 279 (13].

Богатырева П.Г.— 12.

Бонда Д. — 417.

Брагинская Нина Владимиров-
на— 42(8].

Бураго Сергей Борисович—№334.

Василенко Иван Афанасьевич
— №49.

Васильева Татьяна Владимиров-
на—№120, 129.

Виноградов Виктор Владимиро-
вич — 226.

Вулих Наталья Борисовна— 15.
16(12].

Гамкрелидэе Тамаз Валериа-
нович— 193. 194(25].

Гаспаров Михаил Леонович —
[17]. 71(11]. 84(3]. 86(10].
[17]- 125(1].

8 &
Герцен Александр Иванович —
№2, 7.

Гильфердинг Александр Федо-
рович— 8.

Гиндин Леонид Александрович —
26. 48. 187 [2]. 190 [12]. 194
[27]. 206 [46].

Гнедич Николай Иванович— 342.

Г о гол ь Николай Васильевич —
21 [14]. 281 [16].

Гоготишвили Людмила Арчи-
ловна — № 170.

Голосовкер Яков Эммануило-
вич — 85 [9].

Гордезнаии Рисмаг Вениамино-
вич — 10 [6].

Горький Алексей Максимович —
6. 7 [2]. № 41, 42.

Гусейнов Г асаи Чингизович —
70 [10]. 235 [11].

Гуторов В. А.— 142(8].

Державин Гаврила Романович
— №98.

Десницкая Агния Васильевна —
213.

Джамбул — 7.

Джаукян ГеворгБекларович —
193 [24].

Добролюбов Николай Алек-
сандрович — № 16.

Дьяконов Игорь Михайлович —
193 [23]. 196.

Евзлнн М.— 49[18].

Егорцев Александр — №286.

Зверев Геннадий Владимирович
— №282.

Зелинский Фаддей Францеви-
ченнадий — 69 [9].

Ибрагимов Нигмат — 13 [11].

Иванов Вячеслав Иванович —
335. № 351.

Иванов Вячеслав Всеволодович —
193. 194 [25]. 200 [37].

Иванова-Гладильщикова
Наталья—№219, 345.

Илюшечкин Виктор Николаевич
— 292(12].

«История всемирной лите-
ратуры» — 40 [2].

«История греческой лите-
ратуры» — 11.

Катаров Евгений Георгиевич —
86(11].

Казанский Николай Николаевич
— 197. 197 [30].

Калужская Ирина Александров-
на. — 205 [44].

Калыгин Виктор Павлович —
191(17]. 192 [18].

Карпенко Ирина — № 338.

Кибальник Сергей Акимович —
331 [9].

Ковтунова Ирина Ильинична —
81(1]-

Козаржевский Андрей Чеславо-
вич — 125 [1].

Кольцов Алексей Васильевич —
13.

Королев А. А. — 195 [29].

Котариди Юлия—№289.

Лермонтов Михаил Юрьевич —
13. 342.

«Литературный энциклопе-
дический словарь»—36(22]

Ломоносов Михаил Васильевич
— 251. 278 [12]. 331.
Лосев Алексей Федорович — 10,
20 [14], 36 [22], 55 [8], 58 [И],
63 [16], 68 [8], 90 [18], 95(1], 96
[3], 102 [9,10], 103(11], 105 [12],
178 284 (1,2] 293 [13], 330-331
349 [33], 353 [2], 364 365 [4], 378
[21], 380 [25], 385. № 97, 1(М,
112, 124, 144-147, 152, 154, 155,
157, 160, 163-170, 174-179, 181,
184, 190-192, 194, 196-201, 204,
205, 207-211, 213-218 221, 224,
230-235, 238-240, 242-244, 247-
254, 257, 258, 265, 266, 268, 269,
272, 274, 279-281, 284, 285, 287,
291, 292, 294-296, 298, 299, 300,
302, 303, 309, 310, 312-318, 321-
325, 327, 335-337, 341-345, 351.

Лосева Валентина Михайловна —
№ 152, 212.

Лурье Соломон Яковлевич — 125
1Л-

Майков Аполлон Николаевич —
331.

Майоров Геннадий Георгиевич
— 362 [17].

Малинаускене Надежда Каси-
мовна— 178(1].

Маханьков Игорь Иосифович —
№ 204, 230, 232, 252, 258.

Мей Лев Александрович— 331.
Мейер Александр Александро-
вич—№316.

Мелетннский Елеазар Моисее-
вич — 23 [16].

Мещанинов Иван Иванович —
193 (22].

Миллер Всеволод Федорович —
8.

«Мифологический словарь»
- 23[’].

Мотылева Тамара Лазаревна —
№ 17, 27.

Наумова Е.С.— 428.

Нахов Исай Михайлович—№ 115,
118.

Некрасов Николай Алексеевич —
13.

Новикова Р.С.— 228(37].

Откупщиков Юрий Владимиро-
вич — 28 [18]. 188 [5].

О шер о в Сергей Александрович —
53(6].

Петр I — 21(14].

Петровский Федор Александро-
вич — №60.

Позднеева Ольга Владимиров-
на—№309.

Полонская Клара Петровна —
275 [3]. № 332, 342.

Полонский Яков Петрович —
332. 342.

Потебня Александр Афанасье-
вич — 212.

Приходько Елена Владимиров-
на— 234 [7].

Пропп Владимир Яковлевич —
8. 67(5].

Пурншев Борис Иванович —
№ 17, 27.

Пушкин Александр Сергеевич —

4. 7. 13. 21 [14]. № 43, 304, 305.

Радциг Сергей Иванович— 11 [7].
Рожанский Иван Дмитриевич —
289 [9].

Росснус Андрей Александрович
— 305(3]. 392(1]. 427.
Рубцова Нина Авенировна— 87
[12]. 88 [13]. 90 [16].

Рыбников П. Н.— 8.

Салтыков-Щедрин Михаил
Евграфович — 21 [14].

Сафронов Владимир Александ-
рович. — 28 [18].

Сахарный Наум Львович —11 [7].
№ 23.

Селиванова Л.Л. —128(6].

Семенов Леонид Петрович— №
86.

Случевский Константин Кон-
стантинович — 330.

Смнрницкий Александр Ивано-
вич— 207.

Смыка Ольга Викторовна—№ 161.

Соболевский Сергей Иванович
— 22 [15]. 273.

Сокол о в Юрий Матвеевич — 8
14]. 9.

Соловьев Владимир Сергеевич
—№ 167, 198, 313.

Солопов Алексей Иванович —
№ 332, 342.

Сталин Иосиф Виссарионович —
21 [14].

Стальский Сулейман — 7.

Старостин Сергей Анатольевич
— 193 [23].

Степанов Юрий Сергеевич —
171 [10].

Столяров Александр Арнольдо-
вич— 355 [7]. 369 [10]. 385.

Стратановский Г. А. — 219
[15]. 223. 224 [33].

Суворов Александр Васильевич —
21 [14].

Сумм Любовь Борисовна—№311.
Тахо-Годи Аза Алибековна— 10
[6]. 37 [22]. 58 [12]. 93 [23]. 158
[13]. 275 [3]. 332 [11].

Тахо-Годи Елена Аркадьевна —
427. № 304, 350.

Теперик Тамара Федоровна— 51
[3]. 52 [4]. 55 [9]. 59 [14].

Тихонравов Николай Саввич—8.
Толстой Алексей Николаевич —
27.

Толстой Иван Иванович — 7.
8 [3]. 20 [14].

Топоров Владимир Николаевич
— 60 [15]. 91 [19].

Торшилов Дмитрий Олегович
— № 273, 333.

Тредиаковский Василий Ки-
риллович — № 62.

Троицкий Виктор Петрович —
№ 270, 284, 336.

Тройский Иосиф Моисеевич —
81 [2].

Трофимова Марианна Казими-
ровна— 142(8].

Трубачев Олег Николаевич —
203 [41].

Тураев Сергей Васильевич —№
17, 27, 61, 76.

Тургенев Иван Сергеевич— 346.

Турианская Л. В.— 273.

Фет Афанасий Афанасьевич— 331.

«Философский энциклопеди-
ческий словарь» — 35 [22].

Флоренский Павел Александро-
вич — 10 [6].

Фрейденберг Ольга Михайлов-
на— 42(8]. 43(9]. 49(19].
X а ч и к я н Маргарита Левоновна
— 193 [23].

Цветаева Марина Ивановна —
3(1).

Цымбурскнй Вадим Леонидо-
вич — 48. 202 [40].

Челпанов Георгий Иванович —
№239.

Чернышевский Николай Гаври-
лович— №5. № 6, 179.

Чехов Антой Павлович — № 298.
Чистякова Наталья Александ-
ровна— 15. 16 [12]. № 348.

Шах м а т о в Алексей Александ-
рович— 251.

Abbot George Frederick— 218 [6].
223. 224 [32].

Accius Labeo — 276 [7].

Achaintre N. L.— 276 [9].
«Achilleis»— 319.

Acron Helenius (Pseudo-)— 409.

Adami F.— 84[4].

Aelianus Claudius— 293.

Aeschines — 122.

Aeschylus— 80. 103. 262. 263.
№ 266, 339, 340. Ag. 24 244.
228 236. 261 sqq. 244. 337 243.
361 245. 393 238. 514 209. 525 sqq.
244. 682 sqq. 241. 868 247. 1098-
1099 139. 1115 245. 1125 sqq. 241.
1280 209. 1375 247. 1382246. 1577
244.1578210.1611246. Choeph.
20 sqq. 242. 505 sqq. 247. 846 sqq.
237. Eum. 1-33 130. 18 sqq. 138.
29 132. 427 242 [24]. Peis. 197
sqq. 235 [9]. 206; 433; 682; 891

Шестаков С. П.— 20 [14].

Шолохов Михаил Александрович
— №91.

Шопина Нина Родионовна — 10
[6].

Шталь Ирина Владимировна —
№116.

Щербина Николай Федорович —
331-333.

Эйзенштейн Сергей Михайло-
вич — 4.

Я й л е н к о Валерий Петрович —

28 [18].

Якобсон Роман Осипович— 12.
Ярхо Виктор Ноевич— 92 [18].

236. Prom. 24 256 [1]. Sept. 77.
130 239. 568 134. 609 138. 610 134.
611 138. 758 239. Suppl. 466 sqq.
239. 584 sqq. 240. 1034 sqq. 85 [8].

Aesopus — 292.

Aetius — Plac. 17,1 141 [4].

Albrecht Michael von — 412 [ 17].

Alcaeus — 92[18]. 262.

Alexander Magnus—21 [14].

Amandry Pierre— 130 [13].

Ambrosius Med io) a n en si s —
274 [2].

Anacreon — 340.

Anaxagoras — 181-182.
Anaxarchus — 122.

Anaximander— 395.

Anderson G.— 114. 115[3].

Annas Julia— 356 [8]. 358 [12,14].
385.

Antigonus Carystius — 289.
Antigonus Gonatas —311. 312.
Antiochus Ascalonius— 352.
Antoninus Liberalis — Met.

XXI108.

Apollodorus(Pseudo)— Bibi. Ill
12,5 29 (19]. 1П 12, 5 320 [4]. ХП
12,3 29 [ 19]. Epic VI5,6 322 [5].

Apollonius Paradoxagraphus
— 289.

Apollonius Pergaeus—393 [5].

Apollonius Rhodius—96. 262.
263. № 66, 74, 85, 275, 292, 347.
123-25 97. 11512104. 11845 99. IV
02 103. IV 896 98. IV 984 100. IV
138199.

Apollonius Tyanensis — 110.
Apollonius Tyrius— 329 [10].
Appianus — 251. 252.

Apuleius Madaurensis—109.

Aratus — 262. 303. 309. 393 [7]. 25
306. 65 314 [17]. 110; 314 [17].
172 314 [17]. 180 314(17]. 195 314
[17]. 260 314 [17]. 424 314 [17].
452314(17]. 525-543 306.

Aratus Vitae — 308.

Aratus Vita III — 311.

Aratus Vita IV — 315.

Arcesilaus Academicus — 353.

Archelaus — 288 [7]. 293.

Archestratus Oelensis— Fr.
1 (et. cett. ) 386.

Aristarchus — 24.

Aristarchus Samius— 393 (5].
395.

Aristippus Cyrenaeus— 122.
Aristogenes Cnidius—310(13].
Aristophanes— Av. 777 260(30).

Schol ad Ranas 53 76. Schol ad
Phit 39126.

Aristoteles — 38 [22]. 122. 161.
166. 182. 232. 250. 251. 267.
285. 401 [12]. № 112, 159, 211,
314, 315. De Mundo 391a 138.
Eth. Nic. 1058b 12-15 356. 1097a
19-23 356 [9]. 1099a 31-1099b 8 356.
1100b 12-1101a 8 359. 1101a 14-16
356. 1101a 6-8 359. 1153b 16-25
356. 1153b 17-18357. 1178b 33-117
356. 1179a 22-32 36Z Gen. An.
736a 2 288. Hist. An. 488b 13-24
291. 523a 17 288. 523a 26 288.
588a 17 291. 609b 291 [11]. 609a
292 [11]. Phys. 395. 199b 287
[6]. Physgn. 39-43 292. 811b
292 [12]. Poet. 6. 1450a 33-35
70. 1452a 22-24 72 [13]. 1455a
16-18 71 [12]. Rhet. 1369b 12
213. 1411b 32 368 [9]. Part. An.
645a 290 [10].

Aristoxenus— 122.

Arrianus Flavius—251. 252.
Athenaeus—387. V221 111.
Augustinus Marcus Aurelius —

294. Enn. in Psalm. VIII1 295 [4].
CXIX§5 297. CXXV§ 11-13 302
[13]. CXXVU § 11295 [2]. CXXXII
§7 300. CXXXII §8 301. CXXXII
§9300.

Aujac Germaine— 392(3]. 396(11].
Ausonius — 95.

Bacchylides— 262. X26-28136.
Baehrens Aemilius—№ 22, 261.
Baiter Georg— 280(14].

Barnes Jonathan — 353 [1]. 355 [6].
«Batrachomyomachia»— 6.
Baumeister August—98(7].
Bayle Pierre— 274(2].
Benveniste Emile— 157. 211 [5].
258.

Berthod D.— 416.

Besslich S. — 163.

Bethe Erich— 143(10]. 144(13].
145 [20].

Biblia V. T. — 329 (10]. Eccl.
1,9,10 35. Gen. I 2 267. Ruth
4,18-2248.

Biblia N. T.— Cbl. 2, 12 299 (8].
Cor. 11, 13 300 [10]. Eph. 3, 10
260. 5 , 23-27 295 (3], 300 [10].
lac. 1, 2 260. Luc. IV 40 260.
Marc. 134 260. Mat. IV 24 260.
Petr. 1, 4, 10 260. Tim. 2, 3, 6
260. Tit. 3,3 260.

Biel er Johannes— 114. 115(1].

Bissinger Manfred— 163.

Blass Friedrich Wilhelm— 225-226
[35]. 280(14].

Bochehski InnocentiusM. — 380
[23]. 385 .

В о i о — Omithogonia 108.

В о m p a i r e Jacques— 116(5].

Borzsak Istvan— 408(9]. 412(19].
420 [36].

Botschuyver Henricus Johannes
— 405 [2].

Bouche-Leclercq Auguste —
126 [2].

Braunert Herst— 142 [8].

Brugmann Karl — 189. 189[8].

Brunschwig Jacques — 376-379
[18,20,22,23]. 385.

Buckle Henry Th.— 345.
Burkert Walter— 109.

Bury John Bagnell —219 [16].

Buttmann Philipp—258(11].

Callimachus —96. 262. 263. 313.
386 [2]. Aet. Fr. 7, 22 98. 75, П
98. Ep. XLVI 104. XLVII12
103. Fr. 759, 1 (Pfeiffer) 98.
Fr. 191, 10-11 141 [1]. Hymn.
IV 7 100. IV 82 103.

Cameron HowardD. — 235 [11].
239 [22].

Carneades — 353. 370.
Carrington L.— 30[20],
Casaubon Isaac — 274 [2].
Cassius Dio Cocceianus —
LXIII, 14 126.

Catullus С,— XXI6296.

Ce rcid as —Fr. VIII (Powell) 257[5].
«Certamen Homeri et Hesi-
odi» — 17. 39.

Chantraine Pierre —17(13]. 64(1].
134(15]. 188-190(7,14]. 258(13].

Christ Wilhelm von— 407-417 [4,
12,14,20,22, 31]. 421.

Chrysippus — 357. 360. 364.
386 [2].

Cicero M. Tullius— 110. 280. 332.
396. № 105. Acad. Ill 174. I
19 361. П 29 363. Ad Att. XIII
25, 3 363. Ad Fam. VII3, 2 173.
AdQ. fratr. 1 1,38 175. Brut. 315
352, 362. 332 354. Cat 121 174.
De FaL XV 34 173. De Fin. Ill
11-58 357-362. Ill 69 357. Ill 75-
76 358. IV 3-7 356. IV 14-78
357-363 [18]. IV 52-77 356-358.
V 7-22 354-355. V 15 363. V 16
356. V 19 359. V 24-96 357-363.
De Or. I 69, 4-7 304. Ill 155,159
368. Off. 128, 97 176. RP. VI
10 175. Topica 69 368 [9].
Tusc. IV 79 174. V 50-54 358.
Verr. 155 175.

Cicero (qui dicitur)— RhetadHe-
rennium IV 61368 [9].

Classen Johannes— 279. 281(14].

Cogan М,— 220(19].

Commodus Imp.— 111.

Corinna— Fr. 1 A col. 3, 29-30,
47 138.

Cornelius Nepos— 111,2 174.
XIV 11,5 176.

Cornford Francis M.— 44(10,11].
46.

Crates Academicus— 353.

Crates Mallotes — 403.

С г i t i a s — Fr. 4 (Snell) 256 [1].

С r u q u i u s Jacobus (Jacques de Cru-
ucke) — 415. 416 [30]. 424.

Ctesias — 287.

Damastes Sigeus — 216.

Damm Christian Thobias —	258

[11].

Dares Phrygius—317.
d'Aubingac Franqois— 3.

«De physiognomica liber» —
292 [12].

Deffner August— 218(10].

Defradas Jean E.— 232 (1]. 233-
234.

Demetrius (Phalereus qui dicitur) —
De elocutione 216. № 107, 275,
347. 12 217(4].

Democritus — 182.

Demosthenes — 215.

Denniston John D. — 223 [27].
233-234 (3). 245 [25].

Detschew Dimitur— 192(20].

Devereux George— 52(5].

Dicaearchus — 396.

«Дl^yqovg yeva^Sv-q tv Tpo-
(a» (carmenepicum)— 317.

Dillon John — 353(1]. 355(7,8].

D i n d о r f Wilhelm — 258 [11].

Dio Chrysostomus—№161.
Diodorus Siculus—№ 20, 259.

I 3 144 [17]. 114-27 144-149. 115
146(24). II34 149. Ill 39-74 143,
147-150 (29J. IV 1-39 148-149. IV
17-55 143. IV 21-30 145 [21]. IV 53
148. IV 76; 82 149. V 4W6 143,
146 [23], 151 [29, 30]. V 50-63 144-
145 [21]. V 64-80 143. V 65-76
149. V 81-84 144. VI1 143, 146
[23]. VI2 150 [27]. XVI 26 126.

Diogenes Laertius— V43; 49
292. VII62 364(1]. VII 87-89 360.
VU 122 367 [8]. Vn 148-149 360.
VII87; 89 360.

Diomedes—413. 421. GLKp.522
412.

Dionysius Areopagita (Pseu-
do-)— №96, 128, 246, 317,
318.

Dionysius Halicarnassensis —
216. 397, 107, 275, 347. De
Demosthenis dictione 2	216.

De Thucydide 5 216. 12-36 216.
51 216. De Thucydidis idioma-
tibus (Epistula ad Ammaeum)
15 216. 24-26 216.

Dionysius Scytobrachion —
143. 151.

Dionysius Thrax — 251. 267. 16
268.

Dirlmeier Franz— 163.

Dodds Eric Robertson— 129(9].
Domitianus Imp.— 110.

Dorsch K.-D.— 85(7]. 89[14]. 93.

Dover Kenneth J.— 218(11]. 223.
224.

Dreyer John. L.— 396(10].

Du Cange Charles Du Fresne —
198(32]. 201(38].

Earp Frank Russell—236(13].

Effe Bernard— 312(14].

Eisenhower DwightD.— 21 [14].

Elagabalus — 111.

Eliade Mircea— 4(M1[3]. 42. 95[2].

Empedocles — 287.

Empson William— 235(10].

Engels Friedrich— 36(22].

Ennius Q. — 386 [2].

«Enuma Elish» — 44. 46.

Ephorus— 144(17].

Epicurus — 121. 156. 277.

Epimenides — 143 [9].

Epimenides(Pseudo-) —

Theologia 143.

Erasistratus Ceus — 285.

Eratosthenes — 396.

Ernout Alfred— 192(19].

Etienne (Stephanus) Henri — 408.

Euclides — 395.

Eudoxus Cnidius — 303. 393(5].
Euhemerus — 137.

Euripides— 80. 113. 122. 262.
263. 278. № 15. Ale. 733 211.
Hipp. 346 135. 956 136. Ion 42
13Z 91 sqq. 131. 321 132. 1320
131. 1322 131 Iph. Aid. 1064
sqq. 135. Melanip. vincta Fr. VI
13-15 139. Orest. 165 126. 363
sqq. 138. 433 212. Phoen. 75.
Rhes. 65-66 135. Fr. 593

(Nauck) 256 [1]. Schol. ad Phoen.
26 sqq. 69.

Eustathius Thessa Ion ice nsis —
232 (vide etiam s. v. Homerus).

Farber Hans — 408(9]. 413(23].

418 [32].

Fehling D. — 236(12].

Ferguson John— 142(8].

Fick August— 188(8].

Finley John Huston— 218(5]. 223
[30].

Fischer F. — 46.

Fischer H.— 405(1].

Flaceliere Rober—249(1].

Fontenrose Joseph Eddy — 128.
128(5]. 130(11].

Forbiger Albert— 279 [14].

Fournier H.— 135 [16].

Fowler В. H. — 236(11]. 239(22].

Fraenkel Eduard — 236. 237 [14].

Fraenkel Ernst— 258(12].

France Anatole — 280 [14].

Franke Friedrich— 279.

Fraser James— 285 [3].

Frisk Hjalmar— 134(15]. 189(7, 9].

Fromm Erich — 54 [7].

Frynichus — Fr. 1 (Bergk) 234 [4].

Fuhr Karl — 280 [14].

Galenus — De antidot. XIV p. 144
(Kuhn) 310.

Galenus(Pseudo) —Hist Philos.
1X3 378.

G a r v i e Alexander F. — 237 [15].

Gehrth В,— 267.

Geminus — 392.

Georgiev Vladimir— 186. 187(2,4].
188(6]. 190(12]. 201(39].

Giangrande G. — 264 [37].
Gildersleeve Basil L.— 215 [2].

G i 1 g a m e s h (carmen epicum— 111.

G1 искеr John— 353 [1]. 354 [3].
355 [5].

Gorier Woldemar—362(17].

G о s s г a и Gottfrid — 279.

Gow Andrew S. F. — 97 (5).

Grassman-Fisher Brigitte—51(1].

Graves Robert—№188, 189, ЗЙ,
307, 308.

Green Edwin Luther—251(4].

Greene William Caswel— 68(7].

Griffin M. — 353 (1].

Griffith M.— 237(15].

Gronebocm Petrus— 236(12].

Groningen Bernhard Abraham
van — 306 306 (4].

Grundy George B. — 219 [14].

Hammond Nicolas Geoffrey L. —
218. 219 [12].

Hannibal — 21 [14].

Hase Carl Benedikt—258(11].

Hauthal Ferdinand—405(2].

Heath Thomas Little — 396 [10].

Hegel Georg Fr. W. — № 219.

Heine Heinrich— 335.

Heinze Richard— 280(14].

Heliogabalus — 111.

Hellanicus — 216.

Helm Rudolf— 115 [2].

Heraclides Ponticus— 395.

Heraclitus— 95. 182. Fr. B10
DK181.

Hermogenes—№120, 121, 129,
130. Delnv. IV 10 368 [9].

Hermoniakos Konstantinos— 319.

Herodotus — 130. 250. 260. 390.

147, 65, 66, 67 131 [14]. 12, 5 324

[6]. 1 149 23 (16). II53, 39 [1].
Ill 61, 3; 62, 1 136. Ill 142, 3 136.
IV 155, 157 131 [14]. V92 131
[14]. VI 66 132. VI 86 131 [14].
VI 138 208. VII 9 136. VII 140
127 , 131 (14), 132. VII 141 132.
VII 228 134. VIII 36, 37 137. VIII
136, 3 136.

Herodotus (Pseudo-) — Vita
Homeri 17 [13].

Hesiodus— 39. 262. 263. 287.№
19. Op. 24. 35 sqq. 40. 42-105
43. 106 390. 109-201 43. 199 sqq.
37 [22]. 212 50. 226 sqq. 50. 535-
616 50. 629-735 50. 654-662 40.
775-806 50. 824 390. Th. 22-34
40. 27 sqq. 102. 30 106. 32 sqq.
95. 79 98. Fr. 265 1 dub. 17
[13]. 303 135. Vide etiam s. v.

• Tzetzes.

Hesychius — 201.

Heubeck Alfred— 187 [3]. 190.

Hey ne Christian Gottlob— 279(14].

Hieronymus Stridonensis —
274 [2].

Hierophilus Chalcedonius —
285.

Hipparchus —303. Comm.inArat.
et Eudox. 117 304 [2]. 118 303.

Hippocrates — 285. 286(5].

Hirschfelder Guilelmus — 279.
280(14].

Hitler Adolf — 21(14].

Holder Alfred — 191(17]. 405^06
[2,3]. 407. 413.

Holland L.B.— 129(7].

Holthausen Ferdinand— 199(35,
36].
Holtzer E— 145(22].

Homerus — 3. 39. 55. 92. 159.
180. 232. 259. 262. 266. 339. 403.
№ 3, 4, 19, 35, 60, 111, 114,
132, 134, 135, 136, 263, 292. II.
1 1 25, 95. 15 25. 1121 29 (19]. I
122-126; 149-171; 225-244; 310
32 (22). I 169-171 33. I 247-284
35. 1310-311 33. 1385 134. II
235 277 [11]. II 289-299 32. II
485 95, 102. II 803-804 26. 11867
27. Ill 149 201. Ill 153 201. Ill
159-160 326 [8]. Ill 185 257 [5].
Ill 327 259 [18]. IV 186 263 [35].
IV 226 259 [17]. IV 239 259 [17].
IV 255 263 [35]. IV 489 263 [35].
IV 707 263 [35]. IV 735 260 [25].
V 874 31. VI 2 sqq. 14. VI 8 15.
VI 29 sqq. 14. VI 100 133. VI
116 sqq. 17. VI119-236 15, 27.
VI130 sqq. 19. VI169-310 29. VI
289 260 [25]. VI357 37 [22]. VI
442 277 (11]. VI 504 259 [18]. VI
594 sqq. 19. VII 96 277 [11]. VII
222 263 [35]. VII 437 190. VIII
213 190. VIII 386 260 [25]. X 149
259 [20]. X 30 260 [28]. X 75 259
[19]. X 77; 236 263 [35]. X 322
259 [17]. Х501 259 [22]. XI482
260 [29]. XI569 sqq. 314. XII
167 257(8]. XII 208 258 [10]. XII
282 17. XIV 215; 220 259 (16].
XV 547-582 29. XVI133-134 259
[21]. XVII 144-145 26. XVII588
37 [22]. XVIII254 277 [11].
XVIII590 260 [26]. XIX 240 29.
XXII 100 277 [11]. XXII 105 277
[И]. XXII441 260 [23]. XXII

509 257(9]. XXIV 33. XXIV 527
sqq. 383. XXIV 668 64 [1]. Od.

11 25, 241. 13 161. I 37 136. I
132 260 [24]. II 170 134. Ill 163
260[29]. IV 267 161. VI262 190.
VIII 262-366 32. VIII472 18.
VIII 487-488 95, 101. IX105 sqq.
19. X 494 134. XI240-242 339 (8).
XI271 sqq. 67 [6]. XI 305-306
339 [8]. XI556 200. XVII 105 260
[25]. XVII107 260 [27]. XIX 228
260 [28]. XX 27 257 [6]. XX 353
234(7]. XX 367 134. XXII300 257
[7]. Scholia (Marc. ) II. Ill 65
382. Scholia Eustathii II. XIX
404 257 [3].

Homerus (prooemia)—45.
Horatius FlaccusQ. —	278.

367. 404. Carrn. Il 16, 13 342.
Ill 29, 9 342. Ер. 110, 6-9 342.
Ans 234 367 [8]. Carm. Ш 21, 23
298(7]. Epod. V 109.

Hiilser Karlheinz— 364(1]. 385.
Hutchinson G.O.— 236(12].
Hyginus— №273, 333. Myth.

XC129(19],

Hymni Homerici — 262. In
Apoll. 2-5 98. In Lunam 20 99.
In Mere. 1 105. 409-410 45. 420-
434 45-46. 451—452 101. In Pana
1105. In Ven. 1 105. 137 257 [5].
In Vole. 1105.

Haas Otto— 187[2]. 188. 190.
lamblichus — Myst III 11126.
Im be г Claude—364. 365(3]. 385.
Immerwahr HenryR.—223(31].
Isocrates — 215. 250.

lulianus Imp.— 110.
lulius RomanusC.— 412.

lulius Caesar C.— 21(14]. 144
(18]. 148 [26]. 280. 344. 396. B.
C. 1143,2173.

lunius Brutus M.— 352.

luvenalis Decimus lunius— VI
16301(11]. VI551 sqq. 110.

Jaeger Werner Wilhelm — 218 [5].

Jahn Otto — 274(2]. 276.

James Allan W. — 263 [37].

J e b b Richard Claverhouse — 279.
281 [14].

Jeffers Ann— 112 [3].

Joly Robert— 292 [12].

Jones Henry Stuart— 18 [13].

Kazanzakis Nikos— 5. 22.

Keller Otto — 405^07 [2, 3, 7].
411. 412(16,17]. 413.

Kennedy George — 219 [17].

Keppler Johann— 393.

Kiessling Adolph— 280 [14]. 412
[21].

Kirkwood Gordon M.—224(34].

Kissel W.— 274(2].

KIingner Friedrich—	410 [15].

418-420(35]. 422.

Knauer OeorgN.— 59(13].

Kragelund B.— 51 [2].

Kranz Walther— 85(6]. 234(6].

Kretschmer Paul— 186 (1]. 190
[12]. 196.

Kroll Wilhelm — 306(5].

Krueger KarlW.— 279. 281 [14].

Kudlien Fridolf— 312[14].

Kiihner Raphael — 250(3]. 267. 279.

Ku 11mann Wolfgang—23(17]

Lactantius Firmianus— 144.
Div. Inst. 111,33 141 [5].

Ladewig Theodor—30.382[26]. 385.
Landfester Manfred— 163.

Latte Kurt — 130. 130(12].
Lebeck Anne— 236(11].

Legrand Philippe-E.—97(5]
Leontius Mechanicus—305(3].
Levy Carlos— 362(17].

Lewis George— 191(16).

Licinius Lucullus L. — 354.

Liddell Henry George — 18 [13].
190 [11]. 207(1].

Liljeblad Josef— 220(21].

Livius T. —Ill 19, 11 173. XXII 8,
1 176. XXXII 9; 8 176.

Lloyd G.E.R.— 286(4].

Longinus(Pseudo-) —	№26.

DeSubl. XIII 2 126.

Lord Albert Bates— 5. 9. 12 [9].

Lubin Eilhard— 274 [2].

Lucanus — 110. 282.

Lucianus—№24, 29, 37, 69, 74, 85,
104, 107, 275, 347. DeParasito
114. De Saltatione 116. Dialo-
gi mortuorum XVII I, 2	115.

Lexiphanes 115. Muscae Enco-
mium 119. Saturnalia 38 115.
Timon 12 115.

Lucilius C.— 277.

Luck Geotg— 353(1] 355(4].

Lucretius Carus T.— 405(1].

Ludwig Walter— 309(11]. 314(16].

Lu pas Liana— 238(20].
Luschnat Otto— 225.

Lycophron — 262 263. 277. Vide
etiam s.v.Tzetzes.

Lynceus — 386 [2].

Lysias — In Agoratum XIII 42211.

Maass Ernst— 309. 309(8,9].
Machairas Leontius— 328(10].

Macrobius —№160.

Madvig Johann Nicolai— 279. 280
[14].

Manasses Constantinus—329(10].

Manilius M.— 394(7].

Manitius Karl— 392(3].

Mannsperger Dietrich— 163.

Marduc (carmen hymnicum)— 44.

Marius C. — 344.

MartialisM. Valerius — VI
68,4 297.

Martianus Capella—№160.

Martin Jean — 308 [6].

Mates Benson— 369(10]. 374 (14,
15]. 376 [18]. 385.

Matris Rhetor — 145.

Matron Parodius — 390.

Mayrhofer M — 189(9].

Mazon Paul — 24.

Meillet Antoine— 192(19].

Menander — 261. № 29-33, 38,
39, 69, 107, 275, 347.

Merlingen Weriand— 187. 187(2].

Mette Hans Joachim— 355 [4].

Mewaldt Joannes— 405(1].

Mewes Wilhelm — 280 [14].

Meyer Emst— 195(28].

Minellius Johannes— 417.

Montanari Ornella— 386(1]. 389
[16].

Moreau A.— 236(11].

Mosse Chude— 142[8].

Mozart Wolfgang A.— 4.

Mueller CarlFr. W.— 280(14].

Mueller Hermann Joh. — 280 [14].

Mueller Karl— 144(14].

Mueller Lucianus— 279.

Mugler Charles— 161(36].

Munk Olsen B. — 407 [5].
Murray RobertD. — 240(23].
Nagy Gregory— 44(13].

Napoleon I. —21(14].
«Naxiaca» — 145(21].

Nero Imp. — 276. 281.

Nes Dirk van — 236(11]. 239.

Nicander— 262. 263. 308. 312.

Ther. 155 257(6].

NiCev Alexandre — №58.

Nikolas Loukanos — 319.

Nilsson Martin Peissen — 66 [4].

Nonnus Panopolitanus — 22.

262. Dionysiaca XVIII 242 264
[41]. XXXI 204 264 [40].

Norden Eduard— 84(5]. 87(12].

252 [6]. 280 [14].

Norgaard Lise— 317(1].

Noske G. — 409. 413 [24]. 415(26].

O’Connor Daniel J. — 367(7]. 385.

Onians Richard — №311.

Opelt Ilona — 233 [2].

Оррё A.P.— 126(4].

Oppianus Anazarbensis — 262.
263 [37]. Halieutica III 1 265 [42].
Ill 507-508 265 [43].

Oppianus Apamensis — 262.
263 (37].

Orel V,— 205(45].

Orelli Caspar—279.280(14].

Orphica — 262.

Osterreich Traugott— 129(8].

Otis Brooks— 59(13].

Otten Heinrich— 195 [29].
Ovidius Naso P. — 50. 280. 339.

Ер. IV10,5 124. Fast. VI291 298
[7]. Met VD 117339 [8]. 11449297.
Paetus Thrasea — 282.

Page Denys Lionel — 245 [25].

Panofsky Erwin— 364. 385.

Parke Herbert William— 129. 130
[10]. 234(7].

Parry Milmann— 5. 9.

Pausanias— 1X31, 14 24. X5, 7
126.

Pearson Lionel— 219(14].

Pedersen Holger— 191(16].

Pericles — 21 [14].

Persius Flaccus—273. 277. I 273.
14-5 276-282 [20]. 119-20 275.
Schol. ad I 4 282[20]. 150 276 [7].

Petau (Petavius) Denis—396(10].

Petri Z.— 238(20].

Pfeiffer Rudolf— 100(8].

Pherecydes — Fr. 48 68(6].

Phidias — 21(14].

Philo Academicus — 353.

Philodemus Gadarensis— №
49, 105.

«Physiologus» — 293.

Pieris Michalis— 328(10].

Pindarus— 262. 263. Nem. I
60-61 138. 1X50 137. X 9 138.
О). VI13; 17 138. Pyth. IV 5
130. Fr. 51 D 138. 52 K, 41 sqq.
138. Fr. 202138.

Pirson Julius— 219.

Placita Philosophorum— 17,
1 (p. 880d) 141 [4].

Plato — 4. 121. 158. 182. 215. 251.
261. 344. 354. № 40, 50, 55, 63,
74, 78, 85, 89, 93, 99, 108, 127,
158, 172, 206, 207, 211, 223, 226,
241, 275, 290, 292, 294, 295, 296,
306, 314, 315, 328, 347, 348.

Charm. 173e-174 a 134. 173c 138.
Conv. 387. Crat. 241. 4Q5a-b 69.
409a 261 [32]. Crito 51d 136.
Epinom. 287. Gorgias 114. 222.
Phaedr. 269. 392 [2]. 244a-b 132-133,
140. RP 559d 260 [30]. 617d; 619b,
c 137. Tim. 287. 72b 137, 113.

Plautus — Amphitruo 33 sqq. 368
[9]. Casina 466 301(11].

Plinius Secundus—	280 [14].

293-395 (7]. № 260. Nat. Hist. II
31 395.

Plutarchus — 127. 249. 387. №
21, 74, 85, 107, 275, 347. De
Aud. Poet 23c-24c 383. De De-
fectu 414e 131. De Pyth. 397b-c
131. 404 131. Marius XL40 344.
Popl. XIV 251. XVI 251.

Plutarchus(Pseudo-) — De flu-
viis X 2 143 (9].

Poelmann Theodor— 416-417.

Poetae Latini Minores — №
22, 261.

Pokorny Julius— 134(15]. 191-204
[15,19,23,31,33,36,39,44].

Polemon Academicus — 354.

«ПбХерод Тршйбод» (car-
men epicum)— 319.

Pollit J.J.— 364(2]. 385.

Pollux — 309.	II36313.

Pompeius Geminus Cn.— 397.
Pompeius Magnus Cn. — 396.
P о p p о Ernst Friedrich — 279.

Porcius Cato M.— Agr. LXX 1
299.

Porcius Cato Uticensis M—352.
Porphyrio Pomponius— 366 [5].
405 [2]. 409. 412. 420-422.
Porphyrius — 257.№ 64, 75, 82,83,
93, 142, 292, 292, 326. Quaest.
Horn! 12 257(3].

Porzig Walter—236(11]. 237.

Posidonius — 311. 395. 396.

Powell J. G.F.— 362(17].

Praxiphanes — 24.

Preller Ludwig— 141 [6].

Proclus— 95 . 395. № 131, 140,
141, 202, 203 292, 325, 348.

Propertius Sex. — IV 11,54 298(7].

Ptolemaeus Claudius — 286 (5].
393.

Pupius Piso M.— 353.

Pyrrhus — 21 (14).

Quintilianus— Inst. VIII 6 367.
1X 1366(5]. XII 1,11380(24].

Quintus Smyrnaeus— 22. 262.
263. 1 138 264 [39]. VI 411 264 [38].
VII423 264 [38]. VIII 174 264 [38].
XI 153 264 [38]. XII 193 264 [39].

Rackham Harris— 352(0].

Rawlings H.R.— 218(9].

Kees Alwyn— 192(18].

RehdanzKarl — 23(17). 279. 280
[14].

Reitzenstein Richard— 420 (33].
423.

Ri tter Constantin— 163.

Rohde Erwin— 126 [2]. 129.

R о m i 11 у Jacqueline de —222 [25].

Rondeau Marie-Joseph — 300 [9].

Ros Joannes Gerardus A.—223 [30].

Rose JesseL.— 221(22].

Rossini Gioacino — №219.

Rousseau Jean-Jacques—№249.

Rufus Ephesius— 285. 286(5].

Ruge Walter— 195(28].

Rumpel Joannes— 220(20].

Russell Donald A. — 250 [2].

Rusten J. S.— 143 [12].

Sallustius— Cat. X5 384 lug.

Cl 8174.

Sansone David— 236(11].
Sappho — 92(18]. 108 . 262.

Schein Seth L.— 89(15].

Schiller Friedrich von— 336.

Schmid Walter— 218 [7, 11]. 221
[24]. 222(25,26].

Schmitt W.— 221. 263(37].

S colia vide s. n. auctorum

Schultz W.— 259(15].

Schwartz Eduard— 64 [1]. 143 (10).
144 [15] 189 [8]. 267.

Scott Robert A.— 18 [13). 190(11].
207 [1].

Seaton Robert C. — 97 (6].

Seneca (junior) — 293. De Ira
III 31,1173 Ер. VII 8 175.

Servius Honoratus — 366. 413.
421 (vide etiam s. v. Vergilius).

Sextus Empiricus —Adv. Math.
VD 162 355. VII166-175 370. VII
38 sqq. 380. VIII11 374 [14]. VIII
207 374 [16]. VIII245 374. VIII247
369 [10]. VIII250377. VIII263; 268
374 [17]. VIII 308 379. 1X17 141
[3]. Pyr. 1235 355. 1199 375. П
101378. II106 377 (19]. II118 375.

Seyffert Moritz— 279. 280(14].

Shaun Hill — 389(15].

Sieroka Otto— 143(10].

S i h 1 e r Andrus L. — 197 (30].

Silk Michaels. — 238(18,24,27].

Sillig Julius— 280(14].

Simplicius — 395.
Smith Ole— 317(1].
Snell Bruno — 158.
Socrates — 21 [14].
Solon — Fr. XIII53(West) 135.
Solta GeorgR. — 194(26].
Sdnnichsen Helga— 236(12].
Sophocles—64. 80. 262. 263. № 13.

Aj. 101 65 [3]. 485 65 [1]. 485 sqq.
66 [3]. 504; 534 66 (4]. 803; 1028 66
[3]. 980 65 [3]. Ant. 603 69. 833
66(4]. 896 65(2]. 996 66(3]. 1105
sqq. 65(1]. 1181 sqq. 65(3]. El. 14
210. 308 sqq. 65(1]. 603 sqq. 66(4].
1193; 655 65 [1]. О. C. 709 sqq.;
1336 sqq. 66 [4]. O. R. 52 sqq. 65
(3]. 69 65 [2]. 223 136. 263; 442; 772
sqq. 65 (3]. 772 sqq. 65 [3]. 946 sqq.
73. 977 72. 985 sqq. 64(1]. 1031 70.
1258; 1299; 1327 sqq. 66(4]. 1458
73. Phil. 205 sqq. 65 [1]. 331 65 [2].
545 sqq. 65(3]. 1025 sqq. 65(1].
1068 65 (3]. 1418; 1096 sqq. 66(3].
ThyesLfr. 256 64(1]. Trach. 163
65 [2]. 230 sqq. 65. 280; 1025 66 (4].
Soranus Medic us — 285. 286(5].
Spadaro G.— 319(3].
Speusippus — 354.

Spiegel Daniel— 289(8].
Spinoza Benedictus de— 4.
Stahl lohann Matthias — 221 [23].
S18 h 1 i n Otto -218-222 [7,11,24,26].
Stanford William Bedell — 68 [7].

236(11]. 237.

S t e u p Julius — 281 [14].

S toici — 121. 251. FDS 67374[14].
196 367 [8]. 621 364 [1]. 700 374.
1026 375. 1026; 1029 378. 1029 369
[10]. 1029 374. 1029 377. 103QA375.

1066 379. SVF 1176 360. П 132
380. II527-528; 913 360. Ill 513 380
[24]. UI 554 380 [24]. UI 555 380
[24]. UI 555 380 [24].

Strabo — 395. 12,3 364. U3.5 141
[2]. 114,2 141(2]. VII 3, 6 141 [2].
1X3,5 126, 131. XIV, 634 23 [16].

Strada Famianus— 416(29].
Straton Lampsacenus—288(7].
Stromberg Reinhold— 234(5].

Suda — (s. v. ) Шруацоу 195. (s. v.)
Apatog 308. 316.

SusemihlFr.— 144(19].

Taci tus Cornelius— 345. H. 118
176. A. 168175.

Tannery Paul— 396(11].

Terentius Varro M.— 394 [7].
396.

Thales — 395.

Theocritus — 96. 262. № 69, 74,
85, 107, 275, 347. Epigr. V 1-2
102. X 1-2 97. XXI5-6 102. ХХП
4 100. XXVI 104. 19 106. I 64,70,
73, 119, 122 105. Id. 1141 98. I
144-145 106. VII 12 99. VII37-38
98, 100. VII47 100. VII82 99. VII
129 106. IX 32 98. X 24 105. XI1-
3 97. XV 108. XVI1-2 104. XVI
1-2 105. XVI 29 98. XVI 68-70
101. XVI106-107 99. XVII1-2
106. XVII115-116 106. XXII34
257 [5]. XXII221-223 99. Scholia,
ad Id. XV 108. XXII116 136.

Theognis— 1807130.

The on Grammaticus — 308.
Theophrastus — 292. 293.
Thucydides — 215. 250. 251. 252.

I 76 251. I 124 208. 1 131,1 136. I
139, 1 136. II13, 1 136. II 40 251.
1П 37-48 228-230. V 16,2 132.

Timaeus—SixeXixd 145 [21].

Tryphon (etTryphon I) — De
Tropis I 368 [9].

Tzetzes loannes— 309. Schol. in
Hesiodi Opera III 25 309 [10].
Schol. in Lyc. IV 258 [14].

Valerius Flaccus— III 115-116
298 [7].

Vallauri G. — 143 [11].

V as me r Max — 198 [33]. 199 [36].
204 [42].

Vegetius RenatusP.— 192.

Vergilius Maro P.— 30. 39. 51.
55.281. 405 [1]. № 59, 67. 1124 373.
П 268-295 52. П 423 30. Ш 147-178
52. IV 465-468 52. IV 554-572 53.
V 721-745 53. VI19 373. Aen. DC
617277(11]. Eel. 407. Scholia
Servianaad. Aen. 1110 373. 1 165
366. 1394 366(6]. VI462 372. VII
50 384. VII65 375.

V e r n a n t Jean-Pierre — 96 [4].
Villa C.— 414(25).

«Vita Apollonii Tyrii» — 329 [10].
Wackernagel Jacob— 136(17].
Wagner Georg Ph. E. —279 [14].
Walker RalphC.S.— 367(7]. 385.
Weil Henry — 279. 280(14].

Weissenborn W.— 279. 280(14].
West David — 109.

West Martin L. — 44-47 [12-17]. 219.

West W.C.— 220(18].

West lake Henry D.—219 [13]
White N.— 360(16].

Wilamowitz-Moellendorff
Ulrich von. — 126 [3]. 280 [14].

Wilde Oscar— 12(8]. 20(14].

Wilkins John— 389(15].

Windekens Albert van— 187(2].
190-191 [12,13].

Winterfeld P. von — 415 [28].
Wolf Friedrich August — 3.
W о r m e 11 Donald E. W. — 130 [10].
234 [7].

Xanthus Lydius—143 [9]. 216.

Xenocrates Aphrodisiensis
— 288 [7]. 293.

Xenocrates Chalcedonius —
354.

Xenomedes — 216.

Xenophanes — XlXloi Fr. 15 (Oenti-
li-Prato =11 D. K.) 39(1].

Xenophon — 215. 250. 251. 252.
266. № 74, 85, 107, 275, 347.
Ag. 117 136. An. 269. Hist V 4.
34 211. Mem. 12,17 268. 133 sqq.
268. Rep. Lac. 12,5136.

Zangemeister Karl— 416 [29].

Zarncke Eduard— 407-415 [6, 8,
13,18,23,27]. 421 [37]. 422.

Zeno Citeus — 357.

Zeno Rhodius— 145(21].

Ze no bi us — Epitome III 3 108.

Zoilus — 4.

Zschietzschmann Willy — 195
[28].
Научное издание

ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ

Выпуск XII

ЕТРГ2МАТЕ1Е

Сборник статей
в честь Азы Алибековны Тахо-Годи

Под редакцией И. М. Нахова, В. П. Завьяловой

Издание осуществлено за счет средств
филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова

Оригинал-макет подготовлен на кафедре классической филологии

Обложка: Ю. И. Симоненко

Зав. редакционно-издательским отделом
филологического факультета Е. Г. /Домогацкая
edit@philol.msu.ru

Подписано в печать 26.11.02. Формат 60x90’/|б-
Бумага офс. № 1. Офсетная печать. Усл. печ. л. 30,0.
Тираж 500 экз. Заказ № 1530.

Ордена <3нак Почета»
издательство Московского университета.
125009, Москва, ул. Б. Никитская, 5/7.

Типография ордена «Знак Почета»
издательства Московского университета.
119992, Москва, ул. Академика Хохлова, 11.