Вирджиния Робертс Джуффре
Ничья девочка. Незабываемые
воспоминания женщины,
осмелившейся противостоять
Джеффри Эпштейну и Гислейн
Максвелл

Посвящается моим «Выжившим сестрам» и всем, кто перенес
сексуальное насилие

VIRGINIA ROBERTS GIUFFRE
NOBODY'S GIRL
A MEMOIR OF SURVIVING AROSE AND FIGHTING FOR JUSTICE
Имена некоторых лиц изменены ради защиты их личной жизни.
Перевод с английского С.В. Лисогорского

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026
© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

От соавтора вирджинии робертс
джуффре
Совместная работа над мемуарами очень сближает. Авторам часто
приходится задавать очень личные вопросы. Какими бы яркими ни были
воспоминания, я всегда стараюсь их подтвердить – изучаю все имеющиеся
документы и беседую с теми, кто был свидетелем описываемых событий
или знал о них. В этом смысле при работе с Вирджинией для меня не было
ничего нового.
Мемуары Вирджинии отличают от других две особенности. Во-первых,
воспоминания, которыми ей пришлось делиться, оказались невообразимо
разрушительными для нее самой; во-вторых, некоторые действующие лица
ее мемуаров касаются богатейших и влиятельнейших людей на Земле.
Некоторые из них уже угрожали, что заставят Вирджинию замолчать. С
самого начала мы с ней понимали, что выражения придется подбирать
очень тщательно, – разумеется, точность необходима всегда, но, помимо
того, важно было защитить ее от нападок тех, кто предпочел бы, чтобы она
держала язык за зубами.
Я хочу откровенно рассказать о том, почему Вирджиния предпочла не
молчать, хотя, конечно, сохранить все в тайне было бы для нее гораздо
безопаснее. Но с самого начала она верила, что ее рассказ поможет другим
– не только тем, кто пострадал от Эпштейна, но и всем, кого принуждали к
сексу против их воли. Четыре года мы с Вирджинией откровенно
беседовали, обменивались электронными письмами и текстовыми
сообщениями. И она снова и снова повторяла: ее нужно изобразить
достоверно, со всеми недостатками. Она хотела, чтобы мир узнал, какая она
на самом деле. Тогда пострадавшие от насилия, прочитав ее книгу,
почувствуют себя не такими одинокими. Вирджиния надеялась, что
правдивое описание всего ею пережитого даст большему количеству людей
стимул бороться за перемены, которые, по ее мнению, были так
необходимы. Важным достижением стала бы законодательная отмена срока
давности за сексуальные преступления против детей.
Редко доводилось мне встречать такого славного и великодушного
человека, как Вирджиния. Она была предана своим троим детям, которых
растила вместе с мужем Робби Джуффре (с которым они позже разошлись).
Кроме того, она была страстной и решительной. Страсть Вирджинии
помогла мне, под ее руководством, рассказать полную историю ее жизни и,
что не менее важно, задать ей важные вопросы, подтвердить ее слова и

в конечном счете помочь создать вдохновляющее и вместе с тем
душераздирающее произведение, которое вы сейчас держите в руках.
Когда речь зашла о насилии, которому Вирджиния подвергалась ребенком,
я разыскала ее подругу детства, которая необычайно откровенно
поделилась тем, как Вирджинию в совсем юном возрасте растлевал ее
отчим (позже его осудили за изнасилование еще одной
несовершеннолетней девочки). Помощь той подруги и ее доброта стали
глубоким источником утешения для Вирджинии. По совету
профессионального фактчекера я также долго беседовала с матерью
Вирджинии, ее бывшим бойфрендом и двумя ее братьями, которым
Вирджиния рассказывала о перенесенном насилии как со стороны отца, так
и со стороны его друга. Много раз я обращалась к отцу Вирджинии, пытаясь
узнать, как он относится к обвинениям дочери, но он всякий раз энергично
все отрицал.
Привожу один его ответ полностью: «Чтобы расставить все точки над i:
я никогда не насиловал мою дочь и не знал, что этим занимался Форрест
***. Если бы я об этом узнал, я бы очень разозлился и разобрался с ним. Я
давал дочери все, что она хотела, и ни разу пальцем ее не тронул. Я не знал
о том, что творилось у Эпштейна, пока не прочел обо всем в Интернете и не
стал получать звонки от новостных агентств. Они многое переврали, даже
ее второе имя! Ее зовут Вирджиния Ли, а не Вирджиния Луиза Робертс! Я
человек нравственный и считаю, что мужчин, которые насилуют
малолетних детей, следует судить, а потом кастрировать. Меня реально
бесит, что кто-то написал, будто я применял насилие к собственным детям.
Как отец, я старался дать моим детям только самое лучшее».
Вирджиния довольно много времени провела рядом с Эпштейном и
Максвелл; ее слова о том, что происходило в их окружении, подтверждены
тысячами страниц материалов открытого разбирательства, в том числе
письменных досудебных показаний, данных под присягой, и записями в
бортовых журналах самолетов Эпштейна. В документах раскрыты имена
многих из тех, кому, по словам Вирджинии, ее продавали. Содержание этих
документов подкрепляется многочисленными источниками, в том числе
интервью, которые Вирджиния давала прессе (я все их изучила) и
опубликованными книгами на ту же тему таких авторов, как Джули К.
Браун из «Майами геральд», бывшего адвоката Вирджинии Брэда Эдвардса
и бывшего прокурора Южного округа Нью-Йорка Джеффри Бермана.
Кроме того, я беседовала со многими юристами Вирджинии, в том числе с
Эдвардсом, Сигрид Макколи и Бриттани Хендерсон.
Во время работы над книгой приходилось несколько раз останавливаться и
начинать все сначала – частично из-за проблем Вирджинии со здоровьем.
Но она неизменно настаивала: книга должна увидеть свет. Она хотела,
чтобы ее страдания не были напрасными. Если, говорила она, удастся
помочь даже одному выжившему после сексуального насилия, значит, дело
того стоит. В октябре 2024 года она была готова возобновить работу над
книгой. Мы встретились для окончательной вычитки рукописи. Я
прилетела в Австралию, где уже побывала в 2022 году, и мы, сидя рядом,
вычитывали весь текст, строку за строкой. Иногда я прерывалась для того,

чтобы отредактировать отдельные куски, а потом читала их ей снова. К
концу моего визита Вирджиния одобрила содержание всей книги, кроме
этого примечания, добавленного мною уже после ее ухода. Она была
глубоко благодарна людям из самых разных сфер ее жизни, которые
поддерживали ее в желании рассказать о том, что она пережила.
Вечером 9 января 2024 года (в Австралии уже наступило утро 10 января)
Вирджиния позвонила мне в чрезвычайно подавленном состоянии. По ее
словам, накануне вечером они с Робби поссорились и он набросился на нее
с кулаками. Мы с ней долго говорили. Она прислала снимки своего
бледного, распухшего лица. Убедившись, что ей ничего не грозит, я
вызвалась связаться с ее матерью и старшим братом и позвонила им обоим.
Вирджиния заявила о произошедшем в полицию штата Западная
Австралия, но Робби ни в чем не обвинили. Робби выдвинул встречные
обвинения, которые окончились для Вирджинии запретительным
судебным приказом общаться со своими детьми. Запрет больно ранил
Вирджинию – разлука с детьми была для нее невыносимой.
Как оказалось, январское происшествие было не первым. Вирджиния
рассказала мне о том, что произошло в 2015 году в Колорадо. Тогда, после
того, как Робби напал на нее, его арестовали. Я встретилась с помощником
шерифа, который вел дело; он долго рассказывал мне об инциденте и
сказал, что тогда Робби запретили возвращаться домой. Однако материалы
дела более не доступны широкой публике. Вирджиния представила тот
эпизод как единичный случай. По ее словам, она не хотела писать о нем в
книге ради детей. Тогда они с Робби переживали очень непростой период в
жизни, и оба старались сделать так, чтобы тот эпизод остался позади.
(Робби, завуалированно упомянув о происшествии при личной встрече,
выразился примерно так же.) Я знаю, что женщины, ставшие жертвами
домашнего насилия, часто предпочитают промолчать по разным причинам.
Кроме того, жертвы перенесенного в детстве насилия значительно чаще – в
пятнадцать раз чаще, если верить одному широко цитируемому
исследованию, – становятся жертвами насилия и во взрослом возрасте. Я
выполнила пожелания Вирджинии и не стала писать о прошлом
столкновении.
Ситуация ухудшилась в марте 2025 года, после того, как Вирджиния
пострадала в автокатастрофе. В последний раз мы с ней говорили по
телефону 31 марта 2025 года. Она сказала, что лежала в больнице, но ушла
оттуда из-за разногласий с врачами. Я просила ее вернуться в больницу, и
она обещала, что так и сделает. Но больше всего ее интересовали дети; ей
отчаянно хотелось знать, как они поживают. Перед тем как мы закончили
разговор, она сказала: «Если на то воля Божья, я не боюсь. Если настало
мое время уходить, значит, пора уходить, но я хочу, чтобы книга увидела
свет». Я снова просила ее позволить врачам сделать свое дело. «Хочу, –
сказала я, – чтобы ты была рядом до конца моей жизни». Она сказала, что
любит меня. Я ответила, что тоже люблю ее.
На следующий день, 1 апреля, Вирджиния послала мне и Дини фон
Меффлинг, своему пресс-секретарю, электронное письмо, в котором

недвусмысленно подтверждала свое желание опубликовать книгу. Привожу
часть письма:
«Я обращаюсь к вам, чтобы обсудить важный вопрос, связанный с моей
книгой „Ничья девочка“. Мое искреннее желание заключается в том, чтобы
книга была издана, невзирая ни на какие мои обстоятельства…
Содержание книги жизненно важно, так как оно призвано пролить свет на
системные ошибки, которые допускают незаконную торговлю
беззащитными людьми в разных странах. Очень важно понять правду и
рассмотреть все вопросы, связанные с этой темой, – как ради торжества
справедливости, так и для повышения осведомленности.
В случае моей кончины я хотела бы убедиться в том, что „Ничья девочка“
все равно увидит свет. Я верю, что книга способна подействовать на жизнь
многих людей и вызвать многочисленные дискуссии о серьезных
преступлениях, описанных там. Буду признательна, если вы поможете
воплотить мое желание в жизнь. Спасибо за вашу поддержку, терпение и,
самое главное, любовь♥♥♥».
5 апреля Вирджиния сделала официальное заявление в журнале «Пипл»,
где впервые публично заявила, что муж применял к ней насилие. Она
особенно выделила нападение 9 января. Вот что частично было написано в
ее утверждении: «Я сумела дать отпор Гислейн Максвелл и Джеффри
Эпштейну, которые насиловали меня и торговали мной. Но мне не удалось
избежать домашнего насилия, которое омрачило мою семейную жизнь.
После последнего физического нападения моего мужа я больше не могу
молчать» (адвокат Робби отказался комментировать обвинения
Вирджинии, сославшись на идущий судебный процесс).
Меньше чем через три недели Вирджинии не стало. Она покончила с собой
на своей отдаленной ферме.
Прежде чем книга отправилась в набор, два брата Вирджинии и их жены
выразили озабоченность в связи с тем, что в написанной ею книге
преуменьшена важность домашнего насилия, которому она, судя по всему,
подвергалась. Они поделились своими соображениями о том, как непросто
приходилось их сестре в семейной жизни, и предложили опубликовать ее
мемуары с примечаниями, которые не позволят подорвать доверие к ней.
Вместе с тем они поддержали публикацию мемуаров Вирджинии и
подтвердили их важность в деле призвания абьюзеров к ответственности.
Размышляя о Вирджинии после ее кончины – обо всем, чего она добилась и
обо всех перенесенных ею страданиях, – я не перестаю думать о тех
последних трех сердечках в конце ее письма. Они останутся со мной
навсегда. Несмотря на невыразимую жестокость, какой она подвергалась в
течение всей жизни, Вирджиния предпочитала держать сердце открытым
и, когда возможно, наполненным любовью. Миру есть чему поучиться у
Вирджинии. Считаю огромной честью возможность провести рядом с ней
четыре года, помочь ей рассказать свою историю и позаботиться о том,
чтобы ее наследие сохранилось.
Эми Уоллес, август 2025 г.

Вступление
Жизнь – не частное дело. История и ее уроки становятся полезными, только
если делиться ими.
Дэн Миллмэн. Путь мирного воина

Всего несколько часов назад поход в Лувр казался великолепным способом
взбодриться. Но сейчас меня одолевает грусть. Я так далеко от дома!
Сейчас июнь 2021 года, и я на втором этаже самого большого
художественного музея в мире. Меня окружают незнакомцы, и мне так
одиноко. Странное время для того, чтобы находиться в Париже. Город
только что открыли после того, как по земному шару прокатилась пандемия
COVID–19. На улицах почти нет туристов, которым совсем недавно
разрешили летать во Францию. Я выгляжу как туристка – еще одна
блондинка, американская мамочка в джинсах и балетках без каблука. Но я
приехала в Париж не для того, чтобы смотреть достопримечательности. Я
должна сделать дело, которое не становится легче. Я здесь для того, чтобы
бросить вызов тем, кто причинил мне боль. Я здесь для того, чтобы вернуть
контроль над своей жизнью.
Выходя утром из отеля, я чувствовала себя сильной. Светило солнце, было
тепло. Погода как будто решила посмеяться над взятыми мной
многочисленными свитерами. Я думала о моем муже Робби, который
остался в Австралии, где мы живем. Я знала, что он принимает друзей
наших детей, которые пришли с ночевкой. Живо представляла, как он,
уставший, звонит в нашу любимую пиццерию и заказывает слишком много
пирогов. «Ты моя маленькая воительница», – любит называть меня муж. Те
же слова он повторил перед тем, как я села на самолет из Перта в Париж. Я
не всегда вижу себя такой, какой видит меня Робби, но сегодня, выйдя из
отеля и пешком направляясь к Сене, я чувствовала, что хочу
соответствовать его пылкому идеальному представлению обо мне.
От моего отеля на улице Скриб я без труда отыскала путь на авеню Опера и
направилась на юг, к Лувру.
Прошло двадцать лет с тех пор, как я в прошлый раз гуляла по этим
улицам, но мне казалось, что я иду знакомым маршрутом. Посещение музея
стало подарком, который я решила себе сделать за несколько часов до
встречи с адвокатами и их вопросов. Уже много дней они допрашивали
меня с пристрастием, и я понимала почему. Для максимального эффекта от
показаний, ради которых я сюда приехала, приходилось сосредотачиваться
и готовиться ко всему. Но мне отчаянно требовалась передышка. И вот у
меня образовалось свободное утро, и я сразу поняла, куда хочу пойти.
Дойдя до знаменитой пирамиды Лувра из металла и стекла, я

просканировала билет и спустилась вниз на эскалаторе. Я собиралась
расслабиться и побродить по залам, отделавшись от самых страшных
воспоминаний благодаря погружению в чистую красоту.
Какое-то время все шло именно так, как я представляла. Я забывалась среди
больших бронзовых и мраморных статуй, пересылала мужу фото скульптур
«Четыре пленника», изображающую четырех солдат в кандалах, и
Геркулеса, который сражается с огромным змеем. Я не спешила, решив, что
подойду к «Моне Лизе» в конце экскурсии. Не зная точно, куда идти, я
поднялась на один марш, повернула за угол и замерла. «Я знаю этот зал!» –
воскликнул голос у меня в голове. Я уже была в нем – двадцать лет назад,
когда мне было всего семнадцать.

***
Зал, в котором я нахожусь, выкрашен в кроваво-красный цвет; главное
место в нем занимает огромный гобелен: изображение чрезмерно пестрой
спальни Людовика XIV. В 2001 году, задолго до того, как привести меня в
этот зал, Джеффри Эпштейн и Гислейн Максвелл многократно насиловали
и продавали меня.
Теперь мне 37 лет, я жена и мать, вполне зрелая взрослая женщина.
Прошло два года после того, как Эпштейн умер в тюрьме. И все же я живо
представляю, как он стоит рядом со мной, любуется гобеленом, чьим
темным краскам он решил подражать в обстановке своего роскошного дома
на Манхэттене. Перед мысленным взором я, как всегда, вижу рядом с ним
Максвелл. Растлительница с превосходными манерами и
аристократической родословной, «Ги-Макс», как она себя называла, играла
роль наставницы в дисфункциональной семье Эпштейна, состоявшей из
несовершеннолетних девочек. Одной из таких девочек была я; больше двух
лет я провела в их доме позора. Даже несколько десятилетий спустя я
помню, как боялась их обоих.
У меня звенит в ушах. Разумом я понимаю, что больше они не способны
причинить мне вред; через год после того, как в тюремной камере нашли
безжизненное тело Эпштейна, арестовали Максвелл, и сейчас, в 2021 году,
она сидит за решеткой в ожидании суда. Ей предъявили обвинения в
нескольких преступлениях, в том числе торговле несовершеннолетними с
целью сексуальной эксплуатации. И все же их голодные призраки
преследуют меня. Борясь с головокружением, я сосредоточиваю взгляд на
искусно вытканном гобелене. На нем изображен коленопреклоненный
молодой человек, который просит прощения у короля, а толпа за этим
наблюдает. Я смотрю на свои ноги, стоящие на паркетном полу. У меня
перехватывает дыхание, и я замираю от знакомого приступа паники.
Даже в детстве я не любила закатывать скандалы. Я предпочитала
смиряться, удерживая ужас в груди, а не кричать и не рассказывать обо всем
другим, рискуя навлечь на себя еще большую опасность. Поэтому я хранила
молчание, стараясь утешить себя. Я смотрю на мои красивые ногти –
наманикюренные, блестящие, выкрашенные в цвет слоновой кости. Я
читаю надпись на браслете на моей левой руке – подарок от близкого друга.

На нем печатными буквами выгравировано слово «КРУТАЯ». Я делаю
осторожный шажок, потом другой. В животе все переворачивается, но я
иду. «Пожалуйста, – прошу я мысленно, – пожалуйста, не дайте мне упасть
в обморок в этом изысканном месте». Я нахожу банкетку, сажусь и
озираюсь в поисках выхода. «Я справлюсь», – внушаю себе. На эту мантру я
и прежде полагалась много раз. По опыту я знаю, что мне пока не стоит
пытаться бежать. Травма – коварный враг. Те из нас, которые пережили ее
ужасы, часто удивляются тому, как быстро она способна отступать, по
крайней мере вначале. Как только ты попадаешь в безопасное место, твои
видимые раны – порезы, кровоподтеки – исцеляются и бледнеют. И
психика тоже оживает, как тонущий человек, извлеченный из-под воды,
который иногда выплевывает мутную воду и открывает глаза. Но
исцеляющиеся жертвы вроде меня прекрасно понимают, что травма попрежнему подстерегает в темноте. Она всегда рядом. Сколько бы лет ни
прошло и сколько бы психотерапевтов ты ни посетил, она, непрошенная,
может вновь возникнуть, словно из ниоткуда. Ее может вызвать песня,
исполняемая по радио. Или запах одеколона незнакомца. Даже огромный,
во всю стену, гобелен в Лувре может стать триггером. Невозможно знать
наверняка.
Я приехала во Францию, чтобы бросить вызов одному из сообщников
Эпштейна, владельцу модельного агентства Жану-Люку Брюнелю. За то
время, что Брюнель вращался в модельном бизнесе, он стал довольно
известным агентом; он хвастал, что открыл миру Джерри Холл, Милу
Йовович, Ребекку Ромейн, Шэрон Стоун и Кристи Тарлингтон. Но, кроме
того, известно, что он домогался тех молодых женщин, чья карьера
зависела от него. Теперь Брюнель находится под стражей и ждет суда по
обвинениям в изнасиловании, сексуальных домогательствах и торговле
несовершеннолетними с целью сексуальной эксплуатации. Недавно, за
несколько месяцев до суда, он попросил освободить его под залог. Именно
поэтому я прилетела сюда из Австралии: чтобы помочь удержать за
решеткой Брюнеля, который поставлял юных девушек для Эпштейна.
В показаниях под присягой, ради которых прилетела, я заявлю, как
заявляла прежде, что Брюнель неоднократно домогался и насиловал меня.
Находясь в Париже, я также свяжу французских обвинителей с другими
жертвами Брюнеля, которые разыскали меня после того, как увидели на
телеэкране и в социальных сетях. Кроме того, я передам свои рукописные
заметки о том, чему подвергали меня он, а также Эпштейн и Максвелл. По
словам французских обвинителей, я ключевая свидетельница, потому что, в
отличие от многих жертв Эпштейна, которых насиловали в каком-то одном
месте, я больше двух лет путешествовала по миру с ним и с Максвелл. Я
знала их жестокие привычки и привычки таких людей, как Брюнель,
которым меня продавали. Я видела этих мужчин вблизи и терпела их
домогательства.
Удивительно ли, что я борюсь с посттравматическим стрессовым
расстройством (ПТСР)? Открытое выступление, как сейчас, заканчивается
для меня не просто панической атакой или прерванной прогулкой по
художественному музею. Приехав в Париж ради того, чтобы разоблачить
прошлое, я лишаюсь своей жизни в настоящем. В эти выходные у моей

дочери-пятиклассницы Элли будут первые школьные танцы; она
выкрасила свои великолепные черные волосы в малиновый цвет в знак
протеста против того, что меня не будет (Робби переслал мне фото, и
должна признать, она выглядит замечательно). Сейчас Элли прислала мне
эсэмэску, что хочет дополнить свой костюм в стиле гранж чулками в сетку.
Несмотря на шестичасовую разницу во времени, мы договорились
созвониться по FaceTime, чтобы я могла сказать ей «да» или «нет». В
подростковом возрасте я тоже любила гранж, и все же… По-моему, ученице
пятого класса рановато надевать чулки в сетку. Хотя я рада, что мы с Элли
можем обсуждать планы, мне грустно оттого, что приходится все
обговаривать по телефону.
Будь я дома в Перте, увековечила бы первые танцы Элли, сделав миллион
снимков. Вместо этого я борюсь с одиночеством и разницей во времени в
крошечном номере отеля в девяти тысячах миль от нее.
И все же я убеждаю себя, что эта поездка в Париж пойдет моим детям на
пользу. Много лет назад, после того, когда учительница спросила одного из
наших детей, кем работает их мама, мы с Робби посоветовались и решили,
что правда слишком сложна, поэтому им лучше просто ответить: «Мама
сражается с плохими парнями». С тех пор не одна учительница ошибочно
пришла к выводу, что я служу в полиции. Я не коп и никогда не считала
себя ангелом. Но, надеюсь, кое-что хорошее я все же сделала. Пытаясь
заткнуть мне рот, мои влиятельные враги угрожали обанкротить меня и
даже убить. Я не замолчала. Когда я была секс-рабыней, у меня не было
права голоса. Я обещала себе, что больше никогда не позволю себе быть
безмолвной.
Итак, заставили ли меня мои демоны бежать из музея мирового класса, не
дав навестить мои любимые картины? Да, заставили. Вернулась ли я потом
в номер отеля, чтобы заняться одним из любимых успокоительных
ритуалов: запоем смотреть самый любимый полицейский телесериал
«Закон и порядок»? Да, и это тоже верно. Но я не позволю демонам
победить. Через три дня я вернусь в Лувр, посижу напротив того страшного
гобелена и верну себе владение той комнатой в красных тонах. Я верну
равновесие с помощью силы, обретенной с таким трудом. Позже я все-таки
разыщу «Мону Лизу», чтобы быстро поздороваться с ней.
Через несколько дней я вступлю в противостояние с Брюнелем в
восьмичасовом слушании за закрытыми дверьми; я буду отвечать на самые
бесчеловечные вопросы, какие можно себе представить, связанные с тем,
что он – которому тогда было за пятьдесят – делал со мной, когда мне было
семнадцать, восемнадцать и девятнадцать лет.
В интервью NBC News, которое я дам позже в тот же день, я объясню, что
дала показания против Брюнеля, потому что хочу, чтобы он «знал, что у
него больше нет надо мной власти, что я стала взрослой женщиной и
решила призвать его к ответу за то, что он сделал со мной и многими
другими». Потом я призову к оружию, и мой призыв передадут по всему
миру. «Я призываю выступить больше свидетелей, даже если срок давности
истек», – скажу я и уточню: даже такой простой факт, как подтверждение
местонахождения Брюнеля в определенный день, способно помочь тем, кто

собирается призвать негодяя к ответу за его преступления. «Судья
слушает, – скажу я. – Власти слушают. Я слушаю. Мы хотим помочь убрать
чудовище туда, где ему место. Мы не сумеем этого добиться, если все не
будем действовать сообща».
Я много знаю о чудовищах. В детстве я перенесла почти все виды насилия:
инцест, жестокое обращение, телесные наказания, растление,
изнасилование. В подростковом возрасте, еще до знакомства с Эпштейном и
Максвелл, меня продавал в сексуальное рабство еще один педофил. Но эта
парочка приумножила мои страдания. В то время, когда я была с ними, они
сдавали меня внаем множеству богатых и влиятельных людей. Меня
привычно использовали и унижали – а в некоторых случаях душили,
избивали и резали. Я считала, что, скорее всего, так и умру секс-рабыней.
Потом, сразу после того, как мне исполнилось девятнадцать, я встретила
мужчину, которому была небезразлична. Я воспользовалась случаем и в
2002 году бежала.
Сейчас, когда пишу эти строки, я уже двадцать два года живу свободно. Мне
не всегда было легко, и все же я испытываю огромную благодарность. После
2002 года моя жизнь отмечена несколькими поворотными пунктами;
важнейшим из них стал момент, когда я неожиданно для себя стала мамой.
Врачи говорили, что это в высшей степени маловероятно, но они
ошибались. Сначала родился мой сын Алекс, потом Тайлер. Мне нравилось
быть мамой двух мальчиков. Но когда у нас с Робби родился третий
ребенок, дочь, которую мы назвали Элли, я почувствовала, как внутри меня
что-то переменилось. Учитывая все, что я пережила, могу сказать точно:
сексуальные хищники не остановятся, пока их не заставят остановиться. И
все же много лет я медлила, надеясь, что первым призовет к ответу
насильников кто-то другой. Благодаря Элли я покончила с периодом
пассивности. Глядя в глаза моей дочки, я поняла, что должна действовать,
чтобы другие девушки не переживали то, что пережила я. Вскоре после того
я начала бороться.
Вначале я попыталась ответить на некоторые трудные вопросы. Стало ли то,
что случилось со мной, просто результатом невезения? Неужели постыдные
тайны моей семьи как бы «пометили» меня для трагедии? Или в нашей
культуре происходит нечто такое, что внесло свой вклад в мое печальное
положение? Зло есть всегда. Но особенно отвратительна торговля людьми,
применение силы, мошенничества или принуждения, чтобы добиться
выполнения определенных заданий или коммерческого секса, особенно
когда жертвами становятся несовершеннолетние. Недооцененная и
недоизученная, секс-торговля детьми не просто проблема стран «третьего
мира», как многие ошибочно полагают. В Америке о подобных случаях
заявляли во всех пятидесяти штатах. А в последние десятилетия, после
распространения Интернета и социальных сетей, торговцам детьми стало
легче вступать в контакт со своими жертвами. По мнению Национального
центра пропавших и эксплуатируемых детей, во время пандемии COVID–19
хищники пользовались тем, что дети чаще находились онлайн, что всего за
один год подняло количество сообщений в сфере кибербезопасности о
подозрениях в сексуальной эксплуатации детей на 106 процентов!

Хочу подчеркнуть: хотя Джеффри Эпштейн мертв, хотя его больше нет,
многие другие в наши дни совершают такие же гнусные преступления, как
он. Многие жертвы сексуальной эксплуатации, в отличие от меня, еще не
избавились от своего положения эксплуатируемых. Если верить недавним
исследованиям, эти девочки и мальчики, женщины и мужчины совершают
от трех до семи попыток бежать, освободиться, прежде чем их попытки
увенчаются успехом. Многим из них не предложит помощь заботливый
незнакомец. В Америке, где только в 4 процентах правоохранительных
учреждений есть сотрудники, которые занимаются разоблачением торговли
людьми, большинству жертв, чтобы выжить, приходится полагаться на свои
мозги и на удачу.
Я хочу изменить существующее положение. Я хочу не просто призвать к
ответу насильников, но и бросить вызов тем способам, которыми наше
законодательство защищает таких насильников. Подсчитано, что многие из
тех, кто стали жертвами сексуального насилия в детстве, не обращаются в
правоохранительные органы и не рассказывают о том, что с ними
случилось, пока им не исполнится сорок лет и больше. По-моему,
выжившие жертвы торговли людьми и сексуального насилия должны
получить возможность искать справедливость в любое время, когда они
готовы выступить. К сожалению, во многих штатах действует срок давности,
из-за которого такое невозможно.
Есть системные проблемы, которые нельзя разрешить в одиночку. Вот
почему выжившим так важно объединиться. Как я сказала в интервью NBC
в Париже в 2021 году, не важно, какие слабые доводы выдвигают
выжившие после сексуального насилия. Мы сильнее, если действуем
сообща.
В последние годы отдельные кусочки моей истории рассказывались и
пересказывались другими в многочисленных книгах, подкастах, интервью,
статьях, кинофильмах, сериалах и телефильмах. Но до последнего времени
я еще ни разу не рассказывала о своей жизни полностью.
Книга позволит мне заполнить пробелы, дать контекст там, где его было
прискорбно мало, а в ключевых местах исправить ошибки. Молодые
девушки (и мальчики тоже) подвергаются сексуальной эксплуатации не в
вакууме. Они… мы не сразу попадаем в лапы серийных насильников. Во
многих случаях вначале нас бросают те, кто уверяет, будто любит нас.
Рассказывая о себе, я надеюсь помочь другим, чтобы моя история не
повторилась.
Нет тех, кто перенес бы крайне тяжелую травму без последствий. Ко мне это
точно не относится. Еще до встречи с Эпштейном я испытала ужасные
вещи, из-за которых некоторые наблюдатели назвали меня его «идеальной
жертвой». Но я проявила жизнестойкость и смогла восстановиться, иначе
меня бы сейчас здесь не было. Мне по-прежнему снятся страшные сны;
у меня по-прежнему бывают панические атаки. Я по-прежнему иногда
чувствую себя никчемной. Может быть, так будет всегда. Но довольно часто
я расцветаю – особенно когда удается помочь другим выжившим. Надеюсь,
что моя книга позволит осветить мрак и заставит его уползти в свою
пещеру.

Когда-то я молчала, но теперь обрела голос. Результатом такой
метаморфозы стала книга. Мой муж правильно сказал обо мне:
я действительно воительница. Воительница, которой есть что рассказать.

Часть первая
Дочь
Знаете, почему этот мир так плох?.. Все потому, что люди думают только о
себе и палец о палец не ударят, чтобы заступиться за обиженного или
вывести негодяя на чистую воду… Я считаю: если мы становимся
свидетелями жестокости или преступления, предотвратить которое в наших
силах, но ничего не делаем, мы сами становимся соучастниками
преступления.
Анна Сьюэлл. Черный Красавчик

Глава 1
Малышка
Представьте себе девочку с заплаканным лицом, которая в одиночестве
сидит у края тротуара. Ей пятнадцать лет, но она такая худенькая, что
выглядит младше. Голубоглазая блондинка, она могла бы быть
хорошенькой, но ее веснушчатое лицо распухло, на шее кровоподтеки, а во
рту привкус оружейного металла, который она никогда не забудет. Кровь
идет в таких местах, о которых она и не подозревала, что там может
кровить. Прежде девочке уже делали больно, но не так. От порыва ветра
пальмы склоняются над ее дрожащим телом. Она вытирает разбитые губы.
Интересно, думает она, каково это – иметь для кого-то значение?
Вдруг она видит длинный лимузин. Когда он, черный, блестящий,
приближается к ней, девочка мельком видит водителя. В голове мелькает
лимузин из диснеевского мультика «101 далматинец», в котором по
Лондону рассекает Круэлла Де Виль в поисках щенков, с которых можно
содрать шкуры. Сколько раз она смотрела тот мультик? Но сейчас перед ней
не сцена из мультфильма. Мультфильмы для детей, а себя она уже давно
ребенком не ощущает. Такова реальная жизнь в Майами (Флорида). А
девочка – это я.
Сбежав двое суток назад из исправительного центра для
несовершеннолетних в округе Палм-Бич, я была полна надежд. По опыту
знала, что первым делом нужно выкинуть форму, которую я носила в
центре, – темно-синюю рубашку поло и брюки цвета хаки, иначе копы сразу
же вычислят меня. Поэтому я сразу зашла в магазин «Маршалле», где

быстро переоделась в новую футболку и джинсы, а тюремную одежду
подчеркнуто аккуратно повесила на плечики. Потом я вышла из магазина,
не заплатив, и направилась прямо в городок Делрей-Бич.
Я всегда умела налаживать контакты с незнакомцами. На пляже я
познакомилась с одним парнем – он был гораздо старше, но держался
расслабленно. Мы курили, глядя на Атлантический океан.
Когда я призналась, что сегодня мне придется спать на улице, он
предложил переночевать у него. Я беспокоилась, что ему нужен секс, но
ошибалась. Когда пришли к нему, он дал мне чистое полотенце, чтобы я
смогла принять душ.
– Только к утру чтобы тебя не было, – сказал он перед тем, как лечь спать. –
Мне рано ехать на работу. И пожалуйста, не пачкай мой дом. Имей совесть.
Не все мужчины – чудовища.
На следующее утро еще до рассвета я поимела совесть и тихо закрыла за
собой входную дверь. Оттуда я отправилась на железнодорожный вокзал,
где достала из-под резинки, которой заматывала свой «конский хвост»,
почти все деньги, что у меня были, – двадцатидолларовую купюру, которую
выпросила на заправке, и купила билет в один конец до Майами. Полтора
часа спустя я прибыла на вокзал Майами-Дейд, в пятидесяти милях южнее
Палм-Бич. Я сбегала много раз и до этого, но никогда не забиралась так
далеко.
С вокзала я пошла пешком на восток, решив, что через час попаду к океану.
Я сразу увидела впереди розовооранжевую вывеску закусочной «Данкин
Донате». Еще дома, в Локсахатчи, я часто просила мелочь рядом с местным
«Данкин Донате», поэтому при виде вывески – весело дымящейся
кофейной чашки – я решила, что мне повезет. Я вошла внутрь и купила два
моих любимых шоколадных пончика. После того как впервые за несколько
дней мой желудок наполнился, я вышла из закусочной, чувствуя
уверенность. Пусть мне некуда идти, я обязательно что-нибудь придумаю.
Должно быть, я шагала минут двадцать, когда впереди остановился белый
фургон.
– Тебя подвезти? – спросил водитель. Голос его звучал дружелюбно. – Нам
вроде по пути.
Может, дело было в избытке сахара в организме, но я забыла об
осторожности. Кроме того, было жарко и влажно, а темноволосый водитель
напоминал тощую креветку – крупнее меня, но ненамного. Я села и
пристегнулась. Водитель покосился на меня и перевел взгляд на дорогу. На
вид ему можно было дать лет сорок, а одет он был как рабочий-строитель.
– Мне нужно быстро кое-куда заехать, – сказал он, объяснив, что должен
кому-то деньги и сейчас их вернет.
– Круто, – ответила я, надеясь, что голос не выдает страха.
Фургон повернул на запад, прочь от океана, и остановился перед
обшарпанным мотелем.
– Пойдем со мной, – предложил водитель. – Там дела-то всего на секунду.

Я поднялась с ним наверх и вошла в грязный, обшарпанный номер.
Он сразу же набросился на меня, и я поняла, что недооценила его силу. Он
повалил меня на кровать и сдавил мне горло. Потом достал пистолет и
сунул дуло мне в рот. Он изнасиловал меня сначала спереди, потом сзади.
Единственной смазкой была слюна, которой он смочил свою ладонь. Он
душил меня, пока я не теряла сознание, потом позволял мне дышать, потом
снова душил. Мне казалось, что я умерла и меня выкинули в сточную
канаву. А потом произошло чудо: у него зазвонил мобильник, и он
выпустил меня, чтобы ответить.
– Оставайся на месте, – приказал насильник. – Если попробуешь сбежать, я
найду тебя и убью.
Потом он взял телефон и вышел. Я подозревала, что он так или иначе
собирался меня убить. Поэтому выждала, пока его голос стих вдали, и
побежала.
Вот как я стала той заплаканной девчонкой, которая сидела на краю
тротуара на пустой пляжной парковке. Уже наступили сумерки, когда я
увидела, как передо мной останавливается лимузин. Зажужжало и
опустилось стекло у заднего пассажирского сиденья; я увидела одутловатое
лицо незнакомца. Явно за шестьдесят, крупный, лысеющий. Я наблюдаю за
его глазами; он оглядывает мое распухшее, в кровоподтеках лицо и избитое
тело.
– Ах, бедная малышка! – говорит старик. Его сочувствие кажется
неподдельным.
Приглядевшись, я замечаю в салоне рядом со стариком хорошенькую
девочку в коротком красном платье. Она улыбается мне. На старике черные
мягкие брюки и рубашка. Мужчины в моей семье предпочитали джинсы
или комбинезоны. Надеюсь, что незнакомец отличается от них и в других
отношениях…
– Садись, и мы о тебе позаботимся, – предлагает старик, а девочка
одобрительно кивает.
Я вспоминаю, что где-то неподалеку рыщет мой насильник в белом фургоне
с пистолетом на коленях; он ищет сбежавшую девчонку. С трудом встаю.
Дверца лимузина открывается, и старик двигается, освобождая мне место.
Он говорит водителю, куда ехать, и представляется. Его зовут Рон
Эппингер; по его словам, он возглавляет модельное агентство «Перфект
10». Он жестом указывает на Яну, девушку, сидящую рядом с ним. Она из
Чешской Республики. Хочу ли я стать моделью, как она? Он спрашивает,
сколько мне лет, и вначале я отвечаю, что мне шестнадцать, полагая, что
так лучше. Так я кажусь менее уязвимой. Эппингер качает головой; он мне
не верит. Поэтому я говорю правду: мне пятнадцать. Похоже, мой ответ его
устраивает.
– Я приму тебя, если ты больше не будешь мне врать, – говорит он.
«Что это значит?» – думаю я, но вслух не спрашиваю. Потом мясистое лицо
Эппингера грустнеет. Когда-то, говорит он, у него была дочь, Сьюзен-Мэри.

Она умерла, когда ей было пятнадцать; водитель грузовика, в котором она
ехала, заснул за рулем и врезался в электрический столб в Помпано-Бич.
Он так и не пережил трагедию, говорит Эппингер, и мне становится его
жалко.
Тогда он тянется ко мне и гладит меня по голове.
– Если хочешь, – предлагает он, – я стану твоим новым папочкой.
Как быстро он это делает – превращает отношения отца и дочери в нечто
тошнотворное! Но я уже знаю этот фокус, и мне хочется верить, что на меня
он больше не действует. Я не доверяю родителям, особенно отцам. Мне не
нужен папочка, ни старый, ни новый, мне нужно лишь отдохнуть после
того, как я кое-как перебивалась и заботилась о себе сама. Сколько себя
помню, я знаю: если ты девочка, опасность окружает тебя повсюду. Всего
несколько часов назад работяга в белом фургоне познакомил меня с более
темным оттенком зла. Я знаю, что домой мне возвращаться нельзя. Там нет
безопасности. У меня болит все тело, снаружи и внутри. Выбирать мне не из
чего.
Старик, модель и я заказываем еду навынос в киоске на берегу океана.
За едой – я заглатываю свою порцию как зверь – мы слушаем шум прибоя.
Потом Эппингер говорит, что хочет поводить меня по магазинам. Мы идем
в расположенный рядом магазин GapKids. Он выбирает короткие шортики,
которые не закрывают моих ягодиц, и топики, которые мне явно малы.
Судя по лицу продавщицы, нетрудно угадать, о чем она думает: не такую
одежду дедушки покупают внучкам. Дальше мы идем в магазин нижнего
белья, где Эппингер, похоже, постоянный клиент. Он покупает стринги и
другие кружевные предметы, которые я видела только в кино на взрослых
женщинах. Он подносит их к моему недавно сформировавшемуся телу и
ухмыляется. Наконец, он приказывает шоферу везти нас домой.
В его огромной квартире на Ки-Бискейн с потрясающими видами на
Майами на противоположной стороне Рикенбакер-Козуэй Эппингер
взмахом руки представляет меня еще пяти девочкам; на большинстве из
них только нижнее белье или вообще ничего нет. Лишь немногие из них
говорят по-английски. Потом он ведет меня в заднюю комнату – его
комнату. Там круглая кровать и зеркальный потолок. Я спрашиваю, где я
буду спать.
– Со мной, – отвечает он.
В глубине души я ощущаю знакомый страх. Не поздно ли сбежать? Но
другая, большая часть сознания напоминает мне о жизни в исправительном
центре и в приемных семьях – и, хуже всего, о жизни в бегах. Может быть,
так ведут себя все мужчины? Я устала, я хочу ничего не чувствовать. Старик
называет меня Малышка. Я там самая младшая, поэтому прозвище мне
подходит. Я так отчаянно хочу стать кем-то новым, что соглашаюсь. Отныне
я – Малышка.
Сейчас время завтрака, и мои дети – им одиннадцать, четырнадцать и
пятнадцать – носятся по дому. Они опаздывают в школу. Я сижу за

кухонным островком, пью чашку идеального кофе и наслаждаюсь хаосом.
Мой муж Робби раздает детям ланч-боксы с приготовленными им обедами:
три полезные закуски и один огромный сэндвич (семья Робби родом с
Сицилии, и его итальянские сэндвичи трудно превзойти). Мое дело –
убедиться, что уроки сделаны, у всех есть разрешения от родителей и
спортивная форма для занятий боевыми искусствами после школы. Перед
тем как Робби уводит детей к машине, я крепко обнимаю дочку и двух
сыновей, хотя все они выворачиваются, пытаясь освободиться.
– Скорее! – кричит Робби. – Скоро звонок!
Вдруг я решаю, что тоже поеду с ними. Хотя я по-прежнему в пижаме,
прыгаю на переднее пассажирское сиденье, Робби открывает наши
автоматические ворота, и я восхищаюсь тем, какой стала моя жизнь.
Позже я поеду на занятия пилатесом и приготовлю на ужин курицу в вине,
подарив Робби (в нашей семье шеф-повар – он) свободный вечер. Но
сначала я должна вернуться к анализу того, что было прежде. Задача,
которую я на себя взвалила, нелегка, но она необходима. Разве не легче
было бы провести день, гуляя по пляжу с Джуно, моим французским
бульдогом, или поехав с дочкой Элли по магазинам, где мы купим серьги,
или украшая дом к Рождеству? Муж каждый год жалуется, но я не могу не
переусердствовать на Рождество. Да, все могло быть проще. И всем этим я
тоже занимаюсь.
Но наконец настало время, когда я решила сложить все отдельные кусочки
своей жизни воедино. Я не могла поступить так в детстве, что тоже входит в
головоломку. Дети лишены такой роскоши, как спокойное размышление,
особенно если они находились в таком плохом окружении, как я. Такие дети
сосредотачивают все силы в первую очередь на выживании. В настоящее
время моя жизнь вращается вокруг двух вещей: преданности мужу и детям
и решимости призвать к ответу моих обидчиков. Отчасти я предпочла бы
начать здесь и сейчас, подробно рассказав, с какой радостью расставляю по
дому фигурки Санта-Клауса и развешивая сверкающий золотой дождик. Но
прошлое требует того, чтобы о нем узнали. Слишком долго его скрывали.
Итак, как вышло, что я в пятнадцать лет оказалась в Майами без денег,
избитая и одинокая? На этот вопрос можно ответить по-разному, но, если
бы вы спросили меня в 1998 году, мне было бы слишком больно
рассказывать обо всем. Скорее всего, я предложила бы кратчайшее
объяснение. «Я сбежала, – сказала бы я. – Сбежала из центра „Расти
вместе“».

Глава 2
«Расти вместе»
«Расти вместе» позиционировал себя как исправительный центр,
исполненный «жесткой» любви, но, по правде говоря, ни о какой любви там
речь не шла. К тому времени, как села в лимузин Эппингера, я уже

несколько раз пыталась сбежать из исправительного центра. Я не по
собственной воле стала их «клиенткой». Меня обманом заманила туда моя
мать Линн, сказав, что мы едем к офтальмологу. На самом деле, когда мы
вошли в высокое синее приемное отделение милях в двадцати от фермы
моей семьи в Локсахатчи (Флорида), меня сразу окружили люди в форме с
планшетами и несколько мускулистых охранников. Мать поспешила прочь
– по-прежнему помню, как она выглядела, когда уходила. Даже со спины я
видела ее густые рыжие волосы.
Мать объявила, что я «совсем отбилась от рук», и, по сути, это было верно.
Раньше я была прилежной ученицей и любила читать; позже стала
злостной прогульщицей, воинственной и склонной к эмоциональным
срывам.
Всякий раз, когда только выдавалась такая возможность, я гуляла со
старшими детьми, пила, развлекалась на вечеринках. Так что да, мама, ты
была права: в младшем подростковом возрасте я стала мятежной и
неуправляемой. Жаль только, что ты не пожелала узнать, почему так
вышло.
Бананово-желтое здание центра «Расти вместе» находилось южнее
западного пригорода Палм-Бич, городка под названием Лейк-Уорт.
Странно – казалось, учреждение как будто ставило своей целью вызвать у
тридцати с лишним содержавшихся там подростков комплекс
неполноценности. В исправительных целях персонал «Расти вместе»
заставлял детей в возрасте от тринадцати до семнадцати лет стоять перед
зеркалом и ругать себя как можно громче. «Я шлюха, неряха,
раздолбайка», – кричали мы, девочки, глядя на свое отражение. Мы
вынуждены были подчиняться; у нас не оставалось другого выхода.
Учреждение напоминало крепость, с пропускными пунктами и решетками
на окнах, а также особой камерой – «белой комнатой», куда отправляли тех,
кто сопротивлялся. Позже я стала проводить в «белой комнате» много
времени. Там не было ни туалета, ни матраса, только холодный бетонный
пол, покрытый отходами предыдущих обитателей. Самый долгий срок,
какой я провела в одиночном заключении, составлял три недели. Правда,
это началось позже.
В начале моего пребывания в «Расти вместе» я пыталась найти там что-то
хорошее. В течение дня на сеансах групповой терапии я кое-что
рассказывала о себе консультантам. Я говорила, что мать, когда пила,
становилась другим человеком. Только что она смеялась, а в следующую
секунду начинала орать. Она швыряла в меня и моего младшего брата
Скайди, который был на пять лет младше и которого я обожала, кофейные
чашки, холодные макароны с сыром. Но Скайди просто попадал под
перекрестный огонь. Чаще всего мать злилась именно на меня. В ее голубых
глазах появлялось знакомое выражение – мы со Скайди называли его
«дурной глаз». Казалось, она своим взглядом пронзала кожу. Когда злилась
по-настоящему, она посылала меня во двор срезать шипастую ветку с
одного из своих прекрасных розовых кустов. «Возьми прут», – велела она.
Потом заставляла меня спустить штаны при соседях и всех, кто мог видеть,
и хлестала меня.

В «Расти вместе» я начала рассказывать о своей боли, вынув несколько
кирпичей из защитной стены, которую возвела вокруг себя. Я рассказала,
как всего несколько месяцев назад два парня, одному было семнадцать,
другому восемнадцать, набросились на меня на заднем сиденье машины,
пока я была в отключке, – перед тем мы пили, а очнувшись, обнаружила,
что они по очереди насилуют меня. Никогда не забуду их сиплых голосов и
жаркого, несвежего дыхания на своем лице. По-моему, тяжелое испытание
продолжалось от пяти до семи часов. Рассказывать обо всем этом
советникам в «Расти вместе» было трудно, однако у меня появилось то, чего
я не ожидала: первые намеки на облегчение.
Правда, передышка оказалась недолгой. Не зря позже в разоблачительной
статье в «Нью таймс», еженедельной газете из концерна «Виллидж войс»,
центр «Расти вместе» прозвали «Страдать вместе». Статья вышла в декабре
2004 года, через семь лет после того, как я поступила в «Расти вместе». Там
сообщалось, что воспитанников «избивали, связывали, сажали в одиночные
камеры и систематически унижали». В статье называли семьи, которые
подали в суд на «Расти вместе» за то, что центр вместо помощи причинял
их детям страдания. Рассказали о девочке, которой советник сломал руки, о
мальчике, который пытался покончить с собой, – его так и не направили к
психологу. Одна мать назвала программу «концентрационным лагерем для
воспитанников и родителей». В статье также писали, что некоммерческое
учреждение «Расти вместе» собирало примерно по миллиону долларов в
год за счет пожертвований и гонораров – обычно за каждого воспитанника
платили 14 тысяч долларов в год. Столько платили родители детей, многие
из которых попадали в «Расти вместе» по решению суда. Не знаю точно, кто
заплатил за то, чтобы туда отправили меня, ведь у моих родителей денег не
было. Через полтора года после выхода статьи в «Нью таймс» центр
закрылся навсегда. Но в течение двадцати лет он служил адской дырой для
таких детей, как я.
Система «лечения» в «Расти вместе» напоминала детский вариант
«Анонимных алкоголиков», только шагов там было не двенадцать, а шесть.
Но, в отличие от «АА», основу программы составляло натравливание детей
друг на друга, пока мы пытались переходить на другой шаг или «уровень».
Вновь поступивших называли «новичками», и целью было перейти на
уровень «старичков». Тем, кому это удавалось, в награду позволяли
командовать другими детьми. Новичкам не разрешалось передвигаться по
территории без того, чтобы «старичок» не держал его за пояс или
«постоянно не сопровождал». Иначе говоря, в «Расти вместе» не было
никакого уединения – ни в туалете, ни в душе, нигде. Система постоянного
сопровождения не просто делала насилие возможным, она его активно
поощряла.
Давать одним детям власть над другими и позволять их ограничивать было
противозаконно, однако такой способ, видимо, приносил свои плоды с
финансовой точки зрения (если поручаешь воспитанникам управлять друг
другом, не нужно нанимать столько платных сотрудников). Результатом
стала атмосфера, как в «Повелителе мух», с ужасными ритуаламииспытаниями и почти постоянным психическим и сексуальным насилием.
Хотя мальчикам и девочкам теоретически не позволялось общаться друг с

другом, я подружилась с худощавым бледным мальчиком по имени Крис.
Если в «Расти вместе» попадали мальчики старше и крупнее, они выбирали
в жертву именно его, решив, что его можно безнаказанно насиловать. После
их издевательств над Крисом я держала его за руку и говорила, как мне
жаль. Глядя в его пустые серые глаза, я беспокоилась, что какая-то его часть
уже умерла – он и весь вскоре отправится следом. Не менее безжалостно
обращались друг с другом девочки. Банда самых злобных мучила одну
девочку, которую я знала; ее держали, не давая двигаться, и насиловали с
помощью самых разных предметов. Я поклялась себе, что со мной такого не
случится; еще задолго до «Расти вместе» я была сверхбдительной и причин
меняться не видела.
Опасность была повсюду. Сотрудники либо закрывали глаза на
происходящее, либо проявляли жестокость. Был один охранник, белый, с
кудрявыми светлыми волосами и густым ярким загаром, которого мы
прозвали Мордоворот. Он любил хватать детей и швырять их о пол или о
стены. Тем временем Рослин, девица латиноамериканского происхождения,
была закомплексована на своей власти. Она творила с нашей психикой то
же самое, что Мордоворот творил с нашими телами. Казалось, она получает
удовольствие, унижая нас.
Еда была отвратительной, и меню ужинов оставалось неизменным.
В понедельник – тако; во вторник – стейк «Солсбери» (котлета из фарша).
По средам нам наливали отвратительный грибной суп. Я терпеть не могла
грибы, но заставляла себя есть, потому что знала: тех, кто не доедает до
конца, заставляли сидеть за столом, пока они не подчинялись и не съедали
все. Как-то в среду я все же не смогла это съесть. От запаха водянистой
серой жидкости меня затошнило. «Ешь!» – закричала Рослин, и я
попыталась. Но после нескольких ложек я не выдержала, и меня вырвало
прямо в миску. Рослин расплылась в садистской улыбке. «Нет проблем, –
сказала она. – Ешь все до конца».
Сотрудники часто повторяли: «То, что здесь происходит, здесь и остается».
Чем дольше я жила в «Расти вместе», тем больше понимала, почему так
происходит. Правила были жесткими. Мальчиков заставляли бриться
почти налысо. Зато девочкам не позволяли брить ноги и подмышки. Нас
как будто хотели пометить, чтобы мы и внешне выглядели такими
ненормальными, какими они представляли нас внутри. Чтобы «держать
нас в рамках», применяли обыски с раздеванием и перцовые баллончики.
Вместе с тем грязное, запущенное здание центра кишело тараканами и
крысами.
Однако каждую пятницу родители воспитанников собирались в большом,
хорошо освещенном зале, который все это скрывал. Вечер пятницы
назывался «открытым». Хорошо помню, какой цирк устраивала
администрация. Представьте себе в одном конце зала пятьдесят взрослых, в
другом – их «проблемные дети» в одинаковой форме – темно-синий верх,
низ цвета хаки. До начала «открытого вечера» родителей и детей разделяли
специальной перегородкой. Но, когда собрание начиналось, перегородку
убирали, из динамиков гремела музыка, и нас, детей, заставляли петь. Мы
знали: если откажемся, нас отправят в «белую комнату».

«Я обещание, я возможность», – щебетали мы, больше похожие на
младшеклассников, чем на проблемных подростков, с которыми жестоко
обращались. «Я Обещание с большой буквы О. Я большой узел
возможностей. И я учусь слушать глас Божий. Я стараюсь сделать
правильный выбор. Я обещаю стать всем, чего хочет от меня Бог».
Затем персонал вручал микрофон кому-то из матерей или отцов и просил
описать дурные поступки их детей. Выбранные родители читали по
бумажке: пьянство, мелкие кражи, драки, вспышки насилия, что угодно – и
ни слова о том, какую роль сыграли они сами в таком поведении их детей.
Все равно что смотреть на обвинителей на судебном процессе, только когда
микрофон наконец передавали обвиняемым, им не позволялось говорить в
свою защиту. Ожидалось, что мы будем в чем-то признаваться. Только
признавшись, мы могли продвинуться вверх в иерархии, которая отделяла
тех, кто наказывал, от наказуемых.
Вот вкратце что происходило в центре в течение дня. Другие акты насилия
случались каждую ночь, когда нас увозили ночевать в приемные семьи,
одобренные администрацией «Расти вместе». Как правило, мы ночевали в
семьях тех детей, которые были записаны в программу; чаще всего их
родители принимали по пять детей одновременно. Все эти дома, включая и
мой, потому что мои родители иногда брали детей на ночевку, были
отремонтированы, чтобы соответствовать требованиям «Расти вместе». Со
стен снимали картины, зеркала и все, что можно было разбить. Убирали
кухонные ножи. В ванных оставались только раковина, унитаз и
умывальник. Обычно окна и двери тех комнат, где мы спали, оснащали
сигнализацией. Отбой объявлялся в 22:00, и мы не могли выйти из
комнаты до следующего утра. Нельзя было пойти даже в туалет.
Приходилось терпеть или справлять нужду в ведро.
В «Расти вместе» был один ритуал, который я принимала: от нас требовали
перед сном делать записи в наших дневниках. Персонал называл эти записи
«нравственным учетом». Нам велели записывать все дурные поступки,
которые мы совершили, болезненные издевательства, которые мы
вытерпели, – и как то и другое на нас повлияло. Чем в большем количестве
проступков вы признавались, тем выше в иерархии вам позволяли
подниматься, что означало больше свободы – например, право ходить в
туалет без присмотра или право посещать школу за пределами
исправительного центра. Особенно приветствовали «нравственный учет»,
который включал сексуальное насилие или подростковый секс. При таких
стимулах многие дети просто все выдумывали. Однако мне не нужно было
лгать. Мне и без того хватало ужасных переживаний. Вначале я надеялась,
что, прочитав мои исповеди о насилии, которому я подвергалась, персонал
примет меры и накажет моих обидчиков. Может быть, можно призвать к
ответу мальчишек, которые насиловали меня на заднем сиденье машины?
Но вскоре я поняла, что цель дневников была другой. Целью было собрать
сведения, с помощью которых персонал мог держать нас, заключенных, «в
узде».
С тех пор я с перерывами веду дневник. Иногда мне казалось, что запись
того, что произошло и как я себя в связи с этим чувствовала, –

единственное, что позволяло мне не сойти с ума. Но тогда, в том жутком
месте, именно ведение дневника – а не тараканы и грибной суп – в
конечном счете меня и сломило. Я вынуждена была записывать синими
чернилами на белой бумаге даже некоторые из тех зверств, которым меня
подвергали, но не имела возможности ничего с этим сделать. Советники
говорили, что заявили в полицию по поводу моего обвинения в
изнасиловании, но, очевидно, те мальчишки сказали, что я согласилась
заняться сексом «на троих» добровольно, поэтому никаких обвинений им
не предъявили. Вот что помогло мне понять правду. В «Расти вместе» моя
боль была всего лишь нездоровым видом валюты, ценной лишь в том
случае, если с ее помощью покупать подъем по предполагаемой «лестнице
достижений» программы. Как только я это поняла, заново возвела вокруг
себя кирпичную стену. «Видишь? Все бессмысленно, – ругала я себя. – Всем
плевать. К черту этот мир!»
Я стала убегать. Снова и снова. Иногда убегала из машин, в которых нас
перевозили из «Расти вместе» к месту ночевки. Как только разблокировали
дверцы, я выскакивала из машины и бежала. Такой способ был легче всего.
В других случаях я дожидалась, пока нас запирали в приемных домах с
засовами и сигнализацией. Потом находила какой-нибудь острый предмет,
приставляла к своему горлу и угрожала покончить с собой. Чаще родители,
у которых я ночевала, уступали. Кому нужно возиться с мертвым
подростком у себя на кухне? Они открывали двери и позволяли мне бежать
в ночь. Я была относительно свободна, пока меня не ловили и не
возвращали в «Расти вместе». Хотя обычно в бегах я скрывала свое имя,
представляясь всем, кто спрашивал, Рейчел (моя «кличка в бегах»), найти
меня оказывалось нетрудно. Сотрудники центра вычислили, где я чаще
всего слонялась и просила милостыню. Обычно я стояла возле «Данкин
Донате». Рано или поздно меня находили и водворяли в «белую комнату».
Но, как только представлялся удобный случай, я снова убегала.
Вот лишь небольшая доля того, что я пережила до того, как встретила
Эппингера.
Может быть, это поможет объяснить, почему я так легко села в лимузин к
незнакомому старику. Дело было не только в том, что несколько часов назад
меня зверски изнасиловали и я бежала, спасая свою жизнь. Еще раньше я
много лет чувствовала себя никудышной, ничего не стоящей. Иногда мне
казалось: то, что заставляли меня говорить советники в «Расти вместе»,
было правдой. Я в самом деле была шлюхой, неряхой, раздолбайкой.
Но даже если я в самом деле стала той, кем меня считали, то не всегда была
такой. Когда-то я была дочерью, сестрой, обожаемой маленькой девочкой.
Я не любила о том думать. И все же сейчас я понимаю: такие мысли
жизненно важны. Возможно, воспоминания о лучшем времени, о времени,
когда я обладала ценностью, – то единственное, что не позволяло мне
сдаться.

Глава 3
Вирджиния Ли
В моих первых воспоминаниях дядя Спид подхватывает меня на руки и
сажает на свою любимую неоседланную лошадь. В три года мне кажется,
будто земля осталась где-то далеко внизу. Стараясь удержаться, я
вцепляюсь в лошадиную гриву. Мне нравится сидеть так высоко, но
оставаться там надолго не получается. Мама боится, что я упаду, и ругает
старшего брата отца за то, что тот подверг меня опасности. Моя первая
короткая верховая прогулка многое во мне изменила. С тех пор я одержима
животными, особенно лошадьми.
Слушая родственников, я привыкла гордиться тем, что в нашей семье есть
спортсмены, ковбои и герои войны. Отцу всегда нравилось рассказывать,
как он и его братья получили имена. Их отец Фред во время Второй
мировой войны служил радистом, но больше всего ему нравилось летать в
облаках. В Англии, где он служил в 8-м полку ВВС, Фред был стрелком на
В–17. В 1945 году, когда ему было двадцать шесть лет, его наградили
медалью «За воздушные операции». Для моего дедушки Фреда это все
решило. Когда он вернулся домой в Калифорнию и они с бабушкой Дейзи
решили обзавестись детьми, он настоял на том, чтобы имена сыновей были
связаны с его страстью. Первым родился Спид (Скорость), затем мой отец
Скай (Небо) и, наконец, Джет (Реактивный самолет). У бабушки с дедушкой
были и дочери, но им дали обычные имена: Сэнди и Кэрол.
Отец и его братья и сестры росли в 1960–1970-х годах в Сакраменто, городе,
который сильно отличался от Сан-Франциско, хотя их разделяет всего сто
миль. В то время как хиппи в сан-францисском районе Хейт-Эшбери
одевались в «варенку», выступали против войны и за свободную любовь,
соседи отца носили джинсы «Рэнглер», придерживались консервативных
взглядов и верили в пользу тяжелого труда.
Например, мой дядя Джет в восемь лет вел уроки американской кадрили;
тем же самым он зарабатывает на жизнь и сейчас. Отец любил все чинить
руками. Долговязый, улыбчивый, он редко где-то появлялся без своей
стетсоновской ковбойской шляпы.
Моя мама Линн была более свободолюбивой. Она родилась в 1960 году у
моей бабушки Шелли и ее второго мужа, которого я никогда не видела. Их
брак окончился три года спустя, когда родилась мамина младшая сестра.
После того Шелли отправила обеих дочерей жить к Диди, своей матери, в
Ричмонд (Вирджиния). Моя бабушка по материнской линии в свое время
входила в теннисную команду Колледжа Вассара, стала одной из первых
профессиональных теннисисток в стране и бросать спорт не собиралась. В
1960-х годах Шелли держалась рядом с дочерьми, служа главным тренером
в клубах Вирджинии-Бич и Ричмонда. Но в 1970 году она переехала на
800 миль западнее, в Чикаго, свой родной город, и стала управляющей
теннисным клубом. Не знаю, удалось ли матери справиться с тем, что ее
бросили.

Несмотря на то что Шелли жила отдельно, она установила для дочерей
много правил. И мама, и ее сестра (которую тоже зовут Вирджиния)
должны были коротко стричь волосы, что мама терпеть не могла. Зато
бабушка Диди выросла в богатой семье, и для нее внешность много
значила. Она хотела вырастить из своих внучек хорошо воспитанных
красавиц-южанок.
Потом Шелли вышла замуж в третий раз, за высокопоставленного
теннисиста по имени Бакки Уолтерс-младший, и переехала во Флориду, где
вступила в теннисный клуб Палм-Бич. Тогда она послала за дочерьми, но
моя мать после приезда ясно дала понять, что не хочет расти с отчимом, не
говоря уже о старшем сводном брате (у Бакки был сын от предыдущего
брака). Мама и Шелли постоянно ссорились. Мама всегда была упрямой и
презирала новую семью, тем более что прежде ее мать, судя по всему, не
слишком заботилась о детях. Как бы там ни было, мама сбежала и
автостопом добралась до Сан-Франциско. Я не очень много знаю о том, как
прошло ее путешествие, зато знаю, что она начала называть себя хиппи и
отрастила длинные рыжие волосы. В шестнадцать лет она вышла замуж за
военного по имени Крег, и у них вскоре родился сын Дэнни. В семнадцать
лет мама развелась и снимала квартиру вместе с еще одной матерьюодиночкой. Хотя забот у нее было выше крыши, она каким-то образом
окончила среднюю школу.
Как-то после обеда, покупая Дэнни рожок с мягким мороженым в «Дейри
Фриз», мама познакомилась со Скаем Робертсом, симпатичным парнем с
рыжеватыми волосами в ковбойской шляпе. Они сразу же влюбились друг в
друга – во всяком случае, так мне всегда рассказывали. Скаю понравилась
огненно-рыжая грива Линн, ее веснушки и широкая зубастая улыбка. Линн
понравилось, как Скай расхаживал с важным видом – и как его не
оттолкнуло то, что у нее уже есть ребенок. Позже отец отрастил пивной
животик и то, что я называю «робертсовским носом», широким у основания
и луковицеобразным на конце. Но тогда он был высоким и стройным, с
коротко стриженными бородкой и усами. Мама не смогла устоять.
С самого начала отец обращался с Дэнни как со своим родным сыном. Он
сказал, что хочет еще детей, чем тронул мамино сердце. Может быть,
думала она, их семья будет лучше той раздробленной, из которой она
вышла. В декабре 1982 года мои родители обвенчались в лютеранской
церкви Святого Петра в Элк-Гроув, южнее Сакраменто. Через восемь
месяцев у них родилась я: Вирджиния Ли Робертс. Все называли меня
Дженна. Согласно семейной легенде, после моего рождения бабушке
Шелли захотелось помириться с мамой, старшей дочерью, с которой они
отдалились друг от друга. После ряда междугородних телефонных звонков
они с матерью помирились, и вскоре отец, мать, Дэнни и я уже мчались на
восток в подержанном автодоме «Уиннибаго», который они купили по
дешевке.
Первое, что поразило меня во Флориде, – океан. Прежде я еще никогда его
не видела. Мне нравился соленый запах. Сначала мы жили у бабушки

Шелли в Уэст-Палм-Бич, недалеко от пляжа, и вскоре я многое о ней
узнала.
Она не позволяла нам называть ее «бабушкой» – наверное, потому, что не
хотела подчеркивать свой возраст. Мы, дети, должны были называть ее
Гамма. Более того, она, кажется, просыпалась с «Кровавой Мэри» в одной
руке и сигаретой в другой. Самые жаркие часы Гамма всегда проводила у
бассейна в своем теннисном клубе, и ее уже коричневый загар все темнел и
темнел. Она часто играла в нарды с друзьями. В сумочке носила флакон с
детским маслом. Были у нее и другие странности. Фанатка чистоты, Гамма
была из тех женщин, которые закрывали мебель пленкой; когда я
причесывалась, она выгоняла меня на улицу. Педагогическая жилка у нее
отсутствовала. Но я восхищалась тем, как она жила на своих собственных
условиях. Учитывая стремление Гаммы все контролировать, мама не хотела
долго жить с ней под одной крышей. Вскоре родители нашли небольшой
одноэтажный дом в стиле ранчо с тремя спальнями в Локса-хатчи, городке
примерно в получасе езды от Уэст-Палм-Бич. Сейчас в Локсахатчи разводят
призовых лошадей, но тогда городок славился своими жителямиотступниками, свободными правилами землепользования и экзотическими
животными. Отчасти окруженный цитрусовыми рощами, Локсахатчи
граничил с последним оставшимся участком северных болот Эверглейдс.
Живя рядом с дикой природой, наши новые соседи позволяли себе держать
не только разбитые школьные автобусы во дворах, но также игуан,
павлинов, альпак и эму. Много лет спустя один сосед хранил в
морозильнике в гараже труп краснокнижной пантеры. Таким был
Локсахатчи в 1980-е: диким, независимым, далеким от цивилизации.
Наш новый дом был неказистым, но родители, как могли, старались его
улучшить. Мама посадила в палисаднике подсолнухи и маргаритки. Отец
засеял газон травой, построил сарай, возвел амбар. А я? Днем я исследовала
лес, граничивший с нашим участком. В нашей части Флориды росли два
вида кипарисов, не похожие на высокие итальянские кипарисы, которые я
помнила по Сакраменто. Флоридские кипарисы росли в местах,
пропитанных водой. Помню, сосед объяснял, что болотный кипарис,
тонкий и легкий, получил свое название, потому что сбрасывал листву
зимой. Но больше меня завораживало то, как эти деревья, когда вода
поднималась, выращивали особые корневые системы – все называли их
«коленями». Они росли из земли, погруженной в воду, и тянулись вверх,
доставляя кислород кроне. Эти кипарисы умели выживать – некоторые из
них прожили шестьсот лет, – и я восхищалась ими. Кроме того, я любила то,
что можно было увидеть с самых верхних ветвей самых высоких ежовых
сосен, которые растут на болотистой почве. Я, бывало, забиралась наверх и
прыгала вниз, как опоссум, смеясь, когда мир переворачивался с ног на
голову. Я так здорово лазала по деревьям, что родители прозвали меня
Питером Пэном. Конечно, летать я не умела, зато была бесстрашной и
уверенной, как будто в самом деле умела летать.
Месяц спустя мне исполнилось пять лет, и мама отвела меня в детский сад
при Хейверхиллской баптистской дневной школе. Занятия продолжались
всего несколько часов в день и в основном были рассчитаны на то, чтобы
дети привыкли к школе. И все же у меня сохранился табель с рисунком: два

улыбающихся ребенка, мальчик и девочка, которые сидят вместе на полу и
оба держат на коленях открытые книги. Помню радость, какую я ощутила
той осенью, когда научилась читать. Как я изумилась, узнав, что есть такое
место, как библиотека, где любой может брать книги бесплатно.
Через пять месяцев после того, как я пошла в Хейверхилл, в феврале
1989 года, родился мой младший брат, Скай Рокет Робертс. Я называла его
Скайди Вами или просто Скайди. Когда его привезли домой из клиники,
родители поставили его колыбельку в мою комнату, и мне казалось, что он
почти мой ребенок. Ночью, если он плакал, именно я вставала и утешала
его. Я обожала Скайди, и, когда он подрос – блондин с карими глазами,
очень красивый, – начало происходить что-то хорошее. После рождения
Скайди мама какое-то время работала кассиром в банке, но ушла после
ограбления, когда грабители держали ее под прицелом. Теперь я понимаю,
как ее напугало то происшествие, но в то время оно казалось нам, детям,
благом: мы радовались, что мама проводит с нами больше времени. Отец
начал искать работу на стройках и в ремонтных организациях. Мой
сводный брат Дэнни рос задиристым парнем. Даже после того, как ему в
драке выбили передний зуб, он всегда как будто искал неприятности на
свою голову. Но он был моим старшим братом и заботился обо мне. Отец и
мать все чаще ходили с пивными банками в руках. И все же я была
счастлива – думаю, и мои близкие тоже. В те дни меня радовало сознание,
что маме нравится иметь дочь. У меня сохранился детский альбом, который
она для меня сделала; там так много фото, что он с трудом закрывается. Вот
я сижу на стуле рядом с моей любимой трехцветной кошкой; я босиком на
пляже, кидаю лопаткой песок в ведро; я в костюме Белоснежки на
Хеллоуин. Там же сохранилась прядь моих волос, перевязанная розовой
лентой. Мама без конца что-то писала, обращаясь ко мне. Она называла
меня: «Моя особенная девочка!» Когда у меня вылезли веснушки, совсем
как у мамы, она называла их «ангельскими поцелуями» и уверяла, что они
меня красят. И со Скайди мама мне полностью доверяла. Однажды, когда
мы играли в песочнице под домом на дереве, который построил для нас
папа, Скайди дернул меня за футболку. «Сестренка!» – сказал он.
Обернувшись, я увидела, что он показывает на змею, которая ползла к нам.
Я не особенно боялась рептилий – однажды я даже держала ящерицу в
обувной коробке под кроватью и каждую ночь наливала воду в крышечку,
чтобы ящерица пила, – но интуиция подсказала, что эта змея опасна. Я
схватила Скайди и побежала к дому, громко крича. Выскочив на крыльцо,
мама увидела смертельно опасную мокасиновую змею, которая ползла в
траве. Позже она говорила, что я спасла Скайди жизнь.
Мне нравилась наша улица. Мы жили во втором доме слева на Рэкли-роуд,
совсем рядом с семьей Рэкли. Можно подумать: раз наша грунтовая дорога
носила их фамилию, Рэкли наверняка жили на самом лучшем участке
земли. Судя по всему, они распродали самые лучшие куски земли вокруг, а
себе оставили самые грязные и запущенные. К тому времени, как мы там
поселились, клан Рэкли можно было назвать типичной деревенщиной. Они
были грубыми, жесткими, держали множество брехливых собак, а перед их
домом не было палисадника.

На нашем участке был маленький прудик с крошечным островком
посередине; после того как отец построил узкий мост, который связывал
островок с ближайшим куском берега, остров стал моим любимым местом.
Я проводила там многие часы за чтением, рисованием и мечтами о том,
какой станет моя жизнь. Однажды, когда там мечтала, я увидела, как
аллигатор схватил черепаху, огромную, словно автомобильная шина,
которая высунула голову из воды. Я никогда не видела такую большую
черепаху, поэтому мне, конечно, захотелось ее поймать. Мама сказала, что я
должна спросить Рэкли.
– Они научат, что делать, – сказала она.
И они научили. Один из мальчиков Рэкли – их было несколько, в том числе
близнецы – насадил на крючок с колокольчиком кусок мяса и забросил его
в воду. Через два дня, когда колокольчик зазвонил, я в благоговейном
ужасе наблюдала за тем, как братья Рэкли вытащили окровавленную
черепаху из пруда. Челюсти у нее щелкали. Позже в тот же вечер в нашу
дверь постучали – еще один мальчик Рэкли. Он сказал, что его мама
сварила черепаховый суп и приглашает нас его попробовать. Я
поблагодарила, но отказалась. Тогда я уже решила, что хочу стать
ветеринаром, – с тех пор, как услышала, что за заботу о животных
некоторые люди платят. Поэтому есть черепаху мне не хотелось. Я просто
разволновалась, так близко увидев острый черепаший клюв и чешуйчатый
панцирь.
Мы, дети, не страдали от недостатка приключений. Бывало, сооружали
импровизированные велорампы из досок и шлакобетонных блоков и
взлетали вверх, но нам как-то удавалось не слишком сильно пораниться.
Мы гордились тем, что могли справиться со всем, что предлагал нам
Локсахатчи. Однажды, после того как отец обнес наш участок
электрическим забором, мы по очереди проверяли, кто может схватиться за
него и дольше всех продержаться. В другой раз Дэнни провалился в дыру в
сгнившей крыше, на которую нам нельзя было залезать, и сломал руку.
Если бы нас спросили, мы бы ответили, что живем в раю. Всякий раз, когда
мама брала нас с собой в гости к своей сестре, жившей с детьми в
многоквартирном доме в Норс-Палм-Бич, мы не могли поверить, как наши
кузены могут не умереть со скуки в этом месте.
– Как же вы тут развлекаетесь? – спрашивала я, стараясь не выдавать свою
жалость к ним.
Однако в мои повадки девчонки-сорванца вмешалась реальность: я пошла в
начальную школу. Может быть, все дело было в недостатках ее воспитания,
но у мамы имелись весьма четкие представления о том, как, по ее мнению,
должна выглядеть единственная дочь, когда выходит во внешний мир.
Меня вдруг заставили променять джинсы на кружевные платья, которые я
ненавидела почти так же, как яркие ленты, которые мама упорно вплетала
мне в волосы каждое утро.
И все же в первом классе мне нравилось. Моей любимой учительницей
была миссис Макгерт, которая посоветовала мне прочесть «Паутину
Шарлотты» о девочке по имени Ферн, которая, как я, жила на ферме. Я

тоже рано вставала; мне всегда не терпелось поскорее начать новый день.
Как и у Ферн, у моей семьи были собаки, козы и куры – хотя не было таких
поросят, как славный Уилбер в книге. Мне понравилась эта книга. По
вечерам, когда мама заходила пожелать мне спокойной ночи, я просила,
чтобы она почитала мне ее. В те вечера, когда родители напивались и я
укладывалась сама и укладывала Скайди, я читала ему вслух, особенно
конец, когда Шарлотта рассказывает Уилберу о том, какая чудесная жизнь
его ждет – «этот чудесный мир, эти драгоценные дни». Приятно было
сознавать: Уилбер был так дорог фермеру Зукерману, что поросенку
никогда-никогда не причинят вреда.
Примерно в то же время мама ясно дала понять, что девочки – это не
только платья и ленты в косах. Я никогда не уклонялась от домашних дел,
особенно с животными – не отказывалась кормить их, чистить стойла,
заводить в загоны на ночь. Я часами учила нашего козла Корделиуса ходить
на задних ногах. И вдруг мать сказала, что я должна помогать ей заботиться
и о членах нашей семьи. В число моих новых дел входило каждый вечер
накрывать на стол и убирать со стола, помогать мыть посуду и раз в неделю
пылесосить все комнаты в доме. Ни один из братьев не должен был
помогать, но, когда я спросила маму, почему так, она ответила, что
девочкам нужно учиться такому, что не нужно мальчикам.
– Когда-нибудь у тебя будет муж, – сказала она, – и тебе придется все это
делать для него.
Сейчас мне смешно вспоминать ее слова, ведь ее саму нельзя было назвать
очень хорошей хозяйкой. Внутри наш дом часто выглядел так, словно по
нему прошел торнадо. Но смысл маминых слов был ясен: мы с ней
женщины, и мне придется взвалить на свои плечи часть ее ноши.
В нашей семье были свои ритуалы. Каждый вечер мы ужинали за
кофейным столом: рыбные палочки, куриные стрипсы – то, что
продавалось со скидкой в местном супермаркете. Всегда был включен
телевизор – обычно сериал «МЭШ», который я терпеть не могла, или
«Симпсоны», которых я любила.
Каждое утро я перед школой собирала свой обед (а потом и обед для
Скайди), хотя никто не учил меня, как это делать. Я просто выдавливала
виноградное желе на белый хлеб и клала бутерброд в бумажный пакет. К
обеду мой рюкзак издавал запах плесени, как если бы что-то внутри сгнило.
Я завидовала детям, которым давали деньги на горячий обед в школе. Но,
даже не спрашивая, я понимала, что мне такое недоступно. В нашем доме
все деньги, которых было немного, всегда тратились на капризы отца:
последнюю модель пикапа или какой-нибудь строительный проект.
Или на пиво.
Если отец что-то вбивал себе в голову, он просто шел и брал, что хотел.
Когда мне было лет шесть, я как-то вышла из школьного автобуса и увидела
отца, который стоял на дороге.
– Хочу что-то тебе показать, – сказал он, широко улыбаясь.

Я поняла, что «что-то» будет очень хорошим. Он повел меня к дому, я шла
за ним, а когда перед нами показался амбар, я увидела ее: красивую чернобелую пони.
– Ее зовут Алиса, – сказал папа, кивая на лошадку, которой утром еще не
было. – И она твоя.
Я была поражена. Я подошла к ней так, как учил меня папа: медленно,
вытянув вперед ладонь, чтобы лошадка могла ткнуться в нее. Глядя в ее
большие карие глаза, я видела в них ум. Я не могла поверить, что у меня
есть своя лошадь!
С того дня мы с Алисой стали неразлучны. Я могла бы, наверное, назвать ее
по-другому, но не стала, потому что ее имя напоминало «Алису в Стране
чудес», книжку, которую я обожала. Моя Алиса была мягкой, терпеливой,
ее без труда удалось приучить к седлу, хотя обычно я каталась на ней без
седла. Скайди ревновал: пришлось убеждать его, что Алиса никогда не
займет в моем сердце его места. Но, по правде говоря, младший братишка,
тогда совсем еще малыш, не мог расширить мой мир так, как это сделала
Алиса.
Каждый день, когда звенел последний звонок, я спешила к автобусу и
считала минуты, пока не подъезжала к дому. Теперь мне приходилось
ходить домой дольше; маршрут школьного автобуса изменили после того,
как местный свиновод – четвертый человек за год – утонул в коллекторе в
конце нашей грунтовой дороги. Его машину засосало в заболоченный
канал. Окружной школьный совет не хотел, чтобы та же участь постигла
автобус, полный детей. Поэтому теперь меня не довозили до самой Рэклироуд, а высаживали в четверти мили оттуда. Мне было все равно. Я бежала
всю дорогу до дома, забрасывала повод на шею Алисы, и мы уезжали.
Алиса скакала не быстро, но и не медленно. Она была идеальной, потому
что она была моя. Мне нравилось, как от нее пахло, особенно после
прогулки, нравилось, как она клала голову мне на плечо, чтобы я могла
погладить ее гриву. Я с удовольствием занималась тем, что доставляло ей
радость: чистила ее стойло, обрызгивала ее спреем от мух. Когда я учила ее
плавать в нашем пруду, мы вместе барахтались на поверхности – девочка и
ее лошадка, вместе наслаждаясь прохладной водой.
Когда мы направлялись к лесу, Алиса никогда не брыкалась и не вставала
на задние ноги. Она была не только умной, но и чувствительной. На ее
спине я чувствовала себя выше. Сильнее. Я знала, что она меня понимает, а
я понимаю ее без слов. Алиса была моей союзницей, моей защитницей –
как паучиха Шарлотта для поросенка Уилбера. С ней я чувствовала себя в
полной безопасности. Я еще не знала, что мне есть чего бояться.

Глава 4
Меньше чем ничто
В своем романе «Черный Красавчик», который я в детстве читала и
перечитывала, Анна Сьюэлл описывает лошадей так: «Мы называем их

глупыми животными… потому что они не могут рассказать нам, что они
чувствуют, но они не меньше страдают, хотя лишены дара речи». Я часто
обдумывала те слова: тебе может быть больно, даже если ты лишена
возможности об этом рассказать. Когда я была маленькой, мне нравилось,
что «Черный Красавчик» написан от лица коня. Я словно проникала к нему
в голову, видела воспоминания о его матери («мудрая старая лошадь») и
о том, чего она для него желала: жизни, построенной на доброте и свободе.
Прочитав «Черного Красавчика», я поклялась никогда никому не
причинять страдания, если это зависит от меня.
Совсем как главный герой книги, я хотела вырасти мягкой и доброй и
никогда не знать ничего плохого.
Многие, однако, не знают: несмотря на свои размеры и свою силу, лошади –
существа уязвимые. Они зависят от скорости – способности убежать от
хищников – как главного средства выживания. Значит, используют свою
превосходную интуицию, чтобы чуять поблизости опасность. Я написала,
как, едва увидев свою лошадь Алису, я сразу же синхронизировалась с ней.
Тогда я еще не знала, что скоро у нас с ней появится больше общего:
постоянная бдительность, а потом – необходимость бежать.
Первыми признаками беды стали небольшие перемены в домашней жизни.
Сначала Скайди перевели спать в комнату родителей, и я каждую ночь
оставалась одна там, где прежде мы спали вдвоем. Потом мама – которая
вплоть до того времени каждый вечер купала меня, мыла мне голову и
переодевала в пижаму – по какой-то причине отказалась от своей
обязанности, и это начал делать отец.
С тех пор по вечерам мама быстро желала мне спокойной ночи, а в постель
меня укладывал отец. Он читал мне сказки и ласкал меня. Вначале все
казалось нормальным и хорошим. Я любила папу. Он учил меня кататься на
Алисе.
Когда я принимала участие в конных состязаниях, к которым готовилась, он
всегда пылко болел за меня. Я считала, что он все умеет и даже что он
непобедим. Я доверяла ему.
И вот однажды вечером, во время купания, папа вдруг велел мне встать.
– Надо убедиться, что ты совершенно чистая, – сказал он.
Его приказ показался мне странным. Я по-прежнему сидела в воде, пряча
наготу под мыльной пеной. Сама не понимала, почему я смутилась, – и все
же я смутилась.
– А может, мама проверит? – спросила я.
– Нет, мама занята, – раздраженно ответил папа. В руках у него была
мочалка. Я встала, и он начал намыливать меня, особое внимание уделяя
месту между ногами.
Позже у меня в комнате папа трогал меня там, где никто прежде не трогал.
Он сказал, что я его особенная девочка, его любимица, и так он дарит мне
«дополнительную любовь». Вначале он пользовался пальцами. Потом,
через несколько дней, губами. Он называл мои интимные места «ти-ти», а

свой пенис – «пи-пи». Вскоре он спросил, хочу ли я потрогать его
гениталии. Я не хотела, но он настаивал. Он был моим отцом, так что я
послушалась.
Я пыталась все прекратить.
– Больше не хочу сказок перед сном, – заявила я как-то. – Больше не хочу
обниматься. Я могу купаться сама. Я уже большая.
Ритуалы в ванной прекратились, но домогательства – нет. По ночам в
темноте я лежала и ждала. Отец приходил не всегда, но каждую ночь я
боялась, что он войдет. Дверь приоткрывалась; я видела полоску света из
коридора, и петли слегка скрипели – всегда буду помнить это тихое
поскрипывание. Затем отец закрывал за собой дверь и ложился в мою
широкую кровать. Он ласкал меня, прижимался ко мне. Какое-то время я
пыталась прятаться в тесном пространстве под ящиком для белья, но
ничего не вышло.
– Вылезай оттуда, – приказывал он, – или я заберу Алису. – Такого я даже
представить не могла и потому выползала.
В то время мама – когда-то такая теплая и любящая – стала холодной и
далекой, по крайней мере со мной. Я всячески старалась ей угодить – рано
встав, я стелила постель, старалась помогать ей по хозяйству, ведь ей
приходилось готовить к школе троих детей. Чем дальше, тем больше я
старалась сделать так, чтобы она полюбила меня. Я предлагала ездить с ней
за продуктами – все, что угодно, лишь бы не оставаться наедине с отцом. Но
мне никак не удавалось достучаться до мамы. Примерно в то же время она
начала пороть меня шипастыми розовыми ветками. Кроме того, мне
казалось, что она стала пить больше пива.
Когда-то я была ее красивой девочкой, которую «поцеловал ангел». Но
теперь она рассказывала мне то, что прежде я никогда не слышала:
оказывается, она всегда сомневалась, ее ли я дочь. В клинике после моего
рождения, по ее словам, одна сестра ненадолго дала ей покормить грудью
другую новорожденную девочку, но вскоре вбежала и забрала ее. Может
быть, меня подменили, говорила мать. Может быть, я – просто большая
ошибка.
Я пришла в замешательство. За что мама на меня злится? Знает ли она, что
отец со мной делает? Отчетливо помню, как однажды ночью дверь в мою
спальню приоткрылась, когда отец растлевал меня, – я снова услышала
знакомый скрип. Была ли то мама, или я просто отчаянно хотела, чтобы она
вошла? Лица ее я не видела. Могла ли она видеть рядом со мной под
одеялом отца? Дверь медленно закрылась.
У меня начались болезненные инфекции мочеполового тракта. Мама снова
и снова возила меня к врачу. Медсестры были озадачены. После одного
осмотра врач сказал матери, что у меня порвана девственная плева. Мать
тут же ответила:
– Она ведь ездит верхом на лошади!
На том расспросы закончились. Я даже не знала, что такое «девственная
плева».

Иногда раздражение было таким сильным, что у меня начиналось
недержание мочи. Униженная, в школе я начала повязывать свитер вокруг
талии, чтобы, когда я садилась, свитер впитывал то, что из меня вытекало.
Но вскоре другие дети почувствовали запах, поняли, откуда он исходит, и
прозвали меня Писюхой. Дома мать впадала в ярость, когда находила
мокрые трусики; она больно шлепала меня по заду. Поэтому я стала
прятать запачканное белье, а также простыни, если мочилась в постель.
Простыни плохо пахли, и мать всегда их находила. Но я решила, что порка
за груду грязного белья лучше, чем порка за каждую пару трусиков
отдельно.
Примерно в то время Дэнни отправили в баптистскую реформистскую
школу в штате Вашингтон. Тогда отец изменил тактику: он начал делать со
мной что хотел более явно, не только среди ночи. Если матери не было
дома, он приставал ко мне вечером, обещая, что потом мы поставим какойнибудь фильм – он больше всего любил фильмы ужасов. «Сделаем попкорн
и будем вместе сидеть допоздна». Мешая свое мерзкое поведение с уютной
близостью, он нормализовал насилие, во всяком случае отчасти. Я попрежнему ненавидела то, что он со мной делал, но начала договариваться с
самой собой: поскорее покончить с противным, чтобы хорошая жизнь
продолжалась.
Потом случилось кое-что, после чего я поняла, что ничего хорошего в
жизни больше не будет.
Форрест был другом моего отца. Высокий, мускулистый, с военной
выправкой, и на груди у него была татуировка. Я знала это, потому что он
любил хвастать своим сложением во время совместных вечеринок у
бассейна с пивом, которые стали устраивать наши семьи. Потом Форрест,
владелец небольшой компании ландшафтного дизайна, начал часто
появляться у нас дома. Отец велел нам со Скайди называть его «дядя
Форрест»; он советовал мне подружиться с его падчерицей Шейлой, что я
с радостью сделала. Ей было шестнадцать; она была на девять лет старше
меня, и я думала, что она образец крутизны. Но иногда Шейла казалась
далекой. Позже я выяснила причину.
Как-то вечером мать, отец и я сидели на крыльце с Форрестом, Шейлой и ее
матерью… Недавно мы с Шейлой переписывалась, и она вспоминает то же
самое. Видимо, наши младшие братья играли где-то в доме, когда родители,
которые, как обычно, пили пиво, начали шутливо жаловаться на нас с
Шейлой – мол, мы «непослушные». То ли мой отец, то ли Форрест
предложил «поменяться» нами на ночь. Помню, как Форрест покосился на
моего отца и что-то сказал о ночевке наоборот: «Дженна может
переночевать в нашем доме, а Шейла придет спать сюда».
Тогда я этого еще не знала, но к тому времени Форрест уже два года
сексуально домогался Шейлы. Поскольку недавно мы с Шейлой
возобновили общение, она рассказала, что ее никогда не «сдавали» моему
отцу, чтобы тот ее насиловал. Мне повезло меньше. Я не назову точную
дату, когда меня впервые отправили к Форресту, зато помню, что все
происходило с разрешения моего отца. Помню, что я сидела в ванне – мне
всегда казалось, что ванна находилась в доме Форреста и его жены, но

Шейла считает, что это могло происходить в одном из пустых летних
домиков, участки перед которыми облагораживал Форрест. Форрест вошел
в ванную. Я сказала, что хочу искупаться сама, но он не уходил. Сел рядом
со мной на унитаз и вел себя так, словно это была самая естественная вещь
на свете – взрослый мужчина намыливает голое тело чужой маленькой
девочки.
– Нам надо хорошо тебя вымыть, ты грязная девочка, – говорил он.
В тот раз Форрест сделал со мной то же самое, что делал мой отец, – и
другое, чего отец не делал. Вводя в меня пальцы, как отец, Форрест вслух
комментировал свои действия.
– Думаю, в тебя войдет еще один палец, – сказал он, подразумевая, что это
хорошо. Его грудь была выбрита, и он хотел, чтобы я восхищалась ее
гладкостью. – Потрогай мои мускулы! – велел он. – Скажи, они большие?
Форрест лег на меня, он давил меня. Попытался поцеловать, но я
отвернулась. Когда он прижался губами внизу, помню, что он крепко
сжимал мои запястья. Он был очень сильный. Убежать я не могла.

***
По сей день я опираюсь на музыку, благодаря которой мир становится
логичным. Когда мы отвозим детей в школу, я сижу на переднем
пассажирском сиденье; пристегнутые дети сидят сзади. Поскольку за рулем
Робби, мои руки свободны, я могу подключить свой айфон к звуковой
системе и нажать кнопку «Произвольное воспроизведение». Велика
вероятность того, что в числе около двух тысяч песен, которые у меня есть,
заиграет мелодия из того периода, когда я начала понимать, сколько боли
причинили мне отец и Форрест. Среди моих любимых много песен из
девяностых и начала двухтысячных, наверное, потому, что именно тогда я
начала очень сильно полагаться на музыку. Трейси Чепмэн начинает петь
«Дай мне одну причину» («Я не хочу, чтобы меня давили, / Они могут
забрать мою жизнь»). Или Matchbox Twenty с песней «Яркие огни» («Во
мне сейчас дыра, / У меня шрам, о котором я могу поговорить»). Или
«Thunder Rolls» Гарта Брукса. Когда это происходит, все трое детей
начинают вопить. Они настоящие австралийцы; хотя любят разную
американскую музыку, мой вкус они считают ужасным. «Ой, мама! –
кричат они, закатывая глаза. – Тебе пора обновить твой список!» Тем не
менее нам всем нравится этот ритуал – мой древний хит-парад, их
безжалостное поддразнивание, – поэтому я только смеюсь и делаю звук
громче. Потом я ненадолго забываюсь, вспоминая, как девочкой я берегла
свой «Уокмен» как талисман, который отгоняет все плохое.
Поскольку я теперь «публичная персона», то есть женщина, чей рассказ о
выживании обсуждают в СМИ, я умалчиваю о многом, что происходило в
моем детстве. До начала работы над мемуарами с литературной
сотрудницей я ни разу не говорила публично, что отец развращал меня, а
потом позволил еще одному мужчине меня насиловать. Когда меня
спрашивали, я всегда уклончиво отвечала, что ко мне применял насилие

друг семьи. Что ж, так все и было. Но самое страшное оставалось
невысказанным.
Форрест был первым, кто проник в меня своим пенисом. Вскоре после него
то же самое сделал отец. Иногда то, что они со мной делали, было таким
похожим, что я подозреваю: они обменивались замечаниями. Иногда им
нравилось вместе проводить время со мной. Однажды они настояли, что
возьмут меня на фильм «Арахнофобия» о виде южноамериканских пауков,
которых контрабандой ввозят в Соединенные Штаты в гробах. Почему они
решили, что очень забавно взять меня, маленькую девочку, на фильм
ужасов о восьминогих насекомых, которые размножаются и убивают? С тех
пор я ужасно боюсь пауков.
В то время Шейла совсем перестала приходить к нам. Только сейчас, когда
пишу эту книгу, я узнала, что в 1990 году она подала официальную жалобу
во Флоридское управление по защите детей и семьи, где утверждала, что
Форрест применял к ней сексуальное насилие. Тогда ее мать ей не поверила,
зато поверило государство. В сентябре того же года она добилась для
Форреста судебного запрета на приближение к ней и уехала жить к другим
родственникам. Судя по тому, что нам с Шейлой удалось выяснить, похоже,
что именно тогда Форрест переключил внимание на меня.
Недавно Шейла сказала, что мы были не единственными девочками,
которых растлевал Форрест. В 2000 году его посадили за изнасилование
еще одной девочки в Северной Каролине в 1996 году. Он отсидел в тюрьме
год и два месяца. Еще десять лет, с 2001-го по 2011-й, стоял на учете как
лицо, совершившее сексуальное преступление. По словам Шейлы, с годами
все больше девочек обвиняли его в изнасиловании, но ее мать им не верила.
Мать Шейлы защищала Форреста до 2010 года, когда нашла в его
компьютере порнографию и вышвырнула его навсегда.
Я очень рада, что мы с Шейлой снова нашли друг друга. Я предлагала ей
изменить имя. Многие выжившие принимают решение сохранить
анонимность, и я уважаю их выбор. Но Шейла хотела, чтобы здесь я
использовала ее настоящее имя.
«Мне приходилось так долго молчать, – пишет она в электронном письме. –
Это я, и я не боюсь быть собой. Я не сделала ничего плохого, мне нечего
стыдиться, и я не хочу прятаться от правды».
Мне нравится уверенность Шейлы в себе, и сегодня она меня вдохновляет.
Но в детстве такого источника вдохновения у меня не было.
«Трудно поверить, что там никого нет, / Трудно поверить, что я совершенно
один» – пели Red Hot Chili Peppers из дешевого транзисторного приемника,
который я начала держать рядом с кроватью. Мне казалось, что они поют
обо мне. Я обращалась за помощью к Алисе. Я пыталась цепляться за
чувство, что я часть семьи и здесь мое место – если не рядом с родителями
или наедине с собой, то, может быть, рядом с моей лошадью, с нашими
сосновыми рощами, с островком в середине пруда. Но день за днем чувство
причастности таяло, уходило.
Иногда по вечерам мы с Алисой долго после заката не приходили домой,
пропуская ужин и то, что начиналось потом. Я ссорилась с мамой, но мне

было все равно. Мне казалось, что она нарочно не обращает внимания на
то, что творится у нее под носом. Ее общительная дочь-сорванец стала
замкнутой. Ее круглая отличница стала пропускать уроки. Ее «Питер Пэн»
уже не был таким уверенным. Вот что случается, когда девочка становится
жертвой. Мама должна была понять: что-то происходит, но она ни о чем
меня не спрашивала и не вмешивалась. Не один раз она даже намекала, что
я пытаюсь увести у нее мужа. Как-то вечером я пряталась под кухонным
столом, чтобы избежать купания в ванне с отцом. Мама взяла метлу и
тыкала меня ею, пока я не выползла.
– Смотри, до чего ты меня доводишь! – завизжала она, как будто все
произошло по моей вине.
В ответ я стала вести себя вызывающе. Мне не нужен ни ее муж, ни его
мерзкий дружок Форрест! Что с того, что я каждый вечер пропускаю ужин?
Отказ от еды – ничто по сравнению с отказом от дочери. А именно это,
насколько я понимала, она и делала.
Наверное, нет ничего удивительного в том, что в тот период я льнула даже к
самым крошечным, даже самым странным проявлениям привязанности.
Например, хотя отец применял ко мне сексуальное насилие, он часто
спрашивал меня, как я себя чувствую после того, что он со мной делал. Его
завораживали мои телесные реакции, а мне иногда нравилось то, что он
делал… в некотором смысле, хотя удовольствие смешивалось у меня с
отвращением. Я не знала, что такое оргазм, но знала, что не хочу поощрять
его. И все же иногда мое тело предавало меня и дрожало от его
прикосновений. Тогда отец говорил, что гордится мной.
– Вот почему мы этим занимаемся, – говорил он. – Вот почему я дарю тебе
свою дополнительную любовь.
В глубине души мне нравилось чувствовать себя особенной – тем более
после того, как мать заклеймила меня «никудышной». И все же, когда отец
сравнивал меня с матерью, говоря: «Ты моя звездочка. Такого я не делаю
даже с твоей матерью», – мне делалось тошно.
Наверное, какой-то инстинкт самосохранения заставлял попытаться
почувствовать тело своим, потому что я начала экспериментировать с
мальчиками. Мой лучший друг Кайл жил на той же стороне Рэкли-роуд, со
своим отцом, Джеем Ди. Я почти не сомневаюсь в том, что отец использовал
Кайла в качестве боксерской груши. А его мать все называли Курицей.
Однажды, когда нам было лет по восемь-девять, Кайл показал мне журнал
«Плейбой», который он нашел в шкафу у отца, и мы сняли одежду и начали
робко целоваться и трогать друг друга. Когда я вспоминаю о той сцене, меня
поражает ее полная невинность. Мы были детьми; моя грудь тогда была
такой же плоской, как у Кайла (именно поэтому нас обоих поражали груди,
которые мы видели в том украденном «Плейбое»). Ведомые больше
любопытством, чем чем-то хотя бы отдаленно приближенным к похоти, мы
сами не понимали, что делаем, но знали, что нам хорошо. Вначале
руководила я, подражая тому, что делали со мной отец и Форрест, и Кайл
был потрясен. Но мой друг тоже был любопытен, и вскоре мы начали
играть в эту игру каждый день. Потом нас поймала моя мать. Она страшно

разозлилась, запретила Кайлу к нам приходить, а мне сказала, что я плохая,
грязная девочка.
Нам с Кайлом надолго запретили видеться. Нам даже запретили
разговаривать через ограду, которая разделяла наши участки.
Именно тогда я разозлилась. До того я толком не понимала, как меняется
моя жизнь, но не знала, кого в том винить. Тогда я предпочла винить свою
мать. «Как она может говорить, что плохо то, чем я занимаюсь с Кайлом,
когда отец и Форрест делают со мной вещи гораздо хуже?» – спрашивала я
себя.
В «Паутине Шарлотты» овечка говорит Уилберу, что свиньи для нее значат
«меньше, чем ничто». Уилбер возмущен и спорит, что так не может быть.
«Ничто в конечном счете – предел ничтожности, – возражает он. – Ниже
падать уже некуда… Если есть что-то, что меньше чем ничто, значит, ничто
уже не ничего, а что-то, пусть даже разница совсем небольшая».
Каждую ночь, лежа в постели и страшась уже знакомого скрипа двери, я
пыталась вспомнить то время, когда я была больше, чем ничто. Мне очень
хотелось снова чего-нибудь стоить.

Глава 5
Vinceremos
Бывали моменты, когда прежняя мама ненадолго возвращалась. Помню
один выходной день – мне было лет девять или десять, – когда меня
пригласили с ночевкой к одной девочке, которую я не очень хорошо знала.
В то время у меня не было близких друзей – я отгородилась от ровесников,
потому что считала себя не такой, как они. Но ночевка у одноклассницы
означала одной ночью меньше дома, и я поехала. И сразу о том пожалела.
Другие девочки сбились в стайку; я в нее не вписывалась. Поэтому,
воспользовавшись первой же возможностью, вышла из дома и направилась
в конюшню. Темнело, но я решила, что переночую там. В конюшне я вдруг
увидела лошадь, запертую в стойле. Уже лучше, подумалось мне – я не
одна. Но, когда глаза привыкли к полумраку, я заметила, что лошадь
двигается с трудом. Присмотревшись, я увидела, что животное чуть ли не
утопает в экскрементах; пленница, которую бросили в собственном дерьме.
Пусть я не могла спасти себя, но я никак не могла бросить ту лошадь. Я
сразу направилась на кухню и позвонила маме.
– Мама, подгони фургон для лошадей, – сказала я, когда мама подошла к
телефону. – Сейчас же!
И знаете что? Она мне поверила и сразу же вывела на дорогу наш фургон
для перевозки лошадей. Никогда не забуду, как она ругалась с родителями
пригласившей меня девочки. Она сказала, что мы забираем их лошадь, а
если они попробуют нам помешать, то вызовем полицию. Мы погрузили
беднягу, которую вскоре назвали Балу, в честь медведя из «Книги

джунглей» (хотя я называла ее Блу, потому что у нее один глаз был карий, а
другой голубой), и отвезли ее домой. В тот миг я гордилась и собой, и моей
мамой. Мы были вместе и сделали доброе дело! Но шли дни, и гордость
начала увядать. Почему мама готова была сражаться за обижаемое
животное, но не за меня? Почему она услышала мой крик о помощи, когда
я позвонила из-за лошади, но не замечала моих страданий, которым меня
подвергали под самым ее носом?
Правда, в моей жизни была одна женщина, рядом с которой я не
чувствовала себя кем-то второстепенным. С Рут Менор я познакомилась в
1989 году, когда они с мужем и детьми стали нашими соседями. Хотя ее сын
и дочь были на несколько лет моложе меня, мы втроем (а позже и со
Скайди) играли вместе все время, пока жили в Локсахатчи.
Вскоре я узнала, что Рут руководит центром иппотерапии Vinceremos
(«Винсеремос»), который она основала за год до моего рождения. С
молодости Рут мечтала с помощью лошадей менять жизнь детей-инвалидов
и калек. Она решила создать такое место, где лошади исцеляли. В наших
краях не было ничего подобного, поэтому она открыла собственный центр и
выбрала название, вдохновившись испанским выражением, которое
означает «Мы победим». Она начинала с одним клиентом и одной лошадью
на арендованном участке земли и постепенно наращивала силы.
Через несколько лет некоммерческому предприятию Рут понадобился
постоянный дом; ей удалось собрать деньги и купить пятнадцать акров
земли в полумиле от нашего семейного участка. Купленный ею участок
оказался довольно запущенным, но мне было все равно. Рут познакомила
меня со Спринг, лошадью породы американский квартерхорс, и Маларки,
арабской кобылой, на которой она часто позволяла нам скакать домой по
Рэкли-роуд. Рут называла Маларки «душевной лошадью» из-за
соединявшей их крепкой связи. Иногда, когда Маларки заходила на двор к
Рут, Рут раздвигала застекленную дверь, Маларки подходила и просовывала
голову в дом. Рут шутила, что Маларки смотрит мультики с нами, детьми, и
я ей верила.
Однако мое сердце завоевала лошадь, взятая из приюта, по кличке Милли.
Ей было всего три года, но она уже пострадала от жестокого обращения.
Когда Рут взяла ее к себе, у нее на ногах были глубокие, до кости, порезы.
Обычно лошадям, которых Рут использовала в терапии, было не меньше
восьми лет. Рут сказала, что для работы с детьми-инвалидами годятся
зрелые лошади. Но Милли сразу же начала работать в «Винсеремос». Рут
уверяла, что Милли как будто понимала, что ее спасли, потому что
чувствовала себя благодарной. Находясь рядом с Рут, я точно знала, что
чувствовала Милли.
Поскольку я по-прежнему страдала от сексуальных домогательств и
насилия, я приходила в центр иппотерапии и считала его – и саму Рут –
безопасной гаванью. У Рут были густые рыжевато-каштановые волосы и
теплые, лучистые карие глаза. Я восхищалась ее талантами и уверенностью
в себе. Казалось, в конюшне нет ничего, с чем она не могла бы справиться. Я
сказала Рут, что готова выполнять любую работу, если она позволит мне
быть там. Я не смела признаться ей в том, что со мной происходило. Отец

пригрозил: если я кому-нибудь скажу, он убьет моего младшего брата и
закопает его тело в лесу, где никто его не найдет. И все же Рут как будто
чувствовала, что мне нужна помощь, потому что по доброте душевной
приставила меня к работе. Сначала она помогла мне записаться в «4–Эйч»,
круглогодичный клуб верховой езды, члены которого вместе работали на
ферме или в конюшне. Идея заключалась в следующем: если вы даете
детям обязанности и показываете, как их действия меняют жизнь
животных, за которыми они ухаживают, они становятся более способными,
уверенными в себе и осознанными.
Тогда я вряд ли могла бы сказать, что обозначали четыре буквы «Н»
в названии клуба (heads, hearts, hands, health, то есть головы, сердца, руки и
здоровье). Я знала одно: Рут рекомендовала мне этот клуб, и вступление в
него позволит мне проводить с ней больше времени.
Я уже знала по Алисе, насколько лошади интуитивны, но Рут расширила
мои знания.
– Лошади, – говорила она, – чувствуют, когда им на спину садится муха.
Представь, сколько всего она способна понять о тебе. Если ты о чем-то
думаешь, лошадь чувствует твои мысли.
Я уже умела кормить лошадей, но теперь узнала о разных способах
верховой езды и о том, как правильно ухаживать за Алисой. Тем временем
я, наверное, вычистила тысячу денников в «Винсеремос», нагружала
стружку и сено в тачку вилами. Приятная работа – наводить чистоту!
В то же время я начала помогать, где могла, детям-инвалидам, которые
занимались у Рут. Каждые несколько месяцев «Винсеремос» устраивал
путешествия для членов клуба. Желая выбраться из нашего дома, я умоляла
маму позволить мне поехать с ними в заповедник Дюпюи, огромный
национальный парк, усеянный озерами, заливными лугами и остатками
болот Эверглейдс. Официально я ехала для того, чтобы помогать ставить
палатки и ухаживать за животными. Но оказалось, что я неплохо нахожу
общий язык и с детьми – незрячими, страдающими ДЦП или другими
недугами. Одна девочка, Мэдди, была слабослышащей. Как-то вечером,
сидя у костра, я поняла, что ей не по себе, и подсела к ней. Мы не могли понастоящему общаться, но я смешила ее, дурачилась и угощала маршмеллоу.
Мэдди не хотела спать в палатке, но у ее родителей был минивэн, и мы
спали там вместе, расстилая спальные мешки на длинных, узких задних
сиденьях. За выходные мы с Мэдди, не сказав друг другу ни слова, стали
лучшими подругами – как с Алисой. Рут хвалила меня за чуткость:
я поняла, что Мэдди нужно чуть больше заботы и любви. Правда, позже я
задавалась вопросом, чувствовала ли Мэдди то же самое во мне. Хотя я не
была инвалидом, я очень страдала и не видела конца моим страданиям.
Рут первая рассказала мне, что лошади отражают эмоции наездников.
Работая с самыми уязвимыми пациентами – например, детьми с аутизмом,
которым трудно было понять, что они ощущают, и рассказать о своих
чувствах вслух, – Рут часто просила их рассказывать о лошадях, на которых
они занимались.

– Твоя лошадь тревожится? – спрашивала она. – Как по-твоему, она
чувствует то же, что и ты?
Позже она говорила мне, что отражение – та суперсила, какой обладают
лошади. Вот еще одна: остро чувствуя потенциальную угрозу, лошади не
носят в себе страх все время. Например, как только кугуар покидает их
пастбище, лошади сразу же снова начинают мирно пастись. Даже после
травмы многие лошади довольно быстро успокаиваются.
Жаль, что я не могла сказать того же о себе. В десять лет я считала свое
полудетское тело врагом. Я не могла влиять на то, как оно привлекало
внимание мужчин, которые причиняли мне боль, поэтому начала морить
его голодом. «Ты не заслуживаешь того, чтобы есть», – твердил голос у
меня в голове. В те дни я позволяла себе поглощать только одно:
диснеевский мультфильм «Золушка». Хотя я понимала, что уже слишком
большая для него, классический мультик по-прежнему утешал меня. Я
смотрела его много раз на нашем старом видеоплеере, отчего Скайди,
который обычно следовал за мной хвостиком, скучал и уходил.
«Золушка, ты такая же красивая, как твое имя», – пел хор на начальных
титрах. Потом появлялась сама Золушка, она просыпалась и расчесывала
пальцами длинные светлые волосы. «Мечта – это желание, какое
загадывает сердце, когда ты крепко спишь», – пела она птицам и мышам,
которые собирались вокруг нее… И еще она пела мне. Мне нравилась сказка
о нелюбимой дочери, которую обижают близкие и заставляют ее
заниматься тяжелой домашней работой. И мне нравилось мечтать, как меня
подхватит на руки прекрасный принц. Как бы грустно мне ни было,
Золушка пела: если я буду верить, мои надежды на лучшую жизнь
осуществятся. И все же я не могла не гадать: неужели все так просто?

Глава 6
Если бы желания были лошадьми
(«Мечтать не вредно»)
В одиннадцать лет у меня начались месячные. Много лет взрослые
принуждали меня делать то, о чем ни один ребенок не должен знать.
Иногда меня хвалили за то, что я вела себя «как взрослая». Но никто не
объяснил мне, что происходит, когда девочка на самом деле взрослеет. Я
понятия не имела, что меня ждет. Помню, я была на улице, во время одной
из «пьяных» вечеринок родителей у костра. Мы бегали с другими детьми,
как вдруг я посмотрела на свои джинсы и увидела, что на них расползается
красное пятно. «Неужели истеку кровью до смерти?» – подумала я.
Бледная, испуганная, я разыскала маму. Она смотрела на мои
окровавленные джинсы как-то… оценивающе. Потом, не поставив на землю
банку с пивом, она повела меня в дом, порылась в шкафу под раковиной и
дала мне гигиеническую прокладку.

– Разберись, как этим пользоваться, – велела она, развернулась на каблуках
и оставила меня одну. Закрыв за ней дверь, я села на унитаз и расплакалась.
Примерно в то время к моей матери зашла мама Шейлы; ее слова вызвали
взрыв в нашем доме. Насколько я помню, у мамы создалось впечатление,
что Форрест сделал Шейле ребенка. (Как оказалось, нет. Недавно Шейла
рассказала мне: после того, как суд во Флориде освободил ее от
родительской опеки, она переехала в Северную Каролину с другом и
забеременела от него. В восемнадцать лет она вышла за него замуж, и у них
родилась дочь. Но моя мать этого не знала.) Всю ночь родители ругались, а
мы со Скайди прижимались друг к другу и зажимали уши. На какое-то
время отец съехал – но вначале меня сослали в дом одной из его сестер.
Тетя Кэрол жила в Калифорнии, в трех тысячах миль западнее Флориды.
Может быть, мать, отправляя меня в другую галактику, тем самым пыталась
защитить, но тогда мне так не казалось. Я решила, что она в очередной раз
предпочла мне отца.
«Один, безразличный / Стол для завтрака в пустой комнате», – пел у меня в
наушниках Эдди Веддер из Pearl Jam. Когда громко вступал припев, в
котором девочка снова и снова просит: «Не называй меня дочкой!» – я
подпевала во всю силу легких.
Когда я приехала в Салинас, пыльный городок неподалеку от Монтерея, я
была тощей развалиной. Мне совершенно не хотелось учиться в новой
школе. Я не была расисткой, как отец, который внушал нам, что черные
рождаются с хвостами, которые врачи отрезают им в детстве. Я понимала,
что это ерунда и я не лучше других, независимо от цвета их кожи. И все же
трудно быть одной всего лишь из трех белых детей и единственной белой
девочкой в школе, где всем заправляли латиноамериканские банды.
Возможно, в глубине души я и побаивалась, но со стороны не производила
впечатления зашуганной, несмотря на общее истощение и запавшие
голубые глаза. Когда одноклассник предупредил, что варианта у меня всего
два: «Можешь попасть в банду после драки или после того, как тебя
оттрахают», я все поняла. После обеда я упросила тетю Кэрол подстричь
мне волосы, пригрозив ей: «Если не отвезешь меня в парикмахерскую, я
позвоню маме и скажу, что ты тратишь все деньги, которые она тебе
посылает, на то, что для меня не предназначено». Сев в кресло, я велела
мастеру подстричь меня налысо. Бедная женщина колебалась – волосы мои
доходили почти до талии – но я настояла. Увидев меня после «стрижки под
машинку», тетка пришла в ужас. Зато мой план сработал. На следующий
день в школе я выглядела совершенно спятившей, и даже члены банд
обходили меня стороной.
Хотя тетя Кэрол росла не в религиозной семье, она стала настоящей
мормонкой, а я была равнодушна к ее стремлению обратить меня в свою
веру. Как, после всего, что со мной случилось, я могла поверить, что Святой
Дух пытается вдохновить меня? Вряд ли тетка знала, что творил со мной ее
братец. Если бы она знала, то не просила бы меня свидетельствовать на
«Книге мормона». Кроме того, ее вера казалась мне абракадаброй, и вскоре
я поняла: с меня хватит. Помня, как моя мать в подростковом возрасте

убежала в Сан-Франциско, я разработала план. Если Сан-Фран годился для
мамы, думала я, может быть, там будет хорошо и мне.
В ночь перед Пасхой я вылезла в окно и проехала автостопом больше ста
миль на север. Почти сразу же я об этом пожалела. Не подозревая о том, что
в Сан-Франциско может быть очень холодно, я не взяла с собой теплую
одежду. Через несколько дней копы арестовали меня за попрошайничество.
Тетя Кэрол позвонила отцу и сказала, что она со мной не справляется. Тем
все и закончилось: отец приехал и увез меня домой, во Флориду.
Когда мы вернулись на Рэкли-роуд, первым делом я побежала в конюшню,
но Алисы там не оказалось.
– Где она? – спросила я.
Как оказалось, отправив меня в Калифорнию, родители продали Алису. Я
плакала много недель, умоляя сказать, где она. Можно хотя бы навестить
ее? Но ни мать, ни отец не признавались, где Алиса; сказали лишь, что ее
продали «в хороший дом».
«Очень надеюсь», – думала я.
В то время по причинам, которые я никогда не узнаю, сексуальные
домогательства прекратились. Форрест уехал, а отец не приближался ко
мне. Конечно, я испытала облегчение, но не могу сказать, что жизнь стала
совсем простой. Отношения с родителями выродились в реку злости,
которая текла в обе стороны. Нарыв вскрылся, когда мать, отец, Скайди и я
поехали в нашем автофургоне через всю страну, чтобы повидаться с
родными отца в Сакраменто.
Во время всего пути на запад я сидела в задней части фургона, свернувшись
под одеялом с наушниками в ушах. Тогда я открыла для себя Энию, чей
неземной стиль «нью-эйдж» казался чужеземным в хорошем смысле слова.
«Я хожу в лабиринте мгновений, / Но, куда бы ни повернула, / Начинается
все с начала, / А конца я найти не могу», – пела Эния с легким ирландским
акцентом. Я понимала, что она чувствует, и подпевала: «Уплывай. Уплывай.
Уплывай. Уплывай».
После приезда в лагерь, где должно было состояться воссоединение семьи, я
невольно взбодрилась. Огромные секвойи отличались от флоридских
деревьев; каждый вечер, когда мы садились вокруг костра, мне нравилось
смотреть вверх, на звезды. И вот однажды вечером, ближе к концу нашего
четырехдневного сборища, устроили танцы, куда могли прийти все
обитатели лагеря, а не только члены нашей семьи. Я пошла, радуясь тому,
что рядом будут мои ровесники; кроме того, приятно было оказаться в
таком месте, где никто ничего обо мне не знал. Несколько часов я
притворялась обычной беззаботной туристкой из хорошей любящей семьи.
После того как диджей исполнил последнюю песню, застенчивый мальчик,
с которым я танцевала один или два раза, предложил проводить меня
назад, к нашим палаткам. Я с благодарностью согласилась.
Мать всегда говорила: я так плохо ориентируюсь в пространстве, что могу
заблудиться даже в кругу, а в ту ночь я понимала, что без помощи не найду

дорогу домой. Но через несколько минут, когда мы с тем мальчиком вышли
на середину залитой лунным светом асфальтированной дороги, возле нас
вдруг со скрипом затормозил фургон отца.
– Вы чем занимаетесь, мать вашу? – завопил отец с водительского места, и я
по его голосу сразу поняла, что он пьян.
Мой любезный спутник от страха начал заикаться.
– П-простите, сэр, – проговорил он. – Я ничего не сделал. Я просто
провожаю Дженну домой.
Но отец не слушал.
– А ну, убирайся! – приказал отец, наступая на мальчика. Потом он
развернулся ко мне. – Ах ты, шлюха! – сказал он, заталкивая меня в фургон.
Когда мы вернулись, отец продолжал орать. Он называл меня грязной
шлюхой, неблагодарным куском дерьма и еще хуже. Все это я уже слышала
прежде, но в ту ночь я огрызнулась.
– А ты что же, думаешь, только тебе позволено меня трогать? – громко
спросила я.
Мать сидела в автодоме и не слышала нас. Но мне захотелось призвать отца
к ответу, поэтому я нарочно повысила голос, чтобы слышали мои дядья и
тетки.
– Этот тип трахает меня несколько лет, с тех пор, когда я еще была
маленькой! – заорала я, повернувшись в их сторону. – А всем плевать!
Мне хотелось, чтобы они обступили меня, создали вокруг защитный барьер.
Но они не двинулись с места. После потрясенного молчания отец одной
рукой схватил меня за шею, а другой ударил по лицу. Потом он запихнул
меня во взятый напрокат автодом, в котором мы все ночевали, и продолжил
избивать, пока у меня не распухли губы и не заплыл глаз.
Скайди пытался прийти мне на помощь, но он был еще мал и почти ничего
не мог сделать. Наконец, я спихнула с себя отца, лягнув его в пах, и
избиение прекратилось. Он просто выдохся.
На следующее утро я проснулась, думая: раз я наконец громко заявила о
том, как отец меня насиловал, что-то изменится. Может быть, родственники
поймут, что мне довелось пережить. Но вся семья вела себя так, словно
ничего не случилось.
– Хочешь яичницы с беконом? – спросила тетя Пегги, когда я вышла (на
самом деле она мне не тетка, а просто друг семьи; нам велели называть ее
«тетей»). Увидев, что я вся в синяках, она предложила мне
обезболивающее. Потом моя семья загрузилась в фургон, чтобы ехать
назад, во Флориду, и я съежилась на заднем сиденье под одеялом.
С отцом я не разговаривала, пока мы не приехали в Локсахатчи.
Через несколько недель я пошла в Крествудскую среднюю школу. Мне было
тринадцать. Наверное, понять это трудно, но на какое-то время я перестала
бороться. Мой гнев напоминал воздушный шар, из которого выпустили весь

воздух. Болтаясь по улицам Сан-Франциско, я испытывала такой голод,
который даже для меня, привыкшей отказывать себе в еде, был
мучительным.
Наверное, в глубине души я радовалась, что снова живу под семейной
крышей.
Тогда же я как-то вернулась домой и увидела, что на заднем крыльце рядом
с отцом сидит Форрест.
– Дядя Форрест хочет что-то тебе сказать, – заявил отец, а у меня
произошел выплеск адреналина. Мне хотелось бежать, но ноги не
слушались. – Теперь он божий человек, он родился заново, – продолжал
отец. – Ты должна уважать старших и выслушать, что он скажет.
Не знаю, что я ожидала услышать из грязного рта Форреста. Может быть:
«Прости, что я насиловал тебя и сломал тебе жизнь»? Кроме того, мои ноги
словно приросли к месту. Я с трудом заставляла себя дышать.
То, что произошло дальше, было бы смешно, если бы не было таким
страшным. Форрест встал, схватил меня за плечи и с силой опустил на
колени, как было много раз прежде. Однако на сей раз он был одет.
– Ты должна попросить Господа о прощении, – проревел он, – за то, что ты
делала с твоим отцом и со мной!
Я не верила собственным ушам. Как ужасно я себя ни чувствовала, в
глубине души понимала: то, что случилось с отцом и его другом,
произошло не целиком по моей вине.
Но, нависая надо мной, Форрест все орал нараспев. Неожиданно я
почувствовала, какова ненависть на вкус. У нее был привкус горькой желчи.
Я ненавидела Форреста. Я ненавидела родителей. Я ненавидела всех, кто
жил в Локсахатчи.
После того мой гнев дошел до точки кипения. Я так часто убегала из дома,
что родители поставили сигнализацию на мои окна в попытке не дать мне
выбраться, но я смотрела сериал «Макгайвер» и знала, что делать. Хотя
каждый день уходила в школу, я прогуливала больше уроков, чем
посещала, и часами курила под трибунами на школьном стадионе.
Исключением были уроки английского языка. Я никогда не прогуливала
английский, потому что любила читать и забывалась, узнавая истории
других. Но одного интересного предмета было недостаточно для того,
чтобы привязать меня к школе. Меня записали в баскетбольную команду,
но вскоре я перестала ходить на тренировки. Хотя родители посещали все
матчи и турниры, в которых участвовал Скайди, игры с моим участием они
всегда игнорировали. И я забросила надежду им угодить.
Рядом с моей средней школой находилась старшая школа; у нас был общий
кампус. Я завела друзей среди детей постарше – «изгоев», «крыс», которые
попадали в неприятности. Был один мальчик, Иен, с которым я встречалась
в лесу. Мы курили и дурачились. По-моему, он учился в выпускном классе,
когда я еще не ходила в старшую школу, но я внушала себе, что просто

взрослее моих сверстников. Поскольку до того все сексуальные отношения
происходили против моей воли, я радовалась тому, что сама выбирала, с
кем заниматься сексом. При этом Иена нельзя было назвать ни моим
парнем, ни первой любовью.
Тогда мне казалось, что я снова становлюсь хозяйкой собственной жизни,
когда валяюсь с ним в лесу, но сейчас я понимаю и кое-что другое. Как ни
жалко, я разменивала то единственное во мне, что как будто интересовало
других, – мое тело. В то же время моя душа оставалась в стороне; она
никому не была интересна.
Понимаю, это не укладывается в голове. Насилие. Запущенность.
Неудачные решения. Самоповреждающее поведение… А теперь
представьте, что такая травма постоянно проворачивается в голове, как у
меня, а не только на страницах книги, которую, если нужно, можно
отложить хотя бы ненадолго, чтобы успокоить нервы. Но пожалуйста,
прошу вас, не прекращайте читать. Я точно знаю, как помочь справиться с
самым трудным. Так я помогаю себе сама: сосредотачиваясь на настоящем.
В доме Джуффре время ужина; Робби приготовил свой фирменный
пастуший пирог.
– Алекс-Тайлер-Элли! – кричит он, произнося их имена в одно слово.
Дети на полной скорости несутся на кухню.
– Чур, я рядом с водителем! – говорит Тайлер. Из-за того, что он первый
сказал, он получает стул справа от Робби, который сидит во главе стола.
Желаемое место «рядом с водителем» – единственное, откуда видна
гостиная с телевизором, наискосок от обеденной зоны. Телевизор не всегда
включен, когда мы едим, и все же семейная традиция несокрушима: лучшее
место за обеденным столом именно то, и каждый вечер дети соревнуются за
него.
Несколько минут все жуют. Все, кроме Алекса, который уже наполовину
спит.
– Доедай, Алекс, – командует Робби.
– Я стараюсь, – возражает наш старший.
– У тебя руки в карманах твоего худи, – замечает Робби. – Это не значит,
что ты «стараешься». – Робби волнуется из-за того, что Алекс слишком
худенький. – Ты как палочка, – говорит он. Но я вспоминаю, какой худой
была сама в подростковом возрасте, и я видела фото Робби в том же
возрасте – настоящий бобовый стебель. Я наклоняюсь к Робби и кладу руку
ему на колено, подавая сигнал: оставь его в покое.
– Пап, какой самый умный вид на нашей планете? – спрашивает Элли.
– Ты на него смотришь! – хвастает Робби, а Элли закатывает глаза.
Вот о чем я все время думаю: возможно, Робби и не слишком образован, но
он столькому научил меня и детей! Наши дети вежливы. Они выносят
мусор, когда их просят. Они добры друг к другу – когда Элли позавчера
замерзла на пляже, Тайлер дал ей свой свитер, хотя никто его не просил.

Конечно, мне хотелось бы приписать успех себе, но я понимаю, что Робби
сыграл в этом большую роль. Наши дети знают то, о чем я в их возрасте
понятия не имела: их отец сделает что угодно ради их безопасности. И это
позволяет им преуспевать.
– Как дела, зверюшка? – спрашивает он у Элли, когда та «выходит из
берегов».
Моего мужа трудно игнорировать. Он заставляет ее говорить. А когда комуто из нас по-настоящему страшно, именно Робби предлагает «бросить
якорь».
– Представьте, что вы в лодке, – говорит он. – А теперь бросьте за борт
тяжелый якорь. Что вы теперь чувствуете? Давайте подумаем,
сосредоточимся, посмотрим, что происходит.
Когда мы огрызаемся или злимся, именно Робби – которому злость тоже не
чужда – заставляет нас увидеть то, что, по его мнению, обязательно
присутствует: внутреннюю боль (у меня ее много).
Правда, хочу сделать «сеанс полного разоблачения»: если прием с якорем
не помогает, Робби часто не стесняется показать свою уязвимость и
позволяет нам помечтать. Помогает все, что угодно, лишь бы отдалить нас
от наших мрачных мыслей. Таков мой муж: немного гуру, немного балбес.
Не могу выразить до конца, как он мне помогает.
В тринадцать лет я готова была пройти целую милю ради кулачного боя.
Особенно мне нравилось бросать вызов хулиганам и агрессорам. Отчасти
поэтому я подружилась с мальчиком по имени Хосе. Его всегда задирали. Я
была единственным другом Хосе – мы часто красили друг друга – и очень
радовалась, что он не предъявлял ко мне сексуальных претензий. Девушки
были не в его вкусе. Хосе одевался в школу ярко и подводил глаза,
заставляя наших школьных фанатиков принимать его таким, какой он есть.
Я хотела, чтобы так оно и было. Когда же план не срабатывал, одного
оскорбительного слова в адрес Хосе хватало, чтобы я наносила первый удар.
Когда он привел меня к себе домой и его мама услышала, как я его
защищаю, она сказала, что я у них всегда буду желанной гостьей. Скоро я
регулярно спала у них на диване. Но потом моя мать вызвала полицию и
объявила меня в розыск; два полицейских пришли к Хосе домой. Я
спряталась, но после их ухода мама Хосе велела мне ночевать в другом
месте. Я снова подалась в бега.
Потом я подружилась с одноклассником по имени Тони Фигероа, который в
течение многих лет с перерывами играл важную роль в моей жизни. Мама
Тони была из Гондураса, а папа – из Чили, и у него были красивейшие
длинные черные волосы. Тони объявил себя готом; он носил военные
ботинки и одевался во все черное. Он часами слушал группы Led Zeppelin и
Metallica. Я считала его радикалом. У Тони в спальне была лампа черного
света, отчего его неоновые плакаты мерцали в темноте. А еще у него была
задвижка на двери, поэтому, когда его мама стучала, у меня было время
спрятаться под кроватью, прежде чем он открывал дверь. В те вечера, когда
я не хотела идти домой – а так было в большинстве случаев, – Тони

приносил мне остатки семейного ужина, как в фильме «Инопланетянин»,
когда мальчик кормит инопланетянина, который прячется в его шкафу.
Хотя Тони мне по-настоящему нравился, на наши отношения – как и на
многие другие – повлияло мое отчаяние. Сначала мы были просто
друзьями, но мне казалось, что я чем-то обязана Тони за то, что тот
позволяет мне у него оставаться. В то время я считала секс главным
способом отдать долг. Однажды ночью мы были в его комнате; снаружи лил
ливень. Тони поставил на проигрывателе «Riders on the Storm» группы
Doors, и в конце концов мы занялись сексом. Мне тогда было лет
четырнадцать. Позже я узнала, что это у него был первый раз.
Я почти не ночевала в родительском доме, но, наверное, они хотели, чтобы
я ушла насовсем, потому что именно тогда мама заманила меня в «Расти
вместе». Я уже описала ужасы, которые перенесла в этом подростковом
исправительном центре. Я рассказала о моем побеге в Майами, когда мне
было пятнадцать, и что сделал со мной вооруженный незнакомец в белом
фургоне, предложивший меня подвезти. Я постаралась объяснить, как то
изнасилование сделало меня легкой добычей для старого толстяка в черном
лимузине, Рона Эппингера, которому было шестьдесят три года. Однако
тогда, в декабре 1998 года, когда Эппингер меня подобрал, я не знала, что
его так называемое «модельное агентство», которое он, по его словам,
возглавлял, на самом деле было службой эскорта, где девочкам платили
1000 долларов за ночь. Позже государственные обвинители докажут, что в
1997–1999 годах Эппингер и два его сообщника-чеха разыскивали молодых
женщин за границей и отправляли их в Южную Флориду работать
«девочками по вызову». Так что, когда Эппингер увидел, как я сижу на
обочине, и увез меня к себе домой, он сделал исключение; я была
единственной американкой в его «конюшне».
Эппингер хотел, чтобы я выглядела как можно моложе, поэтому в первую
ночь, которую я провела у него, перед тем как изнасиловать меня, он
выбрил мне лобок и велел, чтобы так было и дальше. По его словам, я
должна была быть благодарна ему за то, что он заставил меня спать с ним,
потому что он учил меня ценному навыку: как угождать мужчинам. Позже
он требовал, чтобы я смотрела порно и понимала, «что такое секс». Ему
нравился определенный тип внешности, который называют
«американским», и он заставлял меня ему подражать. Он настоял, чтобы я
выкрасила свои светлые волосы в платиновый оттенок, как у куклы Барби,
и отправлял меня в солярий, чтобы моя кожа приобрела бронзовый
оттенок. Кроме того, он любил хвастать мной на публике; он всюду возил
меня в своем автомобиле с откидной крышей. Во время таких поездок он
обычно требовал, чтобы я была топлес.
Вначале Эппингер вел себя со мной сравнительно мягко. Но с течением
времени в нем все больше проявлялась склонность к насилию. Во время
секса он действовал все агрессивнее; ему как будто доставляло
удовольствие, когда я его боялась. В одну особенно ужасную ночь он
схватил меня за затылок и прижал лицом к своему паху. Я закрыла глаза и
начала считать: один… два… три… Я надеялась, что счет поможет мне не
сосредотачиваться на происходящем. Мне пришлось досчитать до сотни с

лишним, прежде чем он эякулировал мне в рот. После многократных
изнасилований я подсела на препараты, которые предлагали мне Эппингер
и его девочки: все, что притупляло боль.
Решив так или иначе изменить жизнь, я начала представлять, как покончу с
собой. «Было бы куда проще, если бы ты просто умерла», – говорил голос в
моей голове.
В некоторых опубликованных отрывках о том периоде моей жизни часто
пишут, что я якобы с энтузиазмом принимала участие в жизни окружения
Эппингера. В своей книге «Извращение правосудия: история Джеффри
Эпштейна» обозреватель «Майами геральд» Джули К. Браун пишет, что
после того, как я узнала от других девочек Эппингера о дорогой одежде и
украшениях, которые дарят им клиенты, «начала думать, что такой образ
жизни не только волнующий; это приемлемый способ зарабатывать на
жизнь». Полная чушь. Такой образ жизни меня вовсе не волновал. Я была
сломленным ребенком, дошедшим до отчаяния. Я понимала: то, что
происходит, неправильно. Вскоре, после того как Эппингер начал продавать
меня своим друзьям, я поняла, что значит быть куклой, извлеченной из
мусора, которая надеется, что новый владелец не будет бить ее хлыстом. Я
просто пыталась выжить.
Единственное светлое пятно в той мрачной главе относится к тому периоду,
когда Эппингер, догадываясь, что за ним охотятся правоохранительные
органы, услал меня на лошадиное ранчо в Окале, на севере Флориды. Там
меня заставляли оказывать сексуальные услуги владельцу ранчо, который
был отвратителен. Но рядом с лошадьми я снова становилась собой. Хотя не
могла ухаживать за ними и кататься на них, я наблюдала за ними издалека,
как они стоят рядом, машут хвостами и счастливо пасутся. Я представляла,
что эти животные – мои ангелы-хранители.
Вы когда-нибудь слышали стишок: «Если бы желания были лошадьми,
нищие ездили бы верхом»? Это значит, что успех в жизни зависит не только
от того, как сильно вы его желаете, но и от того, какие действия вы
предпринимаете для его достижения. Мне нравится думать о том, что в
силах человека толкнуть собственную жизнь вперед. Но, пока я оставалась
узницей Эппингера, у меня не было никакой власти. Мне казалось: если я
предприму что-нибудь, чтобы спастись, меня схватят и накажут физически
– или хуже. С тех пор я стала верить, что в Окале мои желания в самом деле
стали лошадьми. Лошади за моим окном олицетворяли свободу, которой
мне недоставало, – свободу, о которой я мечтала. Только наблюдая за тем,
как лошади лениво щиплют траву, прядают ушами, чутко прислушиваясь к
возможным угрозам, я смела представить, что когда-нибудь и моя жизнь
изменится к лучшему.

Глава 7
Призрак возвращается
Эппингер держал меня в заточении почти полгода, а потом подарил одному
своему другу. Да, вы правильно поняли: он подарил меня, как старый
велосипед или нелюбимую игрушку. Человеку, которому Эппингер меня
подарил, было за пятьдесят, и он имел отношение к одному сомнительному
ночному клубу в Форт-Лодердейле. Каждый вечер в клубе под названием
«Горячие шоколадки», который, по его словам, принадлежал ему, он
представлял меня всем как свою подружку. Наверное, кто-то обратил
внимание на то, как молодо я выгляжу, и заявил обо мне, потому что одним
ясным июньским утром в 1999 году дверь в его квартиру взломали
представители ФБР и местной полиции. Я, голая, спала с ним рядом.
– Это облава! – крикнул один полицейский в черном, когда они вломились
в дом. – Руки на голову!
Когда моего мучителя выволакивали из комнаты, он крикнул мне:
– Только пикни, и ты-знаешь-кто тебя найдет! – Он имел в виду Эппингера.
Агенты ФБР завернули меня в простыню и позволили пойти в ванную,
чтобы одеться. Я пожалела, что у меня нет джинсов и футболки, но всю мою
одежду выбирали мои «хозяева», поэтому я надела мини-юбку цвета
металлик и крошечный топик, едва прикрывавший грудь. Полицейские
отвезли меня в полицейский участок округа Броуард. Следующие несколько
часов меня допрашивали. Кто и что со мной делал? Закончив допрос, они
позвонили моему отцу.
Даже сегодня я помню лицо отца, когда он вошел в полицейский участок. В
тот миг я крутилась в кресле на колесиках, вцепившись в подлокотники. К
тому времени я насмотрелась таких вещей, которые нельзя видеть ребенку;
от них я казалась себе гораздо старше своих пятнадцати лет. Издали я,
возможно, выглядела ребенком, который наслаждается вращением, как на
карусели. Но никакой радости во мне не было. Войдя, отец поморщился при
виде меня, своей апатичной дочери, которая подвергалась насилию.
– Проклятая шлюха! – выплюнул он. – Проститутка поганая… – Потом он
сделал то, чего я от него не ожидала. Он заплакал.
Кое-что из этого для меня как в тумане. Я знаю то, что произошло, в общих
чертах, и могу вспомнить многое из того, что чувствовала, но разум
защищает меня, не наводя резкости на ту сцену. Помню отца, который
закрыл лицо руками; он говорит, что мама не хочет, чтобы я возвращалась
домой, поэтому меня снова отправляют в «Расти вместе». Я умоляла его не
посылать меня туда, но он сказал, что ему нужна неделя, чтобы подыскать
мне другое место.
– Одна неделя, – обещал он, – и я заберу тебя оттуда.
Сотрудник полиции надел на меня наручники и посадил на заднее сиденье
патрульной машины, чтобы вернуть в исправительный центр. Меня
считали склонной к побегу. Но я так устала, что не хотела бежать. Я готова

была дать отцу неделю, о которой он просил. Я надеялась, что в тот раз он
сдержит слово.
Вернувшись в «Расти вместе», я нашла лишь немногих знакомых. Одна
девочка сказала мне, что я похожа «на призрак, который вернулся»
с другой стороны. Такое впечатление было правильным. Я не спешила, но с
каждым днем все меньше верила отцу. Наконец, когда меня повезли в
клинику сдавать анализы крови и мочи, я сбежала.
Разыскав телефон-автомат на парковке рядом с торговым центром, я
позвонила родителям.
Отец начал юлить и оправдываться.
– Я уговариваю твою мать подписать бумаги, чтобы тебя оттуда выпустили.
– Можешь не стараться, потому что я уже вышла. А сейчас приезжай за
мной, чтобы я могла поговорить с мамой.
Отец не обрадовался и все же сделал, как я просила.
Когда мы вернулись на Рэкли-роуд, мамы нигде не было видно. Я
посмотрела на кухне, заглянула и в свою прежнюю комнату, которую
переделали в кабинет. Наконец я вышла черным ходом и увидела, что мать
сидит на старом ржавом шезлонге, курит и держит в руке банку пива.
Увидев меня, она встала и зашагала ко мне. Мне хватило ума не надеяться,
что она меня обнимет. Вместо приветствия мать влепила мне пощечину, но
потом мы обе расплакались. Она не желает слышать, где я была, сказала
мать. Ей невыносимо об этом думать. Но я могу остаться – по крайней мере,
на ночь.
Вспоминая о том дне, я стараюсь не думать о родителях. Думать о них
нестерпимо ужасно. Нет, я думаю о Скайди, который выбежал из двери,
хлопнув сетчатой дверью, и бросился ко мне. Он так крепко обнял меня, что
все остальное не важно. Кто-то по-настоящему меня любил. Его любовь
ничего не изменила, но этого было достаточно.
Я пробыла у родителей совсем недолго. Хотя они и не вышвырнули меня в
полном смысле слова, мать сразу дала понять, что на Рэкли-роуд я
нежеланный гость. Я поселилась в семье девочки по имени Лорна, с
которой познакомилась в «Расти вместе». Но жизнь там закончилась уже
через несколько месяцев, когда отец Лорны объявил, что я плохо влияю на
их дочь. Лорна снова начала ходить на вечеринки, и ее поймали на мелкой
краже в магазине. Я возразила, что меня не было с ней, когда она что-то
украла, но ее отец был непреклонен. Я не могу его винить – не похоже,
чтобы я помогала Лорне стать лучше. Кроме того, отец Лорны наверняка
задавался вопросом, почему я оказалась не нужна собственным родителям.
И все же его поступок меня возмутил, и я сказала ему об этом. Вы замечаете
шаблон? Я была нежеланной, поэтому я вела себя как девочка, которая
никому не нужна. Я так долго пробыла узницей, что понятия не имела, как
справиться со своей свободой.
Сводный брат Лорны Майкл предложил мне пожить у него в ФортЛодердейле. Майкл был добрым, но проблемным парнем на два года
старше меня. Мы познакомились, когда он навещал родителей Лорны – в

их доме он когда-то жил. Я сразу поняла, что Майкл в меня влюбился.
Поэтому, когда он предложил вместе снимать квартиру, примерно
представляла, на что он надеется. И все же согласилась. И снова мою
личную жизнь определило отчаяние, а не влечение. Майкл снял квартиру,
которую мы делили с его приятелем по имени Марио. Майкл работал
полный день управляющим в «Тако Белл» и в конце концов помог и мне
получить там работу. Одно вело к другому; и мы начали заниматься сексом.
Но я не питала к нему романтических чувств. Я просто не умела
устанавливать границы с мужчинами, которые чего-то от меня хотели. В
День святого Валентина 2000 года Майкл предложил мне выйти за него
замуж и подарил мне кольцо своей бабушки. Я не могла выйти замуж – мне
было всего шестнадцать, на два года меньше установленного во Флориде
возраста вступления в брак без согласия родителей. Но я не могла ни
отказать ему, ни признаться в том, что не люблю его. Много лет спустя он
скажет, что, по его мнению, я приняла его предложение. И я прекрасно
понимаю, почему так вышло. Хотя мне очень хотелось изменить свою
жизнь, тогда меня словно парализовало. Вместо того чтобы выбирать свой
путь, я плыла по течению. Когда у меня появлялись возможности взять все
в свои руки и постоять за себя, мне часто оказывалось легче забываться в
алкоголе.
«Мне нужно слышать звуки, которые признают боль во мне», – поет Ричард
Эшкрофт в «Горько-сладкой симфонии». Наверное, я прослушала эту
песню британской брит-поп-группы The Verve тысячу раз, желая поверить
Эшкрофту, что «я могу измениться, могу измениться», хотя и понимая, что,
как поется в песне, я «миллион разных людей каждый день». Когда я
слышала песню «Slide» группы Goo Goo Dolls, я снова ощущала укол
узнавания. «Твой отец ударил стену / Твоя мама от тебя отреклась, – пели
они. – Ты хочешь выйти замуж? Или убежать?» Я знала ответ – убежать, но
ничего для этого не делала.
Мы с Майклом жили в квартире в Форт-Лодердейле, пока нас не выселили
за неуплату. Откровенно говоря, жили мы по-свински или, лучше сказать, в
свинарнике? Одной из немногих общих черт у нас с Майклом была любовь
к животным, и у нас было много любимцев: собаки, кошки, даже хорек. Мы,
конечно, старались поддерживать чистоту, но, когда нас выкинули из дома,
там был настоящий свинарник.
Снова оказавшись на улице, я сломалась и попросила родителей пустить нас
с Майклом пожить в жилом прицепе, который они поставили за конюшней.
Из окошка прицепа был виден пруд, где много лет назад я находила
убежище на нашем крохотном островке и где я учила Алису плавать. В
прицепе имелись кровать, туалет, кухонька и небольшая гостиная –
огромное пространство для нас, по крайней мере, на время. Родители
согласились, и через несколько дней я вернулась на Рэкли-роуд.
Сегодня мне представляется, что тогда моя жизнь могла бы стать лучше.
Мне повезло: я нашла идеальную работу для девочки, которая мечтала
стать ветеринаром. Я устроилась в зоомагазин под названием «Гнездо
кукабарры», где трудилась в утреннюю смену, ухаживая за птицами.
Платили там неплохо – больше восьми долларов в час. Мне очень

нравилось выращивать, выхаживать, кормить и продавать экзотических
птиц. Я выкормила из цыпленка Шугар, желтоперую какаду. Шугар обычно
всюду передвигалась на моем плече, а когда ее купала, я говорила, что она
моя малышка, и птица курлыкала от радости. Шугар была красавица – вся
белая, кроме желтых перьев на голове, желтых пятен за ушами и маховых
перьев, – и я решила оставить ее себе. Каждые две недели я откладывала
деньги из зарплаты. Но, прежде чем я успела накопить даже половину цены
Шугар – 1200 долларов, – как кто-то ее купил.
«Покупатель всегда на первом месте», – сказал начальник, когда я закатила
истерику.
Конечно, тогда мне меньше всего нужно было кормить еще кого-то, птицу
или человека. Лишившись Шугар, я будто снова потеряла Алису. Поэтому,
когда меня позвали работать в еще один птичий питомник, я перешла туда
единственно назло начальнику, который продал Шугар. Мое решение
оказалось ошибкой: вскоре новый работодатель обанкротился, и я снова
стала безработной.
В тот период мы с родителями заключили хрупкое перемирие. Наверное,
вам странно, как такое могло случиться. Но я так хорошо их знала, что даже
их самое болезненное поведение казалось мне странно утешительным. И
потом… кого я обманываю? Мне больше некуда было идти, не к кому
обратиться. Если забыть обо всех унижениях, которым я подвергалась от
рук моих родителей и остальных, последствия моих поступков становились
очевидными для меня, даже в шестнадцать лет. Школу я бросила. У меня
был парень, с которым я жила, но не собиралась провести всю жизнь. Мои
проблемы были глубже и больше, чем я тогда сознавала, а помощь, которая
могла бы меня исцелить, – слишком далека. У меня было мало денег и
почти отсутствовала возможность их заработать.
«Я так давно на дне, / Ах, дольше не могу, – пела в моих наушниках Джуэл
примерно в то время. – Я так давно на дне, / Что конец, наверное, близок».
Я думала, что мне уже некуда падать ниже и дальше я буду двигаться только
вверх. То, что случилось потом, казалось подарком судьбы. Летом 2000 года
мой отец – тогда работавший техником в Мар-а-Лаго, на курорте Дональда
Трампа в Палм-Бич, – устроил меня там на работу смотрительницей
раздевалки за девять долларов в час.

***
По-прежнему помню, как в первый раз шла по ухоженным лужайкам Мара-Лаго. Было раннее утро – смена отца начиналась в 7 утра, и он подвез
меня на работу.
Воздух был уже душным и влажным, и двадцать акров парков и лужаек как
будто мерцали. Посмотрев на Мар-а-Лаго с моря, никогда не заподозришь,
что в 1920-х годах, до того, как там появилась первая усадьба, на том месте
находились болота с зарослями подлеска. Я не могла себе этого
представить. Глядя на то, как каждое утро целая армия садовников
ухаживает за каждым кустиком, каждой пальмой, каждой травинкой, я
чувствовала утешение. Я поняла: это не то место, которым пренебрегали.

Отец отвечал за работу внутренних систем кондиционирования, а также за
работу кондиционеров на пяти высококлассных теннисных кортах с
грунтовым покрытием, поэтому он знал, где что находится, и внутри, и
снаружи. Помню, перед тем как представить меня менеджеру по персоналу,
он устроил мне короткую экскурсию. После того как я успешно сдала тест на
наркотики и прошла испытание на полиграфе, меня приняли на работу. В
тот первый день мне выдали форму – белую рубашку поло с эмблемой
«Мар-а-Лаго» и короткую белую юбку, а также именную бирку, на которой
заглавными буквами было написано мое имя, Дженна. Мне также дали
руководство для сотрудников на 65 страницах. Форму, говорилось в
руководстве, будут бесплатно стирать в клубе «Мар-а-Лаго». Далее там
оговаривалось все: от ежедневной гигиены («Запахи тела недопустимы») до
того, сколько серег можно носить в ушах (по одной в мочках, размером не
больше десятицентовой монеты); от телефонного этикета («На все звонки
следует отвечать не позже чем через три гудка») до общего поведения
(«Заигрывания и грубые шутки запрещены»). Правила меня не раздражали
– совсем нет. Их официальный стиль вызывал во мне уверенность – как
будто, работая в месте, которое так серьезно себя воспринимало, я могла
надеяться, что и ко мне тоже отнесутся серьезно.
Через несколько дней (так мне кажется) отец сказал, что хочет представить
меня самому мистеру Трампу. Они, конечно, не были друзьями. Но отец
усердно работал, и Трампу это нравилось – я видела фотографии, на
которых они позируют вместе, пожимают друг другу руки. Итак, однажды
отец отвел меня в кабинет Трампа.
– Это моя дочь, – сказал отец, и в его голосе звучала гордость.
Трамп держался очень дружелюбно. По его словам, просто фантастика, что
я у него работаю.
– Ты любишь детей? – спросил он. – Умеешь сидеть с детьми?
Трамп объяснил, что ему принадлежат несколько домов рядом с курортом,
которые он сдает друзьям. У многих из них есть дети, за которыми нужно
присматривать. Я ответила: «Да, я уже присматривала за детьми».
Умолчала лишь о том, что в последний раз, когда я присматривала за
детьми, мне сделали выговор: желая занять своих подопечных, я запалила
целую связку фейерверков, которые отыскала в доме. Конечно, я поступила
правильно, сохранив в тайне то происшествие, потому что вскоре
зарабатывала дополнительные деньги, несколько вечеров в неделю
присматривая за детьми элиты.
Но на дневной работе я впервые реально представила себе радужное
будущее. Спа-центр, как и сам курорт, был с шикарной отделкой и
безупречным, сверкающим декором. Там замечательно пахло сандаловым
деревом и лавандой. Помню, там были огромные позолоченные ванны, в
таких впору купаться богам. Более того, я восхищалась тем, как мирно все
себя чувствовали в этих стенах. Мои обязанности – заваривать чай,
прибираться в туалетах, пополнять запасы полотенец – позволяли мне
находиться рядом с внутренним святилищем, кабинетами массажа. Я
видела, как выглядели расслабленные клиенты, когда выходили оттуда.

При любой возможности я расспрашивала массажистов, что они делают и
как этому научились. Я носилась с мыслью получить нужную подготовку и
в конце концов зарабатывать на жизнь, помогая людям спи-мать стресс.
Может быть, думала я, их исцеление мне самой поможет исцелиться.
Впервые в жизни я позволила искре надежды затеплиться внутри меня.
После всего пережитого я верила, что мне наконец удастся забыть о
мерзком, унизительном прошлом.
И вот в один очень жаркий день, спустя несколько недель после моего
шестнадцатого дня рождения, когда я шла на работу в спа-центр Мар-аЛаго, рядом со мной остановилась машина. Нет, я не могу сказать, что сразу
почувствовала неладное, и, входя в здание, я понятия не имела о
надвигающейся опасности. В машине я разглядела двух людей, которых
еще ни разу не видела: британскую светскую львицу по имени Гислейн
Максвелл и ее водителя, Хуана Алесси, которого она требовала называть
«Джон». Позже Алесси покажет под присягой, что в тот день, заметив меня
– мои длинные светлые волосы, изящное сложение и то, что он назвал моей
определенно «моложавой» внешностью, – Максвелл приказала ему с
заднего сиденья:
– Стой, Джон, стой!
Алесси выполнил приказ; Максвелл вышла и последовала за мной. Я еще
этого не знала, но ко мне снова подбирался хищник. Однако этот хищник
отличался от тех, с которыми я встречалась прежде. В отличие от моего
отца, Форреста, Рона Эппингера или человека, которому Эппингер меня
отдал, то была суперхищница – жадная и требовательная внутри, красивая,
уравновешенная и самоуверенная снаружи. Я также не могу сказать, будто
разглядела Максвелл насквозь, увидела то, что кроется за ее
отполированным фасадом, что я, как лошадь, интуитивно почувствовала
неминуемую угрозу, которую она для меня представляла. Нет, мое первое
впечатление о Максвелл было таким же, какое складывалось, когда я
приветствовала любого высокопоставленного гостя Мар-а-Лаго. Мне
повезет, думала я, если смогу стать похожей на нее, когда повзрослею.

Часть вторая
Узница
Если тебе хочется все отпустить – держись,
Если ты думаешь, что с тебя хватит
в этой жизни, – держись!
Everybody Hurts, R. E. M.

Глава 8
Розовый дом
Представьте себе девочку в свежеотглаженной белой форме, которая сидит
за мраморной стойкой в приемной. Ей шестнадцать лет, к ее груди
приколота именная бирка. Девочка стройная, с веснушчатым детским
лицом, и ее длинные светлые волосы стянуты резинкой. Новая служащая на
курорте Мар-а-Лаго, она обычно находится в раздевалке и раздает
полотенца. Но в тот очень жаркий день в спа по большей части никого нет.
Поэтому девочка сидит за стойкой в открытой приемной, под навесом,
который дает тень. Девочка читает книгу по анатомии, взятую в библиотеке.
Девочка любит читать и надеется, что изучение этой книги позволит ей
получить кое-что, чего ей так долго недоставало – цель в жизни. Интересно,
думает она, каково это – в чем-то достичь совершенства?
Подняв глаза, я вдруг вижу поразительно красивую женщину с короткими
темными волосами, которая быстро приближается ко мне.
– Здравствуй, – тепло говорит женщина.
Ей на вид под сорок, и ее британский акцент напоминает мне Мэри
Поппинс. Я не разбираюсь в стиле модных дизайнеров, но догадываюсь: ее
сумочка стоит больше, чем грузовик моего отца. Женщина протягивает мне
холеную руку для рукопожатия.
– Гилейн Максвелл, – представляется она (свое имя она произносила
именно так – «Гилейн»). Пожатие у нее крепкое. Я указываю на свою
именную бирку.
– Я Дженна, – говорю я, улыбаясь, как меня учили. Служащие «Мар-аЛаго» должны показывать гостям, что им здесь рады.
Гостья скашивает глаза на мою книгу, которую я испещрила заметками на
клейких листочках.
– Интересуешься массажем? – спрашивает она. – Как замечательно!
Вспомнив о своих обязанностях, я предлагаю этой обворожительной
женщине напитки; она просит принести ей горячий чай. Я иду за чаем,
приношу ей дымящуюся чашку. Ожидаю, что на том наш разговор и
окончится, но женщина продолжает говорить. По словам Максвелл, она
знает одного богатого человека – давнего члена клуба «Мар-а-Лаго», –
которому нужна массажистка, чтобы путешествовать с ним.
– Ты подрабатываешь массажем? – спрашивает она.
– Нет-нет, – отвечаю я, беспокоясь, что у нее сложилось ложное
впечатление обо мне. – Я не умею делать массаж, но надеюсь когда-нибудь
научиться.
Моя неопытность ее нисколько не волнует.
– Не сомневаюсь, ты станешь потрясающей массажисткой, – не сдается она,
оглядывая меня с головы до ног. – Придешь на собеседование?
Я кошусь на библиотечную книгу с изображениями мышц и сухожилий.

– Я пока не слишком хорошо разбираюсь в анатомии, – вновь говорю я, но
Максвелл качает головой.
Самое главное, уверяет она, – мое желание учиться.
Если я произведу хорошее впечатление на ее друга, продолжает она, он с
радостью оплатит мое обучение. Он математик – гений, который обладает
замечательной способностью зарабатывать деньги.
– Он любит помогать людям, – говорит Максвелл и добавляет: дом этого
богача здесь же, в Палм-Бич, меньше чем в двух милях от Мар-а-Лаго. –
Поедем, познакомься с ним, – предлагает она, и ее красивое лицо сияет. –
Давай сегодня после работы.
Даже сейчас, двадцать с лишним лет спустя, я помню, как тогда
разволновалась. Неужели мои мечты стать профессиональной
массажисткой могут осуществиться так быстро? Что-то в том, как эта
красивая, обходительная женщина сосредоточилась на мне, намекает на
такую возможность. Я сказала ей, что сначала должна получить разрешение
отца, но я правда хочу поехать. Поэтому по ее указанию я записала номер ее
телефона и адрес ее богатого друга: Эль-Брилло-Уэй, дом 358.
– Надеюсь, до скорого свидания! – говорит Максвелл и машет правой
рукой, слегка сгибая ее в запястье.
Потом она уходит.
В следующий же перерыв я побежала на теннисные корты, чтобы сказать
отцу, что меня ждет возможность, способная изменить мою жизнь. Он
предложил отвезти меня туда после работы. Я иду к телефону у стойки у
входа в спа, звоню Максвелл и говорю, что мы приедем.
– Великолепно, – отвечает она. – До скорого!
Через несколько часов отец подвез меня по Саус-Оушен-авеню на ЭльБрилло-Уэй, короткую улицу, с двух сторон окаймленную живыми
изгородями, которая примыкает к Береговому каналу Палм-Бич. Поездка
занимает пять минут; по пути мы почти не разговариваем. Моему отцу не
нужно объяснять, как важно заработать лишний доллар.
Мы остановились перед высокой стеной с номером 358, предпоследним
домом слева, отец нажал кнопку и заговорил в интерком. Отъехали
металлические ворота, мы очутились на подъездной аллее, обсаженной
пальмами, и вскоре подъехали к двухэтажному широкому
шестикомнатному особняку. Судя по бесчисленным документальным
фильмам, вышедшим в последнее время, дом перекрасили в безвкусный
белый цвет. Но летом 2000 года дом, к которому мы подъехали, был яркорозовым, как «Пепто-Бисмол»[1].
Желая быть пунктуальной, я выпрыгнула из машины еще до того, как отец
заглушил мотор, подошла к большой деревянной парадной двери и
позвонила.
Нам открыла Максвелл; она вышла, оставив дверь открытой, и пожала руку
отцу.

– Спасибо за то, что привезли ее, – сказала она, расточая улыбки, но сейчас
я понимаю: ей не терпелось, чтобы он поскорее убрался. – Мы
благополучно доставим Дженну домой, – обещала она, практически
заталкивая отца в машину.
Потом Максвелл развернулась и ввела меня в элегантную прихожую с
винтовой лестницей и огромной люстрой в виде звезды.
– Джеффри очень хочет с тобой познакомиться, – сказала она, поднимаясь
по лестнице. – Пойдем!
Шагая за ней, я старалась не глазеть на стены, увешанные фотографиями и
рисунками голых женщин. Наверное, думала я, так принято у богачей с
утонченным вкусом.
«Спокойно! – велела себе я. – Не показывай, как ты нервничаешь». Я
сосредоточилась на ступеньках, покрытых розовым плюшевым ковром.
Когда мы дошли до площадки второго этажа, Максвелл повернула направо
и завела меня в спальню. Мы обошли огромную кровать и вошли в
примыкающую комнату с бирюзовым массажным столом. На нем лицом
вниз, положив голову на скрещенные руки, лежал голый мужчина.
Услышав наши шаги, он приподнял голову, чтобы посмотреть на меня.
Помню его кустистые брови, глубокие морщины на лице и улыбку
Чеширского Кота.
– Поздоровайся с мистером Джеффри Эпштейном, – велела Максвелл.
Но, прежде чем я успела поздороваться, мужчина обратился ко мне:
– Можешь называть меня просто Джеффри.
Я кивнула седовласому незнакомцу, а он снова лег. Тогда ему было сорок
семь лет – он был почти в три раза старше меня.
Косясь на голую заднюю часть Эпштейна, я посмотрела на Максвелл, желая
получить наставления. Мне никогда еще не делали массаж, тем более я не
делала его сама. И все же я думала: «Разве ему не положено лежать под
простыней?»
Судя по выражению лица Максвелл, нагота Джеффри ее нисколько не
смущала.
«Успокойся, – велела я себе. – Не упусти такую возможность!»
Я хотела быть хорошей ученицей. Палм-Бич находился всего в шестнадцати
милях от Локсахатчи, но из-за экономических различий казалось, что он
гораздо дальше.
Я решила понять, как все происходит у богачей. Кроме того, хотя мужчина
на столе был голым, я ведь не находилась с ним наедине. Благодаря
стоящей рядом женщине мне дышалось свободнее.
«Притворись, а потом все получится», – думала я, стараясь напустить на
себя бывалый вид.
Максвелл взяла инициативу на себя

– Сначала вымой руки. Горячей водой, – велела она и показала в сторону
белой ванной, выложенной мраморной плиткой; к ней примыкали сауна и
паровой душ, где я сделала то, что мне было приказано.
Потом Максвелл начала урок. Когда делаешь массаж, сказала она, надо все
время держать одну ладонь на коже клиента, чтобы не пугать его.
– Главное – постоянство и плавность, – объясняла она и повернулась к
столику, заставленному флаконами, выдавила лосьон на свою и мою
ладони и показала, как убрать излишек, втерев его в предплечье, чтобы
можно было работать, не прерывая ритма.
Затем мы встали у ног Эпштейна, по обе стороны стола. Максвелл быстро
растерла ладони и положила их на пальцы его правой ноги. Она кивком
дала понять, чтобы я проделала то же самое с его левой ногой.
– Делай то же, что и я, – сказала она.
Мы начали с пяток и ступней, затем двинулись вверх.
– Не выдергивай волоски на ногах, – предупредила Максвелл, объяснив,
что наша цель – способствовать циркуляции крови, распространяя ее вверх
по икрам.
Я внимательно слушала и подражала ей. Мы двигались все выше, к бедрам
Эпштейна. Когда добрались до его ягодиц, я попробовала проскочить мимо
и положила руки на поясницу. Но Максвелл накрыла мои ладони своими и
направила к его заду.
– Важно не пропускать никакие части тела, – уточнила она. – Если
пропустишь, кровь не будет течь как надо.
Лишь позже я поняла, как они вдвоем шаг за шагом разрушали мои
оборонительные укрепления. Всякий раз, как мне делалось не по себе, один
взгляд на Максвелл подсказывал: я принимаю происходящее слишком
близко к сердцу. Так продолжалось примерно полчаса; на первый взгляд
самый настоящий урок массажа. В то время как Максвелл поощряла меня
(«У тебя получается!»), Эпштейн задавал мне вопросы.
– Есть ли у тебя братья и сестры?
– Два брата, – ответила я.
– В какой школе ты учишься?
Я сказала, что бросила школу после девятого класса, но мне всего
шестнадцать; я надеюсь все же получить аттестат зрелости.
– Есть ли у тебя парень?
Я призналась, что живу с парнем постарше в трейлере на участке
родителей.
– Принимаешь ли ты противозачаточные? – спросил Эпштейн.
Не странный ли вопрос на собеседовании при приеме на работу? Эпштейн
дал понять, что он просто хочет получше узнать меня. В конце концов,
вскоре мне, возможно, предстоит путешествовать с ним. Я ответила, что
принимаю таблетки.

– Ты молодец, – сказала Максвелл, когда мне удалось двигаться синхронно
с ней.
– Расскажи про свой первый раз, – велел затем Эпштейн.
Я замялась. Какой работодатель интересуется, как его потенциальная
работница потеряла девственность?
Но мне нужна была эта работа, поэтому я глубоко вздохнула и описала свое
трудное детство.
– Меня домогался друг семьи, – уклончиво ответила я, – а после сбежала из
дому и какое-то время жила на улице.
Эпштейн не испытал отвращения. Наоборот, отнесся к услышанному
несерьезно и даже начал поддразнивать – какая я «плохая девочка».
– Ничего подобного, – возразила я. – Я хорошая девочка. Просто всегда
оказываюсь не в тех местах.
Эпштейн поднял голову и ухмыльнулся.
– Все нормально, – сказал он. – Мне нравятся плохие девочки.
Потом он перевернулся на спину, и я испугалась, заметив его эрекцию.
Конечно, я и прежде видела мужские половые органы, но такого не
ожидала. Я невольно вскинула руки, словно желая сказать: «Хватит!» Но,
когда я посмотрела на Максвелл, она оставалась невозмутимой. Не обращая
внимания на возбужденный пенис Эпштейна, она положила обе руки на его
грудные мышцы с правой стороны и начала их разминать.
– Вот так, – говорила она, не останавливаясь, как будто все было
нормально. – Нужно отогнать кровь от сердца.
Не зная, правильно ли встревожилась, я снова стала следовать ее примеру,
положив руки на левую сторону его груди, покрытой густыми седыми
волосами. Двигая пальцы кругами, я чувствовала, как Эпштейн пожирает
взглядом мое лицо, но я упорно не смотрела на него, сосредоточившись на
том, ради чего, как мне казалось, меня туда позвали.
– Не кругами, – поправила Максвелл. – Не бойся слегка надавить.
Вдруг Эпштейн подмигнул ей и опустил правую руку к паху.
– Ты ведь не против? – спросил он, мастурбируя.
В тот миг внутри меня что-то перемкнуло. Как еще объяснить, почему мои
воспоминания о том, что было дальше, разбиваются на зазубренные
осколки? Максвелл с озорной улыбкой срывает с себя одежду, подходит ко
мне сзади, расстегивает на мне юбку и через голову стаскивает с меня
форменную футболку «Мар-а-Лаго»; Эпштейн и Максвелл смеются, увидев
мои трусики в сердечках. «Как мило! Она еще носит трусики, как маленькая
девочка», – сказал Эпштейн. Взяв электрический вибратор, он поместил его
мне между ног. Максвелл велела мне щипать соски Эпштейна, а сама
массировала свои и мои груди.
Меня заполнила знакомая пустота. Всего несколько минут назад я приехала
в особняк Эпштейна, надеясь, что моя жизнь изменится к лучшему. И вот я

вернулась к тому, от чего так старательно пыталась избавиться. Сколько раз
я кому-то доверяла, а в результате мне причиняли боль и унижали меня! Но
на сей раз разочарование было мучительным. Я винила во всем себя.
«Неужели секс – это все, что от меня хотят?» – восклицал внутренний
голос, а другой, более грубый голос, отвечал: «Да, идиотка. Ты ведь все
знала заранее!» Во рту у меня пересохло; я чувствовала, как мозг
отключается. Мое тело не могло бежать из той комнаты, но разуму
невыносимо было там оставаться, поэтому я переключилась в режим
автопилота: я была покорной, но решила выжить.
– Ущипни его сильнее! – сказала Максвелл, а Эпштейн застонал. Так я и
сделала. – Сделай ему минет! – велела она, и я снова повиновалась.
Наконец Максвелл приказала сесть на Эпштейна верхом, чтобы он мог
войти в меня. Я снова подчинилась. Когда он закончил, мне приказали
принести два нагретых полотенца и вытереть его. Потом Эпштейн
отправился в парную, а мне велел растереть ему ступни. Пока я это делала,
встав перед ним на колени, он рассказывал мне историю парных и о том,
как раскрытие пор позволяет токсинам выходить из тела. Важно принимать
здоровые решения, продолжал он и добавил: «Я многому могу тебя
научить». После той первой встречи Эпштейн хотел, чтобы я относилась к
нему не как к хищнику, а как к наставнику.
Затем мы пошли в душ, где Максвелл велела мне намылить Эпштейна
мылом и губкой. Я снова повиновалась. Эпштейн велел мне вымыть ему
голову шампунем и помассировать. Я так и сделала.
– Ее хочется держать рядом, – сказал он Максвелл, словно меня там не
было.
Когда Максвелл вышла из ванной, Эпштейн велел мне снять полотенце с
теплого полотенцесушителя и вытереть его досуха. Я вытирала его, дрожа,
так как сама была голая. Наконец он надел трусы, а я снова надела свою
форму «Мар-а-Лаго» и вытерла размазавшуюся под глазами тушь.
Эпштейн повел меня по черной лестнице на кухню, где ждала Максвелл.
Помню сверкающие приборы и чернобелый шахматный пол.
Максвелл протянула Эпштейну черную кожаную дорожную сумку; он
достал оттуда две стодолларовые купюры и подтолкнул по столешнице ко
мне.
– Вероятно, столько ты зарабатываешь за неделю в спа, – сказал он.
Они с Максвелл обменялись понимающими улыбками, как будто это было
смешно.
– У тебя все замечательно получилось, – заворковала Максвелл. Она
сказала, что у меня сильные руки, правильные инстинкты и огромный
потенциал. – Ты естественная. Кто знает, куда это может тебя завести?
Сможешь вернуться завтра? – Она потянулась за ручкой и бумагой,
спросила номер моего мобильного телефона, но у меня его не было.
Я продиктовала ей свой рабочий телефон. А затем дворецкий, Хуан
Алесси, – тот же, который вез Максвелл, когда она обратила на меня

внимание в «Мар-а-Лаго», – вывел меня на дорожку, где я села на переднее
пассажирское сиденье сверкающего черного «шевроле-сабурбана».
Лишь после того, как пристегнулась, я начала приходить в себя.
Отдалившись от неминуемой угрозы, мой мозг снова заработал, а мне
хотелось только одного – кричать. Во время получасовой поездки в
Локсахатчи мы с Алесси не разговаривали. Я понимала: стоит мне открыть
рот, и я заплачу, поэтому плотно сжимала губы. Тогда я не знала того, что
десять лет спустя скажет мне психотерапевт: когда детей насилуют те, кого
они любят, как меня насиловал отец, дети начинают верить, что любовь и
боль, любовь и предательство, любовь и насилие всегда идут рука об руку. Я
не знала, что жертвам насилия с трудом удается увидеть признаки
опасности, потому что они становятся нечувствительными к неуместному
поведению. Я не знала, что жертвы сексуального насилия, как правило,
стремятся отдалиться от того, что происходит здесь и сейчас. Они как бы
раскалываются на части: послушное тело и отстраненный мозг.
Пока черный внедорожник направлялся на запад, я понимала одно: я как
выжатый лимон, будто кто-то залез в меня через горло и выскреб из меня
внутренности серебряной ложкой.
Когда дворецкий высадил меня на Рэкли-роуд, я отправилась в дом
родителей, а не в трейлер, где жили мы с Майклом. Я рассказала о
собеседовании то, что ожидали услышать родители. Однако, учитывая, в
каком состоянии находилась, я постаралась свести разговоры к минимуму.
Я всегда краснею, когда расстраиваюсь; говоря о том, чему я научилась –
отгонять кровь от сердца, двигаться последовательно, стараться, чтобы руки
были теплыми, – я почувствовала, что мама заметила мои покрасневшие
лицо и шею. Прежде чем она начала меня расспрашивать, я сказала, что
очень устала и мне нужно принять душ. Наверное, целый час я сидела в
душе на мокром кафельном полу, и слезы смешивались с горячей водой,
которая омывала мою кожу.
Так начался период моей жизни, который разбирали и анализировали
больше, чем любой другой. Подробности не доставляют мне никакого
удовольствия; мне больно заново переживать то, что я делала и что делали
со мной. Более того, когда я стараюсь соблюдая хронологию, описывать
один грех за другим, я боюсь, что отвратительные подробности отвлекают
от более общей истины. Да, Эпштейн и Максвелл применяли ко мне
сексуальное насилие. Моему телу причиняли огромный вред. Но еще хуже
был вред не физический, а психологический. С самого начала они
манипулировали мной, заставляя совершать такие поступки, которые
постепенно подтачивали меня, не давая понять, что происходит, и
помешали мне защищаться.
С самого начала меня готовили к тому, чтобы я стала соучастницей в
собственном разрушении. Из всех ужасных ран, которые они мне нанесли,
это навязанное соучастие оказалось самым разрушительным.
Мне предстояло более двух лет вращаться на орбите Эпштейна и Максвелл.
От меня требовалось делать то, что они просили, и всякий раз, когда они

просили. Не было ни решеток на окнах, ни замков на дверях. И все же я
была узницей, заключенной в невидимой клетке.

Глава 9
По кривой дорожке
После ужина в Перте (Австралия) я не спеша провожу время в любимом
местном торговом центре, который вечером в четверг открыт допоздна.
Нашей двенадцатилетней дочери Элли, которая уже выше меня и еще
растет, нужна новая одежда.
– Мама, как ты думаешь, это мне подойдет? – спрашивает она, показывая
мне черные брюки карго.
Всю жизнь терпя добродушные насмешки двух старших братьев, Элли часто
кажется настоящим сорванцом: спортивная, способная, она ничего не
боится. Всего миг назад она превратила магазинную тележку в гоночную
машину – сначала разогналась, затем запрыгнула в нее, встав обеими
ногами на заднюю ось, и, широко улыбаясь, катила по широкому проходу.
Теперь мы в бутике для подростков. Когда мы только вошли, я увидела
оранжевый летний сарафан. Я знала, что на ней он будет выглядеть
чудесно, но, когда сказала об этом, Элли покачала головой и скорчила
такую гримасу, как будто я выжила из ума. Я не настаивала. С Элли так не
работает. Поэтому я обрадовалась, когда увидела, как она вернулась и снова
рассматривает сарафан. Элли уже выбрала две пары брюк и футболку
оверсайз с Guns N'Roses, но я понимала: она думает, может быть, красивый
сарафан – вовсе не так плохо. Не глядя на меня, она кидает сарафан в кучу
выбранных вещей и идет в следующий проход.
Еще через несколько минут наша тележка полна до краев.
– Элли, ты готова? – спрашиваю я.
Моя дочь кивает и идет к кассам. Именно тогда я вижу на витрине большие
полосатые оранжево-желтые пляжные полотенца. Я знаю, что не должна,
но устоять не могу. Хватаю шесть штук и иду к кассе, хотя заранее могу
предсказать, как рассердится муж, когда мы вернемся домой.
С тех пор, как я стала мамой, у меня развилась зависимость от покупки
новеньких простыней, наволочек и полотенец. Я сразу понимаю: мною
движет простое желание обустроить семейное гнездышко, чтобы детям
было уютно и они чувствовали себя любимыми. Но Робби считает, что дело
в чем-то другом – таком мощном, что он закатывает глаза и кричит:
«Дженна! Нет! В нашем доме полотенец хватит на целую армию!» Всякий
раз, когда он так протестует, я всегда обещаю «почистить шкаф», а Робби
покорно вздыхает. Понимаю его досаду, но тут ничего не поделаешь. За
постоянной потребностью заполнить наш дом новыми, свежими вещами
лежит чувство, которое невозможно оттолкнуть. Несмотря на то что прошло

много времени, я помню, какой грязной чувствовала себя когда-то. Я
сделаю что угодно, лишь бы мой мир был чистым.

***
Многих молодых женщин, в том числе и меня, критикуют за то, что мы, уже
сообразив, что он от нас хочет, раз за разом возвращались в логово
Эпштейна. Как вы можете жаловаться на сексуальное насилие, спрашивают
некоторые, если без труда могли держаться от него подальше? Если вам не
нравилось чувствовать себя грязными, вы просто могли уйти и не
возвращаться. Но такое отношение несправедливо сбрасывает со счетов то,
что пережили многие из нас до того, как мы встретили Эпштейна, а также
его способность вычислять девочек, чьи раны делали их особенно
уязвимыми для него. Нескольких из нас растлевали и насиловали в детстве;
многие росли в бедности и даже были бездомными. До встречи с
Эпштейном одна из его жертв видела, как ее отец избил восьмилетнего
мальчика до смерти; другая присутствовала при самоубийстве ее парня. Мы
были девочками, о которых никто не заботился, а Эпштейн делал вид, будто
мы ему небезразличны. Иногда мне кажется: он даже верил в то, что мы
ему небезразличны. Манипулятор, прекрасно умевший угадывать желания
других, он бросал нечто похожее на спасательный круг тонувшим девочкам,
у которых ничего не было, девочкам, которые мечтали о лучшей жизни и
хотели стать лучше. Тем, кто мечтал о карьере танцовщиц, он предлагал
уроки танцев. Девочкам, которые хотели стать актрисами, он говорил, что
поможет получить роли. Если они признавались, что единственное их
желание – рисовать, он покупал им холсты и знакомил с важными
фигурами в мире искусства. А потом он делал с ними самое плохое.
Незадолго до того, как встретила Эпштейна, я хотела одного – научиться
чему-то, что даст мне средства к существованию, возможность жить
независимо. По крайней мере, так я себе внушала. Однако теперь,
оглядываясь назад, с высоты прожитых лет, прекрасно понимаю:
в подростковом возрасте я хотела и чего-то другого. Что сказал обо мне
Эпштейн в тот первый вечер? Он сказал, что я «та, кого хочется держать
рядом»… Теперь вы уже знаете, как долго я надеялась услышать нечто
подобное – и верить, что я достойна того, чтобы держать меня рядом.
Всякий раз, как я приходила в особняк Эпштейна в те первые дни, он или
Максвелл платили мне, доставая две, а иногда три стодолларовые купюры
из большой пачки в черной дорожной сумке. Но деньги – не единственное,
что заманивало меня в их искаженный мир. Очень много лет меня
сексуализировали против моей воли, и я выживала потому, что молча
соглашалась. Даже будучи девочкой на пороге женственности, я стремилась
угождать, пусть даже угождение другим дорого мне обходилось. В течение
десяти лет мужчины облачали сексуальные домогательства в ложную
мантию «любви». Эпштейн и Максвелл знали, как подтолкнуть на кривую
дорожку.
На следующий день после «собеседования» я последовала совету Максвелл
и вернулась в розовый дом за высоким забором. Во время моего второго
визита на Эль-Брилло-Уэй я снова следом за Максвелл поднялась по

розовой лестнице, обогнула огромную кровать и вошла в комнату с зеленым
массажным столом. Эпштейн снова лежал на нем голый. Максвелл снова
начала с приемов, которым могла следовать профессиональная
массажистка. И снова через несколько минут Эпштейн, у которого были
густые седые волосы и длинное лицо, напоминавшее одним модного
дизайнера Ральфа Лорена, а другим – актера Ричарда Гира, перевернулся
на спину, и «массаж» перешел в секс. Возможно, вы гадаете, почему они
вдвоем по-прежнему притворялись, будто дают мне урок массажа. Почему
они не потащили меня сразу в спальню? По-моему, фарс должен был
выбить меня из равновесия. Разве я сама не говорила, что хочу научиться
массажу? Но, кроме того, насилие в «терапевтической» обстановке
сочеталось с представлениями Эпштейна о сексе. Скоро он объяснит, что
ему необходимо достигать оргазма три раза в день. Это биологическая
потребность, говорил он, как дыхание или еда.
Для него секс не был связан ни с близостью, ни с любовью. Это был чисто
физиологический процесс. Эпштейн считал секс своего рода лечебной
процедурой – такой, которую, по его предпочтению, проводили
сексапильные молодые девушки вроде меня.
Мой второй визит в розовый дом все же отличался от первого, потому что в
тот раз Максвелл и Эпштейн официально назначили себя моими
сексуальными наставниками. Почти как Рон Эппингер, когда я была его
пленницей, они подчеркивали, как важно научиться тому, что нравится
мужчинам; они говорили, что для меня начался «период обучения». Если я,
например, занималась с Эпштейном оральным сексом, он велел мне
действовать медленнее.
– Тебе нужно довести мужчину до оргазма, а не просто дать ему оргазм, –
учил он.
Максвелл предупреждала: ни одному мужчине не нравится, когда женщина
говорит во время прелюдии.
– Спрашивать: «Как тебе нравится?» – нормально, – говорила она. – Но в
основном ты должна молчать.
Потом Максвелл присоединилась к Эпштейну и ко мне в парной. Пока
Эпштейн рассказывал о себе – он был успешным финансистом, который, по
его словам, использовал свои таланты к выгоде только самых избранных
клиентов, – Максвелл приказала мне массировать ей ступни и икры. Я
встала перед ней на колени и повиновалась.
Очевидно, я обязана была угождать не только Эпштейну, но и Максвелл.
Через день Максвелл позвонила мне в «Мар-а-Лаго».
– Нужно, чтобы ты снова пришла сегодня вечером, – сказала она суше, чем
обычно.
Успешно завербовав меня, Максвелл выключила обаяние. Я сказала, что
приду, и через несколько часов отец высадил меня у дома. Дворецкий
провел меня на кухню, предложил напитки и фрукты, которые были
красиво разложены на маленьком блюде. Я проголодалась, поэтому села и
приготовилась откусить кусочек, когда появилась Максвелл и бросила на

меня холодный взгляд. Я вскочила, как будто она застала меня с ложкой в
банке варенья.
– У меня появились планы, поэтому сегодня ты действуешь
самостоятельно, – сказала Максвелл. – Джеффри ждет тебя наверху. Не
разочаруй его.
Меня мутило от волнения, когда я поднималась по винтовой лестнице –
впервые в одиночку. Максвелл не защищала меня от Эпштейна, вовсе нет.
Но я поняла, что без нее останусь с ним совсем одна, и мне стало страшно.
Мои чувства были обострены. Я ощущала запах чистящих средств,
которыми пользовались уборщицы. На закате в окна проникал золотистый
свет, и я позволила себе более пристально вглядеться в фотографии,
висевшие на стенах. Их было так много: девушки топлес, девушки без
трусиков, девушки с застенчивыми лицами, девушки со спины, с
затемненными лицами.
В массажной комнате Эпштейн, как всегда, лежал лицом вниз. Он
обернулся, жестом показал мне наряд школьницы – клетчатую юбку, белую
накрахмаленную блузку, гольфы – и велел все это надеть.
– Трусики сними, – велел он.
Я так и сделала, а потом занялась с ним сексом, как он потребовал. В тот
день он все время критиковал меня.
– Стоп-стоп! – не раз говорил он. – Мы не так тебя учили. Начинай сначала.
Он также приказывал мне быть более «вовлеченной». Мужчины любят,
когда женщины показывают, что им нравится секс, говорил он. Я должна
постараться.
– Расслабься! – требовал он.
Через полчаса, когда «сеанс» закончился, я снова вытерла Эпштейна двумя
теплыми полотенцами.
Начиная с того дня, когда Эпштейн и Максвелл бывали во Флориде, я
ежедневно приезжала на Эль-Брилло-Уэй. Иногда мы с Эпштейном
оставались в массажной комнате одни. В другие дни к нам присоединялась
Максвелл или еще одна молодая женщина, брюнетка по имени Сара
Келлен, которую мне представили как помощницу Эпштейна. Эпштейну
нравилось смотреть на женщин вместе. Я не получала удовольствия. Малопомалу меня втянули в круг «девочек Эпштейна». Например, однажды
Максвелл, как обычно, повела меня наверх, но потом повернула налево,
прочь от массажной комнаты, в желтую гостевую комнату, где
останавливалась Эмми Тейлер, голубоглазая блондинка, личная
помощница Максвелл. Тейлер, британка, которую Максвелл в шутку
называла своей «рабыней», уже была там; она курила на балконе. К тому
времени я уже знала, что Эпштейн терпеть не может сигареты. Он считал
табак таким же ядом, как алкоголь. Табак был в доме под запретом. Но
Тейлер стояла на балконе и выпускала дым; Максвелл присоединилась к
ней; она закурила и глубоко затянулась. Когда сигарету предложили мне, я
взяла ее; мне хотелось быть такой же, как они. Тогда я, правда, особенно не
курила, поэтому вдохнула слишком глубоко и закашлялась.

– Ты, наверное, неопытная, – поддразнила Максвелл, и они с Тейлер
захихикали.
Я не знаю, что на меня нашло, но, отдышавшись, я ответила:
– Уж лучше быть неопытной, чем старухой с хроническим кашлем.
Максвелл не привыкла, что ей отвечают; ей нравилось, когда за ней
оставалось последнее слово.
– Туше! – сказала она, стряхивая пепел на перила и в патио внизу.
Отвечать Максвелл было рискованно, но в тот день я, наверное, все сделала
правильно, потому что следующие несколько минут она, Тейлер и я болтали
и смеялись, как подружки, которые прогуливают школу. Потом я
извинилась, сказала, что мне надо почистить зубы, и побрызгалась спреем,
чтобы избавиться от запаха никотина. Эпштейн ждал меня. Меня ждала
работа.
Когда я стала постоянно приходить в дом Эпштейна, мне было трудно
избавиться от унижения из-за корыстного характера отношений. Так,
например, Эпштейн охотно объяснял мне, что он приказал выкрасить дом в
розовый цвет, потому что «я люблю розовый. Розовый – цвет вагины!». Но
многие мои отношения с мужчинами были унизительными; поэтому я
решила считать отношения с ним трудной задачей. Может быть, думала я,
мне удастся сделать так, чтобы и они что-то сделали для меня. Конечно,
нельзя забывать, как мало надежды у меня оставалось. Пока Эпштейн
использовал меня для удовлетворения своих извращенных потребностей, я
думала: может быть, он также поможет мне совершенствоваться. Если они с
Максвелл выполнят обещание и отправят меня на курсы массажистов,
может быть, мне удастся выйти на дорогу свободы и процветания. Я
внушала себе, что игра стоит свеч.
Но позже, недели через две после того, как я с ними познакомилась,
Эпштейн поднял ставку.
Я была наверху и приводила себя в порядок после очередного «сеанса
массажа», когда Эпштейн велел мне прийти к нему в кабинет.
– Как насчет того, чтобы ты бросила свою работу в «Мар-а-Лаго», –
предложил он, – и перешла ко мне на полную ставку?
Не зная, как ответить, я призналась, что устаю от ежедневной двойной
нагрузки – сначала в спа-центре, потом на Эль-Брилло-Уэй. Эпштейн
кивнул.
– Я хочу все для тебя упростить, – сказал он.
Но у него было несколько условий. Как его работница, я обязана являться к
нему по первому зову, днем и ночью. Никаких исключений. Я должна была
подчиняться беспрекословно. Как говорится, когда он приказывал:
«Прыгай!» – я должна была спрашивать: «Насколько высоко?» И еще одно:
мне больше нельзя жить в трейлере на участке родителей. Если они увидят,
как я прихожу и ухожу в любое время дня и ночи, они могут что-то
заподозрить, сказал Эпштейн, а ему этого не надо. Он протянул мне пачку
наличных – в ней было около 2500 долларов.

– Вот, возьми, – сказал он, – и сними себе квартиру.
Я была поражена. Прежде я никогда не держала в руках столько денег. Я
поблагодарила его, хотя в голове зародилось беспокойство. К тому времени
я уже видела многочисленных девушек, которые к нему приходили. Многие
побывали у него лишь один раз и больше не возвращались. Если он так
быстро избавлялся от других, может быть, он рано или поздно вышвырнет
и меня? Глупо было полагаться на него и думать, что он поможет мне
зарабатывать. Должно быть, Эпштейн почувствовал мои сомнения, потому
что вдруг протянул мне нечеткий, зернистый снимок. Я сразу узнала своего
младшего брата, хотя его снимали издалека. Скайди стоял спиной к камере;
я видела его рюкзак и очертания щеки. Мне стало страшно. Зачем
Эпштейну фотография того, кого я любила больше всех на свете?
– Мы знаем, в какую школу ходит твой брат, – сказал Эпштейн. Подождав
немного, пока до меня дойдет смысл, он приступил к делу: – Ты никому не
должна говорить, что происходит в этом доме. – Он улыбался, но угроза
была ясна: если мне захочется выдать его и обратиться к властям, он
причинит вред Скайди. Я подняла голову. Он смотрел на меня в упор: – А
полицейское управление Палм-Бич у меня в кармане, так что они ничего не
будут делать.
Его угроза еще ворочалась в моей голове через несколько дней, когда
Эпштейн невзначай упомянул, что знает Эппингера – не близко, по его
словам, но они однажды встречались на вечеринке. Новость лишь
подкрепила мою догадку о том, как все происходит в нашем мире. Прожив
почти семнадцать лет, я поняла: некоторые мужчины принуждают детей
заниматься с ними сексом – и никаких последствий для них это не имеет.
Поэтому мысль о том, что Эпштейн и Эппингер знакомы, сразу показалась
мне логичной. Просто так обстоят дела. У меня нет выбора, решила я. Я
должна подчиниться и стараться сделать все возможное – если не ради
меня, то ради Скайди.

Глава 10
Очень важный человек
9 августа 2000 года мне исполнилось семнадцать лет; на деньги Эпштейна я
арендовала и обставила квартиру на третьем этаже дома в Ройял-Палм-Бич,
милях в трех от Рэкли-роуд. Майкл переехал туда со мной, хотя последнее
время мы поддерживали отношения только ради удобства. Иногда мы
вместе сидели на диване и ели пиццу «Доминос». Мы заботились о наших
питомцах – в их число входил миниатюрный щенок чау-чау, девочка,
которую я назвала Мэри-Джейн. Но мы почти не разговаривали.
Примечательно, что Майкл не спрашивал, с какой стати кто-то платит мне
за работу, которую я не умею выполнять.
С самого начала Эпштейн и Максвелл требовали, чтобы я исполняла
обещание приходить в любое время дня и ночи. Иногда меня вызывали с
утра. Я приходила, обслуживала Эпштейна так, как он хотел, а потом, пока
он занимался делами, сидела рядом с его огромным бассейном. Через

несколько часов он обычно требовал, чтобы я снова занималась с ним
сексом. Если там была Максвелл, мне часто велели удовлетворять и ее
сексуальные потребности. Она держала целую корзину вибраторов и
сексигрушек для таких сеансов. Но она никогда не требовала от меня секса
один на один – только когда мы были с Эпштейном. Иногда в розовом доме
присутствовали и другие девушки. Вскоре я стала проводить на ЭльБрилло-Уэй целые дни.
Случалось, мой телефон не звонил до тех пор, пока Эпштейн не собирался
ложиться спать.
– Приходи! – требовала Максвелл, когда я отвечала. – Он тебя хочет.
Когда такое случалось, я говорила Майклу, что у меня срочная работа, и
направлялась к двери. Майкл ничего не говорил.
Тем временем отношения с родными становились и лучше, и хуже. Мать с
самого начала задавалась вопросом, что нужно пожилой парочке от
девочки-подростка без каких-либо дипломов. Я отвечала уклончиво: мол,
Эпштейн обещал открыть для меня нужные двери. Наверное, я радовалась,
что была ей настолько небезразлична, что она что-то заподозрила. В то же
время… не поздновато ли для таких подозрений? Я знала, что мать не
может меня спасти; прежде она никогда меня не спасала. Но, кроме того,
мне хотелось верить, что меня и не нужно спасать. Я ведь как-то пережила
раннее детство, верно? В те первые недели с Эпштейном и Максвелл я
внушала себе, что и это смогу перенести и, может быть, даже продвинусь
вперед.
Помню, первый перерыв в обслуживании парочки наступил в конце
августа, когда они отправились в путешествие к двум отдаленным
владениям Эпштейна. Ранчо «Зорро» представляло собой обширное
владение в окрестностях Санта-Фе в Нью-Мексико, где по заказу Эпштейна
построили трехуровневый «замок» площадью 33 тысячи квадратных футов.
Пышностью обстановка «замка» соперничала с творениями в стиле рококо:
высокие мраморные камины, лепнина, фрески-«обманки» и кованые
подвесные светильники. Помимо ухоженных газонов и журчащих
фонтанов, теннисного корта, травяной взлетно-посадочной полосы и
ангара, на ранчо имелся настоящий миниатюрный городок, где жили его
слуги и садовники. Кроме того, в городке имелась конюшня на восемь
денников, амуничная, пожарная часть, большая стеклянная оранжерея и
даже универсальный магазин. Мне все это казалось подобием Диснейленда,
о чем я и сказала Эпштейну.
– Вот погоди, еще увидишь мой особняк на Манхэттене, – ответил он и
продолжил хвастать своим особняком на Верхнем Ист-Сайде.
Семиэтажный тридцатикомнатный особняк на Семьдесят первой улице, в
котором раньше размещалась школа для детей из богатых семей, считался
одним из крупнейших в городе частных домов. Я никогда не бывала в НьюЙорке и почти не разбиралась в изобразительном искусстве, поэтому, когда
Эпштейн сказал, что его дом находится напротив «Коллекции Фрика», для
меня его слова ничего не значили. Но я все же поняла общий смысл его
слов: он – очень важный человек.

То же самое касалось и Максвелл, которая велела нам, девочкам, называть
ее «Джи-Макс». Я все отчетливее понимала, что она – тоже важная персона.
В октябре 2000 года она вылетела в Нью-Йорк, чтобы встретиться со своим
старым другом, принцем Эндрю, вторым сыном Елизаветы II, который
тогда был четвертым в линии престолонаследия. На Хеллоуин Максвелл и
принц Эндрю, вместе с другими избранными гостями, в число которых
входили Дональд и Мелания Трамп, посетили прием, который давала
немецкая супермодель Хайди Клум в шикарном отеле «Гудзон». Максвелл
хвастала, что она знакома с предпринимателем и отельером Иэном
Шрагером, который недавно отремонтировал отель.
Максвелл гордилась дружбой со знаменитостями, особенно мужчинами.
Она любила рассказывать, как легко может дозвониться по телефону до
бывшего президента Билла Клинтона; они с Эпштейном вместе посещали
Белый дом, когда Клинтон занимал должность президента США. Максвелл
также любила рассказывать, как когда-то, на каком-то приеме, она увела
актера Джорджа Клуни в ванную и сделала ему минет. Так это или нет, уже
не узнать.
Она не слишком откровенничала о своем детстве; кое-что удалось собрать
по кусочкам. Помню, Эпштейн однажды показал мне нарисованную ею
фреску. На ней можно видеть счастливую семью, которая сидит на скамье
лицом к пруду, а охотники неподалеку преследуют лис. Понизив голос,
Эпштейн сказал мне: «Гислейн изобразила свое детство – ту часть, которой
она может гордиться».
Младшая из девяти детей, Гислейн Максвелл родилась во Франции, но
выросла в 53-комнатном особняке на юге Англии. У нее были и
французский, и английский паспорта. Ее покойный отец, Роберт Максвелл,
был английским медиамагнатом. Его обвинили в растрате, а потом он упал
за борт яхты в районе Канарских островов – возможно, покончил с собой.
Это случилось за девять лет до моего знакомства с Максвелл, но, видимо,
загадочная гибель отца не давала ей покоя. В хорошие времена она была его
любимым ребенком (яхту, с которой он упал, он назвал «Леди Гислейн»). Я
узнала, что с Эпштейном она познакомилась незадолго до кончины отца, и
подозреваю, что его смерть имеет какое-то отношение к их связи.
Какие же отношения их связывали? Хотя обычно они спали в разных
комнатах и редко целовались или держались за руки, мне казалось, что
Максвелл и Эпштейн живут в полном симбиозе. Эпштейн называл
Максвелл своим лучшим другом; он ценил ее за способность знакомить его
с влиятельными людьми. Максвелл, в свою очередь, ценила то, что
Эпштейну хватало средств финансировать роскошную жизнь, которую она,
по ее мнению, заслуживала, но с трудом могла себе позволить после смерти
отца. На людях Максвелл часто была веселой, общительной, душой
общества. Но в доме Эпштейна она больше выступала в роли организатора
вечеринок: проводила бесконечный парад девочек, которых она и другие –
особенно Сара Келлен – вербовали для того, чтобы они занимались с
Эпштейном сексом. Помню, однажды я спросила, почему ее не беспокоит
желание Эпштейна заниматься сексом с другими. Она ответила, что это ей
помогает. Сексуальный аппетит Эпштейна настолько огромен, сказала она,

что ни один человек не способен его удовлетворить. Отсутствие у нее
ревности казалось странным, но неподдельным.
Со временем я стала видеть в Эпштейне и Максвелл не столько спутников
жизни, сколько две половинки одного преступного целого.
В первые месяцы моей работы на них я больше узнала и об Эпштейне. Он
изучал физику в колледже Купер-Юнион и математику в Нью-Йоркском
университете. Потом, за два года до выпуска, бросил учебу. Эпштейн считал
себя интеллектуальным гением. Самоуверенность толкала его вперед.
Говорят, еще в молодости, в 1970-х годах, он преуспел не в одном виде
деятельности, несмотря на недостаточное образование, – сначала как
преподаватель в старших классах уважаемой манхэттенской Далтон-школы,
где он вел физику и математику (по его словам, он ставил хорошеньким
девочкам хорошие оценки, если они соглашались с ним переспать), потом
как трейдер в крупном инвестиционном банке «Беар Стернс», где он вскоре
стал компаньоном с ограниченной ответственностью. В 1980-х годах
Эпштейн возглавлял консалтинговую фирму, которая помогала клиентам
вернуть украденные деньги, затем образовал фирму по управлению
активами тех, чей чистый капитал, по его словам, составлял не менее
миллиарда долларов. Своими достижениями Эпштейн очень гордился; он,
выросший в семье садовника и домохозяйки на Кони-Айленде, вел дела
только с самыми состоятельными людьми. Однако, несмотря на его
стремление пробиться в высшие слои общества, он часто выглядел
простоватым и невнимательным. Несмотря на громадные умственные
способности, он так и не избавился от бруклинского акцента выходца из
рабочего класса. И хотя всячески показывал, что деньги для него не
проблема, он обычно носил гарвардский свитер и джинсы или спортивные
штаны, даже когда посещал светские мероприятия.
На том несоответствия не заканчивались. Эпштейн придерживался строгой
дисциплины относительно того, что он ел; он жил на тофу, лососе, нуте,
имбире и другой пище, какую считал здоровой, и требовал, чтобы девочки
вокруг него питались так же.
Патологически боясь микробов, он так же придирчиво относился ко всему,
к чему прикасался. Чаще всего он избегал рукопожатий и требовал, чтобы
его постельное белье меняли через день. Вместе с тем он без устали искал
сексуальные контакты с молодыми девушками, совершенно не известными
ему, – некоторые из них были бездомными и вели жуткую жизнь за
пределами его огороженного мирка, – и никогда не пользовался
презервативами. В то же время он требовал, чтобы такие девушки, как я,
с которыми он регулярно занимался сексом, каждые три месяца
проверялись на заболевания, передающиеся половым путем. Но ведь никто
не мог гарантировать здоровье всех девушек, которые посещали особняк на
Эль-Брилло-Уэй. Наверное, такую неосторожность можно приписать
высокомерию; Эпштейн считал, что правила, которые обязаны соблюдать
все остальные, написаны не для него.
Осенью 2000 года Эпштейн и Максвелл объявили: настало время, когда мне
предстоит впервые сопровождать их в поездке. Мы, по их словам,
праздновали мое успешное завершение «учебы на массажистку». Они

подробно описали наш маршрут. Сначала мы сядем на один из частных
самолетов Эпштейна – ему принадлежали «Гольфстрим-IV», «Боинг–727»
и вертолет – и полетим из Палм-Бич в Нью-Йорк. Потом, проведя
несколько дней в Нью-Йорке, мы отправимся на юг, где находится самое
роскошное владение Эпштейна: принадлежащий ему остров размером в 72
акра в составе Американских Виргинских островов, рядом с островом СентТомас. Остров Эпштейна называется Литл-Сент-Джеймс, но Эпштейн
предпочитал называть его «Литл-Сент-Джеффс». Какая экзотика –
особенно для девочки, которая никогда не покидала Соединенных Штатов!
Я призналась Эпштейну и Максвелл, что жду поездки с нетерпением.
Помню, в тот день, когда мы должны были вылетать, отец привез меня на
Эль-Брилло-Уэй. Эпштейн вышел из дома и представился.
– Мы о ней позаботимся, – сказал Эпштейн отцу.
С тех пор прошел не один десяток лет; данные бортовых журналов
фигурируют не в одном судебном процессе. По опубликованным данным,
что в то время, когда была с Эпштейном, я сопровождала его на его частных
самолетах, как на внутренних, так и на международных рейсах, не менее
32 раз (в 23 рейсах с нами была и Максвелл). Но данные бортжурналов его
частных самолетов дают представление лишь о крошечной части моих
путешествий с ними. Во-первых, мы часто летали вместе (или я летала одна
на встречи с Эпштейном) коммерческими рейсами. Максвелл всегда
бронировала рейсы через одно и то же бюро путешествий – оно называлось
«Шоппере Трэвел», – но их записи не подлежат обнародованию, поэтому у
меня нет к ним доступа. Что же касается перелетов самолетами Эпштейна,
лишь один пилот Эпштейна, Дэвид Роджерс, передал свои записи властям.
Первый полет, совершенный мной с Эпштейном и Максвелл, происходил
на самолете, которым управлял другой пилот, Ларри Висоски-младший. Он
работал на Эпштейна с 1991 года.
Висоски и Эпштейн были близки. Висоски не только управлял самолетами
Эпштейна, но и налаживал для Эпштейна домашние кинотеатры на острове
в Карибском море и в Палм-Бич. Кроме того, он давал советы, какие купить
яхты и машины (однажды он сказал, что помогает Эпштейну «со всем, что
движется»). В какое-то время Эпштейн передал Висоски свой «хаммер»
в личное пользование, а когда жена пилота захотела построить дом в НьюМексико, Эпштейн подарил Висоски участок под застройку размером 40
акров у западной границы своего ранчо.
Когда именно я впервые путешествовала с Эпштейном? Без бортовых
журналов Висоски я не могу утверждать точно, но, по-моему, это
произошло в конце 2000 года. Никогда не забуду, как во время нашего
первого полета Эпштейн попросил Висоски пустить меня в кабину на время
взлета. До того я летала на самолете только дважды: в Салинас, куда меня
«сослали», и обратно. Но на тех рейсах я сидела в экономклассе. Сидеть в
кабине и иметь обзор 180 градусов было потрясающе. Я сказала Висоски,
что это все равно что кататься на американских горках, а я обожала
американские горки.

Остальная часть полета проходила не так волнующе. Когда я вернулась в
салон, где Максвелл и Келлен дремали, разложив сиденья, я увидела, что
Эпштейн не спит и снял носки. Он выжидательно посмотрел на меня.
Следующие два часа я массировала ему ступни.
После того как мы приземлились в Нью-Джерси, в аэропорту Тетерборо,
принимавшем частные рейсы, нас встретил стройный филиппинец в
строгом черном костюме – нью-йоркский дворецкий Эпштейна Джоджо
Фонтанилла. Джоджо и его жена Джун заботились об Эиштейне на
Манхэттене, они командовали горничными и уборщицами, которых
насчитывалось несколько дюжин. Всегда в костюмах и белоснежных белых
перчатках, дворецкий и его жена усердно служили Эпштейну и его гостям.
Кто знает, как на самом деле звали супругов Фонтанилла, ведь Эпштейн,
как и Максвелл, требовал, чтобы слуг звали «по-американски», и сам
выбирал им подходящие имена.
Джоджо погрузил наш багаж во внедорожник и сам сел за руль. Вскоре мы
прибыли к дому Эпштейна в Верхнем Ист-Сайде.
Многие считают, что его дом больше напоминал посольство или музей, с
чем я вынуждена согласиться.
У входа – двойных дверей высотой в пятнадцать футов из цельного дуба,
украшенных огромной медной дверной ручкой в виде узловатой веревки, –
к каменному фасаду были прикреплены две полированные медные буквы:
«Дж. Э.». Как сообщил Эпштейн, тротуар у дома подогревался, чтобы не
наметало сугробы. Вначале мы прошли под каменной аркой, увенчанной
гримасничающей головой горгульи, потом поднялись на восемь ступенек в
громадное мраморное фойе. Первый этаж был отделан плиткой
карамельного цвета – Эпштейн сказал, что это специально заказанный
французский известняк. Обстановка была богатой. Свет попадал внутрь
через сводчатые окна. Казалось, там все чрезмерно. Люстры могли бы
освещать железнодорожный вокзал; за обеденным столом, окруженным
стульями в кричащих леопардовых тонах, умещалось двадцать человек.
Стены были увешаны огромными мрачными картинами и гобеленами с
изображением сцен насилия. По лестнице можно было подняться в кабинет
Эпштейна, где находились позолоченный письменный стол,
девятифутовый концертный рояль слоновой кости и старинный персидский
ковер – такой большой, что, как любил говорить Эпштейн, его, наверное,
ткали для мечети. В особняке имелось несколько лифтов. Девочке из
Локсахатчи трудно было переварить такую роскошь. Мне казалось, что я
очутилась в памятнике архитектуры, из тех, которые можно видеть только в
книгах: например, в Ватикане или Тадж-Махале.
Объявив, что устал с дороги, Эпштейн повел меня по коридору,
уставленному произведениями искусства и античными вещами. Ему
нравились религиозные скульптуры XVI–XVII веков, в том числе бронзовая
статуя греческого бога Пана, любителя нимф, получеловека, чьи козлиные
рога и копыта, по словам Эпштейна, символизировали плодородие. Следом
за Эпштейном я вошла в нишу, выложенную черным мрамором с
массажным столом посередине. Помещение было таким мрачным, что
позже я стану называть его «темницей». Он показал на комод у одной

стены, где хранились массажные масла и проигрыватель компакт-дисков,
который он велел мне загрузить. К тому времени я уже привыкла выбирать
музыку перед каждодневным «сеансом». Еще в Палм-Бич я приучилась
угадывать настроение Эпштейна и решать, какой из его любимых альбомов
поставить. Иногда он предпочитал оперу, иногда классическую музыку.
Единственными его любимыми поп-исполнителями были вокалисткиженщины: Уитни Хьюстон и Селин Дион.
Не помню, какой диск я выбрала в тот день. Помню лишь, что, когда я
удовлетворила Эпштейна сексуально, меня проводили в квартиру в доме,
принадлежавшем его брату Марку, на Шестьдесят шестой Восточной улице.
В тот единственный вечер, который провела там, я наслаждалась
уединением, но моя свобода оказалась недолгой. На следующее утро я по
глупости отправилась на долгую прогулку, впервые открывая для себя НьюЙорк. Я долго бродила по улицам, исполненная благоговения. Помню, что
небоскребы, окружающие Центральный парк, напоминали игрушечных
солдатиков, стоявших по стойке смирно. На тротуарах было множество
людей, которые вышли насладиться морозным днем. У меня было немного
денег, и я купила одноразовую камеру «Инстаматик» – первую из многих,
которые я приобрету в следующие месяцы. Я не знала, долго ли еще мне
удастся смотреть мир в качестве сопровождающей Эпштейна, поэтому
хотелось, чтобы фотографии напоминали мне, где я побывала.
Из-за того, что у меня не было сотового телефона, Эпштейн и Максвелл не
могли связаться со мной, и, когда я вернулась в особняк Эпштейна, и он, и
Максвелл расхаживали у входа, вне себя от злости.
– Где ты была? – сердито спросил Эпштейн, а Максвелл смерила меня
злобным взглядом.
Тогда я в последний раз видела квартиру на Шестьдесят шестой улице.
Начиная с того дня всякий раз, когда мы приезжали в Нью-Йорк, я
ночевала в доме Эпштейна, в спальне на пятом этаже, в просторном
помещении, напоминающем мансарду, с лепниной и позолотой, где взгляд
сразу приковывало огромное настенное панно, от которого у меня мурашки
бежали по коже, – на нем изображались дикие кабаны, пожирающие
скелеты других животных, на которые смотрели плачущие дети. В доме
имелась система внутренней связи, через которую Эпштейн вызывал меня.
Я быстро поняла, что заставлять его ждать не стоит.
Сейчас, когда я вспоминаю убранство в домах Эпштейна, во мне
просыпаются противоречивые чувства. Во многих репортажах СМИ
заостряют внимание на роскоши, которой окружал себя Эпштейн; тем
самым репортеры как бы намекают, что девочкам, которых Эпштейн делал
своими жертвами, на самом деле повезло, потому что они очутились в такой
обстановке. Не хочу поддерживать этот унизительный подход. Конечно,
путешествуя с Эпштейном, я очутилась среди такой роскоши, какой прежде
и не знала.
Не стану спорить, спать под простынями из великолепного египетского
хлопка приятнее, чем на белье из дешевого полиэстера. Но за удобства
гламурной жизни Эпштейна – хотя я, конечно, отдавала им должное и даже

наслаждалась ими – приходилось платить ужасную цену. Из-за чего я
чувствовала себя в том педофильском мире как дома? Дело не только в
богатстве Эпштейна, но и в прежнем насилии, которому я подвергалась на
скромной Рэкли-роуд.
Не сразу до меня дошло, что Эпштейн и Максвелл укрепляли свою власть
надо мной, предлагая мне в некотором смысле новую семью. Эпштейн был
в ней патриархом, Максвелл – матриархом, и их роли не просто
подразумевались. Максвелл любила называть девочек, которые регулярно
обслуживали Эпштейна, своими «детьми». Однажды они с Эпштейном
взяли меня на выставку яхт в Палм-Бич и целый день представляли всем
как свою дочь – просто забавы ради. Несмотря на всю абсурдность
происходящего, мне было приятно. Учитывая мое прошлое, не таким
приятным было желание Эпштейна, чтобы я называла его «папочкой» во
время секса.
Хотя я едва ли могла о том судить, мне часто казалось, что Эпштейн и
Максвелл вели себя как настоящие родители. Например, в первый раз,
когда мы вместе ели, их привели в ужас мои манеры за столом. Максвелл
научила меня пользоваться ножом и вилкой – да, именно так – и
складывать салфетку на коленях, как подобает цивилизованным людям.
Позже она учила меня пользоваться косметикой, одеваться, возила к
парикмахеру (известный стилист Фредерик Феккаи стриг многих девочек из
«мира Эпштейна», в том числе меня). Конечно, даже тогда я в глубине
души понимала, что она записывает меня к своим дантистам, которые
отбеливают мне зубы, или посылает меня в салон на эпиляцию, чтобы
угодить Эпштейну. Иногда Максвелл играла в моей жизни еще более
важную роль. Однажды осенью 2000 года мы слушали в машине «Yellow»,
песню группы Coldplay, и мелодия так мне понравилась, что не выходила у
меня из головы. Через день Максвелл подарила мне диск с этой песней.
Кроме того, она подарила мне первый мобильный телефон. Конечно, ее
устраивало, что я была на коротком поводке, и они с Эпштейном могли
пользоваться мною. Но подарок, помимо прочего, служил и слабой
защитой. Я не слишком хорошо разбиралась в матерях, но в те первые дни я
иногда представляла Максвелл своей матерью.

***
После нескольких дней на Манхэттене и многочисленных «сеансов» в
«темнице» мы отправились на Литл-Сент-Джеймс, который оказался таким
красивым, как его описывал Эпштейн. На острове, окруженном прозрачной
бирюзовой водой, имелось три частных пляжа; роскошь дополняли два
бассейна, вертолетная площадка и собственная система опреснения воды.
Вдобавок к внушительному главному зданию с синей крышей, на острове
построили гостевые домики, выкрашенные в яркие карибские цвета:
светло-желтый, мятно-зеленый, кораллово-розовый. На острове были
также солнечные часы размером с загон для лошадей и причал, где под
соломенной крышей покачивался на воде тридцатипятифутовый
скоростной катер Донзи. Эпштейн хвастал, что катер обошелся ему в 60
тысяч долларов. Вдоль пляжа Эпштейн построил несколько беседок или

павильонов для массажа и всего остального. Если бы не то, что там
творилось, остров можно было бы назвать райским.
Во время первой поездки на Карибы, когда не обслуживала Эпштейна, я
открывала для себя ритмы островной жизни. Поскольку тогда мне не нужно
было развлекать важных гостей, как в последующие приезды, я часами
прыгала на водном батуте рядом с причалом и любовалась пестрыми
рыбками, которые плавали в воде. Кроме того, мы часто плавали с
аквалангами, ныряя с яхты Эпштейна. Однажды я заплыла в стаю медуз, и
все тело у меня было в ожогах. Кожу нестерпимо жгло. Максвелл попросила
у капитана яхты уксус, который должен был облегчить боль, но найти его не
удалось.
– Ляг на палубу, – велела Максвелл.
Когда я легла на спину, она спустила бикини и помочилась на меня.
Понимаю, это звучит мерзко, однако лечение сработало: боль ослабела. В
другой раз оказалось, что мы с Максвелл обе любим искать сокровища на
пляже.
– Раньше здесь причаливали пираты, – сказала она, пока мы бродили по
песку, разыскивая обточенные водой стекляшки и куски дерева. Мне
хотелось верить, что я ей нравлюсь.
Эпштейн продолжал вести себя как мой наставник. Иногда мы часами
сидели у него в парной, и он рассуждал на такие темы, о которых я раньше
не слышала: теория игр, например, или эволюционная биология,
производные финансовые инструменты, математические основы
человеческого языка. Кроме того, он давал мне читать книги. Многие из
них были посвящены сексу, например, «Лолита» Набокова или «История
О» Полин Реаж. И все же его требование, чтобы я их прочитала, казалось
выражением доверия. Часто Эпштейн говорил мне то, что я хотела
услышать: что я умна и у меня большие перспективы.
По вечерам Эпштейн, Максвелл, Тейлер, Келлен и я собирались перед
громадным телевизором в главном здании, брали ведра с попкорном,
смотрели фильмы и телесериалы. Эпштейну особенно нравился «Секс в
большом городе», который его смешил. Но такие уютные вечера иногда
быстро переходили в сексуальную оргию. Тогда на лице Эпштейна
появлялось мрачное отстраненное выражение, и я понимала, что ему
необходимо «закончить» прямо сейчас. Когда такое происходило, если я
бывала с Эпштейном и Максвелл, Максвелл приказывала мне снять блузку
и делать все, что хочет Эпштейн. В такие минуты мне бывало труднее уйти
от истины: для них я была всего лишь орудием, которым пользовались ради
их удовольствия.
Сейчас я понимаю, что последнее тоже было отголоском моего детства. Я
ненавидела сексуальные обязанности, исполнения которых требовали от
меня Эпштейн и Максвелл, но я торговалась сама с собой, совсем как в то
время, когда меня насиловал отец: «Поскорее покончи с самым мерзким,
чтобы можно было продолжать хорошее».

Я много думаю, почему Эпштейн по-своему благоволил ко мне. Весь мир
узнал от многих других его жертв, что Эпштейн предпочитал девочек почти
или совсем без сексуального опыта.
По словам многих жертв, ему нравилось смотреть на смущение неопытных
девочек, когда он, пожилой мужчина, знакомил их с сексом. Из-за того, что
меня сексуально насиловали еще до встречи с Эпштейном, я не могла дать
ему такого удовлетворения. Правда, я стала считать, что давала Эпштейну
что-то другое, что ему требовалось, – что-то, чему я научилась у
предыдущих абьюзеров. Я умела анализировать обстановку – или
выражение лица Эпштейна – и вести себя соответственно, то есть так, как
ему требовалось в данный момент. Я могла слиться с мебелью, стать
невидимкой или, наоборот, изображать удовольствие. В отличие от
некоторых других повторных жертв Эпштейна, которые ревновали или
пытались завязать с ним «отношения», я держалась отстраненно и никогда
ничего не требовала. Задолго до встречи с Эпштейном меня приучили
ценить любые знаки привязанности, какие я могла получить. Эпштейну это
нравилось.
Хотя у меня нет никаких доказательств, по-моему, возможно, что во мне,
ребенке, подвергшемся насилию, Эпштейн видел кусочек себя самого.
Лишь однажды я спросила его о детстве. Я понимала, что нельзя
спрашивать напрямую, подвергался ли он насилию в раннем возрасте.
Вместо того я осторожно осведомилась, счастливым ли было его детство.
Думаю, он догадался, на что я намекаю, и оборвал меня, не дав договорить.
Я поняла, что этот вопрос лучше никогда не поднимать. На допросе много
лет спустя, когда его спросили, подвергался ли он сексуальному насилию в
детстве, Эпштейн отказался отвечать, сославшись на свое конституционное
право не свидетельствовать против себя. Может быть, я ошибаюсь, но всегда
считала, что он в детстве тоже подвергался домогательствам в том или ином
виде. Конечно, это не ослабляет кошмарности его преступлений, но может
хотя бы частично их объяснить. Я знаю, что Эпштейн был эмоционально
сломлен, лишен каких-либо способностей формировать глубокие
отношения с другими. Но родился ли он таким или стал в результате
пережитого насилия, разрушившего его способность к эмпатии, никто
никогда не узнает.

Глава 11
Подножие пирамиды
Знаю, это звучит странно, но всякий раз, когда я бывала на карибском
острове Эпштейна, мне больше всего нравилось не на причале и не на
пляже, а на большой открытой кухне. Там заправлял личный повар
Эпштейна Адам Перри Лэнг. Хотя Лэнг позже станет знаменитым шефповаром, который славился своим барбекю, в начале 2000-х годов он был
мастером по приготовлению здоровой еды, которую требовал Эпштейн:
тофу, рыбные кебабы, хумус. Мне нравился Лэнг, потому что он обращался
со мной и другими «девочками Эпштейна» как с людьми. Даже если я

стояла перед ним голая, что вовсе не было необычным, потому что Эпштейн
предпочитал, чтобы мы ходили по острову именно в таком виде, Лэнг
смотрел мне в глаза, а не пожирал взглядом мое тело. Кроме того, он
потихоньку кормил меня блюдами, не входившими в меню, одобренное
Эпштейном.
В первый раз Лэнг спросил, чего мне хочется, и моментально приготовил
для меня мое любимое блюдо – пиццу. После того мне даже просить не
приходилось. Когда я заканчивала обслуживать Эпштейна или одного из
его гостей, Лэнг уже придвигал мне горячую пиццу под слоем сыра. Я
забиралась на высокий табурет, он протягивал мне пиво, и мы немного
разговаривали.
Возможно, мое поведение трудно назвать бунтом, но тогда мне так
казалось. Эпштейн требовал, чтобы мы, девочки, оставались худыми,
поэтому пицца и пиво были строго запрещены. В этой области, как и во
многих других, приговоры Эпштейна исполняла Максвелл. Все знали,
какой она была строгой надсмотрщицей, когда речь заходила о меню и
домашних делах. В каждом доме Эпштейна она держала пособия, которые
оговаривали ее предпочтения во всем, от кофе (она, естественно,
предпочитала «Максвелл Хаус») до установок термостата (шестнадцать
градусов в спальнях, тридцать в бассейне) и до туалетной бумаги (она
требовала, чтобы концы каждого рулона заворачивали уголками в виде
буквы V). Как-то вечером, когда мы с Лэнгом выпивали, она вошла на
кухню и устроила нам разнос, но мне было все равно. Максвелл имела надо
мной огромную власть; я радовалась, что нашла друга, которого она
официально не одобряла.
Примерно в то время Эпштейн расширил круг моих обязанностей. Он уже
требовал, чтобы я одевала его каждое утро. Сначала я мазала его ступни
лосьоном, затем натягивала на него носки, как мамаша на младенца.
«Когда-нибудь ты станешь такой хорошей матерью», – говорил он, когда я
стояла перед ним на коленях и держала брюки, чтобы он мог их надеть.
Потом он начал просить меня каждый вечер укладывать его спать. Хотя
«укладывать спать» может звучать как эвфемизм для секса, вечером
Эпштейн требовал секс не всегда. Хотя в течение дня я должна была
возбуждать и удовлетворять его сексуально, по вечерам он просто хотел,
чтобы его утешали – и оставляли в покое. Он любил, чтобы я ныряла под
одеяло, массировала ему ступни и иногда кожу головы. Лишь после того,
как он засыпал, мне можно было, укрыв его одеялом до подбородка,
неслышно выйти из комнаты. Не знаю, просил ли он о том же других. В то
время он говорил мне: это значит, что я – «номер один» среди
многочисленных девочек и слуг, которые ублажали его. Его слова
наполняли меня гордостью. Эпштейн намеренно разжигал соперничество
между девочками, которые его обслуживали; каждая его похвала
приравнивалась к ценному призу. Тем не менее процедура отхода ко сну,
которая занимала больше часа, казалась мне все более скучной. Каждый
вечер я выходила из его спальни измотанной.
Лишь когда мы вернулись во Флориду, я поняла, что вечерние ритуалы,
которые я исполняла для Эпштейна, что-то в нем открыли. Он все больше

доверял мне. Однажды – мы находились в массажной комнате в Палм-Бич
– он показал мне потайную дверь рядом с какими-то картинами с
изображением голых людей. Я бывала в той комнате много раз, но
потайную дверь никогда не замечала. Открыв ее, Эпштейн показал то, что
можно назвать лишь «хранилищем трофеев». На стенах от пола до потолка
висели сотни фото молодых девочек. Все они, а многие были явно
несовершеннолетними, изображались обнаженными, в сексуальных позах.
Другие снимки хранились в куче обувных коробок в углу. У него было
столько фотографий, что места на стенах просто не хватало.
Лишившись дара речи, я повернулась к нему. Он тоже молчал, но его
самодовольное лицо словно говорило: «Посмотри на мои завоевания.
Посмотри, какой я могущественный».
Судя по всему, Максвелл тоже начала больше доверять мне, но для меня это
было плохо, потому что мне поручили новую задачу: вербовать девушек для
Эпштейна. Первый случай произошел на Карибах. Как-то вечером
Максвелл, Эпштейн, Келлен и я плыли на пароме на Сент-Томас
поужинать; потом мы гуляли, когда Эпштейн обратился ко мне и Келлен:
«Почему бы вам не заглянуть в здешний ночной клуб? Вдруг там найдется
кто-нибудь интересный, кого можно пригласить на вечер?» Максвелл
кивнула в знак согласия. О его вкусах я уже знала. Он предпочитал белых
девушек, со здоровой внешностью «девчонки из соседнего дома»; они
должны были выглядеть не старше двенадцати – семнадцати лет. Никакого
пирсинга, никаких татуировок и чтобы определенно не были «девочками по
вызову». Главным его требованием, помимо внешности, была уязвимость,
беззащитность. По словам Эпштейна и Максвелл, девушки должны были
быть «на грани», чтобы согласиться на секс в обмен на деньги.
В тот вечер я вдруг поняла: меня снова натаскивают. Мы долго бродили по
барам вместе с Келлен; та заговаривала с незнакомыми девушками, с
одной, другой… Она общалась легко и непринужденно. Хотя тогда мы не
нашли никого, чтобы взять с собой на остров, я усвоила сценарий, который
вскоре буду применять сама с бесстыдным постоянством: «Я работаю на
одного миллиардера, который любит красивых молодых девушек. У него
большие связи в мире кино, в модельных агентствах и среди художников, и
он поможет тебе воплотить твои мечты в жизнь. Хочешь с ним
познакомиться?»
Месяцами я наблюдала, как Максвелл и Келлен создавали свою систему
найма, напоминающую пирамиду. В Нью-Йорке они оставляли для
«охоты» вторую половину дня. В три часа пополудни, когда заканчивались
уроки в старших классах, они выходили на улицу и искали красивых
девочек, к которым можно было подойти. Максвелл особенно хорошо
распознавала девочек, нуждавшихся в деньгах, – такие могли охотно пойти
с ней. Она умела находить к ним подход. После первого визита к Эпштейну
девочке говорили: она получит вдвое больше, если в следующий раз
приведет с собой подругу. Стимул заманить в сеть еще одну девочку был
двояким: приведшая не только получала 400 долларов вместо 200, которые
ей платили в первый раз, но и избавлялась от необходимости обслуживать
Эпштейна сама, ведь его удовлетворяла новая девочка.

Я взялась за эту новую задачу вовсе не из желания больше заработать, а из
страха разочаровать Эпштейна. Я боялась его разозлить – еще помнила, как
он угрожал Скайди. Кроме того, видела, как он разрывает отношения (если
так можно назвать его связи) с бесчисленными девочками. Помимо всего
прочего, я старалась не столько ради жалованья, сколько ради признания
моих заслуг. Некоторые другие жертвы говорят о «стокгольмском
синдроме» – появлении симпатии к мучителю, которая становится
способом выживания. Сегодня я понимаю, что такой синдром был и у меня.
Я убеждала себя: хотя Эпштейн страдает от болезни – сексуальной
зависимости, – он верит в меня и заботится о моем благе. Мне нужно было
верить, что он – не эгоистичный, жестокий педофил. И я внушала себе, что
он не такой.
Однажды я спросила Эпштейна, думал ли он, что может когда-нибудь
остепениться и жениться. Он ответил, что не верит в возможность любви с
одним партнером.
Он предпочитает любовь со многими партнерами. В то время казалось, что
он вот таким необычным способом признается мне в любви. Я тоже
испытывала к нему чувства – их правильнее будет назвать не любовью, а
скорее «верностью вассала феодалу». Эпштейну удалось убедить меня, что
он мне помогает – защищает от заурядного существования, которого я не
заслуживаю. Как ни странно, мне казалось, что я ему многим обязана.
И я начала делать худшее в своей жизни: заманивала других девочек в
отвратительный мир Эпштейна. Я понимала, что поступаю плохо, но
уговаривала себя: по крайней мере, я откровенна с теми девочками, к
которым подхожу. В отличие от Келлен, которая представляла знакомство с
Эпштейном не просто выгодным, но и забавным делом, я предупреждала
потенциальных жертв, что во время массажа им придется раздеваться
догола, а богач, которого им предстоит обслуживать, иногда будет требовать
более тесных физических контактов. Но мои предупреждения не умаляют
уродливой истины: подходя к бедным, часто голодным девочкам, я
прекрасно понимала, что эксплуатирую их уязвимость. Я так низко пала,
что даже привела к Эпштейну на поругание нескольких своих подруг. Ни
одна из них не отказала – все видели мою красивую квартиру. Они
соглашались, наверное убеждая себя, что обслуживание Эпштейна – это
легкие деньги, «шальные деньги». Конечно, это меня не оправдывает. То,
что я обращалась к девочкам, которые соглашались, лишь доказывает, как
хорошо я научилась определять самых обездоленных. Лица девочек,
которых я завербовала, всегда будут преследовать меня. Я знаю их боль и
никогда не забуду, что сама причинила ее.
В начале 2001 года Максвелл и Эпштейн намекнули, что у них на меня
большие планы.
– Нужно сделать тебе паспорт, чтобы ты могла летать с нами за границу, –
объявила Максвелл в начале января.
Вскоре она сказала, где сфотографироваться, и помогла заполнить анкету. В
графе «род занятий» она велела мне написать «массажистка». 20 января

Эпштейну исполнялось сорок восемь лет, и Максвелл сказала, что нам
нужно подсуетиться. Незадолго до большого дня я спросила Максвелл:
– Что ему лучше подарить – часы или что-то в этом роде?
Максвелл поморщилась:
– Зачем ему твои часы? – Она намекала, что Эпштейн скорее умрет, чем
будет носить часы, которые может себе позволить такая девушка, как я. У
меня, по ее словам, есть только один способ ему угодить: – Ему нужны
только твои обнаженные фото.
Через несколько часов Максвелл вывела меня во дворик к бассейну и
велела раздеться. Она заставляла меня принимать разные позы, уделяя
тщательное внимание деталям. Красиво причесала меня и заставляла
вставать так, чтобы были отчетливо видны части тела, которые больше
всего нравились Эпштейну.
– Идеально! Великолепно! – восклицала она, но как будто говорила сама с
собой, а не со мной.
Вскоре мои снимки пополнят коллекцию в «хранилище трофеев»
Эпштейна.

Глава 12
«Как ты делаешь для меня»
Примерно в то время в мою жизнь ворвался Тони Фигероа, мой приятель из
средней школы. Как-то под вечер я сидела в своей квартире в Ройял-ПалмБич, когда в дверь постучали.
– Кто там? – спросила я, и он ответил.
Его голос я узнала бы когда и где угодно! С нашей последней встречи с Тони
прошло три года; мы расстались еще до того, как мать сплавила меня в
«Расти вместе». С тех пор он слегка пополнел. Его черные волосы стали
короче, и теперь он увлекался рэпом – Тупак, Бигги, Я Рул… Он носил
футболки оверсайз и мешковатые штаны, которые сваливались с зада. Но у
него по-прежнему были те же большие карие глаза.
– Черт, наконец-то ты ответила! – сказал он, заключая меня в объятия. – Я
уже много месяцев разыскиваю тебя.
Не желая, чтобы Майкл застал нас вместе, я предложила ему пойти куданибудь выпить. Мы проговорили много часов, как будто и не расставались.
Мне пришлось нелегко, сказала я ему, но сейчас у меня все отлично:
я работаю на одного богача в Палм-Бич. Я намеренно уклончиво отвечала
на вопросы о своих обязанностях. Выслушав меня, Тони рассказал о себе.
Судя по всему, он тоже не особенно преуспел в жизни. И все же приятно
было сидеть рядом с человеком, который давно меня знал. Когда Тони в тот
вечер высадил меня у дома, я целомудренно поцеловала его, но у меня
возникло чувство, что мы с ним скоро увидимся.

Много месяцев я не знала, как заговорить с Майклом об Эпштейне и о том,
чем я у него занимаюсь, поэтому не говорила ничего. По какой-то причине
рядом с Тони я чувствовала себя по-другому. Я знала, что он не станет меня
укорять. Когда мы начали проводить вместе больше времени, я посвятила
его в подробности. Тони, конечно, не обрадовался, узнав, что
подразумевала моя «работа», но и не осуждал меня за то, чем я занималась.
Жизнь в Локсахатчи всегда была трудной – и для него, и для меня. Разве
мы просто не пытались выжить? Довольно скоро мы с Тони перестали быть
просто друзьями и стали любовниками – как раньше в школе.
Когда Майкл узнал про нас с Тони, он был раздавлен. Я усугубила
ситуацию, потому что не сказала ему, что все кончено. Он сам все понял
как-то вечером, когда застукал нас с Тони. Я пережила не самый приятный
час в своей жизни. Хотя Майкл застиг нас не в момент горячей страсти, он
почувствовал, что между нами что-то есть. Мы крупно поругались, мы
орали друг на друга. Потом он ушел. Через несколько дней Майкл вернулся
за своими вещами, и мне было так плохо, что я позволила ему забрать всех
зверей, кроме двух: чау-чау Мэри-Джейн и кота по имени Ягуар. Вскоре
после того Тони переехал ко мне.
Вспоминая тот период своей жизни, я не горжусь собой. Хотя сейчас
понимаю, что тогда я, ребенок, просто старалась выжить, и все равно
кривлюсь, вспоминая свою тогдашнюю апатию. Совсем как раньше у
Эппингера, я все больше и больше зависела от транквилизаторов,
прописанных врачами, к которым отправляла меня Максвелл. Иногда, в
особенно плохие периоды, я принимала по восемь таблеток в день. Даже
тогда я сознавала, что девушка с большим количеством возможностей (и
меньшим количеством демонов) не стала бы делать то, что я делала для
Эпштейна и Максвелл. И все же я боялась вырваться. Даже в те дни, когда
Эпштейн уезжал из города и у меня появлялось больше свободного
времени, я заглушала боль, отрываясь по полной: пила, курила.
Эпштейн водил меня за нос, обещая познакомить с настоящими
массажистами и платить им за то, чтобы мне позволили учиться рядом с
ними, когда они будут обрабатывать его тело. Один раз, когда
единственный доступный в тот день массажист оказался мужчиной, я
в самом деле получила урок талантливого специалиста. Помню, он показал
мне, как с помощью давления на определенные точки можно размять даже
самые зажатые мышцы.
– Имей терпение, – говорил тот массажист. – Если надо, остановись,
сосредоточься.
Я жадно впитывала его советы и старалась применять их на практике.
«Может быть, если я проявлю терпение, все станет лучше», – думала я,
радуясь, что меня учат.
Однако, если не считать того единственного случая, остальные
массажистки, которых Эпштейн привлекал для моего обучения, были
женщинами; можете себе представить, как все проходило. Помню, как-то я
работала вместе с женщиной, которая выглядела настоящей массажисткой,
но вдруг Эпштейн повернулся к ней и приказал:

– Раздевайся!
Когда она послушно повиновалась, я поняла, что весь «урок» был
фальшивым; Эпштейн воплотил в жизнь одну из своих нездоровых
фантазий. В тот день он занимался сексом с нами обеими, и, когда я
наконец пришла домой, отчаянно хотела – нет, нуждалась в том, чтобы
набраться до бесчувствия. Уже много месяцев я из кожи вон лезла, чтобы
оправдать все, что со мной происходило – «если я смогу вынести это,
дальше меня ждет что-то хорошее»!
Мне все больше нужно было отключаться, чтобы как-то прожить день.
Потребность ничего не чувствовать стала лишь сильнее, когда Эпштейн и
Максвелл начали сдавать меня внаем своим друзьям. В первый раз
Эпштейн сделал вид, как будто у меня начинается новый волнующий этап
«массажной подготовки». Моими новыми «клиентами», как назвал их
Эпштейн, оказались какой-то мужчина и его беременная жена. По словам
Эпштейна, массаж требовался им обоим. Пара остановилась в «Рифах»,
эксклюзивном отеле в Палм-Бич, недалеко от Эль-Брилло-Уэй, и Эпштейн
очень подробно рассказал, как я должна с ними обходиться.
– С ней будь нежнее, – велел он. – Пусть ей будет удобно. И береги силы для
него.
Я удивилась. Неужели он имел в виду то, о чем я подумала?
– Делай для него все, что он пожелает, – подтвердил Эпштейн. – Как для
меня.
Эпштейн сказал, что посылает меня как свою представительницу, поэтому
мое поведение отразится на нем. Важно, чтобы я не уронила его репутацию.
Вечером я взяла такси и поехала в «Рифы». Мужчина – назову его
«миллиардер номер один» – и его жена остановились в апартаментах для
постоянных гостей. Когда я пришла, они сразу провели меня в главную
спальню, где я должна была вначале обслужить женщину.
Максвелл как бы в шутку предупредила: если я буду «неправильно»
массировать лодыжки женщины, я могу вызвать преждевременные роды.
Не особо разбираясь в теме, я ей поверила и очень боялась повредить
ребенку. Когда жена миллиардера разделась, я поняла, что еще никогда не
видела голой беременной женщины. Ее живот был раздут, как будто она
проглотила мяч, и пупок слегка выдавался вперед. Поскольку массажного
стола не было, мы перешли на кровать, где я обложила ее подушками и
намазала маслами, которые принесла с собой. Я ничего не знала о
дородовом массаже, но очень старалась, избегая ее лодыжек. Минут через
сорок пять женщина сказала, что хочет спать, и попросила меня погасить
свет. Я так и сделала и тихо вышла, как каждый вечер поступала у
Эпштейна.
В квартире было темно; осторожно ступая на цыпочках, я нашла
«миллиардера номер один» в гостиной; он раздевался. На полу лежал
ковер, он лег на него лицом вверх. Я попросила его перевернуться, надеясь
вопреки всему, что ему действительно нужен массаж. Работать на полу

оказалось труднее, чем на столе или на кровати, и все же я стремилась
сделать свое дело хорошо.
Прошло почти четыре часа после моего прихода; я еще разминала ему
мышцы, когда он поднял голову, застонал и спросил:
– Разве тебе не удобнее работать голой?
Я была разочарована, но не удивлена. Мы занимались сексом на полу;
в виде чаевых он дал мне сто долларов. Уходя от него, я испытывала
знакомое чувство опустошения. Меня как будто выпотрошили.
Но я, наверное, уже привыкла к такому ощущению, потому что, садясь на
заднее сиденье такси, чтобы ехать домой, больше всего думала об
Эпштейне: «Он будет доволен, потому что я выполнила то, о чем он меня
просил».
На следующее утро у меня зазвонил телефон. Я должна была приехать на
Эль-Брилло-Уэй к обеду. Приехав, я вышла к бассейну, возле которого в
шезлонге сидел Эпштейн, обложенный документами.
– Как все прошло? – спросил он, как будто секс с незнакомцем был сдачей
экзамена, лечением зубного канала или каким-то другим видом
повседневной деятельности.
Я ответила, что сделала все, что от меня требовали, и его друзья как будто
остались довольны. Он расплылся в улыбке, закинул в рот красную
виноградину и ушел к себе в кабинет. Я ему угодила. И меня прогнали.
Мне нужна передышка. Наверное, вам тоже. Поэтому прерву мрачный
рассказ и поведу вас в то место, куда мы с Робби и детьми приходим всякий
раз, когда нам хочется весело провести время на природе: в тюрьму
Фримантл. Возможно, вы удивитесь. Что может быть веселого в тюрьме? Но
не забывайте, у меня два сына и дочь, не меньший сорванец, чем мальчики.
Мои дети знают, что их родная страна начала свое существование как место
ссылки. Когда тюрьмы в Англии оказались переполнены, британцы в
1850 году начали ссылать туда своих заключенных. Алекса, Тайлера и Элли
завораживает мысль о том, что первых поселенцев заставляли строить те
самые стены, в которых они будут заключены. Позже они соорудили
несколько тюремных блоков, ворота и множество туннелей. Мои дети
любят, когда гид вызывает кого-нибудь из желающих быть прикованными
наручниками к позорному столбу, где провинившихся пороли плетью«кошкой», или когда гостям предлагают посидеть (всего десять секунд) в
изоляторе, в полном мраке.
– У меня от такого крышу сносит, – смеясь, признается Робби, выходя
вместе с детьми из тесной камеры.
Я никогда их не сопровождаю, предпочитая ждать снаружи, в коридоре с
низким потолком. Я обнимаю французского бульдога Джуно; в такие
поездки я надеваю на собачку попону с надписью «Эмоциональная
поддержка». Но через моих детей я все равно ощущаю волнение.

Тюрьма Фримантл – любимый «дом с привидениями» семьи Джуффре. Мы
все впятером отправляемся на «Экскурсию с факелами», которая
начинается после наступления темноты, дети хихикают и дрожат, слушая
истории о призраках – заключенных, которые умерли в тамошних камерах.
В какое бы время дня туда ни попали, мы бродим по территории тюрьмы и
вздрагиваем, живо представляя, как чувствовали себя узники в этой
каменной крепости без канализации и электричества. И все же даже в этих
стенах кому-то удавалось сохранить свои надежды – например, Джеймсу
Уолшу, который сумел бежать, не покидая тюремных стен. Посаженный в
камеру номер 833 примерно в 1860 году, Уолш, которому дали восемь лет за
подделку кредитного билета в один фунт, воспользовался медными
пуговицами на своей тюремной форме, чтобы выцарапать на стенах камеры
подробные рисунки в классическом стиле. По словам гида, его рисунки
оставались скрытыми почти сто лет. Их обнаружили только в 1964 году,
когда один неуклюжий надзиратель врезался в стену кладовой, где раньше
находилась камера Уолша; штукатурка отлетела, и все увидели, что
находится под ней.
Когда сегодня я стою в камере номер 833, глядя на нарисованные Уолшем
религиозные фигуры, сцены из римской и греческой мифологии и
изображения королевы Виктории, я думаю: «Тело этого человека никогда
не освободится из тюрьмы Фримантл, но его дух точно свободен».
Оглядываясь на годы, проведенные с Эпштейном и Максвелл, я иногда
гадаю, как мне удалось вынести то, что они со мной творили. Но, видя
рисунки Уолша, я понимаю: пусть даже мы того не сознаем, внутри каждого
из нас есть что-то, помогающее сохранить душу живой.
Эпштейну нравилось делиться со мной, как он говорил, «научными»
обоснованиями своей тяги к юным девочкам. Например, он занимался
сексом только с теми девочками, у которых уже началась менструация.
Почему? Так он мог убедиться в том, что они достигли «нужного возраста»,
ведь с биологической точки зрения они уже способны вынашивать детей.
Хотя его слова меня ошеломили, я держала язык за зубами. Какой бы юной
ни выглядела девочка, какой бы неопытной она ни была, если у нее
начинались месячные, Эпштейн считал, что это оправдывает его
домогательства, они естественны, в порядке вещей. Я никогда не понимала,
кого он пытался убедить подобными доводами. Самих девочек? Своих
деловых партнеров? Ясно одно: он злорадствовал, найдя, как ему казалось,
лазейку в нравственном кодексе общества. На руку ему играло то, что в
разных странах и штатах принят разный возраст согласия (во Флориде он
составляет восемнадцать лет; в Нью-Йорке – семнадцать; в Англии –
шестнадцать). По его словам, такие несоответствия доказывают, что
принятые законы произвольны и бессмысленны; никто не убедит его, что
нельзя заниматься сексом с несовершеннолетними, раз сами законодатели
не способны определить, кого считать «несовершеннолетними»! Кроме
того, Эпштейн утверждал: из-за того, что женщины, в отличие от мужчин,
способны достигать множественных оргазмов, они также должны иметь
многочисленных сексуальных партнеров. Его логика, подкрепленная
псевдонаукой, вводила в ступор, но он представлял свои сомнительные

взгляды как нечто незыблемое. Я никогда не спорила с ним. Проще было
делать вид, будто веришь ему.
С самого начала он ясно дал понять, что во время сексуальных утех я
должна изображать, будто мне нравится то, что он со мной делает и что
заставляет делать меня.
– Мне нужна живая, энергичная партнерша, – говорил он. – Никому не
нужна дохлая лошадь.
Поэтому, когда он спрашивал, как мое тело реагирует на него – например,
велел мне описывать ощущения во время оргазма, – я послушно отвечала,
хотя почти всегда имитировала оргазмы, и мне приходилось выдумывать.
Конечно, иногда меня так стимулировали вибратор или секс-игрушки,
особенно во время оргий, которыми Эпштейн любил руководить, что я не
могла не дойти до оргазма. Когда такое происходило со мной, я испытывала
смешанные чувства – совсем как в детстве. Но означал ли оргазм, что я
участвовала в его играх охотно? Подозреваю, что да, и от этого лишь
усиливалась моя ненависть к себе.
Постепенно вырабатывался шаблон: в часы отдыха мне так хотелось
поскорее забыть о том, чем я занималась с Эпштейном, что я почти все
время набиралась до бесчувствия. Я внушала себе, что «веду себя как
обычный подросток», но, по правде говоря, просто пила и глушила себя
таблетками. В целом Эпштейн не одобрял злоупотребления лекарствами,
сверх выписанных врачом, но, когда я говорила, что действие препаратов
растормаживает, он заставлял меня принимать их в его присутствии.
Конечно, позже, когда действие таблеток ослабевало, моя ненависть к себе
лишь усиливалась. Мне делалось все хуже. Картины собственного
распутства и похоти то и дело мелькали у меня в голове, отчего меня
тошнило, и я испытывала унижение. По крайней мере, в те часы я
становилась именно такой «дрянной девчонкой», как он хотел в первый
день нашего знакомства. Что же со мной происходило?
Во-первых, Эпштейн и Максвелл все чаще продавали меня другим. Вторым
человеком, которому меня «отдали в аренду», стал профессор психологии,
чьи исследования спонсировал Эпштейн. На сей раз я полетела
коммерческим рейсом на остров Сент-Томас. Оттуда меня на катере
переправили на остров Эпштейна, где меня встретил профессор. Он был
странным человечком с лысеющей седой головой; судя по его нервному
возбуждению, он, похоже, не привык иметь дело с женщинами. На острове
мы были одни, если не считать экономки. Два дня мы катались на
гидроциклах, гуляли и плавали. Он никогда напрямую не просил о сексе, но
Эпштейн ясно дал понять, чего от меня ждут.
– Пусть он останется доволен, как тот первый клиент, – сказал Эпштейн.
Поэтому, когда профессор однажды попросил сделать ему «один из твоих
знаменитых массажей, о которых столько рассказывал Джеффри», я
подчинилась, повела его в беседку на пляже и как следует растерла, а под
конец мы занялись сексом. Правда, мы занимались сексом только один раз.
На следующий вечер он сказал, что хочет посмотреть кино. Я научила его
пользоваться пультом от самого большого телевизора Эпштейна, показала,

как выключать телевизор, когда он этого захочет, а сама пошла спать. Я
радовалась выходному дню, но помню, боялась, что не оправдала ожиданий
профессора и он пожалуется на меня Эпштейну.
Психолог стал лишь первым из многих ученых из престижных
университетов, которых меня заставляли обслуживать сексуально. Тогда я
этого не знала, но Эпштейн много лет старался подружиться с
крупнейшими мыслителями и авторами самых интересных научных трудов
– среди них, например, были физик, открывший кварк, и специалист по
компьютерам, который консультировал Стэнли Кубрика во время съемок
знаменитого фильма «2001: Космическая Одиссея». Однажды Эпштейн
даже принимал у себя, среди прочих, физика-теоретика Стивена Хокинга.
Он устроил симпозиум на тему: «Что такое сила тяжести?» Эпштейн убедил
себя, что он, хотя он не окончил колледжа, находится на том же уровне, что
и обладатели научных степеней, авторы крупнейших изобретений и
теоретики. Благодаря тому, что он финансировал много их исследований и
возил их в своих частных самолетах, его очень тепло принимали в ученых
кругах. Тогда Эпштейн предлагал некоторым из них бонус – секс с одной из
своих девочек. В следующие месяцы мне пришлось обслуживать многих
мужчин, в которых я позже узнавала знаменитостей в научных областях. В
определенные вечера Эпштейн приказывал мне ждать в массажной
комнате, пока не входил один из его знакомых, явно ожидая секса.
Благодаря своим обширным средствам Эпштейн входил не только в ученые
круги. Меня «сдавали внаем» множеству влиятельных людей. Среди них
были кандидат в губернаторы, который вскоре после того победил на
выборах в одном западном штате, и сенатор Соединенных Штатов.
Поскольку Эпштейн обычно не утруждался представлять меня этим людям,
я узнавала о том, кто они такие, лишь много лет спустя, когда
рассматривала фотографии сообщников Эпштейна и узнавала лица тех, с
кем меня заставляли заниматься сексом.
Однако среди них были и те, чьи имена я хорошо знала, потому что они
довольно часто бывали дома у Эпштейна.
К ним, например, относится французский модельный агент Жан-Люк
Брюнель, старый приятель Максвелл. Он неоднократно насиловал меня в
Нью-Йорке и на острове Эпштейна. Брюнеля, которому тогда было за
пятьдесят, трудно было не узнать – он любил ярко одеваться, предпочитал
узор в горошек или «турецкие огурцы». Брюнель руководил модельным
агентством МС2, которое финансировал Эпштейн; он славился не только
тем, что использовал девочек из агентства, но и тем, что поставлял их
другим мужчинам. Эпштейн любил хвастать, что у него был секс с тысячей с
лишним девочек, поставленных Брю-нелем. Однажды Эпштейн рассказал,
что Брюнель прислал ему на день рождения трех двенадцатилетних
француженок – по-моему, тройняшек. Эпштейн занимался с ними сексом, а
потом отправил назад, во Францию. В другой раз Брюнель на самолете
Эпштейна отправил группу «охотников за талантами» в Бразилию, чтобы
они там вербовали несовершеннолетних девочек рядом с футбольными
полями. Их привозили Эпштейну для утех, а потом возвращали в
Бразилию.

Эпштейн и Максвелл по очереди несколько раз «ссужали» меня Брюнелю.
Иногда мы занимались сексом все вместе. Никогда не забуду, как Эпштейн
и Брюнель смотрели друг на друга, насилуя девушек бок о бок. Они понастоящему злорадствовали, получая злобное удовольствие от наших
страданий.
После того как Максвелл и Эпштейн начали продавать меня другим
мужчинам, я часто гадала, что они выигрывали. По одной версии, они
поставляли девочек влиятельным знакомым в надежде на будущие услуги.
У меня сложилось впечатление, что многие из тех, кого они так одаривали,
не умели обращаться с женщинами. Неуклюжие, незрелые в социальном
плане, они, несмотря на большой ум, не научились взаимодействовать с
другими людьми. Давая им послушных и на все готовых девочек, Эпштейн
избавлял их от необходимости уговаривать или соблазнять потенциальных
сексуальных партнерш, за что его друзья были благодарны. Еще одна
версия, в пользу которой говорит то, что все комнаты в домах Эпштейна
были оборудованы видеокамерами, – он хотел записать знакомых в
компрометирующем положении, чтобы позже шантажировать их. Не могу
поручиться, так ли это, зато знаю, что Эпштейн держал у себя множество
видео, записанных в его резиденциях. В особняке на Манхэттене Эпштейн
сам показывал мне комнату, в которой он следил за камерами и делал
записи[2].
Наверное, не нужно напоминать: из-за того, что делали со мной мой отец и
его друг Форрест, когда я была ребенком, я очень болезненно относилась к
тому, что Эпштейн и Максвелл «сдавали меня напрокат». Ведь я видела в
них в какой-то степени замену своим родителям, и их неуважение к моему
благополучию вызывало у меня знакомое ощущение собственной
никудышности. Но, случалось, такая фамильярность, как ни странно,
утешала. Мне сложно объяснить, но иногда отголоски прошлой боли были
для меня терпимыми, потому что я такое уже испытывала – и как-то
терпела – много раз до того. Все равно как снова очутиться в комнате, где я
не жила много лет. Я ненавидела ту комнату, но знала ее очертания – как
выглядят окна, как приминается ворс на ковре под ногами, как щелкает
замок, когда открывается дверь… Я знала, что могу существовать в такой
комнате, потому что уже существовала в ней прежде. По крайней мере, в
ней не было так страшно.
Я испытывала и другие смешанные чувства. Как в семилетием возрасте, в
семнадцать я жаждала похвалы от своих опекунов и часто ее получала.
Когда я возвращалась из поездок, в которых обслуживала других мужчин,
меня встречали не только деньгами, но и тем, что мне нужно было больше.
«Мы гордимся тобой», – говорил Эпштейн, и я, несмотря на стыд и
смущение, испытывала нечто вроде удовлетворения. На то, чтобы распутать
узел противоречивых чувств, понадобились годы.

Глава 13
Жизнь с «Другим мужчиной»
Я сказала, что Эпштейн как будто стал больше мне доверять. Теперь он
начал требовать, чтобы я чаще путешествовала с ним наедине, без
Максвелл или кого-либо другого. В феврале 2001 года мы полетели на
ранчо «Зорро», где оседлали двух лошадей и несколько часов катались
вместе. Я по-прежнему обслуживала его сексуально, но обстановка той
поездки была почти семейной. Кажется, именно там Эпштейн пытался
учить меня водить машину с механической коробкой передач (я сказала
«пытался», потому что скрежет, когда я нажимала и бросала сцепление,
приводил его в ужас. Он не мог дождаться, когда выйдет из машины).
Из Нью-Мексико мы полетели в Кармел-бай-зе-Си в Калифорнии, где
Эпштейн проводил совещания. В отеле на берегу моря мы снимали
соседние номера, как бывало почти всегда. Тогда я этого не знала, но потом
поняла: Эпштейн приехал ради «ужина миллиардеров», который устраивал
Джон Брокман, и он совпадал с ежегодной конференцией TED в Монтерее.
Брокман, которого в интернет-издании Slate однажды назвали
«литературным суперагентом, который как будто представлял всех ученых,
когда-либо написавших бестселлеры», стал для Эпштейна кем-то вроде
посредника; он знакомил его с учеными, которые проводили
интересовавшие Эпштейна исследования. Эпштейн, в свою очередь,
жертвовал деньги на многие из таких исследований и на некоммерческий
фонд Брокмана, The Edge Group, чьей официальной целью было (и
остается) «добираться до границ мирового знания, отыскивать самые
сложные и утонченные умы, собирать их в одном месте и побуждать их
задавать друг другу вопросы, которые они задают сами себе». Эпштейн
регулярно посещал «ужины миллиардеров» Брокмана при TED; он был на
короткой ноге с ведущими учеными, писателями, представителями мира
технологий и шоу-бизнеса.
Во время конференции 2001 года, пока Эпштейн был занят, я бродила по
Кармел-бай-зе-Си, живописной деревушке в европейском стиле. Главная
улица как будто вышла из сказки: домики с изогнутыми крышами и
асимметричными каменными трубами. В одном магазине я познакомилась
с красивой блондинкой с южным выговором; по виду ей можно было дать
лет семнадцать-восемнадцать. Она сказала, что отправилась в путешествие
с лучшей подругой, которая сейчас спит с похмелья. Мы выпивали,
болтали, и я никак не могла решить, стоит ли предложить ей
познакомиться с Эпштейном. Я все же рассказала ей об Эпштейне и
объяснила, что ему нужно. Новая знакомая ничуть не оскорбилась и
призналась, что деньги ей пригодятся. Я не задумывалась о последствиях, с
которыми она столкнется, если примет мое приглашение; я просто
попросила ее вечером прийти к нам в отель и сказала, в какую дверь
постучать. В назначенное время она вошла в мой номер; я наполнила для
нее ванну и попросила подождать там. Когда Эпштейн вернулся, я отвела
его в свою ванную и показала «большой сюрприз». Увидев в ванне
блондинку, он посмотрел на меня с такой благодарностью, что сразу стало

ясно: я все сделала хорошо. А тогда его одобрение значило для меня куда
больше, чем чувства едва знакомой девушки.
Хотя я понимала, что поступаю отвратительно, я сосредоточилась только на
том, чтобы удовлетворять потребности Эпштейна. У той девушки до конца
жизни останутся ужасные воспоминания о той ночи, и это на моей совести.
На следующий день мы с Эпштейном на его самолете улетели в ЛосАнджелес. На том отрезке маршрута с нами летел мультипликатор,
аниматор и создатель «Симпсонов» Мэтью Гронинг[3]. Точно не знаю, как
они познакомились, хотя Гронинг тоже иногда бывал на приемах у
Брокмана. Помню только, что Эпштейн просил меня помассировать
Гронингу ступни. Они были мозолистыми, потными и в целом находились в
ужасном состоянии. Как обычно, я подчинилась, борясь с отвращением и
напоминая себе, что познакомилась с гением, который придумал
дисфункциональную семью: Гомера, Мардж, Барта, Лизу и Мэгги
Симпсонов. Они помогали мне выживать в моей собственной семье. До того
как мы приземлились, Гронинг любезно нарисовал мне два наброска,
которые я попросила его подписать для моего младшего брата и отца. У
меня никогда не было сексуальных отношений с Гронингом. Но через
какое-то время Эпштейн заставит меня заняться сексом по крайней мере
еще с двумя людьми из круга Брокмана.
В Лос-Анджелесе в тот вечер мы остановились у женщины, которую
Эпштейн назвал бывшей подружкой (по-моему, это означало «бывшая
жертва абьюза»). Высокая блондинка жила в квартире, за которую, по
словам Эпштейна, платил он. Квартира находилась рядом с пляжем в
Малибу. На следующий день мы с Эпштейном пошли завтракать, и он
сказал, что к нам присоединится еще одна молодая женщина, которую он
нанял, когда она была подростком. Я знаю, как эту женщину зовут, но из
уважения к ее личной жизни не стану называть здесь ее имя. Тогда ей было
двадцать с небольшим; она работала в Калифорнии. Эпштейн намекал, что
он помог ей с карьерой (возможно, он соврал). Поэтому, когда Эпштейн
находился в городе, она чувствовала себя обязанной приходить по первому
его зову. В тот день Эпштейну очень хотелось нас познакомить. Мы
вернулись в Малибу, где он сказал хозяйке квартиры, что нам нужно
воспользоваться ее спальней. Когда мы втроем очутились за закрытыми
дверьми, он режиссировал сцену, а я и та молодая женщина ему
подыгрывали. Он говорил, как нам трогать друг друга и его; каждая из нас
послушно исполняла свою роль. Мы были очень разными – и внешне, и по
происхождению, – но Эпштейн заставил нас стать одинаковыми:
подчиненными, покорными жертвами его домогательств.
Не знаю, как можно сочетать ту отвратительную сцену с репутацией
опытного и мудрого человека, каким Эпштейну хотелось себя видеть. Он
развешивал на стенах свои фотографии с далай-ламой, папой римским, с
членами британской королевской семьи. На снимках в его доме в Палм-Бич
Эпштейн позировал в зале заседаний Белого дома. Он приглашал к ужину
бывшего президента Билла Клинтона (в тот вечер за столом была и я). В
другой раз за его столом сидели Ал и Типпер Горы (я тоже там
присутствовала). Не один раз я находилась на острове Литл-Сент-Джеймс,

когда Эпштейн принимал своего друга Лесли Векснера, миллиардера и
основателя холдинга L Brands, которому принадлежали Victoria's Secret и
Abercrombie & Fitch. Эпштейн часто обманывал девушек, утверждая, что он
«ищет таланты» для Victoria's Secret. Эпштейн в какое-то время управлял
частью денег Векснера, а Векснер раньше владел роскошным
манхэттенским особняком Эпштейна, который он после каких-то расчетов
продал Эпштейну за один доллар. Я встречалась со всеми этими людьми,
потому что вращалась на орбите Эпштейна. Можете ли вы простить меня за
желание ощущать, будто часть их власти и значимости могла перейти на
меня? Если человек с такими связями, как Эпштейн, считал, что у меня
задатки особенного человека, как он часто говорил, мне хотелось верить,
что он прав.
Иногда после того, как Эпштейн сдавал меня в аренду какой-нибудь
известной личности, он награждал меня поездкой на ранчо «Зорро». Он
знал, как я люблю ездить верхом. Кроме того, наверное, понимал: ранчо
находится так далеко от всего, что я никак не смогла бы бежать оттуда, даже
если бы попыталась. Во время таких поездок я ночевала в одном из
домиков «городка Эпштейна», так как мысль о том, чтобы в одиночку
бродить по грандиозному «замку», меня пугала. Каждое утро я рано
вставала, шла в конюшню, выбирала лошадь и выезжала на открытую
местность. Зимой я видела вдали покрытые снегом горные вершины;
прохладный воздух был чистым и свежим. Летом я любовалась огромным
небом. В сумерках от земли поднимался жар, отражая свет и затуманивая
мое зрение. Поездки на ранчо случались редко, но в такие моменты я
вспоминала, что значит быть свободной.
Еще во Флориде мы с Тони придумали свои условные обозначения. Так,
Эпштейна мы между собой называли не Джеффри, а «Другой мужчина».
Сначала прозвище казалось шуткой, но потом нам стало не до смеха. В
основном Тони мирился с тем, что моя «работа» на «Другого мужчину»
поддерживает нас на плаву, но он злился, когда представлял себе во всех
подробностях, что между нами происходило. Когда я уезжала куда-то с
Эпштейном – часто поездки продолжались по нескольку недель, – Тони
пускался во все тяжкие, закатывал вечеринки и громил мою квартиру. Не
раз я заставала его с другими девушками. Но я считала, что девушке в моем
положении не стоит придираться. Большинство парней не стали бы
мириться с тем, что приходится делить свою подружку с другим мужчиной,
тем более со многими другими мужчинами. Поэтому я принимала Тони
таким, какой он был – и хорошим, и плохим. Когда закончился срок аренды
на квартиру в Ройял-Палм-Бич, мы с Тони сняли небольшой дом в
Локсахатчи. После сексуального обслуживания мужчин втрое и вчетверо
старше меня приятно было возвращаться домой к ровеснику – он хотя бы
знал, как меня зовут.
Я получила паспорт, как велела Максвелл, и однажды она сказала, что он
мне понадобится. В марте 2001 года Эпштейн, Максвелл, Эмми Тейлер и я
поехали в Международный аэропорт Палм-Бич, где сели в самый большой
самолет Эпштейна – «Боинг–727», который он сам (а позже и новостные
СМИ) предпочитал называть «Лолита-экспресс». Внутри «боинг», чей

бортовой номер (N908JE) включал инициалы Эпштейна, был оформлен в
стиле ретро и почти не напоминал салон коммерческого самолета. В
самолете могло лететь до 29 пассажиров; в салоне имелись обитые бархатом
диваны и шезлонги в теплых коричневых тонах, расположенные в уютных
общих пространствах. В нескольких отдельных помещениях стояли
двуспальные кровати.
– Париж, мы летим к тебе! – радостно воскликнула Максвелл, когда мы
поднялись на борт.
У Эпштейна в Париже была квартира площадью 8 тысяч квадратных футов
на авеню Фош, рядом с Триумфальной аркой, в XVI округе. Но ее в то время
ремонтировали, поэтому мы остановились в отеле с видом на Елисейские
Поля. Три дня мы осматривали достопримечательности, поднялись на
Эйфелеву башню и бродили по узким улочкам квартала Марэ.
Я все больше интересовалась историей искусства, особенно живописи.
Однажды Эпштейн, Максвелл и я провели несколько часов в галереях
Лувра. Все, кто послушал бы, как Эпштейн читает мне лекцию об истории
происхождения и владения гобеленов, или увидел, как Максвелл нависает
надо мной, словно мать-наседка, наверняка решили бы, что я – их дочь.
Мы снова сели в самолет 8 марта, но на сей раз с нами были гости:
знаменитый дизайнер интерьеров Альберто Пинто, его сестра Линда и
известный мексиканский архитектор Рикардо Легоррета. Эпштейн поручил
Пинто и Легоррете ремонт ранчо «Зорро», и мы все полетели в испанскую
Гранаду, чтобы осмотреть Альгамбру, один из лучших сохранившихся
памятников исторической исламской архитектуры. Несколько часов мы
бродили по крытым дворикам, паркам и галереям, а дизайнеры набирались
вдохновения для проекта Эпштейна. Затем мы отправились в Марокко, где
поселились в отеле «Эль-Минза» с видом на Гибралтар и Танжерский
залив. Это знаменитый пятизвездочный отель в ярком испаномавританском стиле. Войдя в свой номер, я увидела, что в открытое окно
забралась обезьянка и расположилась на моей постели. Максвелл вызвала
горничную, и мне тут же поменяли белье. Конечно, Максвелл не
удержалась от того, чтобы превратить происшествие в шутку.
– Может, тебе сегодня стоит оставить окно приоткрытым, – посоветовала
она. – Тогда ты, возможно, найдешь себе мужа до того, как состаришься.
Должно быть, в тот же вечер, не послушав предостережений консьержа, я
решила прогуляться на местный рынок и сделать несколько снимков. В
конце концов, я находилась в Африке – в первый и, возможно, последний
раз в жизни. Жалко будет, если я осмотрю только отель изнутри. Выйдя, я,
признаться, была застигнута врасплох. Сколько нищих сидело на улицах!
Вскоре меня окружили дети; многие из них дергали меня за рукав куртки и
протягивали руки. Некоторые из них были болезненно худыми, с
голодными глазами. Я повернула за угол, и толпа вокруг меня рассосалась,
кроме двух мальчишек, которые шли впереди меня. Они были похожи на
братьев; я наблюдала за тем, как они пинали по улице консервную банку, и
меня поразила их радость. Они были такими же тощими, как другие дети,
которых я видела, а их одежда – грязной. Но когда я поравнялась с ними,

они заговорили со мной по-английски. Их воодушевление и любопытство
меня покорили. Я спросила, почему они не в школе, и они ответили: их
семья слишком бедная, чтобы посылать их в школу. Может быть, я сама
жалела о том, что бросила школу перед самым выпуском, но разговор с
ними меня опечалил. Мальчишки как будто смирились с тем, что пинать
консервную банку в грязи – все, на что они могут надеяться. Ненадолго они
напомнили мне меня саму – я так привыкла к неприемлемым условиям
жизни, что перестала даже надеяться получить то, чего мне недоставало.
Правда, я сразу же почувствовала себя виноватой. Мне ли жалеть себя? Я
сыта, хорошо одета; я американка и остановилась в отеле «Эль-Минза»… Не
думая, я открыла сумочку и опустошила кошелек, отдав мальчишкам почти
2000 долларов. Прежде чем попрощаться, я попросила какого-то
прохожего сфотографировать меня с братьями. (Я хранила то фото много
лет, пока один из моих адвокатов не попросил его у меня – и потерял.)
Когда я вернулась в отель, Эпштейн посмеялся надо мной из-за того, что я
отдала столько денег. И все же я радовалась, потому что смогла помочь тем,
кому жилось хуже, чем мне.
Через день архитекторы и дизайнеры уехали, а мы вчетвером полетели из
Танжера в Лондон. Мы прибыли под вечер; Тайлер отправилась навестить
родителей (ее отец был профессором Оксфордского университета).
Остальные поехали в небольшую квартиру Максвелл в Белгрейвии, которой
она пользовалась как пристанищем для недолгих визитов. Белый дом,
переделанный из конюшни, находился недалеко от Гайд-парка. Эпштейн и
Максвелл пошли на званый ужин, а я отпросилась, сославшись на
усталость. Оставшись одна, я воспользовалась возможностью и позвонила
родителям. Я очень обрадовалась, узнав, что туда приехали оба моих брата.
Когда они передавали телефон друг другу, я старалась нарисовать
радужную картину жизни их сестры – любительницы приключений,
которая хорошо зарабатывает и смотрит мир. Однако после того, как
разговор окончился, я почувствовала усталость и опустошение. Трудно
было изображать радость, когда на самом деле я держалась из последних
сил. Желая отключиться, приняла таблетку снотворного и упала в постель.
На следующее утро, 10 марта 2001 года, меня разбудила Максвелл, певучим
голосом позвав:
– Вставай, соня!
Она предупредила: день будет особенным. Как Золушке, мне предстоит
познакомиться с прекрасным принцем! С нами будет ужинать ее старый
друг принц Эндрю, сказала она, и нам предстоит много дел: меня надо
подготовить.
Почти весь тот день мы с Максвелл ходили за покупками. Она купила мне
дорогую сумку от Бёрберри и три разных костюма. Когда мы вернулись
домой, я разложила покупки на кровати. Максвелл выбрала мне два
сексуальных изящных платья. Третий наряд выбирала я сама: розовый
короткий топик с V-образным вырезом и джинсы с переливами, расшитые
фигурками лошадей. Приняв душ и высушив волосы, я надела джинсы и
топ, оставлявший живот голым. Максвелл мой вид не слишком понравился,
но я, как большинство подростков в то время, обожала Бритни Спирс и

Кристину Агилеру. Третий наряд, по моему мнению, могли носить они обе.
Максвелл я сказала, что в таком виде чувствую себя больше «собой».
Вечером, когда приехал принц Эндрю, Максвелл была кокетливее
обыкновенного.
– Угадай, сколько Дженне лет! – велела она принцу, представив меня.
Герцог Йоркский, которому тогда был сорок один год, угадал правильно:
семнадцать.
– Мои дочери немного младше тебя, – сказал он, объясняя свою точность.
Как обычно, Максвелл тут же отшутилась:
– Наверное, скоро нам придется обменять ее на новую, помоложе.
Вопреки тому, как он выглядит сегодня – плотный, седовласый, с двойным
подбородком, – тогда принц Эндрю был сравнительно подтянутым, с
коротко стриженными каштановыми волосами и молодыми глазами. Все
давно знали, что в королевской семье он считается плейбоем. Поскольку
принц Эндрю был разведен (он и его жена, Сара Фергюсон, или Ферги,
расстались в 1996 году), он старался вести себя соответственно. В тот вечер
на нем были мягкие брюки и голубая рубашка с расстегнутым воротом,
французскими манжетами и изящными запонками. Услышав, что Эпштейн
называет принца «Энди», я тоже начала звать его так же.
Пока мы болтали в прихожей, я вдруг кое-что сообразила: мама ни за что не
простит, если я не сфотографируюсь со знаменитостью вроде принца
Эндрю. Извинившись, я сбегала к себе в комнату за камерой «Кодак»,
вернулась и протянула ее Эпштейну. Помню, что принц обвил рукой мою
талию, а Максвелл стояла рядом и широко улыбалась. Эпштейн сделал
снимок.
Еще немного поговорив, мы вчетвером вышли на улицу, на прохладный
весенний воздух. Принц ездил очень осторожно. Эпштейн, Максвелл и я
ехали в отдельной машине. Мы поужинали в ресторане и отправились в
эксклюзивный лондонский ночной клуб под названием «Трамп». Принц
подошел к барной стойке и принес мне коктейль. Потом он пригласил меня
потанцевать. Он оказался неповоротливым танцором; помню, что он
обильно потел. Я выпила еще коктейль, и принц тоже. Затем мы снова
вернулись к Максвелл в двух машинах. По пути Максвелл сказала мне:
– Когда приедем домой, ты должна сделать для него то же самое, что
делаешь для Джеффри.
Мне хватило ума не сомневаться в ее приказах. Внутри меня снова
появилась пустота. Все больше и больше пустота становилась для меня
привычным состоянием.
В доме Максвелл и Эпштейн пожелали нам спокойной ночи и поднялись
наверх, еще раз жестами приказав, чтобы я позаботилась о принце. С тех
пор прошло много лет; я часто вспоминала о том, как он себя вел. Держался
достаточно дружелюбно и вместе с тем так, словно имел на все право, как
будто полагал, что секс со мной положен ему по праву рождения. Сначала я
повела его в ванную и пустила горячую воду. Мы разделись и сели в ванну,

но пробыли там недолго, потому что принцу не терпелось лечь в постель.
Он проявил особое внимание к моим ногам – ласкал мои пальцы на ногах и
лизал ступни. Для меня это было впервые, мне было щекотно. Я боялась,
что он захочет, чтобы я сделала то же самое для него. Как оказалось, мне не
пришлось волноваться. Ему не терпелось заняться сексом. Потом он
поблагодарил меня со своим рубленым британским акцентом. Насколько я
помню, все продолжалось меньше получаса.
На следующее утро стало ясно, что Максвелл уже успела пообщаться со
своим приятелем из королевской семьи, потому что она сказала мне:
– Ты молодец. Принцу понравилось.
Я одобрительно кивнула, как всегда, но, по правде говоря, не чувствовала
себя так уж великолепно. Вскоре Эпштейн дал мне 15 тысяч долларов –
огромную сумму! – за обслуживание человека, которого таблоиды
называли «Рэнди Энди» – «Похотливым Энди». Хотя я уже привыкла к
тому, что меня продавали незнакомцам и считала, что должна все терпеть,
меня это очень утомляло.
Убедившись, что рядом никого нет, я позвонила Тони и рассказала ему о
произошедшем. Я не хотела заниматься сексом с принцем, объяснила я, но
понимала, что должна. Во-первых, от этого зависело наше благосостояние.
Кроме того, мне казалось, что я никогда не сумею вырваться из когтей
Эпштейна и Максвелл. В путешествиях Максвелл забирала мой паспорт. В
тот вечер голос Тони звучал озабоченно. Он боялся, что я одна в чужой
стране с такими влиятельными людьми; по его словам, он прекрасно
понимал, почему я чувствую себя бессильной. Меньше чем четыре года
назад в автокатастрофе погибла леди Диана. Ее смерть вызвала
предположения (которые остались недоказанными), что королевская семья
каким-то образом причастна к ее гибели. Мы с Тони не могли знать, правда
это или нет, зато были уверены: меня окружают люди, которые обладают
гораздо большим влиянием, чем я. Еще через несколько минут,
постаравшись убедить друг друга, что не стоит поддаваться паранойе, мы
пожелали друг другу спокойной ночи. Перед этим мы с Тони пришли к
выводу: когда я за границей, мне нужно всячески угождать Эпштейну и
Максвелл.
После того как мы вернулись во Флориду, я отнесла свои одноразовые
камеры в фотосервис рядом с моим домом в Уэст-Палм-Бич. Благодаря
системе пометок на тыльной стороне каждого снимка я могу точно назвать
дату, когда Эпштейн сфотографировал меня, принца Эндрю и Максвелл:
13 марта 2001 года. Я показала фото четыре на шесть дюймов Тони. В то
время мы оба были рады, что я добралась домой в целости и сохранности;
мы и понятия не имели, какой переполох вызовет потом этот снимок.

Глава 14
Марионетки на веревочке
Во второй раз я встретилась с принцем Эндрю примерно через месяц, в
нью-йоркском особняке Эпштейна. К тому времени я уже неплохо там
освоилась. Его кричащий декор как будто призван был устрашать: черная
лакированная мебель, кроваво-красные ковры, огромное чучело тигра и
изготовленные на заказ шахматы, в которых фигуры были в виде едва
одетых женщин. Правда, для меня самым тревожащим предметом
интерьера была потайная задняя лестница с перилами, украшенными
резными глазными яблоками, которые смотрели на меня, когда я,
поднимаясь или спускаясь, хваталась за них. Они словно давали понять:
«Мы всегда следим за тобой».
В тот вечер – скорее всего, это было в апреле 2001 года – Эпштейн встретил
принца Эндрю и привел его в гостиную, где сидели мы с Максвелл. Вскоре
пришла еще одна их жертва, Джоанна Сьоберг. Как всегда, в обществе
принца Максвелл флиртовала напропалую. Она велела Сьоберг пойти с ней
в гардеробную, откуда принесла марионетку с ярлычком, на котором было
написано: «Принц Эндрю». Затем Максвелл объявила принцу, что купила
ему шуточный подарок, марионетку, очень похожую на него. Она
подчеркнуто театрально подарила ему марионетку, а потом предложила,
чтобы мы с ней сфотографировались. Принц и я сели рядом на диван, и
Максвелл посадила куклу мне на колени, положив одну ее руку мне на
грудь. Потом она посадила Сьоберг на колени к принцу, и принц положил
руку на грудь Сьоберг. Символику невозможно было не заметить. Мы с
Джоанной были марионетками Максвелл и Эпштейна, а они дергали за
веревочки. Позже меня отправили в спальню, где мы с принцем во второй
раз занимались сексом.
Несмотря на то что послушно исполняла все их приказы, насколько помню,
именно в тот период я начала, пусть и слабо, сопротивляться. Как-то ночью
на Карибских островах мы с Эпштейном были на яхте и пошли на СентТомас за Сарой Келлен. Было тепло, мрак стоял кромешный, если не
считать крошечных мерцающих огоньков. Обстановка была бы
умиротворяющей, если бы Келлен, как только мы отправились на ЛитлСент-Джеймс, не потребовала включить оглушительную музыку на
проигрывателе компакт-дисков. Она нашла песню, которую искала, –
«Smooth» в исполнении Сантаны и Роба Томаса – и начала зазывно
танцевать возле Эпштейна.
– Пошли! Потанцуй со мной! – велела она мне, стаскивая меня с
капитанского кресла, в котором я сидела.
Меня так и подмывало столкнуть ее за борт. Мне не хотелось танцевать для
Эпштейна. Мне не хотелось, чтобы Келлен мне приказывала. С лета
2000 года, когда я познакомилась с Эпштейном, во мне копился гнев.
Хватит! Слова песни, которая мне когда-то нравилась, наполняли меня
гневом: «Если ты скажешь, что эта жизнь недостаточно хороша… я изменю
свою жизнь, чтобы она лучше подходила к твоему настроению».

Я все же начала танцевать, потому что поняла: Эпштейн хочет, чтобы я
танцевала, и мне не следовало навлекать на себя его гнев своим
неповиновением. Но внутри у меня все кипело. Днем и ночью вся моя
жизнь вращалась вокруг его желаний и потребностей. Со мной попрежнему не считались. Я попала в ловушку. И все же что-то во власти
Эпштейна надо мной делало меня покорной и податливой.
В мае 2001 года Эпштейн, Максвелл и я полетели на Французскую Ривьеру,
чтобы присутствовать на тридцать первом дне рождения модели Наоми
Кэмпбелл. Праздник устроили на яхте. В ту ночь на мне был тот же костюм,
в котором я впервые встретилась с принцем Эндрю, – переливчатые
джинсы, расшитые лошадьми, и розовый топик в обтяжку. Весь вечер на
переполненной гостями яхте в Сен-Тропе я чувствовала себя безбилетной
пассажиркой. Героиня вечера не обращала на меня никакого внимания, а ее
спутник, беловолосый Флавио Бриаторе, итальянский бизнесмен и
мошенник, по возрасту мог бы быть моим дедушкой. Понимая, что я на
десять – двадцать лет моложе всех остальных, я опускала глаза в пол и
старалась слиться с окружением.
Кажется, именно после той вечеринки один приятель Эпштейна – назову
его «миллиардер номер два» – поехал с нами назад в «Усадьбу Сен-Тропе»,
пятизвездочный особняк, превращенный в отель и окруженный четырьмя
фермами в прованском стиле, где мы все остановились. По пути Эпштейн
дал понять: он хочет, чтобы я «сделала массаж» этому пятидесятилетнему
незнакомцу с редеющими каштановыми волосами. Поэтому, когда мы
приехали, я проводила его в домик. Надеясь, что мне удастся отделаться
простым массажем, заговорила своим самым профессиональным
«лечебным» голосом, велела ему раздеться и укрыться полотенцем. Но
Эпштейн, должно быть, просветил его насчет того, какие услуги я
оказываю, потому что «миллиардер номер два» проигнорировал мои
распоряжения и начал раздевать меня.
– Ты не сможешь делать массаж в таком наряде, конфетка, –
приговаривал он.
После секса он предложил платить мне втрое больше, чем Эпштейн, если я
перейду «работать» на него. Я вежливо отказала и распрощалась, а затем
вернулась в комнату Эпштейна, как он мне велел. Когда я рассказала о
предложении «миллиардера номер два», Эпштейн изумился.
– Он предложил тебе неплохие деньги. Как ты могла отказаться? –
удивленно спросил он.
Я ответила вопросом на вопрос:
– Кто станет заботиться о тебе, если я уйду?
Никогда не забуду, как он смотрел на меня в ту ночь. Мне хотелось верить,
что он меня обожает. Но он обожал мою верность ему. А я так погрузилась в
роль заботливой сиделки, что внушала себе, будто он тоже хранит мне
верность.
Теперь я понимаю, что это была фантазия, однако ее Эпштейн поощрял.
Например, он всегда охотно давал мне советы в связи с моими бурными

отношениями с Тони. Он уверял, что Тони недостаточно хорош для меня.
Однажды после драки с Тони я делала Эпштейну массаж, когда он
приподнял голову и заметил:
– Знаешь, не очень хорошо делать массаж, когда ты злишься. Слишком
много отрицательной энергии.
Я замялась, стараясь понять, что он имеет в виду. Он делает мне выговор
или ему любопытна причина моего огорчения? Не уверенная ни в чем, я,
расплакавшись, призналась, что Тони в очередной раз мне изменил.
Эпштейн помолчал, и я какое-то время думала, что он собирается меня
утешить. Но он рассмеялся.
– Ты не можешь его за это упрекать, – сухо заявил он. – Он поступает так
же, как все парни на свете.
Должно быть, у меня сделался подавленный вид, потому что он продолжал
говорить и перешел на менторский тон, который часто использовал со
мной.
– Я на твоей стороне, поэтому сейчас уберегу тебя от горя, дав
единственный совет, – сказал он. – Никогда не ожидай верности от
мужчин, и никогда не будешь разочарована. Просто мужчины так устроены
генетически. – Потом он снова опустил голову на подушку, и остаток сеанса
прошел в еще более подавленном моем настроении. Вот вам типичный
Эпштейн: ему нравилось заявлять, что он меня «просвещает», делает меня
лучше, обучая меня житейским премудростям.
Точно не помню, когда я занималась сексом с принцем Эндрю в третий раз,
зато помню место: остров Литл-Сент-Джеймс. А еще я помню, что в тот раз
мы были не вдвоем; там была оргия. «Мне было около восемнадцати, –
говорила я в 2015 году, давая показания под присягой. – Эпштейн, Энди,
приблизительно еще восемь молодых девушек и я занимались сексом
вместе. Всем остальным девушкам на вид было меньше восемнадцати, и
они почти не говорили по-английски. Эпштейн смеялся: с ними
невозможно по-настоящему общаться, но зато легче всего поладить».
После меня письменные показания дал пилот Дэвид Роджерс. Их
приобщили к делу. Он сказал, что кодовое обозначение («ПЭ»), которое
фигурирует в его бортжурнале 4 июня 2001 года, относится к принцу
Эндрю. По его словам, в тот день Эпштейн, принц, еще одна женщина и я
прилетели с острова Сент-Томас в Палм-Бич. Скорее всего, оргия, которую я
помню, состоялась за несколько дней до полета; значит, мне тогда было еще
семнадцать лет. Точную дату я уже не вспомню. Зато точно знаю со слов
самого Эпштейна, что других девушек, которые принимали участие в оргии,
ему поставил Брюнель, французский модельный агент, который также
тогда присутствовал.
Через четыре дня после Дня независимости, 8 июля 2001 года, Эпштейн,
Максвелл, Тейлер, еще несколько человек и я вылетели из Палм-Бич в
аэропорт Тетерборо в окрестностях Нью-Йорка. Я плохо себя чувствовала.
Целых три недели у меня шли нерегулярные кровотечения, но я старалась
не обращать на них внимания. После возвращения в Нью-Йорк у меня

появились боли внизу живота. Я легла подремать и, наверное, заснула; мне
показалось, что прошло совсем мало времени, но я очнулась в луже крови.
Острые волны боли прокатывались по телу, когда я подползла к интеркому
и закричала, что мне нужна помощь. Помню, что Джоджо, дворецкий в
манхэттенском особняке, проявил особую чуткость; он помог мне
спуститься по лестнице, а Эпштейн и Максвелл вызвали машину, на
которой меня отвезли в нью-йоркскую Пресвитерианскую больницу. Когда
мы приехали в приемное отделение, Эпштейн взял инициативу в свои руки.
Он солгал, что я родилась в 1982 году (хотя на самом деле я родилась в 1983м), поэтому выходило, что мне восемнадцать. Меня перевели в палату и
дали какое-то обезболивающее. После этого я почти ничего не помнила.
Врач о чем-то меня спрашивал; когда я описала колющую боль, он спросил,
нет ли у меня поликистоза яичников, который может давать болезненные
ощущения, когда киста лопается. Смутно помню, как мне привязывали
ноги, помню белые одноразовые больничные рубахи и яркий свет. Эпштейн
находился со мной в смотровом кабинете; до того, как врач вышел, чтобы
что-то записать, Эпштейн его перехватил. Они тихо о чем-то переговорили
на пороге; оба выглядели очень серьезно. Потом Эпштейн услал врача. Я
догадывалась, что они заключили джентльменское соглашение: судя по
всему, врач не стал разглашать подробностей того, что происходило между
мужчиной среднего возраста и его юной знакомой.
Ко мне приходили еще много врачей; подробности я старалась стереть из
памяти. После того как Эпштейн и его дружки пользовались моим телом,
оно часто страдало. Подобно тому, как в детстве, когда меня часто
осматривали из-за инфекций мочевыводящих путей, в больнице мне
показалось, будто разум снова отключается, защищая меня. Кроме того,
меня накачивали сильными снотворными. Из-за этого я не могла точно
понять, что произошло. К тому же врачи из Пресвитерианской больницы
больше говорили с Эпштейном, чем со мной.
Только через несколько дней, когда меня выписали и Джоджо отвез нас
назад на Семьдесят пятую улицу, события начали складываться у меня в
голове. Я обнаружила у себя на животе крошечный прокол возле пупка;
одна из девушек, которые находились в доме, сказала, что это похоже на
лапароскопическую операцию при внематочной беременности. Эпштейн
уверял, что у меня был выкидыш, но симптомы при выкидыше бывают
совершенно другими. Мне удалось посмотреть записи в своей истории
болезни; слова «выкидыш» я не нашла. Врачи отмечали сильные спазмы и
потерю веса («7 фунтов за последний месяц»). Кроме того, там было
записано, якобы с моих слов, что я на протяжении двух лет занимаюсь
сексом только с одним партнером. Там не отмечено и половины того, что я
перенесла. Одно я помню четко: в какой-то момент врач сказал, что,
возможно, у меня не будет детей.
Я уже говорила, что Эпштейн никогда не надевал презерватив. Так же
поступали другие мужчины, которым Эпштейн и Максвелл меня
продавали. Я заставляла Тони надевать презерватив, по настоянию
Эпштейна, а сама принимала противозачаточные пилюли. Но, должно
быть, я пропустила день.

После больницы мне предстояло смириться с тем, что я забеременела и
потеряла плод, даже не зная, что произошло. От этого я внутри словно
онемела. Но времени горевать не было. В мире Максвелл и Эпштейна
вечеринки никогда не прекращались.
За прошедшие годы врачи и целители, с которыми я консультировалась,
предполагали, что мое тело, вынесшее столько сексуальных травм, начало в
некотором смысле восставать. Эта мысль кажется мне логичной, тем более
что примерно в то время Эпштейн стал практиковать со мной все новые
способы насилия. Он заинтересовался садомазохизмом, и ему было все
равно, знают об этом или нет. Когда в особняк приезжала репортер журнала
«Вэнити фэйр», Эпштейн оставил на своем письменном столе экземпляр
книги маркиза де Сада «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели». Но
Эпштейн не просто читал о таких практиках. Он начал экспериментировать
с хлыстами, наручниками и другими орудиями пыток. В то время,
насколько мне известно, я была единственной из его девушек, которую он
подвергал такому жестокому обращению. Раз за разом он воплощал со
мной разные фантазии, где я была жертвой. Мне затыкали рот кляпом и
часто связывали по рукам и ногам. Эпштейну нравилось надевать мне на
шею черный кожаный воротник с шипами; он переходил на спину и
соединялся с цепью, которая туго сковывала вместе мои руки и ноги.
Искривление позвоночника, возникавшее из-за этого устройства,
причиняло столько боли, что я молилась, желая потерять сознание. Когда я
все же теряла сознание, а потом приходила в себя, меня ждали новые
мучения.
Посреди всего этого Эпштейн купил мне билет на бродвейскую пьесу
«Призрак оперы». Раньше я еще ни разу не была в театре; меня потряс не
только сам спектакль, но и сходство Призрака с самим Эпштейном.
Блестящий ученый, маг, архитектор, изобретатель и композитор, Призрак
родился с изуродованным лицом. Никогда не забуду сцену, когда он
заставляет молодую похищенную им девушку надеть свадебное платье.
Девушка объясняет: она боится не его физической внешности, а скорее
внутренней сущности. Даже сегодня, когда я слышу «Think of Me» Эндрю
Ллойда Уэббера, я думаю об Эпштейне, извращенном чудовище, который,
по сути, похитил меня. Представляя воображаемое будущее, когда его
пленница освободится, Призрак поет: «Давным-давно, казалось, это было
так давно, / Как молоды мы были и невинны, / Возможно, она не помнит
меня, но я помню ее».
Я спустилась на более глубокий уровень ада.
Ближе к осени мир сошел с ума. 11 сентября террористы совершили
нападение на башни Всемирного торгового центра; все американцы были
потрясены до глубины души. Но еще до того я начала распадаться на части.
Заболела моя бабушка Шелли, и, хотя в конце августа, перед самой ее
смертью, мне удалось повидаться с ней во Флориде, я чувствовала себя
виноватой из-за того, что мои обязанности у Эпштейна мешали мне понастоящему быть с ней рядом. В октябре Максвелл прилетела в Нью-Йорк,
чтобы устроить вечеринку в честь принца Эндрю, который впервые после

11 сентября посетил Соединенные Штаты. Помню, что мы с Эпштейном
оставались в Палм-Бич. Именно тогда он отвел меня в сторону и сказал: он
заметил, какая я стала напряженная. Под глазами у меня залегли темные
круги, ребра выпирали из-под кожи. Я объяснила, что плохо сплю и
дополнительный прием противотревожных препаратов мало помогает.
Эпштейн поморщился от отвращения; он сказал, что я слишком
злоупотребляю лекарствами, это неприемлемо. Он всегда требовал, чтобы
его постоянные девушки были веселы и изображали, будто сгорают от
желания к нему. Я же ходила с потухшими глазами и была вялой.
– Ты уже не та, что прежде, – холодно констатировал Эпштейн. – Тебе
нужно очиститься.
Я не спорила. Он сказал, что отправляется в поездку.
– Я позвоню тебе в следующий раз, когда приеду, – сказал он и отправил
меня домой.
Вначале я почувствовала только облегчение. Вот мой шанс на новую жизнь,
и я старалась так к этому и относиться. На деньги, которые заплатил мне
Эпштейн, я купила машину, подержанный пикап «додж-дакота» с мощной
стереосистемой. Впервые я получила возможность самостоятельно ездить.
Машина оказалась кстати, потому что мне нужно было зарабатывать на
жизнь: Эпштейн перестал оплачивать мои счета.
Какое-то время я работала в ветеринарной лечебнице, помня свою детскую
мечту выучиться на ветеринара. Но я была в ужасном состоянии.
Опаздывала на работу и выдумывала оправдания. Меня уволили.
Присмирев, я устроилась официанткой; хотя в своем первом ресторане
продержалась недолго, благодаря полученному там опыту мне потом легче
было найти другую работу. Я все чаще чувствовала себя прежней Дженной.
В то же время меня по-прежнему грызло сознание собственной
никчемности. Несмотря на все перенесенные ужасы, похвалы Эпштейна
очень долго служили для меня главным источником самооценки. Хотя мне
нужен был тот перерыв, какой он мне дал, было стыдно из-за того, что я так
низко пала в его глазах.
Мы с Тони поклялись, что вернемся в школу. Записались на программу,
очень удачно названную «Хартией выживших». Она была рассчитана на
учеников старшего возраста, которые хотели получить школьный аттестат
зрелости. Я надеялась, что общая цель поможет нам с Тони наладить
хрупкие отношения. Но, если когда-то такое и было возможно, вскоре
оказалось, что поезд уже ушел. Тони не раз попадался на кражах. Он тащил
все подряд – от DVD-дисков до грузовика его брата. Однажды я
вышвырнула его, но через несколько недель пустила назад. Мы старались
поддерживать друг друга и справиться с нашими худшими порывами. Но
оба все больше разрушались.
В ноябре 2001 года вынесли приговор моему прежнему мучителю Рону
Эппингеру. Его признали виновным в «незаконном ввозе иммигрантов»
в Соединенные Штаты с целью проституции. Его приговорили к 21 месяцу в
тюрьме, 6 тысячам долларов штрафа и конфискации яхты и лимузина, на
которых он возил своих «девочек по вызову». По-моему, Эппингер легко

отделался. Я, конечно, совсем не удивилась. Прошло меньше трех лет с тех
пор, как он подобрал меня на улице и посадил в лимузин, но мне казалось,
что прошла целая вечность. И все, что творил со мной Эпштейн, лишь
подтверждало: есть привилегированные мужчины, для которых как будто
не существует законов, какие бы отвратительные поступки они ни
совершали.
В тот период Эпштейн был очень занят. Позже бортовые журналы покажут,
что он и Сара Келлен летали в Огайо, чтобы присутствовать на похоронах
Беллы, матери Лесли Векснера. Но, хотя в то время я не знала о той
поездке, одно мне стало ясно: наивность позволяла мне верить
утверждениям Эпштейна, что я у него «номер один». Учитывая, как резко
Эпштейн меня прогнал и с тех пор не пытался со мной связаться, стало
ясно: он прекрасно обходится без меня. Как ни странно, мне было больно.
Шло время, и горечь отверженности сменилась робким оптимизмом. Да, я
больше не летала на самолетах Эпштейна. Я целыми днями работала
официанткой за пять долларов в час (плюс чаевые) в ресторане T.G.I.
Friday's. И я нормально себя чувствовала. Хотя поняла, что не была
незаменимой, я искала способы найти собственную ценность за пределами
мира Эпштейна. Мой старший брат Дэнни собирался жениться на
замечательной женщине по имени Ланетт, и я радовалась, что смогу
посетить их свадьбу. Если бы я по-прежнему обязана была являться днем и
ночью по вызову Эпштейна и Максвелл, я бы никак не могла гарантировать
свое там присутствие. После T.G.L Friday's я недолго работала в ресторане
«Маннино», потом устроилась на полную ставку в «Придорожный гриль».
Мне нравились мои коллеги; благодаря моей способности предугадывать
желания клиентов я получала щедрые чаевые.
Потом, однажды ночью, после смены в марте 2002 года, Тони – который
взял на время мой пикап «додж» – приехал за мной в «Придорожный
гриль». Сидя за стойкой и ожидая меня, он заметил кувшин с чаевыми,
которые официанты собирали за смену. Когда никто не видел, он взял
оттуда деньги. Я понятия об этом не имела. Я сдала смену, и мы поехали
домой.
На следующий день позвонил мой босс и обвинил меня в воровстве. Я
сказала, что ни в чем не виновата, но сердце у меня упало: было ясно, кто
украл деньги. Я умоляла босса вычесть недостающее из моей следующей
зарплаты. Босс отказал; на следующий день я пришла на работу и вернула
украденное. И все же он сообщил, что я уволена, а он вызвал полицию. Я
боялась, что меня арестуют.
Именно тогда мне позвонил Эпштейн, чтобы проверить, как я. Он
необычайно точно выбрал время; мне показалось, что он в самом деле
всесилен.
– Приезжай на обед, – велел он. – Я хочу тебя видеть.
Когда я приехала, он оглядел меня с ног до головы, стараясь понять, попрежнему ли я сижу на препаратах. И только убедившись, что это не так,
спросил, как у меня дела. Я разрыдалась. Рассказала, что Тони украл деньги

из кувшина с чаевыми и из-за этого меня уволили. Что, если полиция
арестует нас обоих?
Эпштейн никогда не одобрял Тони, но сказал, что без труда уговорит
полицейских отстать от нас обоих. У него, правда, есть одно условие:
я должна вернуться на Эль-Брилло-Уэй.
У меня не было работы. Мой парень меня подставил. Поэтому, когда
Эпштейн повел меня в массажную комнату, я пошла за ним. Только и всего.
Я снова очутилась в его власти.

Глава 15
Это слишком
Однажды Эпштейн сказал мне, что все девушки, с которыми у него был
секс, преуспели одним из трех способов: он либо давал им деньги, чтобы
улучшить их жизнь, либо помогал начать карьеру, либо выдавал их замуж
за одного из своих удачливых друзей. Например, все девушки в окружении
Эпштейна знали, что в 1994 году одна его бывшая подружка, которой тогда
было двадцать с небольшим, вышла замуж за мужчину из его социального
круга (некоторые из нас даже встречали того человека). Не раз Эпштейн
приводил брак своей бывшей подружки с тем человеком в пример своего
великодушия, как будто он все устроил. Он говорил, что готов организовать
такое же сватовство и для меня. Причем, давая такое обещание, явно верил:
то, что он мне предлагает, – дар, способный изменить жизнь. Эпштейн
держался за мысль, что в глубине души он – щедрый покровитель.
Одновременно он также фантазировал о том, чтобы улучшить
человеческую расу, став отцом детей, которые несли бы в себе его
«превосходящие» гены. Иногда он делился планами устроить на ранчо
«Зорро» буквально питомник для производства детей. Кто же родит ему
многочисленных отпрысков? Разумеется, девушки, которых он приближал
к себе; он считал, что для нас это будет большой честью.
Максвелл была зверем другой породы – эгоистичной, конечно, но более
уязвимой, чем Эпштейн. После Рождества 2001 года, когда ей исполнилось
сорок, в ней все явственнее проступала неуверенность, которая прежде
скрывалась под маской общительности.
Ослепительная красотка в молодости, Максвелл по-прежнему оставалась
привлекательной. Но ее короткая стрижка, провокационно стильная для
двадцатилетней девчонки, на женщине вдвое старше выглядела диковато.
Мне все чаще казалось, что Максвелл переигрывает. Хотя она по-прежнему
гордилась своим положением «матери семейства» в доме Эпштейна,
казалось, роль матроны ее все больше раздражает.
После того как я вернулась, она стала изливать свою досаду на меня
зверскими новыми способами. Я всегда верила ей, когда она говорила, что
не относится к Эпштейну собственнически и ей все равно, с кем он
занимается сексом. Теперь же казалось, что она бешено ревнует ко всем, к
кому Эпштейн проявлял внимание.

Максвелл можно было назвать разносторонней – блестящей, пленительной,
откровенно сексуальной, что привлекало многих мужчин. Но заботливой ее
никак нельзя было назвать; в то же время они с Эпштейном оба понимали,
что я именно такая.
– У тебя сильно развит материнский инстинкт, – не раз говорил мне
Эпштейн.
После моего возвращения он сразу возобновил традицию, по которой я
укладывала его спать. В ответ Максвелл начала срываться на меня, когда
мы оставались втроем.
Например, она причиняла мне боль огромным фаллоимитатором. Если я
жаловалась, она делала еще больнее. Уже давно она поддразнивала меня:
скоро я окажусь слишком старой для Эпштейна. Если я – в восемнадцать
лет – была для него слишком зрелой, Максвелл должна была знать, что ее
он считал откровенной старухой.
И все же, хотя ее побуждения были недобрыми, Максвелл правильно
предупреждала меня обо всех последствиях взросления. В контексте мира
Эпштейна, если я хотела заглянуть в будущее, мне нужно было лишь
посмотреть на Сару Келлен. За несколько лет до того, как я с ней
познакомилась, она обслуживала Эпштейна сексуально, во всяком случае,
так мне говорили. Но после двадцати перешла в разряд «старых»
и вынуждена была заняться вербовкой новеньких. Я все больше
чувствовала себя виноватой, когда меня заставляли вербовать девушек.
Меня одолевало беспокойство: если я пробуду с Эпштейном и Максвелл
дольше, вскоре стану такой же, как Келлен, буду заманивать молодых
девушек в ловушку, где им причинят неизгладимый вред[4].
Я много знала о неизгладимом вреде; сказывались отголоски давней
травмы. К тому времени меня продавали десяткам мужчин, и я отчетливо
помнила их лица. Среди них были пожилые мужчины и совсем дряхлые
старики; попадались зануды, застенчивые, неуклюжие, надменные. Одни
требовали, чтобы я участвовала в ролевых играх; другим нравилось видеть
меня голой. Третьим было все равно, одета я или нет, лишь бы трогала их. У
многих были проблемы с эрекцией. Некоторые вели себя так, словно мне
повезло находиться с ними. По крайней мере, один мужчина игнорировал
меня, когда я обслуживала его сексуально; вместо того не сводил взгляда с
Эпштейна и даже ласкал его. Некоторые мужчины как будто были
признательны мне за внимание, особенно семидесятилетние. Многие из
них потом благодарили меня и называли «хорошей девочкой». Я ценила
похвалу; эти старики были не такими жестокими, как другие. И все же мне
было тошно их слушать. Их слова с неоспоримой ясностью доказывали: во
многом их влекло ко мне благодаря моей «детской» внешности. Не могу
точно сказать, сколько у меня было мужчин, отчасти потому, что я их не
считала, а отчасти потому, что мое взаимодействие с ними было похожим.
От меня требовалось удовлетворить их всех, хотя процесс не доставлял мне
никакого удовольствия.
Стоило мне решить, что хуже не бывает, и дно оказалось пробито. Эпштейн
продал меня человеку, который насиловал меня более жестоко, чем все до

него. Мы находились на острове Эпштейна, и мне приказали
«позаботиться» о клиенте в пляжном домике. Мне сразу стало ясно, что
человека, которого я в юридических документах называю «известным
премьер-министром», не интересуют ласки. Он хотел насилия. Он душил
меня, пока я не теряла сознание, и возбуждался, видя, как я боюсь за свою
жизнь. Чудовищный премьер-министр смеялся, причиняя мне боль, и еще
больше возбуждался, когда я умоляла его прекратить. Я вышла из
пляжного домика, истекая кровью. У меня кровоточили рот, вагина и анус.
Несколько дней мне было трудно дышать и глотать.
Со слезами умоляла я Эпштейна не посылать меня снова к тому премьерминистру. Я вставала перед ним на колени. Не знаю, боялся ли Эпштейн
того человека или был его должником, но он ничего не обещал и лишь
холодно заметил:
– Иногда будет и такое.
Сейчас я уже в курсе, как Эпштейн говорил друзьям: женщина – просто
«система жизнеобеспечения для вагины». Тогда я этого не знала. Сейчас
мне известно, что Эпштейн проводил следующее пугающее различие: «Я не
сексуальный хищник; я „правонарушитель“. Есть разница между убийцей и
человеком, который украл бублик».
Тогда я этого тоже не знала. Сейчас я понимаю, как мало он думал о
девушках и женщинах, которых насиловал. Но долгое время я не могла, а
может, не хотела этого понимать. Встреча со звероподобным премьерминистром и то, как Эпштейн его оправдывал, – все для меня изменили.
До нападения премьер-министра Эпштейн меня обманывал. Я думала, что
влечение Эпштейна к девушкам с детской внешностью – своего рода
болезнь, и намерения у него добрые, пусть и извращенные. После того
случая у меня открылись глаза. После жестокости премьер-министра и
равнодушной реакции Эпштейна на мой страх я вынуждена была признать,
что Эпштейн хвалил меня просто для того, чтобы манипулировать мною,
держать меня в подчинении. Эпштейн заботился только об Эпштейне.
Именно тогда я поняла, что опустилась на дно. Стало ясно: мне не выжить.
Я видела лишь два возможных выхода: либо очередной зверь, которому
меня продаст Эпштейн, меня убьет, либо я покончу с собой. Примерно
через два месяца после моей встречи с премьер-министром Эпштейн, как
часто бывало, приказал мне обслужить одного его влиятельного друга на
борту самолета. Эпштейн сказал, в какое время мне надо быть в частном
аэропорту Палм-Бич, и добавил, что я проведу в воздухе всего час. Поверив
ему на слово, я попросила Тони и его друзей отвезти меня туда, а потом
подождать моего возвращения. Я понятия не имела, с кем встречусь в тот
день, когда поднималась по трапу в самолет. Потом я опустила голову и
перешагнула порог.
– И снова здравствуй, – сказал премьер-министр, которого я боялась
больше остальных.
Кровь ударила мне в голову; я едва могла дышать. «Убьет ли он меня на
этот раз?» – гадала я, и у меня так закружилась голова, что показалось, я
вот-вот потеряю сознание.

Пилот предусмотрительно закрыл дверь в кабину, и мы взлетели. Весь
следующий час я была как на иголках и готовилась к смертельному удару.
Однако вторая встреча с премьер-министром проходила более
традиционно. Подобно тому, что требовалось другим мужчинам; его
единственной целью была эякуляция. И все же тогда я провела самый
долгий час в своей жизни, потому что все время ждала, когда премьерминистр снова начнет наносить мне раны и душить меня. Когда самолет
коснулся земли, я вышла как в тумане и, пошатываясь, побрела к машине, в
которой ждали Тони и его друзья.
Тогда я еще не знала, что вторая встреча с премьер-министром стала для
меня началом конца. Мое поведение начало меняться. Однажды я увидела в
моем любимом книжном магазине красивую молодую девушку, сразу
поняла, что она во вкусе Эпштейна – и нарочно ушла, не взяв номер ее
телефона. Во мне крепло новое ощущение свободы воли. Пусть саму себя я
пока спасти не могла, по крайней мере, я пощадила девушку.
Позже, летом 2002 года, Максвелл и Эпштейн довели меня до предела. В
тот день мы втроем плавали с маской и трубкой в мелких рифах вокруг
острова Эпштейна. Когда мы сохли на палубе, я заметила, как
переглянулись Эпштейн и Максвелл. Потом он подсел ко мне и положил
руку на спину, продемонстрировав редкую для него нежность.
– Надеюсь, ты знаешь, как я ценю тебя за то, что ты приняла мой образ
жизни, – начал он. Максвелл тоже придвинулась ко мне. – За последние
несколько месяцев ты продемонстрировала такую преданность, которую
трудно найти. Друзья, которым я тебя представил, согласны: ты
восхитительная молодая женщина.
Он перевел дыхание, а я гадала, куда он клонит. Потом он выпалил:
– Дженна, я хочу, чтобы ты родила нашего ребенка.
Хотя я слышала, как он гипотетически рассуждает о том, чтобы осеменить
человеческую расу своим ДНК, его предложение меня потрясло. Помню, я
старалась не сдерживаться, когда Максвелл принялась излагать
финансовые подробности.
– Тебе в помощь будут круглосуточные няни, – сказала она странно
высоким, чирикающим голосом. – Джеффри купит тебе особняк в ПалмБич или Нью-Йорке – где захочешь! – и у тебя будет щедрое содержание.
Если мне не изменяет память, она назвала астрономическую сумму – 200
тысяч долларов в месяц. Но затем шли условия: как современная служанка,
я должна буду подписать отказ от всех юридических прав на ребенка в
пользу Эпштейна и Максвелл. Мне придется вместе с ребенком ездить туда,
куда захочет Эпштейн, и когда он этого захочет. Я должна буду письменно
подтвердить, что мы с Эпштейном не пара и если «расстанемся», ребенок
останется у него. Максвелл излагала все так, словно разрыв наших
отношений с Эпштейном станет расставанием по взаимному согласию. Мне
стало смешно. Все знали, что именно Эпштейн заканчивал отношения с
молодыми девушками. Наоборот не было ни разу.

Вплоть до того дня мысль о детях была для меня далекой мечтой. Я иногда
и сама чувствовала себя ребенком, поэтому мне трудно было представить
себя в роли матери. Если же вспомнить, что говорил мне врач год назад, я
даже не была уверена, что снова смогу забеременеть, не говоря уже о том,
чтобы родить доношенного ребенка.
Тем не менее все в наглой просьбе Эпштейна и Максвелл казалось
неправильным. Мне совершенно не хотелось рожать ребенка для них. А
если ребенок окажется девочкой? Может, Эпштейн и Максвелл
рассчитывали, что я буду растить эту девочку, пока она не достигнет
пубертата, а потом передам ее им на поругание?! В таком я участвовать не
хотела. Я выполняла все, что требовали от меня Эпштейн и Максвелл;
желая угодить им, я забывала о собственных чувствах. Но их последнее
предложение подразумевало опасность для другого человека,
беспомощного ребенка. Я поняла: это слишком.
Сейчас мне грустно, потому что мне оказалось легче отстаивать права еще
не зачатого ребенка, чем свои. Я просто сразу поняла, что не могу
согласиться на предложение Эпштейна и Максвелл. С другой стороны, я не
могла и ответить им «нет». Это было слишком опасно. Впервые за два с
лишним года я начала активно думать о побеге. Я тянула время,
притворяясь, будто размышляю над их предложением. Через несколько
дней я придумала по крайней мере часть плана. Я сказала: да, я рожу им
ребенка, но сначала надеюсь, что они выполнят обещание, которым
поманили меня в день нашего знакомства. Помогут ли они мне получить
официальный диплом массажистки? Я вежливо попросила их все обдумать.
Я получила ответ незадолго до своего девятнадцатого дня рождения. Мы
снова находились на острове Эпштейна, когда он поманил меня и усадил к
себе на колени.
– Во-первых, с днем рождения, – сказал он, приблизив ко мне лицо. – Мы
знаем, как ты усердно работала, и согласились, что ты заслуживаешь чегото особенного. Поэтому мы посылаем тебя в Таиланд. – Должно быть, на
моем лице отразилось замешательство – я думала, если Эпштейн
согласится отдать меня на курсы массажа, это будет где-нибудь ближе к
дому. Но Эпштейн сказал, что Максвелл нашла школу в Чиангмае, в
северной части Таиланда, где можно получить диплом специалиста по
тайскому массажу всего за восемь недель. Я начала благодарить его, но
оказалось, что он еще не закончил.
– Только еще одно, – сказал Эпштейн. – Раз окажешься в Чиангмае, ты
должна познакомиться с одной конкретной девушкой. – Он назвал ее имя –
судя по всему, девушка была тайкой – и сказал: если мне покажется, что она
соответствует его критериям, я должна буду привезти ее с собой в
Соединенные Штаты.
«Значит, даже находясь далеко, я все равно должна кого-то вербовать?» –
возмутилась я про себя. Вместе с тем я понимала: возможно, мне выпал
единственный шанс бежать, и я буду дурой, если им не воспользуюсь.
Поэтому я улыбнулась и тепло обняла его. Важно было убедить Эпштейна и
Максвелл в том, что я на их стороне.

За несколько недель Максвелл все устроила. Меня записали в
«Международную школу массажа», которая считалась одним из лучших
центров для изучения северного тайского массажа. Максвелл купила мне
билет на самолет и забронировала номер в четырехзвездочном отеле
«Дусит Ройял Принцесс». Эпштейн заранее оплатил счет.
Перед отъездом я отправилась домой во Флориду, чтобы собрать вещи и
попрощаться. К тому времени мы с Тони переехали к его родителям,
поэтому большую часть времени я проводила там, пытаясь решить, что
отдать на хранение, а что попробовать взять с собой. Хотя я не знала, что
ждет меня в будущем, сочла за лучше взять с собой все, без чего будет
трудно обойтись. Кроме того, я навестила родителей. Проводить меня
приехали брат Дэнни с молодой женой Ланетт. Помню, я отвела в сторону
Скайди, которому тогда было четырнадцать, и сказала: «Я всегда буду
рядом с тобой». В те несколько дней я притворялась обычной девушкой,
которая готовится к экзотическому отпуску, а не узницей, замышляющей
побег.
В середине сентября 2002 года Эпштейн и Максвелл устроили мой переезд
в Нью-Йорк; оттуда я полетела в Таиланд одна. Утром, когда самолет
вылетал из Майами в Нью-Йорк, я попрощалась с моей собакой МэриДжейн. Потом мы с Тони погрузили мои многочисленные чемоданы в
пикап «додж». Я всегда медленно собиралась, но в тот раз превзошла себя.
Я взяла с собой все памятные вещи и важные для меня фотографии. Мы
вынесли мои многочисленные вещи из пикапа, которым я позволила Тони
пользоваться, пока меня не будет, и он помог мне дотащить все до стойки
регистрации. Наконец, после того как зарегистрировали багаж, мы
направились к стойке безопасности. Тогда я сломалась и разрыдалась. Тони
ничего не понимал. Ведь я уезжаю всего на несколько недель… Так бывало
и раньше. Отчего я вдруг так расчувствовалась? Я ничего не могла
объяснить даже самой себе, но чутье подсказывало, что назад я уже не
вернусь. Я обняла Тони крепче обычного и сказала, что буду по нему
скучать.
– Позаботься о щенке, – сказала я, как всегда, когда улетала куда-то с
Эпштейном. Тони обещал заботиться, я в последний раз поцеловала его и
ушла.
Следующие несколько дней на Манхэттене я по поручению Эпштейна и
Максвелл натаскивала новую «ассистентку» Эпштейна, чешскую красавицу
по имени Надя Марцинкова, которая, по его словам, будет замещать меня в
мое отсутствие.
Марцинкова была года на три моложе меня – ей было столько же, сколько
мне, когда я познакомилась с Эпштейном, – и он требовал, чтобы мы с ней
«массировали» его вместе, совсем как мы с Максвелл в 2000 году.
– Делай как Дженна, – учил Эпштейн Надю на первом сеансе.
Я видела, каким голодным взглядом он смотрел на нее тогда, и во мне чтото всколыхнулось. Все, чем я убаюкивала себя, уверяя, что нужна ему, что
стала для него единственной и неповторимой и только я могу заботиться о

нем, – все оказалось блефом. Я хотела сбежать от Эпштейна, но мне стало
больно, когда я поняла, как легко меня заменить.
21 сентября Эпштейн и Максвелл уезжали из Нью-Йорка в долгое
путешествие по Африке. Марцинкова летела с ними на «Боинге–727», как и
несколько высокопоставленных гостей: актеры Крис Такер и Кевин Спейси,
не говоря уже о шести агентах Секретной службы США (Клинтон назвал ту
поездку «гуманитарной миссией», которая включала остановки, связанные
с работой его фонда). До отъезда Максвелл позвала меня для серьезного
разговора. Она напомнила: как только я приземлюсь в Чиангмае, должна
сразу же отыскать девушку, которая интересует Эпштейна. Максвелл
хотела, чтобы я регулярно держала ее в курсе, как продвигаются мои дела с
ней. Она вручила мне мои проездные документы, в том числе листок с
адресами отделений «Вестерн Юнион», куда она будет переводить мне
деньги. Конверт, в котором все это лежало, по-прежнему у меня. Снаружи
Максвелл написала имя тайской девушки и два номера телефона: свой
мобильный и номер Джоджо, нью-йоркского дворецкого Эпштейна.
«ЗВОНИ МИЗ МАКСВЕЛЛ!» – приписала она прописными буквами.
– До встречи через два месяца, – сказал Эпштейн перед тем, как они с
Максвелл уехали.
Я кивнула, и, когда за ними закрылась дверь, почувствовала смесь эйфории
и напряжения. Такая свобода – редкость для девушек, вращавшихся на
орбите Эпштейна. Ну а я чувствовала себя в ловушке с семилетнего
возраста. Бежать. Выжить. Бежать. Выжить. В таком ритме я жила еще до
знакомства с Джеффри и Гислейн. И вот прошло два с лишним года;
я готовилась вырваться из золотой клетки, которую они для меня
соорудили. Нужно было постараться сделать так, чтобы они не посадили
меня в нее снова.
Через шесть дней я села на коммерческий рейс в Бангкок, пристегнула
ремень и закрыла глаза. Всем известно, что именно Эпштейн бросал своих
девочек, – наоборот никогда не бывало. Это я тоже знала. Но все случается
в первый раз.

Часть третья
Выжившая
Была ли не права, была ли умна,
Когда закрывала глаза и подыгрывала.
Загипнотизированная, парализованная
тем, что нашли мои глаза.
Натали Мерчант. Карнавал

Глава 16
Страна улыбок
Представьте себе стройную молодую блондинку; длинные волосы падают
ей на лицо. Ей девятнадцать, и она впервые в жизни путешествует за
границу одна. Она никого не хочет беспокоить, но… не снимете ли вы ее,
пожалуйста? Она ведет себя дружелюбно и в ответ тоже готова
сфотографировать вас.
Скорее всего, вы ответите «да».
Блондинка протягивает вам одноразовую камеру карманного размера.
Перед тем как сесть на самолет, летящий в Юго-Восточную Азию, девочкаженщина запаслась одноразовыми камерами Kodak FunSaver, которые
старается всегда носить с собой. Камеры рассчитаны ровно на 27 кадров, и
она поклялась, что будет расходовать их с умом. Учитывая ее положение,
разумная экономия не помешает.
От того времени сохранилось очень мало снимков Дженны Робертс. Но,
может быть, так и должно было быть. В конце концов, разве я не прилетела
в Чиангмай для того, чтобы исчезнуть? Позже я, конечно, пожалею, что не
сохранила больше снимков, позволяющих увековечить тот период моей
жизни.
За годы, проведенные с Эпштейном и Максвелл, я посетила много мест, о
которых пишут в путеводителях: Лондон, Париж, Танжер. Но у меня
возникло чувство, что та поездка в Юго-Восточную Азию сыграет для меня
большую роль, и я оказалась права. То, что случилось в Таиланде, развернет
мою жизнь совершенно в другую сторону.
Во время полета, особенно если путешествуешь в одиночку, испытываешь
совершенно невероятное чувство. Мир как будто перестал существовать, что
стало для меня облегчением. Никто не может дотронуться до меня. Я сама
решаю, когда спать, когда есть. В первую очередь я думаю о своих
потребностях, а не чьих-то еще. За время моего путешествия из Нью-Йорка
в Сингапур, оттуда в Бангкок и, наконец, в Чиангмай – весь путь
продолжался 21 час – я еще не привыкла к этому ощущению
независимости, но наслаждалась им. К третьему, последнему отрезку пути я
устала, но ни о каком сне не могло быть и речи. Мое тело гудело, как будто
находилось под током. Неужели я, по крайней мере на время, свободна?
Я читала, что город, куда я летела, окружен горами, поэтому тянула шею,
стараясь хоть мельком увидеть их в иллюминаторе: Чиангдао на севере, МэКампонг на востоке и Дои-Интханон, самую высокую точку Таиланда, – на
западе. Потом мы сели, и следующие полчаса мне пришлось управляться с
шестью моими переполненными чемоданами. Наконец такси доставило
меня и мой багаж в отель. Я зарегистрировалась, носильщик отпер дверь
номера 923, провел меня в просторную комнату с двумя двуспальными
кроватями. Окна от пола до потолка выходили на мерцающий
плавательный бассейн. Я дала чаевые улыбающемуся носильщику, он

кивнул и закрыл за собой дверь. Еще был день, но меня просто вырубало. Я
задернула шторы и легла в постель.
Жаль, не могу сказать, что несколько часов спустя я проснулась, схватила
фотокамеру и вышла на солнце, чтобы исследовать новое экзотическое
место. Нет, первые мои два дня в Чиангмае я сидела в гостинице, ела
жареный рис и картошку фри, которую заказывала в номер, и ждала
телефонного звонка. Совсем как в той ужасной комнате на пятом этаже в
манхэттенском особняке Эпштейна, я чувствовала себя привязанной к
телефону; я боялась, что меня накажут, если не отвечу или отвечу не сразу.
Наверное, мои слова звучат нелепо. Там никто не мог сделать мне выговор.
И все же я больше двух лет жила по правилам Эпштейна и Максвелл. Когда
позвонила Максвелл, чтобы проверить, на месте ли я, ответила после
второго гудка.
В первый день, когда должна была поехать на курсы, я проснулась рано от
радостного предвкушения и поймала тук-тук – моторизованное
трехколесное такси, которое отвезло меня в «Международную школу
массажа».
– Здесь мы научим вас мощным массажным техникам, чьи истоки восходят
к дням Будды, – сказал во вступительной лекции глава школы, которого
звали Чонгкол Сеттакорн, но все называли его Джон. Он сказал, что основы
традиционного тайского массажа, известного как «Нуад Бо'Рарн»,
создавались 2500 лет назад и передаются из поколения в поколение.
Тайский массаж, по его словам, применяет принципы и йоги, и
акупрессуры. В основе его лежит представление о том, что человеческое
тело состоит из 72 тысяч энергетических линий, что примерно
соответствует 12 меридианам или энергетическим тропам китайской
акупунктуры. Мы, студенты, научимся дышать параллельно с нашими
клиентами, устанавливать совместимость с ними и использовать вес нашего
тела, чтобы помогать им расслабиться и избавиться от стресса.
Джон сравнил отношение массажиста к клиенту с отношением матери,
которая демонстрирует любовь и доброту к своим детям. Тайский массаж
может быть интенсивным, учил он, но в основе своей он должен оставлять и
дающего, и получающего освеженными, счастливыми и энергичными.
С самого первого дня в школе массажа я вспомнила, как когда-то любила
учиться. Было поразительно снова испытывать любопытство, пусть даже я
вспоминала и о пережитом в детстве насилии, что мне очень мешало.
Слушать, как инструкторы говорят о целостности, уважении и посланном
небом исцелении, было интересно не только с точки зрения познания; об
этом я мечтала много лет. Инструкторы МШМ – так все называли школу –
обещали научить меня набору навыков, которые помогут мне также
вырасти духовно. Учитывая, как я жила до того, упор на психическое
высвобождение, казалось, рассчитан специально на меня.
Инструкторы МШМ прекрасно объясняли основы тайского массажа, и
в этом мне повезло, ведь предстояло многому научиться. В отличие от того,
к чему я привыкла, тамошний массаж не включал применение масел. Не
было и массажных столов; клиенты лежали лицом вверх на ковриках на

полу, а мы стояли рядом на коленях, а иногда садились на них верхом и
давили на них со всей силы. Мы учились пользоваться не кончиками
пальцев, а тенарными возвышениями – наиболее мясистой частью ладоней,
расположенной рядом со вторыми суставами больших пальцев, чтобы
отыскивать болевые точки. Нашей задачей было развить гибкость,
высвободить и глубинное, и поверхностное напряжение, чтобы позволить
энергии ци течь свободнее.
Нам требовались и физическая выносливость, и сведения о психическом
здоровье, чтобы настраиваться на тех, с кем мы работали, слышать, как
бьется их сердце, стараться попасть в такт с их ритмами. Слушая все это, я
невольно вспоминала, как без слов училась понимать мою первую лошадь
Алису, и воспоминания придавали мне уверенности. Если одним из
ключевых элементов тайского массажа является считывание ритма другого
человека, я понимала, что у меня все прекрасно получится.
Занятия продолжались с девяти утра до трех часов дня с одним перерывом
на обед. Каждое занятие начиналось с чтения мантры (на пали,
производном от санскрита), которую записывали фонетически на доске.
Потом у нас был час йоги и медитации. Наконец, мы разбивались на
группы по трое – два студента и один инструктор – и по очереди делали и
получали массаж. Инструктор показывал нужные приемы, а студенты
старались повторять. Я предпочитала давать, а не получать. Мне было
неприятно, когда меня касались чьи-то руки, даже через одежду. Но я
хотела учиться, поэтому старалась изо всех сил.
Сначала после учебы я проводила все время в отеле. Но вскоре осмелела.
Максвелл звонила мне почти ежедневно, а если я не подходила к телефону,
оставляла сообщения на стойке регистрации. Если во время разговора я
слышала в ее голосе недовольство, просто говорила, что все время занята
из-за учебы.
«Ты нашла девушку, с которой Джеффри хочет познакомиться?» –
спрашивала Максвелл во время каждого телефонного разговора. Я
отвечала: нет, пока не нашла. Всякий раз обещала, что непременно найду
ее. Но так этого и не сделала. Всякий раз, когда игнорировала приказы
Максвелл и ничего не происходило, я становилась немного смелее. Вскоре я
уже с удовольствием исследовала Чиангмай.
Не зря Таиланд называют «страной улыбок». Мне казалось, что все –
мужчины, женщины, дети – рады меня видеть. А когда я поняла, как в
Чиангмае ценят красоту, радостное настроение его жителей показалось мне
более логичным. Этот оживленный город окружен рвом с водой и
остатками стен, возведенных тысячу лет назад; в Чиангмае много храмов,
монастырей и ступ – куполообразных священных буддийских сооружений.
Казалось, там всюду положительная энергия. На одной из самых известных
городских достопримечательностей, Ночном базаре Чиангмая, продавцы
выстраивались вдоль дорожек рядом со столами и палатками, где были
выставлены их товары: безделушки для туристов, выделанная кожа,
закуски, электроника, одежда. В путешествиях я всегда любила делать
покупки – не только для того, чтобы приобретать вещи, но чтобы
пообщаться с местными жителями. Я начала посещать базар почти каждый

вечер. Я бродила по дорожкам, здороваясь с продавцами. Они, конечно,
надеялись, что я потрачу несколько бат у их столика, но, даже если я ничего
не покупала, их тепло было неподдельным.
Вначале я часто звонила Тони после того, как возвращалась в отель. Мне
было одиноко, и я не знала, что будет дальше; и, как в школьные дни, Тони
охотно выслушивал меня. Конечно, поскольку по счетам платил Эпштейн, я
даже не задумывалась о том, сколько могут стоить такие международные
разговоры. Много лет спустя, просматривая записи телефонных разговоров,
всплывшие в разных юридических делах, я подсчитала, что, разговаривая с
Тони, перезванивая Максвелл и сообщая родителям, что жива, я за две
недели потратила на телефонные переговоры около 4 тысяч долларов.
Но вскоре потребность услышать голос Тони стала слабеть.
В МШМ одновременно со мной занимались 77 студентов. После занятий мы
собирались группами в оживленных городских клубах и в барах на крышах.
Впервые за целую вечность я могла свободно знакомиться с интересными
новыми людьми – моими ровесниками, не боясь, что придется все бросить,
если позвонит Эпштейн (или, хуже того, вербовать новых друзей для
Эпштейна). После полной зависимости я вдруг стала хозяйкой своей жизни
и ощутила вкус свободы.
Когда одна соученица пожаловалась, что живет в жутких условиях, я
пригласила ее пожить в свой номер. Это, возможно, покажется мелочью, но
я испытывала гордость оттого, что могу помочь ближнему.
Правда, сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что не только наслаждалась
свободой, но и вела себя бесшабашно. Многие мои соученики по МШМ
любили вечеринки. Я тусовалась с ними в свободное время. Я придумывала
себе оправдания: нельзя просто взять и бросить противотревожное средство
после того, как я регулярно его принимала. А благодаря частым денежным
переводам от Эпштейна, которые я получала в отделении «Вестерн Юнион»
рядом с моим отелем, я могла покупать все, что мне хотелось. Мне удалось
убедить Эпштейна и Максвелл выпустить меня из своих когтей, по крайней
мере на время. В этом смысле я успешно защитила себя. И все же их
насилие – и насилие, которое я перенесла до встречи с ними, – внушало
мне разрушительные мысли: я недостойна защиты.

Глава 17
Тот, кто дает отпор обидчикам
Прошла, наверное, неделя моей учебы, когда я познакомилась с
сокурсником по имени Мэтью Олсен. Мэтью, высокий добродушный
австралиец лет двадцати пяти, приехал в Чиангмай со своим лучшим
другом, отчасти для того, чтобы Мэт мог завершить инструкторский курс в
МШМ. Как-то под вечер, когда у нас заканчивались занятия, Мэт

предложил мне и еще одной студентке сходить на экскурсию. Он объяснил,
что его лучший друг Робби занимается тайским боксом в расположенном
рядом спортзале. И вечером будут соревнования.
– Будет весело, – обещал Мэт и записал для меня адрес.
Я обещала подумать – меня не очень интересовали восточные
единоборства. Но позже, поняв, что делать мне особенно нечего,
подкрасилась и наняла тук-тук. «Может быть, – думала я, пока мы с трудом
передвигались в пробках, – сумею убедить всех потом пойти в клуб».
Когда я вспоминаю тот день, мне становится смешно. Вот на что я
надеялась, когда приехала в спортзал в районе Сарапи.
Оглядывая огромный зал, я искала глазами Мэта, когда заметила стройного
темноволосого мужчину с пытливыми карими глазами, окруженного
людьми, мужчинами и женщинами. Все они ловили каждое его слово.
Теперь мне кажется, что у них, возможно, не было выбора: скоро я сама
пойму, что находиться рядом с этим человеком означало подпасть под
влияние его безудержной натуры. Но даже издали, еще не зная, кто он, я
поняла, что меня инстинктивно влечет к нему.
Начался бой, и я пыталась соединить то, что происходило на ринге, с
объяснениями Мэта про муай тай – тайский бокс – что-то вроде того, что
это «искусство восьми конечностей», потому что удары наносятся
кулаками, локтями, коленями и голенями. Но, когда я повернула голову,
мой взгляд снова остановился на темноволосом незнакомце. Наверное, Мэт
заметил, что я на него смотрю, потому что сказал:
– Это мой друг Робби.
Мэт говорил мне, что в тот же миг он заметил что-то странное. Мэт
относится к Робби, как к брату, – они вместе учились в школе (и вместе
бросили ее); потом долго вместе снимали квартиру. Поэтому Мэт знал, как
Робби нравится анализировать движения других бойцов. Обычно во время
поединка невозможно бывает оторвать взгляд Робби от ринга. Но в тот
вечер Робби был необычно рассеян. Я этого не видела, зато видел Мэт:
вместо того чтобы следить за движениями двух спарринг-партнеров, Робби
неотрывно смотрел на меня. Робби уверяет: он сразу понял, что я – его
родственная душа.
– Я слышу шум сзади, оборачиваюсь и вижу эту шейлу, – рассказывает он
всем, кто спрашивает, как мы познакомились. Он употребил австралийский
сленг для обозначения красивой женщины. – Такого со мной не случалось с
начальной школы. Бабочки в животе, и я такой: «Вот она, сама красота».
Дженна была не такой, как все. Я все понял еще до того, как заговорил с
ней… – Затем он обычно делает паузу, поднимает темные брови и со смехом
добавляет: – Поэтому я изобразил недоступность.
Да, так оно и было! Всякий раз, когда я в тот вечер смотрела в сторону
Робби, он делал вид, будто поглощен чем-то или кем-то другим. По словам
Робби, он понял, что только так можно меня завоевать, и, хотя тогда я
испытала досаду, наверное, он был прав. Если бы он пошел напролом, я бы,
наоборот, начала отбиваться. После долгих лет навязываемой близости я

умела отстраняться, если на меня давили. Тогда же я не знала, как
совладать с ощущением искреннего, взаимного влечения. Всякий раз, как
Робби отворачивался, я ловила себя на том, что смотрю в его сторону.
Когда окончился последний поединок и зрители направились к выходам, я
поняла, что пора действовать. Можно было махнуть на все рукой, но что-то
в Робби вызвало у меня чувство, что об отступлении не может быть и речи.
Поэтому я стала пробиваться в толпе и приблизилась к Робби, когда мы
вышли на улицу.
– Я Дженна, – сказала я, улыбаясь. – Хочешь, вместе поедем на тук-туке?
Никогда не забуду, как Робби тогда посмотрел на меня; его лицо оказалось
совсем близко. Его взгляд был ровным и спокойным, но в глазах плясали
огоньки. Он немного выждал, а потом сказал то, что говорит мне с тех пор в
том или ином виде почти каждый день: «Да».
Не забывайте, кем я была в 2002 году: выжившей после сексуального
насилия, которая несколько лет послушно вступала в близость с
мужчинами и женщинами; одни были признанными абьюзерами, другие
полными незнакомцами. При этом я никогда не испытывала подлинного
ощущения близости, привязанности и желания. Более того, я могла
справляться, только полностью забывая о собственных желаниях и
потребностях. Даже отношения с бывшими бойфрендами носили характер
сделки. Я никогда, ни разу ни в кого не была влюблена. А в Роберто
Антонио Джуффре влюбилась с первого взгляда и до безумия. В тук-туке я
заметила: мне нравится, когда его тело прижато к моему, нравится
чувствовать его тепло и его силу. Мне нравилось, как от него пахло.
В ту ночь я отвезла Робби к себе, в «Ройял Принцесс», но мы просто
поболтали с моей соседкой, а потом он ушел домой. Следующие три дня он
продолжал изображать неприступного и играл так убедительно, что, как
мне показалось, он хочет, чтобы мы остались друзьями. Довольно быстро я
поняла, что Робби очень умный. С ним весело. И он верный.
Когда мы познакомились, ему было двадцать шесть лет. Родители Робби
иммигрировали в Австралию с Сицилии. Младший из четырех детей, в
детстве Робби был очень религиозным и часто ходил в церковь с матерью.
Но в девять лет у него начались ночные кошмары; ему казалось, что его
прижимает к земле ужасная сила. Сны пугали его так сильно, что он отошел
от католицизма и начал изучать другие виды духовности.
– Я ходил в лес и говорил себе: «Знаешь что? Хватит бояться. Страх тебя
сдерживает», – признавался он, вспоминая, как начал изучать все, от
ислама и буддизма до шаманизма. Учеба снова и снова возвращала его к
природе, которая, по его словам, дарила ему ощущение покоя, которое он
искал. – У меня всегда была сильная связь с Матерью-Землей. Где-нибудь в
глухомани, в буше с костром я спокоен. Смена времен года для меня очень
логична, – говорил он. – Изучение разных религий показало мне путь. Ты
идешь своей дорогой. Ты оглядываешься и видишь свои следы на песке.
Цель – баланс потока. Это твоя дхарма, то, что тебя поддерживает.
Тогда я не отличала дхарму от сыра пармезан, о чем Робби и сказала. Но
ему было все равно; не менее важно, что он меня не осуждал. Казалось, он

хочет возвысить, а не принизить меня. Защитник по природе, он, по его
словам, задолго до нашего знакомства видел себя «тем, кто дает отпор
обидчикам». В детстве он имел обыкновение после уроков дожидаться и
наказывать тех, кто выбирал себе жертву слабее себя.
– Я боец, – сказал он, – и всегда был бойцом.
На третий день нашей дружбы мы снова встретились в моем отеле. Моей
соседки не было, и мы с Робби собирались пойти ужинать. Я сидела на полу,
Робби на кровати; когда он нагнулся, чтобы завязать шнурок, я его
поцеловала. Я сама не знала, что будет дальше – может, я ему просто
безразлична? Но он поцеловал меня в ответ. Помню, тогда я обняла его, и
впервые с тех пор, как я обнимала друга детства Кайла, я сделала это чисто
из желания, а не по обязанности и не от отчаяния.
С самого начала наши с Робби отношения отличались от всех, которые
были у меня до него. Во-первых, Робби был прямолинейным. Он сразу
спросил, откуда у девятнадцатилетней студентки, которая изучает массаж,
средства на роскошный номер в четырехзвездочном отеле? Когда он задал
этот вопрос, мы сидели у меня вдвоем. И вдруг мне захотелось сказать ему
правду. После целой жизни, основанной на переключении между двумя
режимами – «Беги» или «Выживай», – я хотела не просто выживать, и мне
надоело бегать.
Вопреки любой логике, мне верилось, что у нас могут быть отношения с
настоящим будущим, отношения, которые мне не хотелось испортить.
И чем больше я говорила с Робби, тем больше убеждалась в своей правоте.
Мне надоело хранить секреты, скрывать, какой была моя жизнь на самом
деле. Поэтому я глубоко вздохнула и рассказала Робби, что работала на
богатого и влиятельного человека, который применял ко мне сексуальное
насилие; что у него есть партнерша-женщина, которая поставляет ему
целую армию молодых женщин и девушек для секса; что они продавали
меня своим друзьям, и некоторые из них причиняли мне невыразимую
боль; что я их страшно боюсь.
Слушая мой рассказ, Робби морщился.
– Где твои родные? – многозначительно спросил он. – Разве они не могут
тебе помочь?
Я ответила, что не могут и не хотят – я сама точно не знала. Помню, тогда
на лице Робби появилось понимающее выражение; он как будто
догадывался, о чем я умалчиваю.
– У меня… было трудное детство, – запинаясь, продолжала я.
Наши взгляды встретились. Он как будто говорил: «Ты уже не одна». Мне
не обязательно было раскрывать ужасные подробности для того, чтобы он
меня понял. Во всяком случае, тогда. Робби чувствовал, что у нас впереди
еще много времени.
С первого взгляда мы с Робби казались полными противоположностями. Я
– тоненькая светловолосая беспризорница, он – мускулистый спортсмен с
волосатой грудью. И все же мы подходили друг другу. Мне казалось, что

рядом с Робби я становлюсь другой Дженной. Я никогда не встречала
такого, как он. Когда мы в первый раз занимались любовью, он задал мне
вопрос, который до него не задавал никто: что мне нравится и не нравится в
постели. Как оказалось, мне многое не нравилось, особенно то, что
напоминало о прошлых встречах, проходивших без моего согласия. Но
тогда я не делилась этим с Робби. Я еще верила, что моя роль заключается в
том, чтобы сосредоточиться на удовольствии моего партнера, а не своем
собственном.
Мое понимание того, что такое любить и быть любимой, было крайне
ограниченным. Очень долго меня называли «хорошей», если я делала то,
что от меня требовали – пусть даже болезненное или унизительное. И вот
появился мужчина, который уверял, что он ни к чему не будет меня
принуждать. Он хочет, чтобы я стала собой, сказал он. Тогда я не
призналась в том Робби, но прошло много лет с тех пор, когда я понимала,
кто такая «я». Отчасти я застряла во времени, как будто по-прежнему была
маленькой девочкой. Я знала, что рядом с ним чувствую себя в
безопасности, а ощущения безопасности я не испытывала с шести лет, когда
сидела на Алисе.
Робби расспрашивал меня об Эпштейне и Максвелл. Часто ли они звонили,
проверяя, как я? Скоро ли я должна вернуться в Соединенные Штаты?
Помню, я плакала, когда сказала, что сама не знаю, как мне удалось
вырваться из паутины Эпштейна и Максвелл. Но Робби покачал головой.
– Ты не обязана так жить, – сказал он, взяв меня за руку. – Поехали со мной
в Австралию.
Через неделю после знакомства он опустился передо мной на одно колено и
сделал предложение.
– Ты не будешь богатой, – сказал Робби, – но я стану усердно работать,
чтобы содержать тебя. Я никогда тебя не обижу. Никогда не предам. Я буду
рядом с тобой и всегда буду любить тебя. Я буду защищать тебя до самой
нашей смерти.
Я никогда не думала, что услышу от кого-то такие слова, и, когда ответила
ему: «Да», по моему лицу бежали слезы счастья.
– Я тоже люблю тебя, – сказала я.
Многие, слыша нашу историю, удивляются тому, как быстро развивались
события. В конце концов, нелегкая задача – спланировать свадьбу,
особенно в стране, на языке которой вы не говорите. Кроме того, мы едва
знали друг друга. Но мы с Робби разделяли убеждение, что нам
предназначено было встретиться и мы созданы друг для друга.
Подпитываемые этой уверенностью, мы нашли портниху, которая сшила
мне простое белое платье без бретелей и темно-оливковый костюм для
Робби – я выбрала цвет, который сочетался с зелеными искорками в его
глазах. Я купила ему цепочку с кулоном в виде Будды. Он подарил мне
кольцо из «тайского золота» с сапфирами в форме сердца (со временем оно
покрасит мой палец в зеленый цвет, но ничего дороже мы не могли себе
позволить). И 16 октября 2002 года, через десять дней после того, как
впервые увидели друг друга, мы наняли переводчика по имени Чарли и

вошли в кабину фуникулера, который доставил нас на вершину горы. Мы
ехали в Ват-Пратхат-Дой-Сутхеп, буддийский храм, где нам предстояло
пожениться. Дой-Сутхеп, как называют храм, это святое место, отмеченное
позолоченными пагодами, статуями и святилищами. Согласно легенде, он
существует, потому что в XIV веке нашей эры монах по имени Суманатера
увидел сон: он должен пойти в город Панг-Ча и отыскать там реликвию.
Проснувшись, он так и поступил и нашел то, что многие считали лопаткой
Будды Гаутамы. Когда правящий король Таиланда узнал о находке, он
велел монаху принести реликвию ему. Половина кости, которая
раскололась пополам, была помещена на спину белого слона. Слон
поднялся на крутую, высотой 3400 футов, гору Дой-Сутхеп, ступил на
вершину, протрубил три раза и упал мертвым. Увидев в этом добрый знак,
король в 1383 году приказал построить там храм. Моя любимая часть
легенды – что лопатка Будды, как говорят, обладает магическими
свойствами. Среди прочего, кость способна исчезать.
В день моей свадьбы я решила поступить так же. По крайней мере, в том,
что касалось Эпштейна и Максвелл. Мне хотелось, чтобы меня больше не
видели. Попросив моей руки, Робби дал мне шанс достичь этой цели. Мы
были двумя представителями двух разных стран, которые встретились в
третьей стране и полюбили друг друга с первого взгляда. Много дней мы
были поглощены друг другом, как будто на Земле не осталось никого, кроме
нас. И вот мы станем мужем и женой.
Пока фуникулер поднимался, я смотрелась на свое отражение в оконном
стекле. Новое платье сидело прекрасно; несколько прядей падали мне на
лицо; на мне был венок из перекати-поля и маленьких желтых и
малиновых цветочков. От этого зрелища я снова расплакалась,
поглощенная мыслью о том, что я, возможно, наконец-то стану хозяйкой
собственной жизни. Придя в замешательство, Робби спросил, не
передумала ли я. Вовсе нет, ответила я.
– До тебя, – сказала я, – думала, что свадьбы для других, не для меня. –
Мне кажется, что я попала в сон.
На вершине горы мы завязали друг другу на запястьях по семь шнурков,
как делают тайские невесты и женихи. Каждый шнурок символизировал
что-то, на что мы надеялись: долгую жизнь, вечную любовь, дружбу,
плодородие, процветание, средства к существованию, свободу. После того
как мы обменялись обетами верности внутри храма, стоя на коленях перед
монахом в просторных оранжевых одеждах, нам сказали, что мы – первые
жители Запада, которые так поступают. Мэт, наш единственный свидетель,
сфотографировал нас на одну из моих одноразовых камер Kodak FunSaver.
После короткой церемонии мы снова спустились в город. Позвонили
родителям – Робби в Новый Южный Уэльс в Австралии, я во Флориду.
После того как родители пришли в себя от изумления, они пожелали нам
счастья. Робби повел меня есть мороженое, после чего мы вернулись в
«Ройял Принцесс». Открыв дверь в наш номер, я не увидела ничего, кроме
розовых лепестков – на пороге, от порога до кровати и на покрывале в
форме сердца. Робби попросил персонал отеля превратить наш номер в
апартаменты для новобрачных, и как же замечательно они все сделали! Мы

бросились на кровать, подняв облако лепестков, и я никогда не чувствовала
себя такой привязанной к другому человеку. Я лишь надеялась, что сумею
сделать Робби счастливым.
День нашей свадьбы почти закончился, когда я поняла, что должна сделать
еще один звонок. Робби ясно дал понять: ему нужно услышать, как я
попрощаюсь с Эпштейном и Максвелл. Он хочет этого не только для себя,
сказал он, но и для меня. Я имею право отстаивать свои права, сказал он,
выбрать свой путь. Робби считал, что будет хорошо и для меня, и для нас,
если я скажу это вслух. Я согласилась с ним в принципе – и все же
колебалась. Несмотря на разделяющие нас восемь тысяч миль, я их боялась.
Наконец я набрала мобильный номер Эпштейна. В ожидании его ответа все
переворачивалось у меня внутри. Он будет орать? Скорее всего, угрожать. Я
знала, что он перестанет платить за меня в «Ройял Принцесс» – мы с Робби
были к этому готовы. Но могу ли я на самом деле разорвать связи с
влиятельными людьми, которые больше двух лет управляли моей жизнью?
Я по-прежнему ни в чем не была уверена.
Прошло несколько напряженных секунд, прежде чем Эпштейн ответил.
– Алло? – сказал он, и его голос с бруклинской растяжкой звучал
раздраженно.
– Джеффри, – выпалила я, – я влюбилась и вышла замуж. Я не вернусь.
Последовала кратчайшая пауза.
– Желаю тебе замечательной жизни, – сказал он. Потом щелчок – Эпштейн
оборвал разговор.
Больше пяти лет нам не суждено будет разговаривать.

Глава 18
Молодожены
«Послушай, если бы у тебя оставался один выстрел или один шанс /
Получить в один миг все, чего тебе недоставало, /Ты бы воспользовался им
или позволил ему ускользнуть?» В моем любимом саундтреке нет песни,
которая лучше подходит к началу моей новой жизни с Робби, чем песня
«Lose Yourself» Эминема, которая вышла через несколько дней после того,
как мы поженились. В начале наших отношений, еще знакомясь, но уже
поглощенные друг другом, мы, должно быть, слушали эту песню тысячу
раз. «Ты лучше забудься в музыке, / Как только ты ею овладел, лучше
никогда ее не отпускай», – предупреждал Эминем, и мы слушали. «У тебя
всего один выстрел, / Не упусти свой шанс, / Такая возможность дается в
жизни лишь раз», – кричал Эминем, и я ему верила. Робби был моим
единственным выстрелом, моей истинной любовью, подарком, получить
который я и не надеялась.

В день после нашей свадьбы мы выехали из «Ройял Принцесс» и нашли
более дешевое жилье. Кроме того, я сообщила в школе массажа, что ухожу.
Я прошла два из пяти уровней подготовки, но для того, чтобы продолжать,
мне не хватало собственных средств. Кроме того, Робби хотел повезти меня
на медовый месяц. Кажется, мы провели в Чиангмае еще три дня. Потом,
быстро пересмотрев багаж (Робби сказал, что я могу взять с собой только
три из шести чемоданов), мы отправились в путь на поезде. Мы
направлялись во Вьентьян, столицу Лаоса, в 400 с чем-то милях к востоку,
чтобы проштамповать мой паспорт. Робби надеялся, что, если сложим
наши гроши, мы сможем несколько месяцев путешествовать по Таиланду,
но моя студенческая виза истекала через несколько недель. Если я покину
страну, даже ненадолго, а потом въеду снова, как сказали Робби, отсчет
начнется снова, и у меня появится больше времени. Поэтому, хотя Вьентьян
едва ли можно было назвать романтическим местом, нам нужно было
поехать именно туда.
Мы приехали, усталые и потные, когда уже наступил вечер. Робби
предупреждал меня, что Вьентьян совсем не живописен, и все же я пришла
в ужас при виде детей, которые сидели на корточках и мочились прямо на
улицах. Всюду были солдаты; они ждали наступления комендантского часа
в 21:00. Мы выглядели явными туристами; Робби как-то тащил три моих
чемодана и собственный большой рюкзак. Я понимала, что мы выделяемся
на общем фоне. Поэтому, как только получили доказательство того, что я
побывала в Лаосе – мне поставили печать в паспорте, – я сказала Робби, что
хочу уехать оттуда. Мы сели на корабль, переплыли Меконг, нашли
дешевый отель и ночевали уже в Таиланде.
Утром мы снова сели на поезд. Нашей следующей остановкой был СуратТани, примерно в 800 милях к югу. Там мы пересели на автобус, а позже
погрузились на паром, который доставил нас к месту назначения: остров
Пханган. Робби и Мэт побывали там, когда только приехали в Таиланд. Это
волшебное место, один из трех островов на юго-восточном побережье
страны, в Сиамском заливе, славился ежегодным праздником Полнолуния;
этот праздник продолжается всю ночь и привязан к лунному календарю. На
праздник съезжались толпы туристов. Робби говорил, что остров –
идеальное место для того, чтобы побыть вдвоем, – красивый, мирный,
доступный.
Сидя на скамье на переполненном ржавом пароме, который вез нас от
материка на остров Пханган, на пляж Тхонг-Сала, я не переставала
любоваться. Океан переливался всеми оттенками синего, а над ним, как
глазурь на торте, была светло-голубая полоска неба. Таец рядом с нами вез
петуха, которого он учил «сидеть» по команде. Всякий раз, как петух
садился, я начинала хохотать. Робби крепко обнимал меня сильной рукой. Я
была счастлива.
Как только мы вышли на причал в Тхонг-Сала, нас окружили местные. Все
они дергали нас за руки и рекламировали «свои» отели. Один молодой
человек вручил Робби визитку с названием «Курорт Два Солнца». На
карточке была сделана приписка от руки: «Я могу достать вам все, что вы
хотите». Робби посмотрел на меня и широко улыбнулся. «Два Солнца» –

явно наше место. Меньше чем за шесть долларов за ночь мы сняли
отдельное бунгало в ста шагах от океана. Курортом заправляла семья,
которая также готовила для нас. Я по-прежнему побаивалась пробовать
новые блюда. Правила строгой диеты Эпштейна заставляли меня
сосредоточиться на том, чтобы оставаться худой, и даже самые слабые
азиатские деликатесы – например, лапша пад тай (жареная рисовая лапша
в кисло-сладком соусе) – сбивали меня с толку. Но Робби умел убеждать, и
ради него я старалась быть смелой. Тайское пиво было дешевым, а солнце
жарким. Да, соглашалась я, мы действительно очутились в раю.
Валяясь на песке, мы с Робби начали по-настоящему знакомиться друг с
другом. Он рассказал о своих родителях, Антонине и Фрэнке. Его отец
когда-то красил и оснащал рыболовецкие суда, но теперь у родителей была
компания по банкетному обслуживанию в Сиднее. У Робби два старших
брата, Гаэтано (которого все называли Гай) и Фрэнк-младший, и старшая
сестра Анджела. Робби бросил школу, потому что, по его словам, ему стало
скучно, хотя позже он проучился еще год заочно. В семнадцать лет он
съехал от родителей и несколько лет жил с одной кореянкой, которая,
несмотря на возражения родителей, стала его невестой.
– Я продержался дольше, чем было нужно, – сказал он о тех отношениях.
Более того, хотя от отсутствия женского внимания он не страдал, Робби
скорее однолюб, чем охотник за юбками. По его словам, он всегда гордился
тем, что в числе его близких друзей были женщины, и он часто был тем
самым парнем, который давал «красоткам» романтические советы. Вскоре
я поняла, что у моего молодого мужа сильные убеждения. Кроме того, он
понимал, что все движутся с собственной скоростью. Для того чтобы быть
защитником обиженных, у тебя должно быть шестое чувство, ты должен
распознавать уязвимость, но реакция Робби – полная противоположность
Эпштейну – заключалась не в том, чтобы причинять боль, а в том, чтобы
помогать.
Робби подробно расспрашивал и о моей семье и о том, как я росла; малопомалу я рассказала о самых уродливых сторонах моего детства. Когда
описывала, что творили со мной отец и Форрест, и добавила, что мать
делала вид, будто ничего не происходит, я видела гнев в глазах Робби. Во
всех семьях есть свои трудности, говорило его лицо, но такое – уже за
гранью.
– Где были твои братья? – осведомился он, явно представляя, как бы
отреагировал он сам, если бы с его сестрой обращались таким образом.
Я объяснила, что Дэнни отправили в школу-интернат, а Скайди был
ребенком; он был слишком мал, чтобы защищать меня. Кроме того, никто
из них ничего не знал, потому что я ничего им не говорила. Робби только
покачал головой, а потом широко раскинул руки, чтобы заключить меня в
объятия.
Однажды я спросила Робби, верит ли он в Бога.
– Бог как ветер, – ответил он, объяснив, как чтение о язычестве научило его
видеть Бога в природе. – Можно ли увидеть ветер? Нет. Но можно его
почувствовать, когда он касается твоей щеки.

Верила ли в Бога я? Мне трудно ответить на этот вопрос. Меня всегда
утешала мысль о реинкарнации, потому что она обещала, что моя пародия
на жизнь – не единственный доступный мне вариант. А Бог? Я не была
уверена. Если бы Форрест, один из первых моих обидчиков, не привлекал
Бога для того, чтобы манипулировать мною, как и советники в «Расти
вместе»… По моему опыту, Богом распоряжались другие, чтобы получать
желаемое. И все же, встретив Робби в тот самый миг, когда он был нужен
мне больше всего, я, как мне казалось, получила лучшее доказательство
существования божественной силы.
Лежа на песке девственно чистого острова, рассказывая о нашей жизни и
наших верованиях, мы быстро знакомились друг с другом. Например, мы
говорили о том, как духовность Робби сочеталась с его стремлением к
единоборствам. Он вырос на японском телесериале «Обезьянья магия»,
который показывали по австралийскому телевидению вечером по
воскресеньям. С того мига, как он открыл для себя сериал – чей главный
герой обезьяна, опытный боец и король своего племени, который достигает
просвещения через единоборства, – Робби был заворожен буддийским
понятием сатори: внезапного понимания своей истинной природы.
«Натура обезьяны была… безудержной», – говорил голос за кадром в
первой серии, и Робби почувствовал связь. То, что его духовное
пробуждение вызвано плохо дублированным телесериалом восьмидесятых,
можно назвать смешным, он это понимал. Но слушай, говорил он,
просветление находишь там, где можешь найти!
– Восточные единоборства – не только драки, – говорил он мне. – Это
способ мышления… образ жизни. – Робби завораживала мысль о том, что
благодаря интенсивным физическим тренировкам можно подготовиться ко
всему. – Один из моих учителей все время призывал контролировать
удары, – говорил он. – Тебе не разрешалось довести удар до конца. Надо
было остановиться в дюйме от лица противника. Вместо того чтобы
одержать верх силой, ты блокировал их удары и позволял им истощить
себя. Бывало, мы царапали себе голени битыми бутылками и спустя какоето время не чувствовали боли. Мое тело закалилось до такой степени, что,
когда меня били, я просто смотрел на противника и улыбался.
Я никогда не выходила на боксерский ринг, но хотя бы отчасти понимала, о
чем говорил Робби: как важно закалить себя, чтобы увеличить шансы на
выживание. До того я проводила жизнь, блокируя удары других, желая,
чтобы им надоело насилие по отношению ко мне. И, по крайней мере
какое-то время, мне удавалось скрывать свои подлинные чувства. Я
постоянно держала на лице приклеенную улыбку. Опыт Робби помог мне
взглянуть на себя с другой стороны. Я вспомнила мантру, выученную в
МШМ – молитву на пали, в которой мы просили достичь «знания всей
природы». В самом ли деле мне предстоит познать не только окружающий
мир, но и мою внутреннюю суть? Я чувствовала, что начинаю процесс,
который не будет легким.
Зато жизнь с Робби была проще некуда. Несмотря на различия между нами,
мы как будто двигались в унисон. Он познакомил меня с культовой
австралийской рок-группой под названием Powderfinger, и я влюбилась в их

главный хит, чьи стихи – «Мое счастье медленно прокрадывается назад /
Теперь, когда ты дома, / Если будешь слишком много думать, / Ты соберешь
вещи и уйдешь» – точно описывали ощущение тоски по любимому,
который далеко. Я призналась Робби, что никогда не хочу находиться вдали
от него.
Однажды вечером я попросила Робби о помощи. Сначала мы пошли в бар в
Пхангане, где я немного выпила для храбрости.
– По-моему, я говорила тебе, что Джеффри Эпштейн запрещал
татуировки, – сказала я, хлебнув тайского виски.
Робби кивнул. На его правом плече был набит символ инь-ян, которым я
восхищалась, но он знал, что у меня никаких татуировок нет.
– Ну вот, рядом с нами есть тату-салон. Пожалуйста, пойдем туда со мной.
Ты подержишь меня за руку.
Через несколько минут я объяснила мастеру-тайцу, что я хочу, в каком
месте, а потом легла на стол лицом вниз. Скоро у меня на пояснице
появилась голубая бабочка, которая символизировала свободу полета, и
слова «Влюблена в Робби Дж.». (На самом деле мастер неправильно набил
имя Робби, только с одним «б». По сей день в моем телефоне контакт мужа
записан как «Роби».) Для меня новая татуировка достигала двух целей: вопервых, объявляла о моей привязанности к Робби, чтобы это видел весь
мир; и во-вторых, гарантировала, что я буду вызывать отвращение
Эпштейна, который избегал девушек с татуировками. Я сказала Робби лишь
наполовину в шутку:
– Это страховка. Потому что теперь Джеффри не захочет меня, даже если
заставит вернуться.
Мы пробыли в «Двух Солнцах» примерно неделю, когда нас навестил Мэт.
В Чиангмае Мэт сначала беспокоился, узнав, как быстро мы с Робби
собрались пожениться. Он думал, что родители Робби убьют его за то, что
он не попытался замедлить события. Робби всегда умел объясняться с
дамами, Мэт это знал. «Не помню, чтобы он когда-либо был одиноким», –
как он сказал мне позже. Но Мэт понял, что наша с Робби связь глубже, чем
все, чему он был свидетелем раньше. Поэтому Мэт стоял с нами в том храме
на вершине горы и теперь приехал убедиться в том, что у нас все хорошо.
Знаете, как много можно узнать о людях по их друзьям? По МШМ я уже
знала, что Мэт человек добрый. Но в обществе Мэта я увидела моего
молодого мужа с другой стороны. Они без конца подшучивали друг над
другом, но добродушно, любя. Мэту пришлось несладко после того, как его
родители развелись. В пятнадцать лет он съехал от матери и перебрался в
Сидней в поисках отца. После того как они с Робби познакомились, семья
Робби постепенно приняла Мэта. С тех пор они дружили.
Мы сидели на пляже и пили пиво, когда Мэт вдруг повернулся к Робби с
серьезным видом.
– Роб, ты думаешь, это совпадение? – спросил он.
– О чем ты? – спросил Робби.

– Петра, – сказал Мэт, и я увидела, как Робби широко открыл рот. Робби
очень разговорчив – обычно другим рядом с ним трудно вставить слово. Но
тогда он онемел, и его загорелое лицо слегка побледнело.
– Кто такая Петра? – спросила я.
Мэт посмотрел на Робби и, получив одобрительный кивок, повернулся ко
мне.
– Ты уже знаешь, что Роб – искатель, – начал он. – Ну вот, года два назад
мы узнали об одной ясновидящей по имени Петра, которая жила в
Кэмпбеллтауне, городе к западу от Сиднея. Друзья уверяли, что она
настоящая. – Мэту, по его словам, не хотелось ехать к ней, но вовсе не
потому, что он сомневался в ее способностях. У него была тетка, которая
умела видеть будущее, поэтому он знал, что такие люди существуют. Однако
по многим причинам он не хотел знать, что приготовила ему жизнь. Зато
Робби сразу загорелся. Он не мог дождаться, когда найдет Петру.
– И что же сказала Петра? – спросила я.
– Она сказала, что Роб проедет большое расстояние, – ответил Мэт, – и
найдет блондинку с голубыми глазами, которая станет его Единственной.
Я не могла поверить. Повернулась к Робби. Он качал головой.
– Я совсем забыл, приятель, – запинаясь, проговорил он и хлопнул Мэта по
плечу. Потом глубоко вздохнул и повернулся ко мне. Он еще переживал то
воспоминание. – Там есть еще кое-что, – сказал он. – Перед тем как мы с
Мэтом полетели в Таиланд, один мой близкий друг попросил меня стать
свидетелем на его свадьбе. Когда я сказал ему, что уже купил билет в
Бангкок, он попытался убедить меня отложить поездку на месяц. Но я
отказался. «Не знаю почему, – сказал ему я, – но должен лететь сейчас».
Теперь я понимаю, почему: если бы я приехал на месяц позже, мы бы с
тобой разминулись.
Все это показалось мне сказкой; Робби взял меня за руку и не выпускал.
– Я говорил тебе, детка, что верю в нас. Я верю, что мы созданы друг для
друга.
Очевидно, мы также были созданы для того, чтобы вместе встречать
невзгоды.
Мы с Робби подружились с очаровательным девятнадцатилетним
канадцем, одним из многих путешественников из всех уголков мира,
которые остановились в «Двух Солнцах». После того как Мэт уехал,
пообещав навестить нас в Австралии, мы как-то вечером пригласили
канадца к нам в бунгало. Мы прекрасно провели время и считали его
замечательным парнем – до следующего утра, когда оказалось, что почти
все наши деньги пропали. Робби помчался, полуодетый, к сооружению на
сваях, где остановился канадец, но по пути встретил двух ирландок,
которые сказали, что канадец выписался из отеля вскоре после рассвета. У
нас пропало больше 2 тысяч долларов; осталось всего 200 или около того.
Несколько месяцев спустя Робби признает, что кража стала
благословением.

– Настало время выходить из режима праздника и спускаться с небес на
землю, возвращаться к реальной жизни, – сказал он.
Но сразу после кражи мы испугались. Кража означала, что наш медовый
месяц окончен; очевидно, так. Хуже было другое. Робби уже купил
обратный билет в Австралию, а у меня билета не было, и теперь он оказался
нам не по карману.
Робби позвонил родителям. Не сомневаюсь, они гадали – кто та женщина,
которая околдовала их сына и теперь застряла с ним, почти без гроша, на
далеком тропическом острове! И все же они нам помогли, как часто будут
помогать в последующие годы. Они заплатили 800 долларов за мой билет в
Сидней и прислали еще немного денег, чтобы мы, прилетев туда, могли
обустроиться. Мы собрали вещи, попрощались с «Двумя Солнцами»,
вернулись из нашего рая для молодоженов в Бангкок и в ожидании вылета
заселились в грязный дешевый отель для туристов.
В нашем плане имелась одна загвоздка: родителям Робби не удалось
достать мне билет на прямой рейс, поэтому мы летели по отдельности. Мой
рейс отправлялся на несколько часов раньше, чем рейс Робби, и мне
предстояло сделать пересадку в Сингапуре. Осознав это, я пришла в ужас. Я
привыкла во всем полагаться на Робби; рядом с ним я чувствовала себя в
безопасности. На следующий день, когда Робби провожал меня к выходу на
посадку в Международном аэропорту Бангкока, я не хотела отпускать его
руку.
– Увидимся на другом краю света, – сказал Робби, широко улыбаясь.
Я тоже пыталась улыбнуться, но ничего не получалось. Мы поцеловались на
прощание, и я села в самолет.
Оказалось, я нервничала не напрасно. Когда я приземлилась в Сингапуре и
попыталась пройти к стыковочному рейсу, меня остановили таможенники.
Они интересовались, почему у меня билет в один конец, если я не
гражданка Австралии? Где моя австралийская виза? (Я понятия не имела,
что мне нужна виза. Раньше такие вопросы за меня всегда решала
Максвелл.) Я была почти в истерике от страха. Если меня вышлют назад, в
Бангкок, не знала, что делать. Я вспомнила, как во Флориде меня уволили
из-за Тони, укравшего чаевые, и у меня не осталось другого выхода, кроме
как приползти назад к Эпштейну. Неужели все повторится – короткий
побег, за которым последует жалкое возвращение в ад? В отчаянии я
мечтала о Робби, который в то время пролетал где-то над Южно-Китайским
морем. Но мне предстояло все решить самостоятельно.
Вряд ли я когда-то вела себя убедительнее. Помогло то, что я говорила
властям чистую правду: я только что вышла замуж за гражданина
Австралии. Я показала им семь шнурков у себя на запястье. Где мое
свидетельство о браке? Конечно, у меня его не было (позже нам пришлось
заново расписаться в Австралии, чтобы наш брак считался законным). Зато
я достала несколько фотографий, которые сделал Мэт моей дешевой
камерой; я радовалась, что поспешила распечатать их. Таможенники
посмотрели на снимки, потом на меня. И вдруг случилось чудо: меня
пустили на стыковочный рейс.

Восемь часов спустя я прибыла в Сидней и вышла в терминал, испытывая и
радостное волнение, и тревогу. Родители Робби приехали встретить нас;
поскольку я приземлилась раньше Робби, мне пришлось самой
представиться.
Получив багаж, я вышла и увидела за барьером пожилую пару – жилистого
седовласого джентльмена и крепкую, широкоплечую женщину, чье круглое
лицо обрамляли рыжеватые волосы со стрижкой пикси. По описанию они
напоминали родителей Робби. Я глубоко вздохнула и, вымученно
улыбнувшись, направилась к ним.
– Я Дженна, – сказала я, протягивая руку, которую Нина и Фрэнк пожали,
вежливо кивнув.
Потом мы стояли рядом молча и ждали Робби. Вскоре я узнала, что Фрэнк
плохо говорит по-английски, но тогда понятия об этом не имела, и их
молчание меня испугало. Вдруг я им сразу не понравилась? Наконец – мне
показалось, что прошел час, но на самом деле всего несколько минут – я
заметила, как к нам по длинному коридору направляется Робби. Меня
накрыло облегчение. Поднырнув под разделявшие нас барьеры, я
пустилась бежать и не останавливалась, пока не оказалась в его объятиях. У
нас все получилось! Мы вместе! Теперь мы по-настоящему можем начать
новую жизнь.

Глава 19
Жизнь в Австралии
Вспоминая свои первые дни в Австралии, я не могу не смеяться. Вот я стою
на кухне в доме свекров и учусь варить кофе по-итальянски: одну чашку
крепкого кофе за раз. Я наливаю воду в крошечный серебряный кофейник,
засыпаю тонко молотый кофе в резервуар, похожий на ситечко, через
который вскоре потечет горячая вода. Сцена уютная, если не считать того,
что на мне надето: короткая нижняя рубашка и короткие шортики как у
Дейзи Дьюк. Увидев меня, вы могли бы подумать, что я пытаюсь похвастать
своей фигурой, но это не так.
Пока я служила у Эпштейна, меня поощряли носить одежду, в которой я
выглядела еще моложе, чем была. Сбежав из плена, я стала женой –
взрослой женщиной, но по-прежнему чувствовала себя девочкойподростком и одевалась соответственно. Я понятия не имела, как должна
выглядеть моя «взрослая» версия.
Поселившись у Фрэнка и Нины, я обнаружила, что ничего не знаю.
Например, я никогда в жизни не загружала посудомойку, не взбивала яйца
для омлета, не разделяла белье перед стиркой на темное и светлое. Я
никогда не открывала банковский счет, не заполняла налоговые
декларации и не варила крепкий кофе… Список можно продолжать до
бесконечности. Иногда тяжесть моего невежества придавливала меня к
земле. Что такое взрослая жизнь, думала я, и удастся ли мне когда-нибудь

стать взрослой? Что значит быть женой? У меня ушло много времени на то,
чтобы найти ответы.
В наши первые выходные в Австралии Робби повез меня в поход в ХантерВэлли, к северу от Сиднея, с группой его друзей. То место славится
виноградниками, но у нас было так мало денег, что Робби объявил, что мы
обойдемся без удобств и будем наслаждаться естественной красотой, а не
пить «Шираз». Я была не против, пока не увидела, где нам предстоит
ночевать: в полуразвалившемся сарае. Да, знакомство с новой страной
удалось на славу! Конечно, мы увидели несколько наскальных рисунков
аборигенов, но погода была холодной, и единственный кенгуру, который
попался нам на глаза, был мертв уже несколько месяцев.
Через несколько дней после нашего возвращения я сильно заболела какимто видом гриппа. Когда у меня поднялась температура, Робби был на работе
– он устроился на стройку. Я чувствовала себя ужасно: меня лихорадило, я
была вся липкая от пота. Не желая никому мешать, особенно после того, как
услышала, что австралийцы не любят «нытье» (жалобы без причины), я
решила стоически терпеть. Но когда Робби понял, как сильно я больна, он
тут же приступил к действию: сварил свой особенный чечевичный суп. Я
была такой слабой, что не могла встать с кровати, но Фрэнк помог мне сесть
в подушках и, присев рядом, кормил меня с ложки, пока я не насытилась.
Позже, когда я то засыпала, то просыпалась, в жару и в поту, он
возвращался каждые несколько минут, чтобы положить мне на лоб влажное
полотенце. Когда температура спала, Фрэнк принес мне кофе, куда
подмешал взбитое сырое яйцо. После того как я поправилась, Фрэнк сидел
со мной и учил, как чистить опунцию, предупреждал, что надо держаться
подальше от крапивы, которая жгла пальцы, как стекловолокно, если не
проявить осторожность. Он говорил немного – Робби меня предупредил, –
но в те несколько недель, что я жила в Сиднее, Фрэнк заботился обо мне
больше, чем мой родной отец.
Женщины клана Джуффре отнеслись ко мне более скептически.
Прямодушная мама Робби не стеснялась сразу говорить, если я что-то
делала неправильно. Конечно, она с подозрением отнеслась к тощей
американке, которая неожиданно появилась у нее на пороге. Потом, перед
Рождеством, Нина взяла меня с собой к одной из теток Робби. В тот день
там готовили канноли, и меня привлекли в помощь. Разумеется, я не умела
делать канноли, но быстро освоила все операции, как на конвейере:
вымесить тесто, тонко раскатать, обернуть вокруг бамбуковых палочек,
которые мы окунали во фритюр, стараясь не пережечь. Потом мы
наполняли хрустящие оболочки тремя видами начинки: рикоттой,
ванильным кремом и шоколадом. Должно быть, мы в тот день приготовили
целую гору канноли, и, когда я вернулась домой, в волосах у меня была
рикотта. Зато я сдала нечто вроде экзамена. Тетушки мною гордились.
Мне пришлось привыкать к семейной жизни. Я не могла получить
разрешение на работу, пока мы не поженимся официально, что мы сделали
в январе 2003 года, но Робби с самого начала работал, исполняя обещание
заботиться обо мне. По возможности я помогала старшим Джуффре в их
предприятии по банкетному обслуживанию: носила подносы, накрывала на

столы, работала официанткой, когда требовалось. Мне нравилось делать
что-то конкретное и вносить свой вклад в дело семьи, в которую я только
что вошла. В то же время мне трудно было привыкнуть к новому
существованию. Взять, к примеру, нашу с Робби интимную жизнь: меня
сильно влекло к нему, и все же иногда бывало трудно полностью
расслабиться и наслаждаться с ним в постели. До Робби я была кем-то вроде
зомби в сексе – двигалась механически, скрывая свою истинную натуру.
Кроме того, меня учили делать то, что Робби считал откровенно странным.
Помню, после первого раза, когда мы занимались любовью, я поспешно
выскочила из постели и сбегала в ванную за теплым влажным полотенцем.
Я попыталась вытереть Робби, как требовал от меня Эпштейн, но муж взял
меня за руку.
– Ты не обязана это делать, – мягко сказал он. – Не надо! Просто полежи со
мной.
Я сделала, как он просил, и больше не бегала за влажным полотенцем.
Но, хотя это должно бы вызвать у меня облегчение, я пришла в
замешательство. Пусть такое действие унижало меня очень долго, меня за
него хвалили. Теперь, когда я перестала это делать, не знала, как себя вести.
Трудно было просто расслабиться.
– Что тебе нравится – и не нравится – в постели? – спросил Робби вскоре
после нашего знакомства.
Мало-помалу я начала сознавать, что некоторые вещи мне действительно
не нравятся. Например, я была не в восторге от орального секса – слишком
много воспоминаний о чужих руках, которые хватают меня за затылок,
прижимают к паху и заставляют глотать… А куннилингус напоминал мне об
отце. Робби был потрясен, узнав, сколько всего насильники уничтожили
для меня – и для него. Когда Робби понял, сколько «блюд» я убираю из
меню нашей интимной жизни, он был ошеломлен, но постепенно
смирился. Есть много способов сделать друг другу приятно в постели,
считал он.
– Я хочу, – сказал он, – чтобы ты чувствовала себя любимой.
В основном я и правда чувствовала себя любимой. Но потом прошлое
давало о себе знать. Мне не хотелось думать о миллиардерах, о премьерминистре и всех остальных. Но иногда во время секса у меня в голове
всплывало чье-то искаженное лицо, и я вспоминала. Это было ужасно по
многим причинам. Лица из прошлого ужасали меня, и одновременно я
пыталась оградить Робби от понимания случившегося. Я не хотела, чтобы
он понял, насколько глубоки мои раны. Но всякий раз, когда Робби
догадывался, что я пытаюсь что-то от него скрыть, ему казалось, будто я
вычеркиваю его из своей жизни. Мы команда, говорил он, и должны
справляться с такими вещами вместе. Я понимала, что он рассуждает
здраво, но полная откровенность давалась мне нелегко.
Пока мы еще жили с его родителями в Сиднее, Робби, понимая, как я
скучаю по Мэри-Джейн, чау-чау, оставшейся во Флориде, купил мне джекрассел-терьера. Я назвала его Чемпионом (сокращенно Чемп), и моя жизнь

стала более упорядоченной. Как любую собаку, Чемпа нужно было
выгуливать, поэтому мне приходилось выбираться из дома. Но деятельная
натура джек-рассела требовала, чтобы я постоянно его занимала. Я не
могла просто предаваться воспоминаниям – Чемп бы этого не допустил. Да,
я привыкла удовлетворять потребности других, но у Чемпа потребности
были здравыми.
Мы с Робби планировали рано или поздно съехать от его родителей;
появление Чемпа ускорило переезд. Фрэнк и Нина были из Старого Света,
где считалось, что собака должна жить во дворе. Они злились, когда я
сажала Чемпа себе на колени, позволяла ему сидеть на столе или лежать в
нашей постели. В начале 2003 года мы с Робби переехали в нашу первую
квартиру в Парраматте, оживленном, живописном, мультикультурном
квартале. Стены нашей крошечной квартирки с двумя спальнями на втором
этаже были тонкие – помню, у наших милых соседей-индийцев родился
ребенок, и мы днем и ночью слышали его плач. Не сомневаюсь, соседи тоже
прекрасно знали, когда мы с Робби ссоримся. Ссорились мы часто, обычно
перебрав с выпивкой, – коса находила на камень. Почему я не убираю в
доме, кричал он, ведь ему приходится так тяжело работать? Почему он не
приходит домой раньше, кричала я, ведь он знает, как мне одиноко? Иногда
он звал меня вместе пообедать, а я к тому времени только просыпалась.
– Что ты там делаешь, дурью маешься? – по-австралийски прямо
спрашивал он. – Дженна, ты ведешь себя как ребенок!
Его слова меня злили. Но, по правде говоря, во многих отношениях я
действительно оставалась ребенком.
Вот идеальный пример: в начале совместной жизни мы были так бедны, что
не могли себе позволить купить даже диван. Робби экономил на всем, и
однажды утром, перед уходом на работу, он осторожно разбудил меня.
– Я знаю, как ты любишь ходить по магазинам, – сказал он, гладя меня по
лицу. – Выйди из дома сегодня и купи нам мебель. – Он вручил мне тысячу
долларов наличными. – На многое не хватит – скорее всего, покупать
придется в магазине подержанных вещей. Но начало будет положено.
Вечером, когда он пришел домой, я с гордостью показала ему свое
приобретение: игровую консоль Xbox.
– Дженна, ты шутишь?! – воскликнул Робби. Его раздирали злость и
желание расхохотаться.
– Я подумала, будет весело, – ответила я. – Там два джойстика, и мы
сможем играть вместе.
– Дженна, но нам не на чем сидеть. О чем ты только думала?
Я смутилась и перешла в наступление.
– О чем я думала? О том, что ты только и делаешь, что работаешь! –
закричала я. – Я просто старалась принести немного веселья в наш дом.
Мне стыдно было признаться мужу: мысль о том, чтобы одной пойти в
мебельный магазин, меня парализовала. Я не знала, как покупать мебель,
потому что никогда не видела, чтобы кто-то это делал. Я боялась поступить

неправильно. Поэтому я просадила все наши деньги на то, что умела
покупать, – на игрушку.
На самом деле я совершенно не умела вести хозяйство. Как-то утром, выйдя
на кухню, я увидела огромнейшего паука. Он сидел на стене рядом с
раковиной. Я спокойно отношусь ко многому такому, отчего других тошнит:
черви меня не пугают, змеи для меня пустяк. Но пауки? С тех пор, как
Форрест и мой отец повели меня на «Арахнофо-бию», я смертельно их
боялась. Поэтому я позвонила Робби на работу и попросила, чтобы он
срочно приехал домой.
– Прости, милая, – рассеянно ответил он, – я не могу уехать.
– Но он на меня смотрит! – взмолилась я, покосившись на многочисленные
глаза паука.
– Кто – охотник? – уточнил Робби.
– Что такое «охотник»?! – завизжала я.
Робби объяснил: паук-охотник, которого еще называют гигантским
крабовым пауком. Он немного похож на тарантула, только больше. И
конечно, одно из мест на планете, где паук-охотник процветает, – это
Австралия. Чудовище, с которым я играла в гляделки, казалось огромным,
как десертная тарелка.
– Да, охотник! – сказала я, надеясь, что мои слова заставят Робби приехать
спасать меня.
Но он только рассмеялся:
– Милая, рядом с этим пауком спокойно можно спать. Он уродливый, но
тебя не укусит.
Что ж, его слова меня не убедили. Поэтому я оборвала разговор с Робби и
позвонила его отцу, который сразу приехал с метлой.
– Я убью его ради тебя, – отважно сказал он.
Вскоре паука-охотника не стало.
Жаль, что мой родной отец не проявлял такой же заботы по отношению ко
мне! В тот период я время от времени звонила отцу. Они с мамой
разъехались. У них было много проблем, но позже, по словам мамы, она
обнаружила, что отец любит переодеваться в женскую одежду. Да, это
решило дело: они собирались развестись. Они продали дом на Рэкли-роуд,
где я выросла, и мама переехала в Колорадо. Отец по-прежнему жил во
Флориде. Я попросила его забрать у Тони мой пикап, продать его и
прислать мне вырученные деньги. Я надеялась, что за пикап дадут
несколько тысяч долларов. Кроме того, я попросила отца заложить или
продать все, что находилось в камере хранения, которую я сняла. Среди
прочего, там находилась люстра и несколько антикварных вещей, которые
оставила мне бабушка Шелли. Отец согласился и обещал держать меня в
курсе того, как идут дела. И все же отец не менялся. Наверное, мне не
стоило удивляться, когда я получила всего 500 долларов, крошечную долю
того, что ему, скорее всего, заплатили за мои вещи.

Безденежье было тяжелым по многим причинам, не в последнюю очередь
из-за того, что я сохранила пристрастие к противотревожным препаратам. С
помощью дорогого лекарства я надеялась справиться со своей травмой. В
Лаосе я выкинула почти все свои запасы в туалет, но немного таблеток у
меня еще оставалось, и запас подходил к концу. Нет, Робби я ни в чем не
призналась. Хотя я честно рассказала о том, что мне пришлось пережить, он
наверняка считал: чем больше пройдет времени, тем лучше я буду себя
чувствовать. Но все оказалось наоборот. Воспоминания, которые я
притупляла с помощью лекарств, теперь беспрепятственно всплывали на
поверхность в ярких подробностях. Целыми днями меня преследовали
жуткие видения: черный кожаный воротник, подбитый гвоздями, которым
меня душил Эпштейн; искаженная, злобная физиономия премьерминистра, который получал удовольствие от моих страданий. Меня
преследовали кошмары – мои мучители склонялись надо мной, собираясь
избить, а я не могла бежать. Часто я просыпалась как от толчка; белье на
моей стороне кровати было влажным от пота. Мне не хотелось будить
Робби, поэтому я теснее прижималась к нему.
– Ты в порядке? – бормотал он.
– Да. Опять этот сон, – говорила я.
Он обнимал меня и снова засыпал.
Тогда я еще не готова была признать, как мне больно и как мне в прошлом
помогали транквилизаторы. Откровенно говоря, таблетки стали для меня
спасательными плотиками; перестав их принимать, я поняла, что быстро
иду ко дну.
Однажды Робби пришел домой с работы и увидел, что я сижу на полу в углу
нашей квартиры. Вокруг валялись осколки стекла; все было в крови.
Я резала себя не для того, чтобы покончить с собой. Наоборот, я причиняла
себе боль, чтобы утихомирить бушующих во мне демонов. Робби хватило
одного взгляда на меня, и он позвонил матери. Позже он признался: по
выражению моих глаз он сразу понял, что «пора звонить маме». Едва
войдя, Нина сразу устремилась ко мне. Словно пышногрудый ангел, она
расшвыряла осколки ногой и крепко обняла меня. Должно быть, она
держала меня целый час, укачивала, говорила, что все будет хорошо. Потом
повела меня в ванну, раздела и осторожно вымыла, как родную дочь.
Родители Робби снова и снова давали мне то, чего недоставало с раннего
детства.
Если бы Робби разозлился на меня из-за того, что я разваливалась на куски,
я бы все поняла. Но он не злился, а скорее грустил. Иногда он называл нашу
семейную жизнь «американскими горками». Он шутил, что, когда мы
поженились, не имел обо мне ни малейшего представления. Правда,
обычно, говоря такие слова, он обнимал и целовал меня. Постоянно
повторял, как ему повезло, что он нашел меня. И все же я догадывалась, что
он испытывал разочарование. И я тоже.
Мне часто казалось, будто я делаю два шага вперед и шаг назад. Иногда,
если я разделяла свое ужасное прошлое и нормальное настоящее, на меня
накатывали волны положительной энергии и надежды. Но потом

безмятежность играла со мной дурную шутку. Как будто ощущение
безопасности расчищало дорогу некоторым самым ужасным
воспоминаниям – тем, которые я много лет держала под замком. Они
выходили на первый план. Когда борешься за выживание, ты не
справляешься с травмой – ты ее хоронишь. И вот теперь, когда меня
окружала любовь, прежнее уродство решило: хватит безвестности.
Воспоминания об Эпштейне мучили меня. Он подробно объяснял, как
должны выглядеть девушки. Они, по его мнению, должны быть стройными,
как тростинки, с маленькой грудью и узкими бедрами. Расстройство
пищевого поведения, которое развилось у меня с детства, под воздействием
Эпштейна только усугубилось. В его доме все девушки вечно сидели на
диете, морили себя голодом.
В семье Джуффре, наоборот, любили поесть – и не просто поесть. Там
любили кормить друг друга.
– Я что-нибудь приготовлю для тебя, милая, и ты обязательно все съешь, –
обещал Робби, обнаружив, что моя диета состоит из трех компонентов:
пиццы, тостов или ничего. Понадобились годы, чтобы Робби выиграл эту
битву.
По совету Робби я попыталась читать книги по духовному развитию; он
обещал, что там я найду какие-то ответы на мучившие меня вопросы. Я
сразу же поняла, почему ему понравилась книга «Путь мирного воина.
Книга, которая меняет жизнь» Дэна Миллмэна, автобиографический
роман, который рекомендует медитацию, осознанность, сострадание и
принятие. Книга начиналась с цитаты из собрания буддийских священных
писаний: «Воины, воины называем себя. / Мы бьемся за яркую силу, /
Высшее стремление, великую мудрость, / И потому имя нам – воины».
После таких слов поход в бой казался священнодействием. Кроме того, я
пыталась читать «Иллюзии: приключения мессии, который мессией быть
не хотел» Ричарда Баха, автора «Чайки по имени Джонатан Ливингстон».
Эта книга показалась мне слишком заумной. Я сказала Робби: «В таких
книгах любят рассуждать о том, что видят цвета, ауры и радуги, а я просто
пытаюсь рассчитать свой следующий шаг».
Мне было куда спокойнее вне дома. У отца Робби на заднем дворе росло
огромное фиговое дерево, которым он очень гордился. Поздней весной на
нем было много плодов; я уже не говорю о том, что они были очень
вкусными. Но мне больше всего нравилось наблюдать за тем, как дерево
меняется в зависимости от времени года. Иногда на нем было столько
плодов, что инжирины падали на землю, образуя ковер из фруктов,
которые лопались под ногами. А случалось, дерево казалось почти голым.
Всякий раз, как мы навещали родителей Робби, я улучала момент и шла к
этому дереву – оно стало для меня символом устойчивости.
Когда мы только приехали в Австралию, я настояла на том, чтобы наш
номер телефона не значился в справочнике. Я сменила фамилию, но
подозревала, что Эпштейн и Максвелл сумеют разыскать меня, если
захотят, и приняла все меры предосторожности. И эти меры работали, по
крайней мере пока. Тем не менее, несмотря на то что Эпштейн не пробовал

со мной связаться, он вмешивался в мою жизнь. Однажды я вошла в
гостиную, когда свекровь смотрела телевизор. На экране была актриса,
некогда одна из жертв Эпштейна, как я. И вот я увидела ее на экране
телевизора Нины.
– Откуда ты ее знаешь? – спросила Нина, заметив мое потрясенное лицо.
Не зная, что ответить, я молча развернулась и вышла.
В марте 2003 года в журнале «Вэнити фэйр» появился биографический
очерк под названием «Талантливый мистер Эпштейн». Точно не помню,
когда я впервые его прочла, зато отлично помню, как меня потряс
сентиментальный тон: Эпштейна называли «симпатичным»,
«обаятельным», «очень щедрым», «похожим на короля в своем
собственном мире»; его манхэттенский особняк называли «частным
райским уголком». В очерке упоминалась любовь Эпштейна к женщинам
(«преимущественно молодым») и содержались намеки на «сложное
прошлое» – ссылка на ряд его сомнительных финансовых сделок. И все же,
по мнению автора статьи, в нем было «что-то невинное, почти детское».
– Ах, так вот как вы это называете? – вслух спросила я. – Невинным?! – И
швырнула журнал через всю комнату.

Глава 20
Добро пожаловать в наш мир
Мне нравилось, когда Робби называл меня своей «хозяйкой». Он
произносил это слово так тепло. Мне нравилось, как он гордился, когда
представлял меня другим как свою жену. По правде говоря, первые
несколько лет нашего брака были трудными и для Робби, и для меня. Он
приписывает это главным образом одному: я никому не доверяла. Мне не
нравится, когда он так говорит, потому что это выставляет меня в
невыгодном свете, но его нельзя назвать неправым. В глубине души я
понимала, что мужчины эгоистичны, женщины двуличны и все могут быть
жестокими. Это казалось мне таким же непреложным фактом, как то, что у
собак бывают блохи. Жизнь снова и снова преподносила мне
доказательства того, что на людей полагаться нельзя.
В худшие моменты даже Робби не удавалось спастись от моих почти
нигилистических взглядов. Я была подозрительной и иногда прямо
обвиняла его в том, что он меня не защищает. Внутренний голос постоянно
напоминал: «Не теряй бдительности, иначе тебе сделают больно». Поэтому
я говорила ему, что, как мне кажется, он меня не понимает, никогда не
сможет понять, и я не могу по-настоящему на него рассчитывать. Мои слова
ранили его тем более, что были неправдой, и он взрывался. Робби был
вспыльчивым. Хотя он старался сдерживаться, когда я, случайно или
намеренно, провоцировала его, невозможно было не заметить: он злился. И
все же после ссоры мы всегда мирились. То, что привязывало нас друг к

другу, оказывалось сильнее, чем все силы и недостатки, которые угрожали
нас разделить.
В 2005 году мы сбежали из шумного и суетливого Сиднея и переехали в
Блу-Бэй в Новом Южном Уэльсе. Мне нравилось, какая там мирная жизнь.
От нашего дома можно было пешком дойти до пляжа, что мы с Робби
старались делать каждый день. Робби учился на каменщика. Я работала
секретарем в компании под названием «Производственное обучение и
подбор персонала», где безработных учили, как найти работу, помогали
исправить резюме и проводили тренинги по прохождению собеседований.
На самом деле меня взяли туда после того, как я сама обратилась к ним за
помощью. Моя работа находилась в пешей доступности от нашей квартиры,
поэтому мы обходились только одной машиной. У нас еще оставалось
немного денег – иногда я подрабатывала официанткой в ночную смену. Мы
с Робби хорошо ладили, и время от времени я гадала, что будет, если мы
заведем детей. Я никогда не забывала врачей, которые предупреждали, что
вряд ли я стану матерью. В разные периоды жизни мне говорили, что у
меня непроходимость одной фаллопиевой трубы и к тому же поликистоз
яичников. Когда я сказала об этом Робби, он пошутил: просто мои яичники
еще никогда не видели таких сперматозоидов, как у него.
– У них при себе топорики! – хвастал он, прежде чем заключить меня в свои
медвежьи объятия. – Не волнуйся, Дженна. Посмотрим, как судьба
распорядится!
В июле 2005 года мы пошли на «ночь грандиозной пьянки» в нашем
местном Клубе Лиги ветеранов, типично австралийском заведении. Лига
была основана в 1916 году, после Первой мировой войны; ее клубы
создавались как места встреч для ветеранов и членов их семей. Нам
нравился клуб рядом с нами, потому что там вкусно кормили, коктейли
были крепкими, а цены – сравнительно низкими. Мы заказали ножки
ягненка и немного поиграли на автоматах в казино; мы оба пили, как
верблюды. К тому времени, как вернулись домой, мы были такими
пьяными, что нам трудно было взбираться по лестнице в нашу квартиру.
Поэтому мы легли в траву перед нашим домом и по очереди показывали
друг другу звезды и созвездия, названия которых мы, как мы считали,
знали. У меня кружилась голова, мы смеялись и катались по лужайке, и
вдруг я сказала:
– Знаешь, у меня уже два месяца нет месячных. Это как-то странно.
Робби поднял голову.
– Топорики! – сказал он и снова упал.
На следующий день я купила тест на беременность, и результат оказался
положительным. Я не поверила. Однако после того, как еще два теста
показали тот же результат, я пошла к врачу, который взял у меня кровь и
сказал, что у меня беременность сроком семь недель. Окончательно я
убедилась только после того, как доктор сделал ультразвуковое
исследование, и я услышала биениние сердечка ребенка. Робби был
потрясен – мы добились успеха, несмотря ни на что! Может быть, один из
тех семи шнурков, которые мы повязывали друг другу в день нашей

свадьбы (они оставались на руках, пока не порвались), волшебным образом
подействовал на нашу фертильность. Или, может быть, врачи,
осматривавшие меня пять лет назад, ошиблись. Как бы там ни было, мы
станем родителями! Мы не могли быть счастливее. Мы решили устроить
праздничный завтрак. У меня сохранилось фото, где я сижу у Робби на
коленях и широко улыбаюсь. Вернувшись домой, мы позвонили родителям
и сообщили:
– У нас будет ребенок!
Мне понравилось быть беременной. Очень поддерживала мысль о том, что у
меня появилось что-то – кто-то, – ради кого стоит жить. Я сразу же начала
делать детский альбом. На страницу «Будущие родители» я приклеила свое
фото в бикини с торчащим животом и наше фото с Робби, смеющихся и
обнимающих друг друга. Я сразу же начала петь животику «Алфавитную
песню» и «Песню про паучка», потому что слышала, что музыка
благотворно влияет на мозг младенца.
Однажды под вечер незадолго до предполагаемой даты родов – Робби был
еще на работе – я вдруг почувствовала, как намокли трусики. Я испугалась
– что-то не так?! В панике позвонила подруге, которая немедленно
приехала и отвезла меня в больницу. Оказалось, что у меня вышла
слизистая пробка – звучит не слишком красиво, и я никогда о таком прежде
не слышала. Но воды еще не отошли. Робби работал каменщиком в
полутора часах езды от больницы. Он успел приехать и вместе со мной
пережить еще двадцать часов мучительных схваток.
В один прекрасный четверг в феврале 2006 года, в 19:34, мы с Робби стали
родителями первенца, мальчика весом восемь с половиной фунтов,
которого мы назвали Александер Энтони Джуффре. Я была вне себя от
счастья и физически чувствовала себя превосходно, поэтому на следующий
день мы вернулись домой. В детском альбоме я сразу же запишу его
высокие баллы по шкале Апгар, цвет глаз (зелено-голубые) и цвет волос
(светло-каштановые). На странице, озаглавленной «Добро пожаловать в
наш мир», я написала: «Алекс вышел просто идеально».
Примерно через неделю после родов мы переехали ближе к родителям
Робби, в домик в Басс-Хилл, к западу от Сиднея. Мы начали называть их
просто Нонна и Нонно, то есть «бабушкой» и «дедушкой» по-итальянски.
Тем временем выяснилось, что моя бабушка Шелли по завещанию оставила
мне не только мебель, но и немного денег. С их помощью я оформила
голубую детскую по мотивам «Винни-Пуха»: ковер с медвежонком Пухом,
плакаты с Пятачком и На-На на стенах. Робби отремонтировал белую
кроватку, которую отдала «по наследству» его сестра Энджи, и я повесила
над ней кружевной белый полог. Мне хотелось, чтобы Алекс сразу
почувствовал себя любимым.
Сначала мы были тревожными родителями. Алекс все время был
голодным, но много двигался, и я беспокоилась, что он не получает
достаточно питательных веществ из грудного молока. Оказалось, что у него
желудочные колики; первые два месяца он просыпался по десять раз за

ночь. Только Робби мог уговорить его не плакать; он переворачивал его на
животик и прикладывал к нему большую теплую ладонь. Усталая и
разочарованная оттого, что не могу удовлетворить потребности бедного
Алекса, я постоянно просила совета у мамы и сестры Робби.
Но какой же счастливой делал меня Алекс!
«Ты в самом деле особенный мальчик, – написала я в его детском альбоме,
когда ему исполнился месяц. – Ты понятия не имеешь, что ты значишь для
твоего папы и для меня и что ты совершил, чтобы сделать нашу семью
такой сплоченной». В девять недель он улыбнулся. «Как здорово быть твоей
мамой!» – написала я.
Наблюдая, как Алекс растет, я сама исцелялась. Я обожала его, но было и
другое: благодаря Алексу я чувствовала себя необходимой, важной. Он
зависел от меня. И простое сознание, что так много для него значу,
придавало моей жизни смысл, подобно которому ничего раньше не было.
Каждый родитель знает, как приятно давать ребенку то, чего ты сам не
получал в детстве. Иногда казалось, что, заботясь о нем, я заботилась и
о том ребенке, который жил внутри меня. Я дарила себе любовь, в которой
так нуждалась. Держа Алекса в безопасности, тепле, сытым и счастливым, я
тоже испытывала все эти приятные эмоции – не только как взрослая
женщина и мама, но еще и как изголодавшаяся по привязанности девочка,
какой я была.
В августе 2006 года, когда Алексу исполнилось пять месяцев, я
с удивлением поняла, что снова беременна. Мне казалось, что во время
грудного вскармливания забеременеть невозможно. Мой врач только
головой покачал, когда я поделилась с ним своими сомнениями. Поскольку
меня и моих братьев разделяло пять лет, мне понравилось, что мои дети
будут погодками. И все же вторая беременность далась мне труднее, чем
первая. Пришлось быстро всему учиться, и я едва поспевала. А еще я
волновалась из-за денег, которых вечно не хватало. Правда, Робби был вне
себя от радости. Что-нибудь придумаем, говорил он.
Алекс не только изменил нашу жизнь тысячей разных способов; его
рождение заставило меня много думать о важности семьи. Я хотела, чтобы
мой сын чувствовал свою связь с родными, чего не чувствовала я. Конечно,
большая семья Робби всегда помогала нам, но оказалось, что я скучаю по
своим родителям… вернее, по тем родителям, которых мне недоставало. В
детском альбоме Алекса я написала: «Помни, Алекс: друзья приходят и
уходят, а семья – это навсегда! Мы всегда должны стремиться друг к другу и
вместе создавать воспоминания. Самое важное в жизни – это семья». И
потом я нарисовала сердце. Но я чувствовала себя лицемеркой: в то время
как родители Робби все время были рядом, мои ни разу не приехали нас
навестить, и я разговаривала с ними нечасто. Я начала гадать, как мне
наладить отношения с отцом и матерью.
– У меня было слишком много ненависти к ним, – сказала я Робби. –
Прошлое осталось в прошлом. Теперь у нас счастливая семья. Я хочу
перестать их ненавидеть.

В голове моей крутилась мысль: я знала, что мама, которая боится летать,
скорее всего, не справится с шестнадцатичасовым перелетом, но я
собиралась пригласить отца познакомиться с Алексом.
– Хочу дать ему еще один шанс – возможность начать все сначала, –
сказала я Робби.
Мой муж сомневался.
– Не представляю, какой человек способен делать с родной дочерью то, что
он делал с тобой? – спрашивал он. Но, поняв, как много значит для меня
примирение, он стиснул зубы и согласился.
В сентябре 2006 года прилетел отец; свекровь настояла на том, чтобы
устроить праздничный завтрак в честь его приезда. Когда мы пошли к ним
– они жили всего в нескольких кварталах от нас, – я все время боялась, что
отец меня опозорит. Так и вышло: едва войдя, отец громко объявил, что он
не голоден.
– Утром я уже побывал в «Макдоналдсе», – сказал он в довершение всего.
Конечно, Нине он не понравился. В семье Джуффре нельзя отказываться от
домашней еды. Мы посидели в гостях час, а потом вернулись домой.
После того мы нечасто брали отца с собой, но остальная часть его
недельного визита прошла нормально. И все же отец оставался верен себе.
В альбоме Алекса есть его фото; он подносит к губам моего маленького сына
пивную бутылку. «Первая выпивка с дедушкой Скаем», – гласит подпись. Я
старалась не обращать внимания на мелочи. Однако сейчас я понимаю,
насколько неприемлемым было поведение моего отца и как оно меня
злило. Навязывать младенцу спиртное, даже в шутку, не то же самое, что
навязывать секс ребенку, однако корни такого поведения в той же самой
логике. Взрослые обладают властью манипулировать детьми, которые еще
не обладают способностью делать собственный выбор. Иногда казалось, что
отцу нравилось совершать поступки, которые считались табу, пусть даже
только для того, чтобы посмотреть, как другие ужасаются или досадуют,
когда он переходит границы. Но я так хотела, чтобы мы стали сплоченной
семьей, что ничего не сказала.
Может быть, именно поэтому для меня так много значило, что, в отличие от
моего отца, мой муж оказался преданным папой. Например, когда Алексу
было семь месяцев от роду, он вдруг решил научиться ходить. Он хватался
за кофейный столик или за стул, вставал и озирался по сторонам, ища
помощи. Именно тогда Робби придумал повязывать банное полотенце под
мышками у Алекса, вроде сбруи, и помогал ему сделать первые шаги. Мы
вместе часто брали Алекса в Водный центр в Хоумбуш-Бэй, где можно было
отдохнуть в массажной ванне, и в заповедник Фезердейл, где собрана самая
большая в мире коллекция австралийских диких животных. Алексу
нравилось ездить в Фезердейл, где можно было гладить кенгуру и валлаби.
В начале 2007 года мы испугались из-за ребенка номер два. Во время
планового ультразвука врачи заметили, что у нашего нерожденного
малыша, возможно, есть небольшое отверстие в сердце. Помню, как врач
рассказывал Робби и мне, что это значит для нашей семьи: возможно, ему

предстоят несколько операций без гарантии полного успеха, и он
предложил нам подумать об аборте.
– Вы молодые и здоровые, – сказал он. – У вас еще будут дети.
Но срок был уже большой – я казалась себе огромной, как дом, – и наш
малыш уже завоевал место в наших сердцах.
– Подумайте, – призывал врач, но мы с Робби отказались.
Это наш ребенок, и мы будем любить его или ее, несмотря ни на что. После
того как мне (ошибочно) сказали, что у меня больше не будет детей,
казалось, что любой ребенок, которого я вынашиваю, – дар.
Однажды днем в 2007 году Алекс спал, когда зазвонил телефон. Сняв
трубку, я сразу узнала голос с британским акцентом на другом конце линии.
– Привет, как жизнь? – проворковала Максвелл, и сердце у меня ушло в
пятки.
Пять лет не проходило ни дня, чтобы я не думала о том, что Эпштейн и
Максвелл каким-то образом выследят меня. И вот все мои страхи
прорвались на поверхность. Максвелл ничуть не изменилась – была
легкомысленной, обаятельной, но непреклонной. После недолгой светской
болтовни она перешла к делу.
– Представь, Джеффри находится под следствием – после всего того,
сколько он сделал для всех этих девушек! – сказала она. – С тобой уже
связывались?
Я ответила, что нет. Я не знала о следствии и не собиралась выяснять.
Максвелл обещала: если я откажусь сотрудничать со следствием, обо мне
«позаботятся».
– Пока ты будешь молчать, все отлично, – продолжала она, намекая на то,
что я тоже могу оказаться под следствием, как будто мы все были на одной
стороне. – Если тебе понадобится юридическая помощь, дай знать.
Я хотела одного – прервать разговор и перерезать телефонный шнур, но
боялась продемонстрировать враждебность: тогда Максвелл сочтет меня
своим врагом и накажет. Я была на восьмом месяце беременности, с
годовалым малышом на руках и мужем, который работал с шести утра до
семи вечера. Как говорила моя бабушка Шелли, бывают времена, когда
можно ворошить осиное гнездо, и времена, когда этого лучше не делать.
Тогда явно было не время. Я обещала, что ни с кем не стану говорить.
– Я начала новую жизнь, Гислейн, – сказала я. – И хочу одного: чтобы меня
оставили в покое.
Я надеялась, что на том дело и закончится. Но через несколько дней
позвонил сам Эпштейн. Он поздоровался и вначале пытался быть милым,
как будто мы были близкими друзьями, которые отчего-то потеряли друг
друга из виду. Правда, любезности не были его коньком, поэтому он
отрывисто продолжал:
– Сейчас с тобой поговорит мой адвокат.

Позже я узнаю, что Эпштейн собрал целую армию высокооплачиваемых
юристов, которые помогали ему отбиваться от обвинений: Джералд
Лефкорт, Рой Блэк, бывший прокурор Кен Старр и другие известные люди.
Не помню, какой юрист говорил со мной; представившись, он объяснил, что
следствие по делу Эпштейна идет полным ходом, и оно основано на
обвинениях, выдвинутых стриптизершами и проститутками. Я поняла его
не такой уж тонкий намек без переводчика: обвинителям верить нельзя, а
все, кто выступает против Эпштейна, – отбросы общества, не вызывающие
доверия. Совсем как в разговоре с Максвелл, из телефона лилась
угрожающая энергия и висела в воздухе. Я села, положив телефон на свой
большой живот. Когда Эпштейн начал допытываться: «Ты с кем-нибудь
разговаривала? А собираешься?» – я хотела его разуверить. Я понимала в
глубине души: если не дам ему те ответы, которые он хочет услышать, он
причинит вред мне и моей семье.
– Послушай, – сказала я, – я уже говорила Гислейн, что ничего никому не
скажу.
Эпштейн повторил часть того бреда, который начала Максвелл – якобы он
«позаботится» обо мне, если мне понадобится совет юриста или еще чтонибудь.
– Джеффри, мне не нужна твоя помощь, – равнодушно ответила я, стараясь
скрыть овладевший мной ужас. – Я стала матерью. Я счастлива. Не хочу
иметь с этим ничего общего.
Я вспомнила, как он любил хвастать тем, что все стражи порядка у него в
кармане. Теперь, когда они с Максвелл нашли мой номер телефона, я не
сомневалась: они также знают, на какой улице живем мы с Робби.
– Джеффри, я вынуждена задать вопрос: откуда все это идет? – спросила я
под конец разговора.
Наверное, мне хотелось притвориться, что я в его команде. Но, помимо
всего прочего, мне было любопытно. Столько лет он окружал себя
молодыми девушками на публике, на вечеринках, в аэропортах и по всему
миру… он столько лет не скрывал своих склонностей и хвастал своим
превосходством… Эпштейн где-то оступился. Хотя он уклонился от ответа,
сделав вид, будто не расслышал моего вопроса, я стала гадать, в чем дело.
Прошло всего несколько дней, и телефон зазвонил снова. Человек на том
конце линии сказал, что он из ФБР и во мне признали жертву Джеффри
Эпштейна. Я собралась с духом перед допросом, но ничто не могло
подготовить меня к тому, насколько откровенными будут его вопросы.
– Занимались ли вы когда-либо сексом с Эпштейном? – спрашивал он. –
Эякулировал ли Эпштейн в вашем присутствии? – Он еще долго продолжал
в том же духе и сказал, что мои фотографии нашлись в особняке Эпштейна
в Палм-Бич. Но я не знала, был ли звонивший в самом деле из ФБР, или
Эпштейн нанял кого-то из своих подручных, чтобы проверить мою
лояльность? Как этот «агент» меня нашел?
– Сейчас неподходящее время, – с трудом ответила я. – Мне нечего вам
сказать. Прощайте!

Прошло много времени, прежде чем я выяснила, что конкретно побудило
правоохранительные органы заняться Эпштейном. Но, хотя я почти не
знала, что происходит на другом конце света, понимала одно: Эпштейн
снова ворвался в мою жизнь. У меня возникло чувство, что быстро он из нее
не исчезнет.

Глава 21
Фигурант
За два года до того, как Эпштейн и Максвелл разыскали меня в Австралии,
мачеха одной четырнадцатилетней девочки позвонила в Управление
полиции Палм-Бич и сообщила: она подозревает, что на ребенка
покушается один богатый житель Палм-Бич (это произошло 14 марта
2005 года, и я, живущая на другом краю света, не ведая о происходящем во
Флориде, собиралась забеременеть Алексом). Озабоченная женщина
сказала полицейским: она узнала о происшествии от другой матери,
которая подслушала, как девочка говорит подруге, что один
сорокапятилетний мужчина заплатил ей за то, чтобы она занялась с ним
сексом. По словам мачехи, имени мужчины она не знала, но думает, что
знает, когда это произошло – недель за пять до звонка.
Сегодня, читая рапорт о происшествии на 87 страницах, заполненный
сотрудниками полиции, которые работали по первому обвинению, я вижу
много параллелей с моей жизнью. Во-первых, девочку, судя по всему,
завербовала женщина постарше, которая посадила четырнадцатилетнего
ребенка в свой пикап и отвезла ее в особняк к тому мужчине.
«По сведениям, у мужчины много денег, и в его дом часто приходят
молодые девушки, – написано в сообщении. – Он начинает с массажа. Если
девушка ему нравится, он задерживает ее и требует большего». (Думая о
том, что такое «большее», я усмотрела параллель номер два.) В рапорте
указано, что после происшествия, о котором шла речь, девочка подралась с
одноклассницей, и та обозвала ее проституткой. Вскоре после того девочку
против ее воли приняли в исправительное учреждение «из-за
дисциплинарных проблем, которые ухудшились в последнее время». (Вот
параллель номер три; вскоре возникло столько других отголосков, что я
перестала их считать.)
На допросе в полиции девочка сказала, что завербовавшую ее женщину
звали Хейли Робсон. По ее словам, по пути к дому того мужчины Робсон
сказала: если ее спросят, сколько ей лет, надо говорить: восемнадцать.
Девочка показала, что дом, куда ее привезли, – двухэтажный,
выкрашенный в розовый цвет, – находился на тупиковой улице. Когда они
подъехали к воротам, указано далее в рапорте, хозяина не было. Девочку и
Робсон пригласила на кухню помощница, которая сказала, что хозяин скоро
вернется. Девушкам предложили напитки. Вернувшись, хозяин дома, по
словам четырнадцатилетней девочки, представился Джеффом. Она описала
его внешность: «Длинное лицо, кустистые брови и седеющие волосы». В тот
момент, записано в рапорте, девочка «расстроилась и заплакала».

Девочка сказала, что ее повела наверх молодая блондинка, которую она
приняла за помощницу Джеффа. Она «помнила, как поднимается по
лестнице, увешанной фотографиями, и входит в комнату» с массажным
столом посередине.
В комнате имелась фреска с изображением голой женщины, и на полках
стояли фотографии обнаженных женщин. Помощница сказала девочке, что
Джефф сейчас придет, и вышла. Вскоре вошел Джефф; на нем было только
полотенце. Он велел девочке раздеться. По воспоминаниям девочки,
Джефф разговаривал с ней сурово. Она неловко себя чувствовала наедине с
ним. Она сняла рубашку, но оставила бюстгальтер. Джефф велел ей снять
все. Она сняла брюки, но осталась в трусах. Тогда Джефф сбросил
полотенце, обнажившись, и лег на массажный стол лицом вниз. Он велел
девочке сесть на него верхом и начать его массировать. Ее ягодицы касались
голых ягодиц Джеффа. Джефф «отдавал ей подробные указания, как его
массировать, и велел двигаться по часовой стрелке». В какой-то момент
Джефф перевернулся на спину и принялся мастурбировать. Он сказал
девочке, что у нее «по-настоящему горячее тело». Позже Джефф стал
массировать девочке область вагины малиновым вибратором. Потом он
пошел в ванную и, по ее мнению, там снова мастурбировал. Вернувшись, он
дал ей триста долларов. Прежде чем девочка покинула дом, он попросил ее
оставить номер своего телефона.
Через два дня после допроса четырнадцатилетней жертвы полицейские
показали ей, среди снимков других мужчин, фотографию Джеффри
Эпштейна. Она сразу же узнала в нем «Джеффа». Полиция Палм-Бич
организовала скрытое наблюдение за домом 358 по Эль-Брилло-Уэй и
начала тайно собирать и анализировать содержимое мусорных
контейнеров. Среди найденного в мусоре Эпштейна полицейские
обнаружили копии сделанных под копирку рукописных сообщений, в
которых сообщалось о многочисленных девушках, приходивших «работать»
в дом; чек на покупку на «Амазоне» в 2005 году трех книг о садомазохизме:
«СМ 101: реалистическое введение», «Рабство: дорожная карта
эротического служения – принципы, навыки и орудия», а также
«Тренировка с мисс Эбернати: рабочая тетрадь для эротических рабов и их
владельцев», а также многочисленные секс-игрушки, в том числе
малиновый вибратор, похожий на тот, которым, по словам
четырнадцатилетней девочки, Эпштейн растлевал ее.
За следующие год и месяц следователи нашли тридцать с лишним жертв –
каждая новая девушка приводила их еще к одной, если не больше – и
допросили их. В рапорте скрыты их имена, но не возраст. «СКРЫТО также
утверждала, что ей было 16 лет, когда она впервые попала в дом
Эпштейна». «В ходе показаний, данных под присягой, СКРЫТО заявила,
что познакомилась с Джеффри Эпштейном больше года назад. Ей было
16 лет». «СКРЫТО утверждала, что, когда ей было 15 или 16 лет, ее привели
в дом Джеффри Эпштейна». По словам одного служащего, Эпштейн
получал два или три сеанса массажа в день от разных девушек. Когда его
спросили, сколько лет на вид было «массажисткам», он ответил, что они
«выглядели очень юными». Служащий вспомнил, как они «поедали хлопья

тоннами и все время пили молоко» – «как его собственная дочь, которая
учится в старших классах школы».
Почти каждая опрошенная девочка рассказывала одно и то же: во время
первой встречи с Эпштейном он уверял, будто она может делать только то,
что ей подходит. Но позже, если девочка к нему возвращалась, Эпштейн
толкал ее в сексуальном смысле дальше и дальше. Сначала он просил,
чтобы она щипала его за соски со всей силы, потом он мастурбировал при
ней, потом пытался ласкать их и пользовался секс-игрушками. В рапорте
говорится: он платил им больше, если они приводили к нему подруг. Он
платил больше и за сексуальные сношения с ними; иногда он заставлял
девочек заниматься сексом против их воли. И он платил им больше за секс
втроем с участием его самого и его помощницы, Нади Марцинковой (той
самой девушки, которую меня заставляли «тренировать» перед моим
отъездом в Таиланд).
Одна строчка в показаниях одной из жертв вызвала особый отклик у меня,
и я не могла не обратить на нее внимания (и угроза по-прежнему страшит
меня даже после стольких лет): Эпштейн сказал по крайней мере одной
девочке, «что она не должна никому говорить о том, что здесь произошло,
иначе с ней случится что-то плохое».
20 октября 2005 года полиция получила ордер на обыск особняка
Эпштейна в Палм-Бич, прямо под носом декоратора и архитектора из НьюЙорка, которые собирались делать там ремонт. Полицейские отметили:
казалось, Эпштейн знал об их приходе, потому что все компьютеры убрали
со столов. Тем не менее сотрудники полиции изъяли многочисленные
снимки голых женщин, которые видели пострадавшие девушки, а также
уличающие записи, в том числе сообщения от друга Эпштейна Жана-Люка
Брюнеля:
«У него есть для тебя учительница, которая научит тебя говорить по-русски.
Ей 2 × 8 [то есть 16] лет, она не блондинка. Уроки бесплатны; первый
можешь получить уже сегодня, если позвонишь».
Кроме того, полицейские изъяли копию аттестата об окончании средней
школы одной из предполагаемых жертв; флакон смазки с персиковым
ароматом; две скрытые камеры, установленные в часах, а также несколько
кусков мыла в форме пениса и вагины, которые лежали на видном месте в
ванных комнатах.
В феврале 2006 года следователи ходатайствовали о созыве Большого
жюри, на которое предполагалось вызвать всех опрошенных ранее девушек.
Цель: предъявить обвинения Эпштейну. Но в рапорте отмечено, что некие
силы защищали Эпштейна от того, чтобы он предстал перед судом. Адвокат
Эпштейна пошел в прокуратуру, где предоставил сведения о главных
жертвах, в том числе их профили на MySpace: некоторые из них сами
признавались в том, что употребляли алкоголь. Заседание Большого жюри
отложили. Началась кампания по дискредитации. За ней последовало
устрашение. Как отмечено в рапорте, отец первой жертвы «заявил, что
частный детектив побывал в его доме; он фотографировал членов его семьи
и преследовал гостей, приходивших в дом». Детектив Джозеф Рекари,

который тогда вел следствие, вскоре сообщил, со слов одной из жертв: с ней
«лично связались через источник, который поддерживал постоянную связь
с Эпштейном. Источник заверил [жертву], что она получит денежную
компенсацию, если не будет помогать следствию». По словам жертвы, ей
дали понять: «Те, кто ему [Эпштейну] помогут, получат компенсацию, а
с теми, кто причинит ему вред, разберутся».
Большое жюри перенесли; оно должно было собраться на три дня в апреле
2006 года. Детектив Рекари прислал каждой из жертв повестки в суд. Но
накануне суда ни одной жертве не сказали, когда и куда нужно явиться.
Возмущенный Рекари пошел в прокуратуру, где призвал к ответу двух
прокуроров, прикрепленных к делу. В рапорте он утверждает: по словам
одного из них, Эпштейну предложили сделку. Он признает себя виновным
по одному пункту обвинения в нападении при отягчающих обстоятельствах
с намерением совершить преступление и получит пять лет условно, то есть
за решетку он не сядет. «Эпштейну придется пройти психиатрическую
экспертизу, и ему запретят встречаться с несовершеннолетними без
сопровождения взрослых», – говорится в рапорте. В присутствии Рекари
обвинитель ответил на телефонный звонок одного из адвокатов Эпштейна.
Тот сказал, что его клиент согласен на сделку, после чего попросил
отменить заседание Большого жюри.
Рекари не верил собственным ушам.
«Я объявил о несогласии со сделкой, тем более что меня не поставили в
известность и не посоветовались со мной заранее», – написал детектив в
рапорте. В тот же день кто-то из прокуратуры штата позвонил Рекари,
чтобы официально уведомить об отмене заседания суда: «Он попросил
меня связаться с жертвами, которые должны были явиться на заседание, и
известить их об отмене». Рекари сказал, что не станет этого делать;
поскольку решение принято в прокуратуре штата, обязанность известить
жертв лежит на аппарате прокурора.
Рекари очень разозлился – в рапорте об этом говорится вполне ясно. 1 мая
2006 года, открыто бросив вызов обвинителям, он запросил три ордера на
арест и передал их в Отдел по борьбе с насильственными преступлениями
против детей в прокуратуре штата. В ордере на арест Эпштейна были
отмечены четыре случая незаконных действий сексуального характера с
определенными несовершеннолетними и один случай развратных действий
в отношении несовершеннолетних. В ордере против помощницы Эпштейна
Сары Келлен было указано, что она обвиняется по «четырем эпизодам
противоправных действий сексуального характера относительно
нескольких несовершеннолетних и по одному эпизоду преступления первой
степени в случае покушения на растление несовершеннолетнего». Третий
запрос касался ордера на арест Хэли Робсон. Ее собирались арестовать за
развратные действия в отношении несовершеннолетних до 16 лет.
В июле 2006 года Джеффри Эпштейна арестовали по обвинению всего в
двух уголовных преступлениях, подлежавших рассмотрению на уровне
штата: вовлечение несовершеннолетних в занятие проституцией и
подстрекательство к проституции. Его освободили под залог в 3 тысячи
долларов. Прокурор штата Барри Кришер наконец созвал Большое жюри

округа Палм-Бич, но представил показания лишь двух потерпевших.
Большое жюри предъявило обвинения только по одному пункту: склонение
к занятию проституцией. В августе 2006 года Эпштейн был признан
невиновным. Такой итог стал последней соломинкой для командира
Рекари, начальника полицейского управления Палм-Бич Майкла Рейтера.
Возмущенный тем, как недобросовестно провели дело Кришер и его
подчиненные, Рейтер передал сведения, добытые его управлением, в ФБР.
В 2007 году, когда мне неожиданно позвонили Эпштейн и Максвелл, я
ничего из этого не знала. Пять лет я прожила вдали от них, хотя еще не
оправилась окончательно. Однако вскоре мою семью и меня снова затянуло
в их водоворот.

Глава 22
«Это Тайлер!»
Первые месяцы жизни Алекса я училась быть матерью. Я видела свою
задачу в том, чтобы Алекс был здоров и находился в безопасности в нашем
защищенном убежище. С каждым новым днем я становилась все более
уверенной в том, что у меня все получается. Но после совместного
вторжения Максвелл и Эпштейна моя уверенность пошатнулась. Я не могла
спокойно спать по ночам, зная, что эти двое знают, где живет наша семья.
Да, мои прежние мучители лишили меня покоя. Робби каждый день уезжал
на работу, а я перестала оставлять Алекса одного даже на минуту – когда он
спал, я сидела в кресле-качалке в его комнате и караулила его. Робби тоже
беспокоился – не только из-за опасности, которую представляли Эпштейн и
Максвелл, но и из-за моей хрупкой психики. Он решил, что до рождения
второго ребенка мы поживем у его родителей в Сиднее. Нам всем пришлось
втиснуться в одну из гостевых спален в доме Нины и Фрэнка, но мы как-то
устроились.
Следующие несколько месяцев прошли как в тумане. Робби организовал
вечеринку-сюрприз для будущего малыша. Я завела второй детский альбом,
куда наклеила фото ультразвука и обязательное мое фото в бикини,
сияющей, округлившейся будущей матери.
В апреле 2007 года, через год и два месяца после рождения Алекса, я
поехала в сиднейскую больницу, где родила еще одного мальчика. У него
были светло-рыжие волосы, совсем как у меня в детстве. И, несмотря на все
опасения врачей, никакой операции на сердце не понадобилось – наш
второй сын родился совершенно здоровым. Испытав облегчение и
преисполнившись благодарности, мы с Робби стали выбирать ему имя. Мы
обсуждали несколько имен, но потом Робби заглянул в синие глазки нашего
второго сына и воскликнул: «Это Тайлер!» На том мы и остановились.
Тайлер Шейн Джуффре, который в первый раз улыбнулся в возрасте
нескольких дней от роду, снова подарил нам счастье. Я была очень занята с
двумя детьми, и денег у нас было в обрез, поскольку работал один Робби. Но

мы сделали все возможное, и даже больше. Вернувшись домой – Тайлеру
было три месяца, – мы завели кошечку, которую назвали Софи. Она
присоединилась к Чемпу в нашем растущем зверинце. Мы по-прежнему
каждую неделю ездили в национальный парк Фезердейл, где Тайлер в
четыре месяца впервые погладил коалу. По ночам я сидела рядом с
мальчиками и читала им «Любопытного Джорджа» или «Одна рыбка, две
рыбки…» доктора Сьюза. Когда мне нужно было отдохнуть, я позволяла им
смотреть по телевизору «Улицу Сезам» или австралийскую
развлекательную передачу The Wiggles. Тайлеру особенно нравился сериал
«Томас и его друзья». В восемь месяцев Тайлер пополз; вскоре я находила
рельсы всюду, куда бы ни шла. Убирая дом, я натыкалась на огромный
«транспортный узел».
– Мальчики! – окликала я сыновей. – Как мне здесь пылесосить?
В апреле 2008 года, когда Тайлеру исполнился год, я заполнила страничку
в его детском альбоме, где нужно было описать, как проходит наш
типичный день: «У нас почти ничего не меняется. Мы едим, спим, какаем,
играем – и начинаем все сначала». Но кое-чего я не записала: о своем
беспокойстве в связи с младшим сыном. Что-то с ним было не так. Я это
чувствовала. Тайлер все время плакал. Когда он научился ходить, мы в
шутку называли его «пьяным мастером», потому что он шатался и часто
падал. Но потом это перестало быть смешным. Иногда казалось, что ему
трудно сосредоточиться. В других случаях, когда он хотел побежать прямо в
бассейн или пытался делать что-то опасное, я не могла отвлечь его от цели,
как ни старалась. Не раз приходилось в одежде прыгать в бассейн, чтобы
спасать Тайлера, хотя я следила за ним, как коршун. Сколько сотовых
телефонов я загубила таким образом?! Один друг посоветовал водить
Тайлера на поводке. Я возмутилась, но в конце концов сдалась. Шлейка
казалась единственным способом удержать его в безопасности.
В то время Тайлер почти не говорил. Он показывал, что хочет, глазами или
крича, если дотрагивались до того, что ему было нужно.
Кто-то сказал, что вторые дети часто начинают говорить позже, чем
первенцы, – как будто младший позволяет старшему говорить за них обоих.
Но, когда Тайлер стал биться головой об пол, я решила обратиться за
помощью.
– Похоже, он просто хочет, чтобы его услышали, но никак не может
выразить это словами, – сказала я, догадываясь, что чувствовал мой второй
сын.
Многие врачи отмахивались от меня и обращались со мной как с
сверхтревожной мамашей. Но я не сдавалась.
– Послушайте меня! – просила я снова и снова. – Я знаю, с ним что-то не
так.
Я записала Алекса в дошкольную группу рядом с нашим домом в ЧестерХилл, чтобы можно было больше времени уделять младшему. Тайлера я
водила на занятия речевой терапией, на трудотерапию, и мы с Тайлером
стали постоянными посетителями групп типа «Мамочка и я» для детей,
которые не говорят. Он играл с другими детьми, а я сидела с другими

родителями (в основном мамами), и мы обменивались рассказами о том,
что нам помогает, а что – нет. Одни мамы рекомендовали специальную
безглютеновую диету, которую я попробовала. Непросто было готовить для
Тайлера отдельно, но мне хотелось сделать все, чтобы его жизнь сделалась
лучше. Когда стало ясно, что диета совершенно не помогает Тайлеру, я ее
забросила. Но перепробовала все. Я водила его к целителю, который
практиковал иридологию, то есть искал лечение, изучая радужную
оболочку глаз. Мы надевали ему шлем, чтобы защищать голову. И все
равно он был весь в ссадинах после того, как ударялся головой. Он часто с
криком просыпался среди ночи, и успокоить его можно было только
пустышкой.
В один особенно тяжелый день одна знакомая дала мне эссе, которое, по ее
словам, ей помогло. Оно называлось «Добро пожаловать в Голландию», и
написала его Эмили Перл Кингсли. Читая его – я сидела в машине на
парковке, а Тайлер кричал в своем сиденье за моей спиной, – я
одновременно плакала и смеялась.
«Когда вы собираетесь завести ребенка, вы как будто планируете сказочное
путешествие в Италию, – так начинался трактат. – Покупаете кучу пособий
и строите чудесные планы. Колизей. Давид Микеланджело. Гондолы в
Венеции. Возможно, вы даже учите фразы на итальянском. Все это
захватывающе. И вот наконец, после нескольких месяцев нетерпеливого
ожидания, настает великий день. Вы собираете вещи и отправляетесь в
путь. Через несколько часов самолет приземляется. Подходит стюардесса и
говорит: „Добро пожаловать в Голландию!“»
«Голландия – не то, на что вы рассчитывали, – пишет Кингсли,
сценаристка «Улицы Сезам». Она написала книгу после того, как родился ее
сын с синдромом Дауна. – „Но я рассчитывала оказаться в Италии! –
возражаете вы. – Я всю жизнь мечтала поехать в Италию!“ – Но планы
изменились, и вы должны остаться в Голландии. И вы остаетесь».
«Важно, что вас не привезли в ужасное, отвратительное, грязное место, –
пишет автор эссе. – Это просто другое место». В Голландии живут
медленнее и не так ярко, как в Италии, зато в ней есть ветряные мельницы,
тюльпаны и картины Рембрандта. Конечно, все ваши знакомые «только что
побывали в Италии. Все хвастают, как прекрасно провели там время. И всю
оставшуюся жизнь вы будете говорить: „Да, именно туда я должна была
поехать. Вот что я планировала“. Вам больно из-за того, что этого никогда,
никогда, никогда не случится… потому что потеря мечты – это очень, очень
важная потеря. Но… если вы проведете всю жизнь, оплакивая не
случившуюся поездку в Италию, вам, скорее всего, никогда не удастся
насладиться особенными, прекрасными вещами… связанными с
Голландией».
Эссе показалось мне вполне логичным. Вначале мне было грустно, что
Тайлер вел себя не так, как Алекс в его возрасте. Я как будто мучила себя
мыслями об Италии. Я любила Тайлера, и он отвез нас в Голландию. Я
решила радоваться второму сыну такому, какой он есть, а не моим
фантазиям о том, каким мог стать мой второй ребенок.

Конечно, наша жизнь не сразу стала проще. Примерно в то время
патрульная машина врезалась сзади в машину Робби, и у него произошло
смещение трех позвоночных дисков. Внезапно оказалось, что муж почти
совсем не в состоянии помогать мне с мальчиками, – он не мог наклоняться
и брать их на руки, не испытывая мучительной боли. Иногда в конце дня я
так уставала, что засыпала посреди книжки доктора Сьюза. Однажды в
доме родителей Робби Алекс играл на заднем дворе; он собирал инжир с
дерева и складывал в ведерко. Я вошла в дом, чтобы вымыть руки, но,
должно быть, прикорнула на минуту на диване, потому что к тому времени,
как я проснулась, он успел съесть целое ведерко инжира. Не буду
рассказывать, что обилие инжира способно сделать с желудочно-кишечным
трактом трехлетки. Можете представить это сами. Но суть в том, что я
устала. Много дней Робби приходил с работы домой и видел, что один
мальчик на грудном вскармливании, второй в качалке, которую мы
называли «сон-автомат», потому что она укачивала детей, а я посередине,
почти обезумевшая. Я бросала на мужа убийственный взгляд, который
говорил: «Ты умрешь ужасной смертью за то, что сделал это со мной».
Робби советовал мне обратиться к психологу, так как мне по-прежнему
снились страшные сны. Я консультировалась со многими врачами, но ни с
одним как будто не находила контакта. Как-то меня отозвала в сторону одна
психотерапевт, которая помогала мне с Тайлером.
– А у вас самой как дела? – спросила она и посмотрела так тепло, что слезы
брызнули у меня из глаз. Эта женщина – ее зовут Элизабет – оказала
огромное воздействие не только на Тайлера, но и на меня. Мы
подружились, и с ней я впервые начала подробно анализировать события
моего детства.
Элизабет помогла мне понять, какую ужасную роль играет сексуальное
насилие над детьми. Дело не только в сексе, хотя и эта часть жизни,
конечно, страдает. Дело в том, как после предательства самых близких
людей ребенок часто проникается мыслью о том, что он заслуживает
предательства. После объяснений Элизабет я начала лучше представлять
девочку, чьи худшие переживания пыталась стереть. Я пробовала забыть
все плохое, что случилось со мной. Умом я понимала, что ни в чем не
виновата, но эмоции все равно стыдили во всем меня. Элизабет помогла
мне проанализировать еще одну часть моего прошлого, которая наполняла
меня сознанием вины. Она напомнила: заставляя меня вербовать других
девочек, чтобы они страдали так же, как страдала я с Эпштейном, меня
заманили в систему, которую я не могла контролировать. Я по-прежнему
винила себя – и, наверное, всегда буду винить. Но Элизабет первая сказала
мне о том, как важно себя прощать.
Примерно в то время Робби договорился, что мы пойдем к Петре,
ясновидящей, которая предсказала нашу связь на всю жизнь. Он позвонил
ей и спросил, можем ли мы прийти к ней вместе. В октябре 2008 года, когда
ехала на машине на первую встречу с ней, я не знала, чего ожидать.
Женщину с перьями в волосах и шалью на голове? Медиума с
затуманенным взглядом, которая говорит шепотом? Когда мы постучали и
она открыла, я увидела, что Петра – обычная с виду женщина в юбке в

цветочек. Она окинула меня оценивающим взглядом, затем пригласила нас
в свой скромный дом, жестом пригласив сесть за ее круглый обеденный
стол.
– Ну, как у вас дела? – спросила она, и я уловила в ее голосе какой-то
восточноевропейский акцент. Мы сказали, что у нас все хорошо – двое
наших сыновей растут и наполняют нашу жизнь счастьем. Она кивнула и
достала пачку сигарет. Вытащив одну, сунула ее в рот, закурила и со своим
сильным акцентом спросила: – А как поживает ваша маленькая девочка?
Мы с Робби переглянулись, потом посмотрели на нее.
– Какая девочка? – спросил Робби.
Петра отвернулась, сосредоточившись, как будто настраивалась на общение
по другим каналам, а потом сказала мне:
– Скоро ты забеременеешь девочкой.
Я не могла не улыбнуться. Я давно надеялась, что у нас будет и дочка. И
раньше Петра всегда оказывалась права.
Незадолго до второго дня рождения Тайлера я поняла, что беременна. Я
снова поправилась, как многие многодетные матери. Сейчас, оглядываясь
назад, понимаю, что тогда расширялась во многих смыслах – вошла в
собственную силу, как физически, так и психически. Я читала, что
вынашивание ребенка требует не меньшей выносливости, чем подъем на
Эверест. Что ж, я уже поднималась на эту гору дважды и собиралась
повторить в третий раз. Несмотря на нежелательное вторжение Эпштейна и
Максвелл, создание собственной семьи с Робби и все радости и печали
родительства помогали мне вернуть уверенность в себе.
Отчасти поэтому я начала думать о том, что нам стоит переехать в
Соединенные Штаты. Мы столько времени провели с родными Робби,
которых я любила, что я начала скучать по братьям. Я лелеяла фантазии о
воссоединении семьи, когда все наши дети познакомятся. Я стала
уговаривать Робби; хотя вначале он был настроен скептически, в конце
концов он согласился, что нам стоит подать документы на туристические
визы. Я так разволновалась, что принялась продавать нашу
немногочисленную мебель, чтобы подготовиться к поездке.
Но мне пришлось сменить курс, когда наши заявки на визы отклонили. Нам
предстояло доказать, что у нас в банке достаточно денег, чтобы
поддерживать двоих детей в тот период, когда мы окажемся в Соединенных
Штатах, а наш общий доход оказался слишком низким. Мы остались в
Австралии, во всяком случае, еще на какое-то время.
Тем временем, как я и ожидала, над моей жизнью снова нависла тень
Эпштейна. В 2008 году я получила письмо от Министерства юстиции США.
В нем говорилось, что со мной связались, поскольку «я являюсь
установленной потерпевшей по федеральному правонарушению». В письме
говорилось, что по делу Эпштейна ведется следствие. Судя по всему, такие
письма направили многим женщинам. В письме упоминалось имя адвоката,

с которым мне предлагалось связаться. Я подумала: наверное, Эпштейн
наконец попадет под суд. Но я ошибалась.
Годом ранее, в сентябре 2007 года, без ведома потерпевших Эпштейн
подписал с властями секретную сделку об отказе от судебного
преследования. Сделка отменяла процесс, назначенный на январь
2008 года. И в июне 2008 года – за два с лишним месяца до того, как я
получила письмо от Министерства юстиции, – Эпштейн заключил
беспрецедентную сделку со следствием. По этой сделке правительство
соглашалось не наказывать его сообщников и подельников, как известных,
так и неназванных – в список входили Сара Келлен, Надя Марцинкова и две
помощницы, Лесли Грофф и Адриана Росс. Наконец, в обмен на признание
им вины по двум обвинениям на уровне штата – вовлечение
несовершеннолетней в занятие проституцией и склонение к проституции –
Эпштейна приговорили к полутора годам тюрьмы. Я узнала о соглашении и
об отказе от уголовного преследования только после того, как связалась с
адвокатом – его звали Роберт Джозефсберг, – которого рекомендовали мне
в Минюсте. Он и его дочь Эми, тоже адвокат, несколько месяцев
допрашивали меня; я по глупости решила, что они готовят меня давать
показания против Эпштейна.
– Да ведь никакого процесса не будет, – сказали они наконец. – Он
заключил сделку с властями. Зато вам возместят ущерб. И сейчас вам
предстоит назвать цифру.
Мне не нужны были деньги. Мне нужна была справедливость. Я так и
сказала Джозефсбергам, но они ответили: уже поздно. Я была вне себя;
вскоре я пойму, что то же самое чувствовали многие женщины и девочки,
которым Эпштейн сломал жизнь.
Хотя вначале я боялась давать показания публично, вскоре поняла, что
должна так поступить, если хочу привлечь Эпштейна к ответу. Настало
время постоять за себя. Приняв решение, я почувствовала, что сделала
правильный выбор. Но Джозефсберги сказали, что у меня остался
единственный выход – подать гражданский иск против Эпштейна. Поэтому
я отступила от намерения раскрыть свое имя. В мае 2009 года я подала иск
под псевдонимом Джейн Доу 102. В моем иске утверждалось, что Эпштейн
питал «сексуальное пристрастие к несовершеннолетним девочкам», и я
была одной из них. Я описала свою первую встречу с Эпштейном и
Максвелл; я обвиняла их в «сексуальном насилии, побоях, эксплуатации и
жестоком обращении». Написала, что Максвелл завербовала меня в Мар-аЛаго в 1998 году, когда мне было 15 лет (я ошибалась относительно моего
возраста; позже мои адвокаты найдут анкету, которую я заполняла перед
приемом на работу, и выяснилось, что я начала работать в спа годом позже,
в 1999 году). В моем иске утверждалось, что меня заставляли удовлетворять
«все сексуальные капризы» Эпштейна и что я также «подвергалась по
принуждению сексуальной эксплуатации со стороны мужчин – ровесников
ответчика, в том числе членов королевской семьи, политиков, ученых,
бизнесменов» и других. В результате всего этого, говорилось в иске, я
«испытывала и буду испытывать страдания от физических травм,
психической тревожности, унижения, замешательства, смущения, потери

возможностей получить образование, потери самооценки, потери
достоинства, вмешательства в мою личную жизнь, разлуки с близкими и
других видов ущерба». Сейчас, когда перечитываю текст, я вижу еще
важные слова: «Истица понесла убытки в виде потери дохода, в том числе в
будущем, а также потери способности радоваться жизни. Такие травмы
являются по сути постоянными».
В июле 2009 года, отсидев за решеткой всего год и месяц, Эпштейн вышел
на свободу, точнее, его еще на год перевели под домашний арест. Позже
станет ясно, что в течение почти всего срока заключения ему позволяли
«ездить на работу» в офис некоммерческой организации, которую он
основал незадолго до того, под названием «Научный фонд Флориды».
Согласно рукописному приложению к соглашению об отказе от судебного
преследования, ему разрешали посещать офис до двенадцати часов в день
шесть дней в неделю. Там он продолжал растлевать девочек, а выйдя из
тюрьмы, сразу ликвидировал фонд. Условия его домашнего ареста были
такими же мягкими: ему позволяли часто летать в Нью-Йорк и на свой
частный остров. Нет ничего удивительного в том, что за время своего
тюремного срока он не выказал никаких признаков исправления. В конце
2009 года Эпштейн попытался оправдать себя в 22-минутной беседе с
Джорджем Рашем, колумнистом отдела светской хроники «Нью-Йорк
дейли ньюс». Раш записал его ответы и позже прокомментировал
разглагольствования Эпштейна в «Вэнити фэйр»: «Он эгоистически
рассуждал о том, как его мучили адвокаты этих девочек, которых он назвал
„закоренелыми проститутками и стриптизершами, которые уже давно были
знакомы с миром секса…“ Возникало чувство, что он способен постоянно
менять маски. Он хвастал тем, что родился в рабочей семье на КониАйленд; уверял, что журналисты ухватятся за историю его жизни, потому
что богачей ненавидят все. По сути он сказал: „Я понимаю, почему для тебя
моя история так хороша, но, по-моему, еще лучше будет рассказать, как
жулики-адвокаты эксплуатируют систему правосудия…“ Он не выказал
почти никакого раскаяния и никакой жалости к своим жертвам».
Если бы меня спросили, я бы заранее предсказала, что Эпштейн не станет
раскаиваться. Во всяком случае, при мне он ни в чем и никогда не
раскаивался. Но мне хотя бы не пришлось непосредственно наблюдать его
самодовольство. В тот период я общалась с Эпштейном только через
адвокатов. В ноябре 2009 года я согласилась на конфиденциальное мировое
соглашение. По нему я отзывала свой иск; мы оба будем держать
соглашение в тайне, и Эпштейн больше со мной не свяжется; хотя он не
признавал, что нарушил какие-либо федеральные законы, обязался
выплатить мне 500 тысяч долларов. Я сама назвала цифру, и многие
говорили, что сумма значительно занижена. Я же выбрала такую сумму,
изучив средние цены на дома в нашем округе. Позже я узнаю, что по
крайней мере одной жертве заплатили в десять раз больше, чем мне, но
тогда я просто не догадывалась, что можно потребовать больше.
Жертв Эпштейна критикуют за то, что они заключали с ним частные
соглашения; по словам критиков, это позволило ему замять свои
преступления. Особенно многие осуждают тех, кто получил от него деньги.

Мой ответ на такие слова – гнев. Министерство юстиции – а вовсе не
жертвы Эпштейна – пошло на тайную сделку, которая в конечном счете
позволила ему остаться безнаказанным в 2008 году. Александр Акоста,
прокурор Южного округа Флориды, одобрил соглашение об отказе от
уголовного преследования, не поставив в известность жертв Эпштейна (и
активно вводя их в заблуждение). Многие из потерпевших считали, что на
том все закончится – Эпштейна не будут судить, как бы мы того ни хотели.
Кроме того, нам сказали, что денежная компенсация – единственный
способ его наказать (не забывайте, что именно Минюст связался со мной и
предложил адвоката, чтобы я могла подать иск). Но вот истинная причина,
почему я зла на тех, кто осуждает договорившихся жертв: весь этот
юридический жаргон не имеет никакого отношения к боли, страданиям и
психической тревожности потерпевших. А лечение травм обходится дорого.
После того как я пошла на соглашение с Эпштейном, у меня впервые в
жизни появились какие-то деньги. После долгих лет экономии – покупки
подержанной мебели, поездок на подержанных машинах и распечатка
детских фото на ксероксе, на простой бумаге – мы с Робби смогли купить
наш первый дом. Мы нашли кирпичный дом с тремя спальнями в
пригороде Гленнинг-Вэлли, примерно в двух часах езды к северу от Сиднея.
Эпштейн отобрал то, что оставалось от моего детства. Я думала: пусть с
помощью крошечной части его громадного состояния мои дети будут расти
в собственном доме.

Глава 23
Моя собственная принцесса
Благодаря предсказанию Петры я была убеждена, что наш третий ребенок
будет девочкой. Поэтому я оформила для нее комнату, о которой сама
мечтала с детства. Одна стена была выкрашена в ярко-желтый, а колыбель
окружали феи и плюшевые мишки. В отличие от Алекса и Тайлера, которые
спали в перешедших им «по наследству» колыбелях и в подержанной
одежде, к рождению малышки я показала, что такое мама со способностью
транжирить деньги. Зайдя в детский магазин рядом с нашим домом, я
сказала продавщице, что ищу «все для принцессы».
В январе 2010 года, через неделю после предполагаемой даты родов, мы
оставили Тайлера и Алекса с родителями Робби и поехали в больницу, где
мне стимулировали роды.
Через несколько часов, в 2:54 ночи, родилась Элли Грейс Джуффре. У нее
были густые черные волосики и ярко-голубые глаза. Когда акушерка
положила ее мне на руки, я расплакалась. Моя дочка показалась мне такой
красивой! Через три дня мы вернулись домой из клиники, а в феврале
переехали в новый дом, номер 50 по Бандина-роуд. В двадцать шесть лет я
стала домовладелицей и матерью троих детей, причем всем моим детям еще
не было четырех лет.
Элли пришла в этот мир с намерением его возглавить. Когда хотела есть
или уставала, она не плакала, как большинство младенцев. Она кричала,

как будто отдавала приказы. «Ты точно взяла свои гены от семьи
Джуффре, – написала я в ее детском альбоме. – Да-да-да, ты на 95
процентов сицилийка, я уверена! Самый громкий, самый упрямый на свете
младенец, вылитый папа!» Я кормила ее грудью всего три недели, а потом
поняла, что это слишком, ведь я еще заботилась о ее старших братьях. Элли
не жаловалась. С самого начала ей не терпелось вырасти. Даже во
младенчестве ей, как мне кажется, хотелось, чтобы ее считали равной
старшим братьям. Когда я сажала их вместе в ванну и Тайлер и Алекс
помогали мне мыть голову Элли, она вела себя как королева. Сидела между
братьями, хотя была вполовину меньше их, и хваталась за них, чтобы
подтянуться. Если же она хотела получить какую-то конкретную игрушку
для ванны, обоим братьям хватало ума не жадничать, а отдать игрушку
сестре. Когда мы думали о том, как ее назвать, я прочла, что по-гречески
Элли означает «сияющий свет». Имя идеально ей подошло. На нее
невозможно было не обращать внимания. Мне очень хотелось растить
принцессу, но моя дочь вела себя как королева.
Я знаю, все родители считают, что их дети – самые красивые, но Элли в
самом деле была красавицей с невозможно длинными ресницами и
озорной улыбкой. Держа ее на руках, я понимала, насколько по-другому
чувствую себя в роли матери девочки. Сыновей я обожаю, но их рождение
не заставляло меня углубляться в воспоминания, а Элли заставила. Глядя
на нее, я представляла себя хрупкой девочкой, какой когда-то была. Я
знала, что может случиться с Элли, потому что это случилось со мной. С
самого начала дочь изменила меня, пробудила в глубине души что-то
агрессивное. Я начала говорить с Робби о том, что хочу что-то сделать,
чтобы не позволить влиятельным мужчинам вроде Эпштейна ломать жизнь
другим. С тех пор, как я встретила адвокатов, которые составили мой
гражданский иск против него, во мне нарастал гнев. Очень долго я
пыталась забыть – спрятать воспоминания в мусорный контейнер в моей
голове.
– Я хотела жить дальше, оставить воспоминания в прошлом, – сказала я
Робби. – Но знаешь что? Они не уходят. И теперь, после того как Эпштейн
вышел сухим из воды, я очень зла.
Я сама не знала, что конкретно способна сделать одна женщина. Но,
подобно тому, как разговаривала с Джозефбергами, я теперь все больше
говорила с Робби о том, что мне необходимо выступить публично. Мы
прекрасно понимали, что вынуждены терпеть чьи-то дочери. Что способны
сделать с этим мы, родители нашей дочери? Я помнила, как Рут Менор, моя
детская наставница, начала свое некоммерческое предприятие
«Винсеремос» всего с одной лошади. Способна ли я создать нечто вроде
того, только для таких людей, как я? Иногда, уложив детей спать, мы с
Робби шептались, поверяя друг другу перед сном свои страхи и надежды.
Мне все больше казалось, что пора играть более активную роль в том, чтобы
призвать к ответу моих мучителей.
Одновременно я пыталась преодолеть разрыв с отцом. Я понимаю, мои
слова звучат нелогично и даже безумно. Получается, я гадала, как бросить
вызов хищникам и вместе с тем пробовала достучаться до первого человека,

сделавшего меня своей жертвой. Теперь я понимаю: почти все выжившие
после сексуального насилия пытаются «исправить» прошлое, продолжая
общаться со своими абьюзерами. Но тогда я этого еще не знала. Я знала
лишь, что хочу наладить отношения с отцом – и с мамой тоже.
Перед тем как его внучке исполнилось три месяца, в марте 2010 года, мой
отец во второй раз приехал в Австралию, познакомиться с Тайлером и Элли.
Второй его приезд прошел хуже первого. Зная, как отец любит строить и
чинить, я предложила ему и Робби соорудить палубу вокруг крошечного
пруда у нас на заднем дворе, благодаря чему несколько дней сохранялся
мир. Приближался день рождения Робби, и я решила подарить ему
небольшую лодку для рыбной ловли, потому что он вспоминал, как ему
нравилось ловить рыбу в детстве. Поэтому я попросила отца, чтобы он
выбрал нужную лодку. Пока все шло неплохо.
Но затем отец начал пересекать определенные линии. Я старалась избегать
его прикосновений, но он подходил ко мне на кухне, когда я готовила, брал
меня за руку, или настаивал, чтобы я танцевала с ним. Робби кипел.
– Я не стал бы так поступать с моей дочерью, – цедил он сквозь стиснутые
зубы, когда мы оставались одни.
Я не защищала отца, но попросила Робби не придавать этому большого
значения. Но как-то вечером отец начал показывать нам откровенно
сексуальные фото на своем телефоне. На первый взгляд на всех снимках
фигурировали взрослые люди, и все же мне стало не по себе. Увидев, как
отец ухмыляется и заставляет меня смотреть, Робби не выдержал.
– Зачем ты показываешь обнаженку моей жене? – осведомился он. Отец
обиделся, а Робби продолжал: – Я знаю, что ты проклятый педофил,
поэтому пошел вон из моего дома!
Если бы я не стояла между ними, они бы подрались. Робби уже кричал, отец
кричал в ответ, отказываясь отступить. В конце концов я взяла отца за
плечо и потащила его к двери.
– Робби, пожалуйста, успокойся! – взмолилась я. – Я с ним разберусь.
Каким-то чудом мне удалось посадить отца в машину. Я отвезла его к озеру
в десяти минутах от нашего дома, возле которого сдавались домики.
Я заселила отца в такой домик и велела ему никуда не выходить. Наверное,
мне нужно было захлопнуть за собой дверь, когда я уходила домой, но я не
стала этого делать. Я обещала снова навестить его до его обратного полета в
Соединенные Штаты. Я заплатила за обмен билета – он вылетал раньше,
чем собирался, – и, разумеется, в домике он тоже жил за мой счет.
Наверное, я по-прежнему старалась доказать, что хорошая дочь. Даже тогда
мне требовалось его одобрение. Только после того, как отец наконец уехал,
мы с Робби вздохнули свободнее.
Чтобы увековечить рождение Элли, Робби набил новую татуировку на боку
– по его словам, признание созданной нами семьи. Я несколько месяцев
наблюдала за тем, как он рисует эскизы. Наверху, на уровне левой
подмышки, были слова: «Двойное пламя», потому что мы команда, как он
сказал. Ниже он изобразил мужскую и женскую фигуры, которые сплелись

в объятии, – инь и ян, как он объяснил, в окружении языков пламени.
«Огонь символизирует яркость нашей любви, – сказал Робби, – и еще
трудности, которые проверяют любые отношения, основанные на правде».
На уровне талии картину дополняла надпись красивыми буквами:
«Влюблен в Дженну Дж.».
Жизнь продолжалась. Время от времени я читала новости или натыкалась
на знакомое лицо, смотря телевизор. В моей новостной ленте то и дело
всплывали многочисленные известные мужчины, которых Эпштейн и
Максвелл заставляли меня обслуживать сексуально. Такое же смятение я
испытывала, натыкаясь в СМИ на фото или выделенные жирным штифтом
имена тех, с кем у меня не было секса, однако я их отчетливо помнила. Билл
Клинтон наверняка появлялся в новостях – например, когда путешествовал
на Гаити с Джорджем Бушем, чтобы руководить восстановлением острова
после ужасного землетрясения, – а у меня в голове мелькал факт, в который
трудно поверить: когда-то, как будто в прошлой жизни, я на самом деле
встречала человека, который был главнокомандующим.
Тем временем одна журналистка по имени Шерон Чер-чер без моего ведома
стала раскапывать, кто такая Джейн Доу 102, которая подала иск против
Эпштейна. Сначала она связалась с флоридским адвокатом по имени Брэд
Эдвардс, представлявшим интересы нескольких жертв Эпштейна. Эдвардс
вычислил, кто я такая, потому что мое имя много раз всплывало в
собранных им показаниях разных потерпевших. Кроме того, он знал из
своих источников, что меня продавали для секса с другими. В своей книге
2020 года, «Безжалостное преследование: моя борьба за жертв Джеффри
Эпштейна», Эдвардс написал: он верит: из-за того, что я часто
путешествовала с Эпштейном и он часто продавал меня, в моих руках
«находился ключ от другого уровня развращенности Эпштейна». Он хотел
встретиться со мной, поэтому передал Черчер несколько зацепок, которые
находились в его распоряжении. «Если какой-то настойчивый репортер
пожелает воспользоваться случаем и забраться на другой конец света,
чтобы постучать к ней в дверь, – написал он, – я готов охотно поделиться с
ним всем, что мне известно».
Черчер, работавшая в британском таблоиде «Дейли мейл», оказалась очень
настойчивой. Во-первых, она разыскала Тони Фигероа, который тогда жил в
Джорджии. Тони назвал ей имя моего отца и его адрес во Флориде. Тогда
отец на какое-то время вернулся в Калифорнию, но Черчер все-таки нашла
его. Она позвонила и оставила текстовое сообщение, которое отец позже
переслал мне.
Поняв, что репортер хочет услышать мою версию произошедшего, я
одновременно обрадовалась и испугалась. Мы с Робби уже несколько
месяцев обсуждали, какой может быть моя роль, если я откажусь от
анонимности и открыто выступлю против Эпштейна и Максвелл. Все
больше и больше мне казалось, что я готова. Я прошла большой путь
исцеления и считала, что жертвам сексуального насилия – разумеется, в
первую очередь тем, кому причинили боль Эпштейн и Максвелл, но ведь
были и жертвы других – может быть полезно услышать, что я пережила и
как выжила. Кроме того, я пришла в ярость, узнав, какую ничтожную цену

платят Эпштейн и его команда за то, что они творили. И все же я
сомневалась. Я так старалась построить жизнь, не связанную с Эпштейном
и Максвелл! Я еще боялась их и других абьюзеров, которым они дали
возможность меня мучить! Не зная, сумею ли пережить интервью, я
отправила Черчер электронное письмо с открытыми вопросами.
«Здравствуй, Шерон, – писала я 4 февраля 2011 года. – О твоем звонке мне
сообщил мой отец, Скай Робертс. Я решила прислать тебе мои контактные
данные, чтобы мы могли связаться».
Черчер сразу же перезвонила; по ее словам, мой голос с самого начала был
«дрожащим, но решительным». Мы беседовали без записи, и я
предупредила, что, возможно, никогда не соглашусь говорить с
включенным диктофоном. Она ответила, что понимает, хотя и продолжала
давить на меня. Спросила, как меня завлекли в мир Эпштейна, и
допытывалась о подробностях моей жизни с Эпштейном и Максвелл. Мне
сразу стало ясно: больше всего ее интересует, с какими их друзьями меня
заставляли заниматься сексом. В моем иске я ссылалась на «ровесников
Эпштейна, в том числе членов королевской семьи». Поскольку Черчер была
сотрудницей британского таблоида, любой член королевской семьи
становился для нее лакомым кусочком. Кого я имела в виду, спросила она.
Я ответила: принца Эндрю.
– У тебя есть доказательства? – спросила она.
– Я не уверена, – ответила я, – но, кажется, у меня сохранилось фото с ним.
Больше Черчер ничего и не требовалось. Она купила билет на рейс НьюЙорк – Сидней. Затем арендовала машину и приехала к нам домой. По ее
словам, она не спала во время путешествия, которое продолжалось сутки,
потому что боялась, что мне не удастся разыскать упомянутую мной
фотографию. Но ее усталость, связанная со сменой часовых поясов, сразу
улетучилась, когда я встретила ее на пороге с конвертом, который хранила в
книжном шкафу. Внутри было несколько фото времен Эпштейна и
Максвелл. Среди них было фото принца Эндрю, который обнимал меня за
талию.
Черчер по телефону попросила меня записать все, что я помню, о времени,
проведенном с принцем Эндрю, и, когда она приехала, я передала ей
несколько исписанных от руки страниц. Потом мы с ней сели на заднем
дворе и стали беседовать. Я по-прежнему не знала, позволю ли ей
использовать те материалы, которыми с ней поделилась. Тем не менее я
решила рассказать ей все мне известное, а она скажет, что интересует ее
больше всего. Хотя я по-прежнему не всегда была в состоянии вспомнить,
когда что происходило, приятно было приподнять завесу с событий,
которые долго оставались скрытыми. Черчер привезла с собой около сорока
фото разных мужчин из круга Эпштейна; она показала мне их и спросила,
кто из них насиловал меня. Я всегда была визуалом, то есть мой разум
больше запоминает образы, чем слова. Поэтому фото казались мне
нереальными. Некоторые мужчины были мне неизвестны, но лица
абьюзеров я узнавала немедленно, как будто видела их вчера, и я указала
нескольких.

Черчер вела себя как друг, которому я небезразлична. Мне казалось, что ей
можно доверять. Помню, в один из дней, пока она была в Австралии, я
поехала в отель «Краун Плаза» в Терригале, где она остановилась, и
познакомилась с фотографом Майклом Томасом. Он сделал около тридцати
копий снимка с принцем Эндрю. Кроме того, он несколько раз
сфотографировал меня в ближайшем парке. И все же я была не уверена,
стоит ли давать разрешение публиковать в «Мейл» мою историю и
сообщать, кто я такая.
Мы с Робби обсудили все за и против печати в «Мейл» моей истории. Нас
подхлестывало то, что Эпштейн остался почти безнаказанным. И оба мы
прекрасно понимали: если я открою, что Джейн Доу 102 – это я, наша
жизнь изменится навсегда.
Я призналась Черчер, что уже видела подозрительных типов, которые
слонялись вокруг нашего дома; по моему мнению, их подослал Эпштейн,
чтобы запугать меня и заставить держать язык за зубами. Сталкеры
добились желаемого: я испугалась. Я не хотела позволить Эпштейну
победить, но и не могла решить, что делать.
Потом я наткнулась на фото Эпштейна, который гуляет в нью-йоркском
Центральном парке с принцем Эндрю. Еще один британский таблоид,
«Ньюс оф зэ Уорлд», сделал фото после наблюдения, которое
продолжалось несколько дней. 20 февраля 2011 года снимок появился под
заголовком «Принц Энди и педофил». Вскоре его перепечатали во всем
мире – в том числе в бывшей британской колонии, в которой жила я,
в Австралии. Я, конечно, испытала отвращение, увидев вместе двух моих
абьюзеров, которые не спеша прогуливались в парке. Но больше всего
удивилась, что члену королевской семьи хватило глупости появиться на
публике с Эпштейном. Когда Максвелл впервые велела мне заняться сексом
с принцем Эндрю в Лондоне в 2001 году, Эпштейн еще скрывал свою
предрасположенность к молодым девушкам. Самые темные дела творились
за закрытыми дверями или на его частном острове. Но к 2011 году все уже
знали, что Эпштейн – хотя он и отделался легким наказанием –
осужденный насильник. На том их совместном фото Рэнди Энди
(Похотливый Энди) выглядел еще надменнее.
Фото в Центральном парке было сделано во время четырехдневного визита,
который Эндрю нанес Эпштейну в конце 2010 года. Принц останавливался
в манхэттенском особняке Эпштейна, где Эпштейн даже устроил прием в
честь принца, – о нем я тоже читала короткий репортаж. Влиятельной
пиарщице по имени Пегги Сигал удалось раздобыть список гостей, в число
которых входили ведущая канала CBS News Кэти Курик, комедийная
актриса Челси Хэндлер, ведущий ток-шоу Чарли Роуз, соведущий передачи
«Good Morning, America!» Джордж Стефанопулос, режиссер Вуди Аллен с
женой Сун-И Превин (дочерью его бывшей партнерши Мии Фэрроу).
Казалось, ярлык секс-преступника нисколько не размыл социальные круги
Эпштейна[5].
Два события – фото из Центрального парка и описание приема с участием
высокопоставленных гостей – заставили меня пересмотреть свое мнение и
победить нерешительность. Я сказала Черчер, что согласна дать интервью

под запись. Ее первая статья, основанная на наших беседах, вышла в «Мейл
он сандей» 27 февраля 2011 года, под заголовком «Принц Эндрю и
семнадцатилетняя девочка, которую ради встречи с ним привез в
Великобританию его друг, известный секс-преступник». В статье ясно
давалось понять, что Джейн Доу 102 – это я. Я обвиняла Эпштейна в том,
что он продавал меня нескольким неназванным мужчинам – «известному
бизнесмену (чья беременная жена спала в соседней комнате), всемирно
известному ученому, почтенному политику-либералу и главе одного
иностранного государства». Однако в статье не утверждалось
недвусмысленно, что принц Эндрю тоже состоит в этом списке. Я
рассказала Черчер все подробности моих встреч с принцем Эндрю, но
юристы «Мейл» были против, боясь, что королевская семья подаст на них в
суд. Поэтому Черчер ограничилась формулировкой из моего иска, согласно
которой меня продавали «членам королевской семьи». Она описала мою
первую встречу с Эндрю в Лондоне – кроме секса. Наверное, она прекрасно
понимала, что подписчики «Мейл» прочтут все между строк.
Кроме того, Черчер отметила, что во второй раз я встречалась с принцем на
Манхэттене, а в третий раз – на острове в Карибском море. Вместе со
статьей «Дейли мейл» опубликовала мое фото с принцем, которое снял
Эпштейн.
За разрешение опубликовать фото я получила 160 тысяч долларов и
согласилась, что в течение трех месяцев больше никому не буду давать
интервью. Позже, после того как концерн «Дейли мейл» опубликовал фото
в нескольких изданиях, я получила еще около 4 тысяч долларов.
Сейчас я понимаю то, чего не понимала тогда: взяв деньги от таблоида за
интервью и за использование фото, я дискредитировала себя, пусть даже
моя история передана абсолютно точно. Деньги, полученные от «Дейли
мейл», свидетельствовали против меня и подрывали достоверность моего
рассказа. Меня заклеймили фантазеркой, готовой на все ради прибыли,
хотя на самом деле я наивно полагала: обычно людям платят за то, что они
рассказывают свою историю. Впоследствии мне больше не платили ни за
какие интервью.
Мне трудно было читать первый репортаж, который написала Черчер.
Читателям могло показаться, что мне очень нравилось находиться в
элитарном мире Максвелл и Эпштейна. Она приводила мои слова, когда я
говорила о драгоценностях, которые покупал мне Эпштейн: «Больше всего
он любил бриллианты». Писали, что я «была в восторге» (выражение,
которое я никогда не употребляла), когда он брал меня с собой в поездки.
Однажды Черчер написала, якобы с моих слов, что «я была мечтой
педофила». Пикантно, но я такого никогда не говорила. С другой стороны, я
радовалась возможности отстоять свои права. Я рассказала, как Максвелл
завербовала меня в Мар-а-Лаго, и дала понять, что она была ключевым
элементом в сексуальной пирамиде Эпштейна. Называя Эпштейна и
Максвелл вслух после стольких лет, я словно распахивала окна, чтобы
проверить душную, дурно пахнувшую комнату. Я надеялась, что мои
интервью будут кому-то полезны. Когда речь зашла о недавней фотографии

Эпштейна и принца в Центральном парке, я сказала Черчер: «Я в ужасе.
Для меня это все равно что откровенно признать: „Мы выше закона“».
Интервью с Черчер стало моей первой попыткой спустить этих
небожителей на землю, где обитают все остальные.
Через несколько дней в «Дейли мейл» появился второй репортаж,
основанный на моих интервью с Черчер. Заголовок: «Девочка-подросток,
завербованная педофилом Дж. Э., рассказывает о своих встречах с Биллом
Клинтоном». В статье, правда, делалась оговорка, что меня никогда не
«продавали» бывшему президенту. Видимо, в «Мейл» сочли эту новость
достойной упоминания просто потому, что я видела Эпштейна и Клинтона
вместе. «Джеффри говорил, что они хорошие друзья, – приводят мои слова
в репортаже. – Я спросила: как такое может быть?» – Он рассмеялся и
ответил: «Он мне кое-чем обязан». Кроме того, в репортаже назывались
другие известные знакомые Эпштейна, в том числе сенатор Джордж
Митчелл, тогда дипломатический представитель президента Обамы на
Ближнем Востоке, и Эхуд Барак, в то время министр обороны Израиля.
Пресс-секретарь Барака подтвердил Черчер, что Барак «действительно
посетил несколько небольших приемов в доме мистера Эпштейна в НьюЙорке». Кроме того, в репортаже упоминалось, что в обществе Эпштейна я
познакомилась с Алом Гором и его супругой, а также с Наоми Кэмпбелл и
Дональдом Трампом. Репортаж напоминал мешок с разрозненными
фактами. Его проиллюстрировали моими портретами, сделанными
фотографом Черчер, а также фото Клинтона, взятым из общего доступа.
9 марта 2011 года, после выхода двух репортажей в «Дейли мейл»,
Максвелл через своего пресс-секретаря опубликовала заявление, в котором
отрицала «различные связанные с ней обвинения, появившиеся недавно в
СМИ». В заявлении Максвелл обвинения назывались «отвратительными и
совершенно ложными». Эпштейн молчал.
Британские таблоиды отчаянно конкурируют друг с другом; поэтому,
несмотря на то что Черчер не указала моей фамилии по мужу, вскоре меня
выследили другие репортеры. И папарацци тоже. Более того, в СМИ
начался такой ажиотаж, что после выхода первого репортажа Черчер нам с
Робби и детьми пришлось уехать из города и поселиться на севере
Австралии в арендованном бунгало.
Конечно, спустя какое-то время меня разыскали и там, но я говорила всем:
«Нет, спасибо, пока я все сказала». Мы с Черчер оставались на связи, и она
уговаривала меня подумать о том, чтобы написать книгу о моей жизни.
Мысль о книге мне понравилась; иногда, бегая вокруг одного пятилетки,
одного четырехлетки и одной годовалой девочки, мне удавалось даже
написать несколько строк черновика.
В конце концов я напечатала на машинке 139-страничную рукопись под
названием «Клуб плейбоев-миллиардеров». В ней я рассказала часть своей
истории – но не всю. Так, я не написала о том, как меня насиловал отец.
Кое-что я додумала, кое-что изменила, потому что Черчер предупредила:
так меньше вероятности, что на меня подадут в суд. Теперь я понимаю, что

все не так, но это объясняет, почему некоторые подробности рукописи, –
которая так и не была опубликована, но позже была приобщена к открытым
материалам судебного дела, – не соответствуют действительности.
Например, я написала, что моя третья встреча с принцем Эндрю состоялась
на ранчо «Зорро», а не там, где на самом деле – на Карибских островах. Я
изменила эти детали нарочно, ошибочно полагая, что так страхую себя.
Некоторые критики воспользовались моей рукописью 2011 года – как и тем,
что я получила деньги от «Мейл», – и начали утверждать, что я
рассказываю о своей жизни (преувеличиваю, выдумываю), чтобы нажиться
на моих страданиях. Я же стремилась освободиться от некоторых
преследовавших меня тяжелых воспоминаний и в то же время
сосредоточить внимание на преступлениях моих абьюзеров. Совсем как в
подростковом возрасте, когда я вела дневник в «Расти вместе», став
взрослой, я чувствовала себя лучше, когда записывала свои воспоминания,
хотя они рикошетом больно били меня по голове.
Еще в 2007 году начальник Управления полиции Палм-Бич Майкл Рейтер
передал в ФБР материалы дела Эпштейна, добытые его сотрудниками. Как я
уже говорила, вскоре мне позвонил человек, представившийся агентом
ФБР. После того как я оборвала разговор, он больше не объявлялся. И вот
четыре года спустя, после репортажей в «Дейли мейл», агенты ФБР пришли
ко мне домой. 17 марта 2011 года они стали задавать мне вопросы об
Эпштейне. Наша первая встреча проходила в консульстве США в Сиднее.
Встреча продолжалась несколько часов; я хотела помочь следствию, но
воспоминания оказались тяжелее, чем я думала. Мне трудно было
рассказать обо всем, что я пережила, за один прием. Я справилась, хотя
иногда не сдерживала слез. Как и Черчер, агенты ФБР показывали мне
фотографии мужских лиц и спрашивали, узнаю ли я кого-то из них,
продавали ли меня кому-то из них. Я снова опознала нескольких мужчин,
которые меня насиловали. Робби настоял, что во время допроса будет
рядом со мной, что стало одновременно и плюсом, и минусом. Как всегда,
рядом с мужем я чувствовала себя в безопасности, но, когда описывала, как
меня передавали от одного мужчины к другому, Робби расстроился почти
так же сильно, как и я. В какой-то момент, когда вопросы стали чересчур
конкретными, Робби совершенно вышел из себя и набросился на
федеральных агентов.
– Вы больные, извращенцы! – кричал он. – Вам в самом деле нужно знать
все проклятые подробности, которые происходили в каждой комнате?!
Я пыталась его успокоить.
– Робби, они должны спрашивать обо всем, – говорила я.
Но стоило мне упомянуть даже незначительные подробности, о которых
Робби еще не знал, он выходил из себя. Вы, наверное, удивляетесь, почему я
многое от него скрывала. Но истина в том, что в определенный момент
нашего брака он сказал, что не желает больше слышать о том времени,
которое я провела с Эпштейном. Зато после он словно получал удары по
самому больному месту.

– Почему ты не рассказывала мне об этом раньше? – спросил он, когда мы
возвращались домой из консульства.
– Потому что не хотела, чтобы ты знал все жуткие подробности, – ответила
я, гладя его по голове. – Когда ты закрываешь глаза и засыпаешь, или когда
смотришь на меня за кухонным столом, или когда мы занимаемся любовью,
я не хочу, чтобы ты видел то же, что вижу я.
Робби кипел.
– Не нужно меня защищать! Мне нужно, чтобы ты была со мной честной.
Но я была непреклонна.
– Робби, в конце концов, я твоя жена. И я хочу оставаться твоей женой.
Под этим я имела в виду: если ты позволишь мне умолчать кое о чем, нам
обоим будет легче.
На следующий день после допроса два агента ФБР приехали к нам домой, и
я передала им двадцать с лишним снимков, сделанных в то время, когда я
была с Эпштейном и Максвелл. Среди них было и фото с принцем Эндрю.
Кроме того, я передала им лицензию массажистки, которую получила в
Таиланде в МШМ. ФБР позже мне пришлет компакт-диск с цифровыми
копиями всех материалов, но оригиналы они так и не вернули.

Глава 24
Небольшой след
Даже в раннем детстве Элли была сильной личностью: озорной, веселой,
упрямой и сильной, как вол. В полтора года она куда-то ушла, пока мы
исследовали заповедник в Новом Южном Уэльсе под названием
«Прогулочный парк». Я всюду ее искала и дошла до истерики, когда
наконец нашла ее. Она бесстрашно гонялась за кенгуру.
Я называла ее своим миниатюрным Тарзаном.
Дочь вдохновляла меня. Все больше и больше мне хотелось подать пример
храбрости и ей, и моим мальчикам. От Черчер я услышала, что Брэд
Эдвардс, флоридский адвокат, который помог Черчер меня найти, подал
иск о законности соглашения федерального правительства с Эпштейном об
отказе от судебного преследования. Эдвардс считал, что соглашение, по
которому Эпштейна и его подельников не должны были преследовать на
федеральном уровне, если он признает себя виновным в преступлениях на
уровне штата, нарушает федеральный Закон о правах жертв преступлений
от 2004 года. По этому закону жертвы преступлений имеют право на
ознакомление с материалами и реальное обсуждение с обвинителями по
делам против тех, кто совершил преступления в отношении их. Жертвы
Эпштейна не просто не обсуждали материалы дела. Нас держали в полном
неведении.
Черчер сказала, что Эдвардс подал свой иск 2008 года против Прокуратуры
США от имени двух женщин, чьи имена не назывались. Если я хочу

примкнуть к ним как Джейн Доу 3, сказала она, Эдвардс, возможно,
заинтересуется. И я ему позвонила.
Поняв, кто ему звонит, Эдвардс очень разволновался. Свои чувства он
описал в книге «Неотступное преследование»: «Наконец кто-то из
внутреннего круга Эпштейна выразил желание поговорить… и помочь». В
нашем первом разговоре он объяснил, что иск от имени потерпевших имеет
целью лишить законной силы соглашение об отказе от судебного
преследования Эпштейна. В случае победы одному из самых опасных
растлителей малолетних в истории человечества наконец предъявят
обвинения и осудят за все его преступления.
С самого начала мне было ясно, что я – всего лишь одна из многих жертв,
которым причинили вред Эпштейн и Максвелл. Но все девять лет,
прошедших после того, как я вырвалась из их хватки, эта мысль оставалась
теоретической – я знала, что существуют тысячи таких же девочек и
женщин, как я, но не знала их имен, не говоря уже о том, чтобы встретиться
с ними.
Эдвардс сказал, что плотно работает с некоторыми из тех женщин, и
предложил мне присоединиться к ним. Черчер говорила, что Эпштейн уже
добился 16 мировых соглашений с другими жертвами, очень похожими на
то, на которое согласилась я; еще больше материалов сейчас находятся в
работе. Говоря с Эдвардсом, я гадала, могут ли по крайней мере некоторые
из нас объединиться.
7 апреля 2011 года мне позвонили Эдвардс и еще один адвокат, Джек
Скарола, который сказал, что представляет Эдвардса на другом судебном
процессе[6].
Представившись, Скарола попросил меня описать основную хронологию
периода, который я провела с Эпштейном. Он спросил о моем сексуальном
опыте до того, как я познакомилась с Эпштейном, а также об
обстоятельствах моей вербовки. Спросил также, сколько мне заплатил
Эпштейн и через какое время он начал продавать меня своим друзьям. Я
старалась отвечать как можно подробнее.
– Можете ли вы назвать мне некоторых из тех людей? – поинтересовался
Скарола.
Я сомневалась.
– Нет, пока нет. Я просто… некоторые из его друзей и знакомых понастоящему влиятельны… Если я назову их, поднимется шум на весь мир…
Не знаю, хочу ли я этого. Мне по-настоящему страшно, и я не знаю, куда это
может завести.
Скарола ответил, что понимает меня.
– Почему вы предлагаете свое сотрудничество? – поинтересовался он.
– Я хочу помочь в более масштабном плане, – ответила я. – По-моему, это
продолжается уже достаточно долго. – Ссылаясь на Эпштейна, я сказала: –
То, что он способен выйти сухим из воды, сломав жизнь мне и множеству
других девушек, и еще посмеяться над нами, я считаю пощечиной.

В конце разговора Скарола спросил:
– Хорошо, Вирджиния, вы хотите добавить что-нибудь еще?
Да, я хотела кое-что добавить. Как мать троих детей, я считала своим
долгом противостоять хищникам вроде Эпштейна и Максвелл. Особенно
это касалось Элли. Я готова рискнуть головой, лишь бы убедиться, что ей
никогда не придется переживать то, что пережила я. Присоединение к иску
Эдвардса по Закону о правах жертв преступлений – то, «что я хотела бы,
чтобы сделал кто-то ради дочери, сестры или подруги». В конце я сказала,
что просто хочу поступить правильно.
– Мне кажется, что сейчас я именно так и поступаю, – добавила я. –
Оставляю небольшой след в огромном мире, в котором мы живем.

***
Тогда же я решила найти нового психотерапевта. В сентябре 2011 года я
познакомилась с психологом Джудит Лайтфут. Ей было семьдесят с
небольшим. Она сразу мне понравилась. Ее записи первичного приема (они
вошли в мой иск в суд, так что теперь у меня есть копия) позволяют в общих
чертах понять, что мы с ней обсуждали на первом сеансе. Лайтфут
спрашивала меня о моих отношениях с матерью. На основании моих
ответов она обвела на заранее распечатанной анкете варианты
«отдаленная» и «несуществующая». Она задавала те же вопросы о моих
отношениях с отцом («несуществующие») и братьями (Дэнни: «далекие»,
Скайди – «очень близкие»).
Согласно заметкам Лайтфут, составленным на основе того, что ей говорила,
я была «в ловушке» с тринадцати до девятнадцати лет и страдала от
воспоминаний и тревоги. Когда я сказала, что меня насиловал мужчина
гораздо старше меня и затем меня сексуально эксплуатировали, я сразу
поняла, что Лайтфут никогда не слышала об Эпштейне (она записала его
имя как «Джофф»). Но ей не нужно было знать, кто он такой, чтобы понять,
как сильно он мне навредил. Я рассказала о нашей первой встрече и о том,
как он и Максвелл заставили меня раздеться и выполнять сексуальные
действия. Кроме того, я рассказала, как они учили меня «угождать
мужчине». В какой-то момент Лайтфут спросила, как я определяю свою
цель или смысл жизни. Я ответила: «Быть лучшей… и не причинять вреда».
К концу сеанса она пришла к выводу, что я страдаю от ПТСР, но, по ее
словам, она считала, что способна помочь мне восстановить часть моих
мыслей о прошлых травмах. В конце первичного приема она записала:
«Примечательная молодая женщина – нуждается в поддерживающей
терапии».
Я радовалась, что нашла психотерапевта, которому могу доверять; в моем
отношении к жизни появлялось все больше оптимизма. Отчасти так
происходило потому, что я нашла то, что реально помогало Тайлеру: флортайм-терапию (буквально «время, проведенное на полу»). Мне нравилась
преподавательница. Она занималась в первую очередь самим Тайлером, а
не только расспрашивала меня, что я тоже ценила. Иногда наши сеансы

продолжались час, в другие разы мы проводили у нее весь день – столько,
сколько требовалось, чтобы Тайлер заговорил.
– Он личность, – повторяла эта преподавательница о моем сыне. – Он
заслуживает уважения.
Раньше я могла только угадывать, что хочет Тайлер – и давала ему
желаемое, если он кивал или улыбался. Позже я отказалась от такого
подхода и тоже опустилась на пол, чтобы играть с Тайлером на его уровне.
Если Тайлер хотел получить игрушку, которая была у меня в руке, я должна
была заставить его выразить свое желание вербально – помочь ему увидеть
связь между говорением и получением того, что он хотел.
– Тебе нужно искать собственные слова, – говорила преподавательница
Тайлеру. Она была доброй, но не потворствовала ему. Она считала его
способным.
Когда я начала настаивать на том, чтобы Тайлер словами попросил деталь
«Лего» или связку ключей, прежде чем я давала их ему, все заканчивалось
слезами досады – в основном его, но и моими тоже. Но мало-помалу, через
много месяцев Тайлер из разочарованного, неговорящего ребенка
превратился в настоящего болтуна. После того как мы отучили Тайлера от
соски, его истерики прекратились. Он по-прежнему большую часть времени
проводил у себя в голове, но все отчетливее выражал свои мысли.
Я долго боялась, что потеряла своего второго сына. И вот Тайлер
«нашелся». Мы записали его в дошкольный класс в милой маленькой
школе под названием «Учебный центр „Ноев ковчег“»; там у него
появились друзья. В апреле 2012 года, когда ему исполнилось пять лет, мы
устроили дома вечеринку для двадцати пяти детей – их было так много, что,
как мне показалось, понадобятся два клоуна, а не один, чтобы развлекать их
всех. Алекс терпеть не мог клоунов, поэтому сидел в своей комнате и дулся.
Зато Тайлер был в восторге, особенно когда увидел торт. Он попросил торт в
виде «рыбы-молота», и просьба была настолько конкретной, что пришлось
загрузить фото и отнести его в пекарню, чтобы они все сделали правильно.
Радость от общения с сыновьями усиливала мою тоску по братьям. Я снова
задумалась о возвращении в Соединенные Штаты. Я искренне верила в то, о
чем написала на последней странице детского альбома Тайлера: «Семья –
вот что самое главное!» Но как я могла поставить семью на первое место,
если мои родственники находились так далеко?
Вдобавок мне нужно было быть рядом с Брэдом Эдвардсом, чтобы помогать
ему. Мы с адвокатом регулярно поддерживали связь, и я считала его
героем. Первоначально защищая интересы жертвы Эпштейна по имени
Кортни Уайлд, Эдвардс был среди первых адвокатов, которые начали по
кусочкам восстанавливать преступную пирамиду Эпштейна и Максвелл,
которые заманивали в свои сети девушек, чтобы те вербовали других. Уайлд
в 2002 году было четырнадцать лет. Именно тогда ее в первый раз
изнасиловал Эпштейн в своем особняке в Палм-Бич. Шесть лет спустя она
вошла в кабинет Эдвардса, и с тех пор они работали вместе. Эдвардс казался
неутомимым и дотошным. Живи я в Соединенных Штатах, уже давно

присоединилась бы к нему. Поэтому переезд казался мне вполне логичным
шагом.
Мы с Робби много говорили о переезде. Мы понимали, что на сей раз
можем получить визы, ведь у нас на счете было достаточно. Робби
разрывался – ему нравилась наша жизнь в Австралии, но он хотел, чтобы я
была счастлива. Мой брат Дэнни заверил его, что он без труда найдет
работу в Штатах. Наконец Робби согласился. И вот в конце лета 2013 года
мы продали дом и начали паковать вещи и прощаться. Мы сказали друзьям
и родным, что уезжаем не навсегда. Но Америка манила… Кроме того, меня
ждали дела.

Глава 25
Снова в Солнечном штате
В одиннадцатую годовщину нашей свадьбы, в октябре 2013 года, мы с Робби
перевезли троих детей и двух собак – Чемпа и Медведя, стофунтового
аляскинского маламута, которого мы купили сразу после рождения Элли, –
из Австралии в Тайтусвилл, город с населением примерно сорок тысяч
жителей на востоке центральной части Флориды. Тайтусвилл, наверное,
лучше всего известен благодаря своей близости к Космическому центру
Кеннеди; оттуда меньше часа езды до Орландо. Первое время мы жили у
моего брата Дэнни, его жены Ланетт и их дочери Сары. Потом мы купили
дом неподалеку от них с участком в пол-акра. В нашем новом доме было два
этажа, веранда, затянутая сеткой, и гараж на две машины. Но больше всего
мне нравился задний двор; главное место там занимал огромный дуб,
поросший испанским мхом. За домом протекал канал. Каждый день я
водила детей к воде, понаблюдать за черепахами и покормить уток. Мы с
Робби подружились с соседями, женщиной-священником в отставке и ее
мужем. Местоположение дома было идеальным: мы жили в трех часах езды
на машине от офиса Брэда Эдвардса в Форт-Лодердейле и всего в десяти
минутах езды от Дэнни. Вскоре к нам ненадолго переехали мой младший
брат Скайди и его подружка, чему я была очень рада. Просто поразительно,
что мы сразу же снова начали поддразнивать друг друга, как в детстве (я
называла его Глупышом, а он меня – Неженкой). Приятно было снова
собрать вокруг себя близких.
Мы записали детей в школу; казалось, что лучше не бывает. Я начала
искать работу бармена и ненадолго устроилась в один закрытый ресторан,
который владельцы пытались открыть заново. Примерно в то же время мы
обнаружили, что местные школы переполнены. Дети возвращались домой
и жаловались, что им не разрешают задавать вопросы в классе; учителям с
трудом удавалось сохранять контроль. Я пошла на решительный шаг:
попробуем домашнее обучение! Я всячески старалась занимать детей. Мы
ходили на пляж или исследовали местные отмели. Мы стали завсегдатаями
на расположенной неподалеку наблюдательной площадке, откуда можно

было следить за ламантинами. Мы подолгу смотрели, как эти огромные
млекопитающие едят водоросли.
В какие-то дни, пока дети заканчивали уроки, я включала на кухне
классическую музыку. В другие дни мы все время слушали Эминема. Его
особенно любил Алекс. Уже в семь лет он бегал по гостиной, крича: «Я не
боюсь…» – «Упертым быть», – вторила я.
Возвращение в Солнечный штат приблизило меня и к отцу, который к тому
времени вернулся во Флориду из Калифорнии. Теперь он жил в
трехсекционном мобильном доме в Саммерфилде, примерно в ста милях к
востоку от нас. Я решила воспользоваться такой возможностью; несмотря
на все его недостатки, я хотела, чтобы мои дети знали своего дедушку.
Робби эта мысль не понравилась, но я обещала, что справлюсь с отцом.
– У него есть и хорошие качества, – возражала я.
Хотя муж был настроен скептически, вначале он согласился с моим планом.
Какое-то время я думала, что мне удастся наладить отношения – дети
смогут навещать дедушку; он будет с ними играть, смешить их. Алекс любил
сидеть на пассажирском сиденье, когда отец заводил свою газонокосилку и
делал круги по двору. Тайлера завораживал его мини-мотоцикл PeeWee
500. Когда мы купили Элли ее первую лошадку – довольно брыкливую, по
имени Энджел, хотя она была какой угодно, только не ангелом, – мы
держали ее в отцовской конюшне. Я еще помнила, как мы с отцом
ухаживали за лошадьми; мне хотелось, чтобы Элли тоже полюбила
лошадей. Позже, когда мы купили коня Коппера, он тоже оставался у отца.
В то время я попросила Брэда Эдвардса быть моим адвокатом. Чем больше
я его узнавала, тем больше привязывалась к нему. Иногда мне казалось, что
он мой третий брат. Брэд много лет бодался с Эпштейном и о многом мог
рассказать.
Однажды на обязательной встрече по примирению сторон Эпштейн
попытался подольститься к нему и заговорщически предложил: «Давай
перебьем тут все вдребезги, – и он показал на несколько бокалов, стоящих
на столе, – и пусть все думают, что мы друг друга убиваем». Брэд считал,
что Эпштейну, когда он находился под следствием, нравилось играть в
кошки-мышки; он хотел, чтобы мир узнал о его «подвигах» (но только если
ему удастся выйти сухим из воды). Однако всякий раз, когда кто-то
сосредотачивался на его виновности, Эпштейн начинал мерзко издеваться.
По словам Брэда, в 2010 году, когда он допрашивал Эпштейна под
присягой, он спросил конкретно, знает ли тот женщину по имени
Вирджиния Робертс. Эпштейн в ответ презрительно попросил Брэда
произнести мою фамилию по буквам. Столкнувшись с новыми вопросами
про меня, Эпштейн один раз сослался на Пятую поправку к Конституции
США, согласно которой нельзя заставить человека свидетельствовать
против самого себя. Но когда Брэд спросил Эпштейна: «Правда ли, что вы
просили Вирджинию Робертс заниматься сексом с вашими
многочисленными друзьями?» – Эпштейн не удержался от высокомерного
ответа: «Вы что, шутите?»

Начало моей работы с Брэдом и его помощницей Бриттани Хендерсон
напоминало попытку сложить пазл из кусочков. Подобно Шерон Черчер, а
еще раньше ФБР, они собирали большие портретные галереи лиц, чтобы
помочь мне опознать людей, которым меня продавали. Многих я не
узнавала. Но некоторые лица хранились в запечатанных склепах в моей
голове – и ждали, пока двери откроют.
Бывший губернатор одного западного штата. Почтенный сенатор
Соединенных Штатов. Много ученых. Повторяю, продавая меня своим
знакомым, Эпштейн не представлял их, не называл мне их имена и звания.
Мои недоброжелатели намекали, что я никак не могла бы запомнить этих
людей, учитывая транквилизаторы и спиртное, к которым я иногда
прибегала в те годы, чтобы выжить. Но им я отвечаю так: когда на тебе
лежит мужчина, а его лицо совсем рядом с твоим, ты его запоминаешь.
Возможно, ты не помнишь конкретный день, дату и время, когда он тебя
насиловал, но его лицо остается у тебя в памяти, даже если тебе хочется его
забыть.
Например, я сказала Брэду и Бриттани, что узнала Марвина Мински,
видного ученого в области искусственного интеллекта из Массачусетского
технологического института. Моим адвокатам оказалось нетрудно найти
связи Мински с Эпштейном. В середине апреля 2002 года, за пять месяцев
до того, как я вырвалась из когтей Эпштейна, они вдвоем устраивали прием
для двадцати ученых в области искусственного интеллекта на острове ЛитлСент-Джеймс. Целью трехдневного «Симпозиума здравого смысла святого
Фомы: создание архитектуры для разума человеческого уровня» была
подготовка к созданию достаточно изобретательного компьютера, который
был бы способен обладать, по мнению группы, «здравым смыслом».
Мински опубликовал об этом статью.
Возможно, именно тогда меня продали ему в первый раз. Насчет даты я не
уверена. Зато точно знаю, что Мински тогда было за семьдесят; он был
ровно на шестьдесят пять лет старше меня (мы с ним родились в один день).
И я помню, как все происходило: Эпштейн послал меня в домик на пляже и
велел обслужить мужчину, который находился внутри. Никогда не забуду
лысую голову Мински и его лицо, сморщенное, как у кукол коренных
американцев, чьи головы изготовлены из высушенных яблок. Занимаясь
сексом с Мински, я слышала, как за стенами домика плещут волны, и
только на шуме волн старалась сосредоточиться.
Еще одной важной персоной, которую я опознала по фото, был видный
государственный деятель. Он был самым старым из всех, кому продавал
меня Эпштейн; помню, что я обслуживала его и в Нью-Йорке, и в ПалмБич. Тот человек почти не разговаривал со мной. Кроме того, у него были
проблемы с эрекцией, поэтому сношения в полном смысле слова у нас не
было. Под конец пришлось заняться с ним оральным сексом. Я не
догадывалась о его положении (решила, что он просто еще один ученый).
Но я знала, что тот человек важен для Эпштейна, потому что Эпштейн
долго растолковывал, как бережно я должна с ним обращаться. Мне так и
не удалось довести его до эякуляции, но ему нравилось, что его трогают.
После я помассировала ему грудь, а затем и голову.

После переезда я продолжала сеансы с Джудит Лайтфут по телефону; она
поощрила меня к тому, чтобы я снова вела дневник. Когда я сказала, что попрежнему вижу повторяющиеся страшные сны – в одном Эпштейн сидел в
кресле и наблюдал за мной, а я терпела что-то болезненное, – она кое-что
поняла. Она попросила меня записывать самые страшные сны, в идеале
сразу после пробуждения. Потом, когда я заполнила целую зеленую
спиральную тетрадь, она велела мне сжечь ее. Лайтфут считала, что запись
худших воспоминаний, а потом их уничтожение помешает хищникам
каждую ночь вторгаться в мое подсознание. Робби с ней соглашался. Он
всегда верил в силу ритуала. Вскоре моя тетрадь заполнилась; Робби развел
для меня костер на заднем дворе.
– Милая, давай положим конец этому злу, – сказал он вечером, когда мы
решили сжечь в костре мои худшие мучения.
Дети лежали в постелях, и на дворе было темно. Оранжевый свет пламени
отражался на наших лицах. Я взяла тетрадь и стала по одной вырывать из
нее страницы. Сначала я читала вслух то, что там было написано, а затем
швыряла очередную страницу в пламя. Вскоре все было кончено.
– Они все остались только в моих кошмарах, – снова и снова повторяла я. –
Они больше мной не владеют. – Я надеялась, что так и будет.
В июле 2014 года мы с Брэдом собрались лететь в Нью-Йорк на встречу с
прославленным юристом Дэвидом Бойсом. Фирма Бойса «Бойс, Шиллер,
Флекснер» собиралась объединить усилия с Брэдом в его иске по Закону о
защите прав жертв, но прежде Бойс хотел с нами познакомиться. Робби и
дети остались во Флориде; я забронировала им проживание на модном
курорте в Форт-Лодердейле, чтобы они расслабились, пока мама будет
«сражаться с плохими парнями». Я все чаще говорила Алексу, Тайлеру и
Элли о том, что хочу изменить мир к лучшему. Подробностями, конечно, я
с ними не делилась, но хотела, чтобы они знали: я считаю важным
противостоять плохим людям, но иногда это значит, что мне придется
уезжать от них.
Когда мы с Брэдом приехали на Манхэттен, до нашей встречи оставалось
еще четыре часа, поэтому мы пообедали и пошли бродить по Верхнему ИстСайду.
– Знаешь, а мы довольно близко к особняку Эпштейна, – сказал в какой-то
момент Брэд. – Вдруг там еще работает кто-то, кто не откажется с тобой
поговорить?
Я ответила, что единственным таким человеком может быть нью-йоркский
дворецкий Эпштейна, Джоджо Фонтанилла. О нем у меня сохранились
теплые воспоминания – именно он вез меня в больницу в 2001 году, перед
тем как мне исполнилось восемнадцать, когда мне казалось, будто меня
разрывает пополам. Брэд достал диктофон с дистанционным микрофоном.
Если приколоть микрофон к моей блузке, сказал он, может быть, мне
удастся записать что-то важное.
– Позвони в дверь, – предложил он. – Вдруг Джоджо дома? Попробуй!

Я послушно кивнула. Мне так хотелось сыграть значимую роль в кампании
Брэда, призванной призвать Эпштейна к ответу. Но, когда мы подошли
ближе к особняку, меня замутило. Хотя на улице не было жарко, у меня
вспотели ладони. Стоя на углу Семьдесят пятой улицы и Пятой авеню, я
готовилась подойти к дому, глубоко дыша.
– Да, я сейчас, – сказала я Брэду. – Я готова на все, лишь бы дело двинулось
вперед.
Но хотя цель призвать педофилов к ответу была благородной, я не до конца
осознала, как трудно будет вернуться в эпицентр моей травмы. Я
храбрилась ради Брэда, потому что хотела, чтобы он поверил, что я
достойна включения в его кампанию. Однако мой страх нарастал, и я
поняла: «Не могу притворяться, что готова спрятать свой страх под замок».
Сожжение дневника со страшными снами стало неплохим началом, но мне
нужно было найти другие способы справиться с моими худшими страхами.
Когда мы подошли к особняку, Брэд сказал: будет лучше, если он подождет
на противоположной стороне улицы. Он вручил мне диктофон, и я подошла
к стене с инициалами Эпштейна, Дж. Э. Затем поднялась по ступеням к
внушительной входной двери.
Робби говорит, что иногда моя храбрость больше, чем мои мозги. Так
оказалось и в том случае. Почему я возвращаюсь в то место, где со мной
обращались как с куском мяса и где я столько страдала? Мне хотелось быть
смелой, чтобы мой поступок говорил: «Я больше не твоя жертва. Ты меня
не сломил». Но меня тошнило; я слышала, как кровь шумит в ушах. Что,
если меня впустят? Что, если кто-то в доме снова причинит мне боль?
Я позвонила, и через минуту дверь открыла кудрявая блондинка лет
девятнадцати на вид. Я спросила Джоджо и сказала, как меня зовут.
– Какое-то время он был моим водителем, – пояснила я. – Хотела
повидаться и узнать, как у него дела.
Девушка закрыла дверь и ушла, но скоро вернулась. Джоджо нет дома,
сказала она. Я так и не узнаю, в самом ли деле его не было дома, или он
просто так же боялся, как и я. Все служащие Эпштейна подписывали
соглашения о неразглашении, и все они, как и я, знали, что непослушание
приводит к серьезным последствиям. Я шагала назад, полная облегчения. В
то же время отказ увидеться неприятно удивил меня. Я надеялась, что у
Джоджо большое сердце и он согласится хотя бы поздороваться.
Когда я вернулась к Брэду, он сразу понял, как я расстроена. И сказал, что
гордится мной.
– Вирджиния, ты собиралась войти в логово льва, – напомнил он.
Сейчас я уже не уверена, что это упражнение стоило той травмы, какую оно
мне причинило. Но я твердо настроилась быть полезной, пусть даже в
ущерб для себя.
Настало время ехать к Бойсу. Его офис находился на седьмом этаже здания
по Лексингтон-авеню, рядом с Пятьдесят пятой улицей. Мы назвали

администратору свои имена, и через несколько минут из-за стеклянной
двери за нашими спинами вышел сам Бойс.
После знакомства Бойс повел нас с Брэдом и еще одного адвоката по имени
Стэн Поттингер в большой конференц-зал.
Я и раньше слышала, что Бойс – большая шишка. Среди множества других
сенсационных дел он бросил вызов «Майкрософт» в важном антитрастовом
деле, представлял интересы Ала Гора после президентских выборов
2000 года и выступал на стороне Национальной ассоциации баскетболистов
во время локаута NBA 2011 года. Сама не зная почему, я сразу успокоилась в
его присутствии. Когда он сел во главе стола, я заговорила первой.
Поблагодарила его за то, что он собирается нам помочь. Когда он спросил о
моей мотивации, я ответила:
– Я слишком долго молчала, но теперь хватит. Я здесь, чтобы помочь раз и
навсегда остановить Эпштейна.
Бойс задавал мне вопросы в своей методичной манере, и я рассказала ему о
себе. Сказала, что моей целью является аннулировать соглашение об отказе
от судебного преследования. Брэд вступил в разговор и рассказал, что
собирается в связи с этим предпринять. Когда мы это обсудили, Бойс
сказал:
– Похоже, у Брэда все под контролем. Какой вы представляете мою роль?
Настала очередь Брэда отвечать.
– Эпштейн должен сидеть в тюрьме, – сказал он. – Моя цель – отправить
его за решетку. Он пойдет на что угодно, чтобы остановить меня. У него
влиятельная команда и безграничные средства; ему не составит труда
испортить жизнь мне, Вирджинии и всем, кто ему противостоит… Нам не
обойтись без юридической команды-тяжеловеса, способной отражать их
нападки.
Нам нужны были репутация Бойса, его влияние, средства и знания его
фирмы.
– Для вас будет много работы, – обещал Брэд.
Бойс не колебался.
– Хорошо, – сказал он. – Считайте, что я в деле.
Тогда я этого не знала, но настал поворотный момент не только для Брэда,
но и для меня.
Позже той же ночью мы с Брэдом полетели назад, в Форт-Лодердейл, и я
присоединилась к Робби и детям. Поездка прошла успешно, но я очень
устала.
Следующие несколько дней, по словам Робби, я как будто повернула вспять,
как будто ненадолго вернулась в мир Эпштейна и Максвелл. Я снова стала
думать так, как думала, когда была их пленницей. Дома, в Тайтусвилле, я
много спала, и Робби говорил, что я была не в состоянии общаться ни с ним,
ни с детьми. Я извинялась, но, по правде говоря, сама не сознавала, как себя
вела. Я хотела быть сильной, хотела быть бойцом… но сгибалась под

огромной тяжестью. Наверное, все логично: мне ведь поставили диагноз
«посттраватическое стрессовое расстройство». Я в самом деле чувствовала
себя как контуженная, как солдат, который возвращается на передовую,
еще не до конца оправившись после прошлых ранений.
И другие стороны моей жизни тоже высасывали силы – например, попытки
помириться с отцом. Никогда не забуду тот день, когда Робби, я, дети и отец
поехали в парк развлечений «Буш-Гарденз» в Тампе. Обычно Робби не
оставлял меня наедине с отцом – мы договорились, что так будет лучше для
всех. Но Робби терпеть не может «американские горки», а мы с отцом их
любим, поэтому в тот день мы вдвоем встали в очередь к самым высоким
«американским горкам», которые проходят через вольер со львами, а потом
двенадцать раз переворачиваются в воздухе. Начинался дождь, очередь
двигалась медленно. Вдруг отец повернулся ко мне и положил руку мне на
плечо.
– Прости за то, что я тебе сделал, – сказал он, и мне показалось, что он не
шутит. – Прости за то, что я позволял Форресту делать с тобой. Это было
неправильно. Ты была ребенком. Ты моя дочка. Я всегда хочу, чтобы ты
оставалась в моей жизни. Мне горько, что я подверг тебя всему, что ты
пережила! – Помню, мы стояли наполовину под навесом, дождь пошел
сильнее. Не уверена, что отец заметил мои слезы.
В следующие дни у меня было приподнятое настроение: отец признался в
том, что не хотел признавать раньше. Его слова не возмещали тот вред,
какой они с Форрестом мне причинили, и все же это что-то подтверждало. Я
хотела, чтобы его слова стали началом для нашего примирения. Но потом я
подумала о другом. У него было несколько внуков, и три из них девочки –
моя Элли, Сара, дочь моего старшего брата, и новорожденная дочка
младшего брата. Хотя я позволяла детям проводить время с дедушкой, я
следила за ними, как коршун, и никогда не оставляла его с ними наедине,
особенно с Элли. Я не могла рисковать. Что, если отец вдруг решит
причинить ей такой же вред, какой причинил мне? Потом до меня дошло:
мои братья не принимают таких же мер предосторожности, потому что я
никогда не рассказывала им, что делал со мной отец. Настало время
нарушить молчание.
– Нам нужно серьезно поговорить, – сказала я братьям.
Кажется, я беседовала с ними по отдельности – во всяком случае, они так
утверждают. Я сказала им, что делал со мной отец, когда мне было семь,
восемь, девять, десять и одиннадцать лет. Сначала они не хотели мне
верить, но потом поняли по моим глазам, что я не могу такое выдумать. К
концу разговора все мы были в слезах.
Мои откровения положили начало переменам. Сначала против отца восстал
старший брат.
– Родные выдвинули против тебя очень тяжелые обвинения, – сказал
Дэнни.
Отец молча смотрел на него с трусливым выражением, которое Дэнни
позже назовет «очень странным, смущенным, но извращенным». Отец не
подтвердил, но и не отрицал того, что сделал, – ни при Дэнни, ни при

Скайди, который поговорил с ним вскоре после старшего брата. Затем
однажды, во время игры в пиратов, отец скрылся с дочерью Скайди. Скайди
пришел в ярость.
– Больше никогда не уходи с моими детьми, – сказал он отцу и добавил: – И
ты ведь знаешь почему, да?
В ответ отец смерил его пустым взглядом.
Позже Дэнни признался, что тогда впервые разглядел в отце чудовище. Да,
он употребил именно такое слово: чудовище. После того как Дэнни сказал
отцу, что тот больше не увидит свою внучку Сару, отец заявился на работу к
жене Дэнни, Ланетт, и перегородил ей путь, не давая выйти. Он сказал, что
знает, в какую школу ходит Сара.
– Ты не можешь увезти ее от меня! – угрожал он.
Мой старший брат так беспокоился, что отец может попытаться похитить
Сару, что позвонил в школу дочери и предупредил, чтобы девочку не
отпускали с дедом. На том отношения отца и Дэнни закончились. По сей
день они не разговаривают.
Конечно, отец злился и на меня. Возможно, вы спросите: почему у меня
ушло столько времени, чтобы выгнать его из моей жизни раз навсегда?
Именно этого хотел Робби, но мне трудно было установить четкие границы.
Я предупредила братьев, рассказав, на что способен отец. Разве этого
недостаточно? Был еще телефонный разговор, настолько ужасный, что я
так и не оправилась после него. Помню, я стояла на заднем крыльце в
Тайтусвилле, смотрела на испанский мох, который свисал с большого дуба,
когда зазвонил телефон. Мне звонил человек, которого я знала и которому
доверяла. Он сказал: есть доказательства того, что еще в 2000 году, когда
Эпштейн и Максвелл только начали меня «обучать» на Эль-Брилло-Уэй,
Эпштейн заплатил моему отцу крупную сумму. Я никак не могла смириться
с тем, что отец наживался на моей боли… Меня спросили, помню ли я,
чтобы отец примерно в то время получил неожиданный доход, но я не
помнила ничего.
Я не хотела в это верить.
Закончив разговор, я рассказала Робби о том, что услышала. При мысли о
том, что отец сознательно брал деньги от хищника, который насиловал его
дочь-подростка, я испытала ужас, настоящий шок. А для моего мужа тот
разговор стал последним аргументом. Он предупредил: если он еще раз
увидит моего отца возле нашего дома, то не сможет сдерживаться.
– Я хочу его убить, – признался он.
Хотя я годами мечтала о счастливом семейном воссоединении во Флориде,
штат оказался слишком маленьким для клана Робертс-Джуффре. Я всегда
говорила Робби: я хочу, чтобы он понял, откуда я вышла. Ну вот, теперь он
понял, но прозрение пришло с неожиданной стороны. Настало время
уезжать.
Стоит нам с Робби на что-то решиться, мы действуем быстро. Я позвонила в
компанию, которая занималась переездами. Мы наняли минивэн и

уложили в него наши вещи. Помню, что мебель уже была в грузовике,
который направлялся в Колорадо, когда я позвонила отцу и все ему
высказала.
– Папа, я знаю, что Эпштейн тебе заплатил, – сказала я.
Последовала короткая пауза, а потом он начал орать на меня и называть
неблагодарной дочерью.
– Вот в чем дело, папа, – продолжала я. – Если кто-то из моих детей, не дай
бог, когда-нибудь обвинит меня в чем-то таком же ужасном, я скажу им
правду. Если я не делала ничего плохого, то скажу, что ничего не делала. Но
слушать тебя я больше не желаю.
Не помню, кто первый оборвал разговор, он или я. Я кипела от гнева.
Сколько раз один человек способен меня предавать? Прошло чуть больше
часа; Робби вышел на задний двор, чтобы в последний раз выкосить газон.
Мы выставили наш дом в Тайтусвилле на продажу, и он хотел, чтобы
участок хорошо выглядел. Я осталась в пустом доме одна и смотрела на
улицу. Вдруг к дому подъехал отец и вышел из своей спортивной машины.
Я открыла парадную дверь; по его походке я поняла, что он готов к драке.
Положив ладонь ему на грудь, я сказала, что в дом он не войдет.
– Отец, – сказала я, – остановись сейчас же и подумай. Хочешь, чтобы твои
внуки увидели, как вы с Робби пытаетесь убить друг друга? А ведь именно
это произойдет. Если ты сейчас же не уйдешь, я вызываю полицию.
Должно быть, я его напугала, потому что он перестал напирать и заглянул
мне через плечо. Он заметил отсутствие мебели в гостиной.
– Что происходит? – спросил он.
– Мы переезжаем, – ответила я. – Ты нас больше не увидишь. Сейчас мы
видимся в последний раз.
Хотела бы я стереть из памяти тогдашнее выражение его лица, но не могу.
Как будто его черты сминались под действием какой-то невидимой силы.
– Могу ли я повидать внуков? – запинаясь, спросил он.
– Нет, – ответила я. – Нет, не можешь.
Тогда он зарыдал. Отец всегда умел сделать меня виноватой.
– Ты моя дочка! – говорил он. – Ты всегда будешь моей единственной
доченькой! – Таков мой отец: даже в худшем положении он умеет
манипулировать и обращать все в свою пользу. – Если вы уедете, некому
будет присмотреть за мной, – продолжал он. – Кто обо мне позаботится?
– Отец, – я тоже заплакала, – Робби не знает, что ты здесь. Садись в машину
и уезжай, пока он не закончил косить газон. Потому что, если он придет и
увидит тебя, я не смогу его удержать.
Отец прислушался, пытаясь понять, жужжит ли газонокосилка. Потом он
развернулся, сел в машину и уехал.
Тогда я видела отца в последний раз.

Через несколько минут Робби поставил газонокосилку в гараж (мы
оставляли ее риелтору на тот случай, если дом не удастся продать быстро).
Через час наша семья загрузилась в минивэн, и мы направились на запад.
Пункт назначения: Пенроуз, Колорадо, южнее Колорадо-Спрингс.
Отец разбил мне сердце. Я покончила с ним. Теперь мне хотелось
воссоединиться с матерью.

Глава 26
Эйфория Скалистых гор
Есть песня Келли Кларксон, которую она записала примерно в то время.
Всякий раз, слыша ее, я вспоминаю, что чувствовала, когда уезжала из
Флориды. В песне «По кусочкам» Кларксон описывает, как она
восстанавливается от ран, которые причинил ей в детстве отец, найдя
любовь, поддерживающую ее во взрослом возрасте, с добрым мужем,
который ее защищает.
«По кусочкам он заполнял дыры, / Которые ты прожег во мне в шесть
лет», – пылко обращается она к отцу, а я думаю о Робби, который
постепенно восстановил мою веру в близких, построив со мной новую
семью. И конечно, я думаю о том человеке, который меня сжег, – о моем
отце.
Большую часть жизни до тридцати одного года я боролась за то, чтобы
ощущать себя достойной личностью. Я, несомненно, двигалась вперед
большими шагами, но иногда казалось, что все идет вспять. В плохие
минуты я чувствовала себя как дом в сердце урагана, чьи легкоразрушаемые стены уносит порывами сильного ветра. Конечно, надежный
фундамент помогает сохраниться основной конструкции. И все же дому
причинен ущерб, и, пока его не отремонтируют, он представляет собой
настоящий хаос.
То же самое какое-то время представляла собой и я после того, как мы
отправились в Колорадо: я совершенно расклеилась.
Мне совсем не помогало, что минивэн, в котором мы ехали, был до отказа
забит людьми и животными. Помимо Робби, Алекса, Тайлера, Элли и меня,
с нами ехали несколько китайских бойцовых рыбок, три хорька, кошка, три
собаки (Медведь, Чемп и Оди, неуравновешенный джек-рассел-терьер,
которого мы взяли во Флориде), змея по имени Афина и не знаю сколько
хомяков. Точно помню, что в первую ночь по дороге, когда мы нашли
дешевый мотель, рыбок и хомяков мы оставили в минивэне. Рыбки
замерзли до смерти, а хомяки сбежали, и больше мы их не видели.
Мы ехали на неизведанную, как в географическом, так и в психологическом
смысле, территорию. Мы с мамой довольно часто созванивались, но
вживую я не видела ее несколько лет. Я знала, она желает мне добра;
конечно, хотела того же для нее. Меня не было на ее второй свадьбе, но по
телефону я пожелала ей счастья. Я действительно радовалась за нее. Вместе
с тем всякий раз, когда я заговаривала о перенесенном мной насилии, мать

отвечала: для нее разговоры о прошлом невыносимы. Я убеждала себя: если
хочу восстановить нормальные отношения с матерью, придется принимать
ее такой, какая она есть.
Мама и ее муж Стэн жили в передвижном доме в Пенроузе,
сельскохозяйственной общине в округе Фримонт. Место считалось таким
захолустьем, что его называли даже не поселком, а «населенным пунктом с
почтовым отделением». Поскольку наш дом во Флориде еще не продался,
мы никак не могли купить новое жилище. Кроме того, нам не хотелось
привязывать себя к определенному месту. Мы сняли одноэтажный коттедж
с тремя спальнями и двумя туалетами всего в двух милях от мамы. Я твердо
решила попробовать снова узнать ее.
Мы с Робби нашли отличную школу для детей; сейчас, оглядываясь назад, я
понимаю, как это было вовремя. Хотя мне нравилось «играть в
учительницу», детям недоставало духа товарищества и общения с
ровесниками. А я была слишком занята, потому что проводила все больше
времени с Брэдом Эдвардсом и Бриттани Хендерсон, которых попросила
помочь мне создать некоммерческую организацию для помощи выжившим
после позора, молчания и устрашения жертвам насилия. Тогда я еще не
знала точно, какими будут цели моей организации, но в декабре 2014 года
Брэд и Бриттани помогли мне подать заявку на регистрацию фонда
«Жертвы отказываются молчать», как я тогда назвала ее. Она была
официально зарегистрирована под номером 501(c)(3).
В том же месяце Брэд и его коллега, бывший федеральный судья Пол
Касселл, внесли окончательные штрихи, позволившие мне и еще одной
жертве насилия примкнуть к иску, который еще в 2008 году подала Кортни
Уайлд против Прокуратуры США. Истицы утверждали, что правительству
не удалось соблюсти права жертв Эпштейна, гарантированные по Закону о
правах жертв преступлений: право консультироваться, делать разумные
замечания и право на то, чтобы с ними обращались справедливо.
Представители власти заявили, что эти права не относятся к Уайлд, потому
что против Эпштейна никогда не выдвигались обвинения на федеральном
уровне. Но судья по делу отклонил протест, что позволило Брэду
попробовать присоединить к иску меня и еще одну пострадавшую.
Брэд понимал, что должен быть осторожным. Он не хотел, чтобы судья
решил, будто он без необходимости расширяет масштаб дела. С другой
стороны, важно было показать, что существуют разные виды пострадавших.
Вторая женщина, которую он хотел добавить, Джейн Доу 4, была одной из
десятка или около того женщин, которых Брэд отнес к
несовершеннолетним жертвам Эпштейна, однако ее права власти так и не
признали официально. Так вышло потому, что правительство прекратило
следствие, заключив с Эпштейном соглашение об освобождении от
судебного преследования, которое мы считали ужасным. Вот почему Брэд
призывал прокуратуру учесть этих неназванных женщин и получить
возможность снова предъявить обвинения Эпштейну. Как написал Брэд в
своей книге, «из-за того, что правительство, прекратив расследование, не
установило их личности после подписания соглашения об отказе от
судебного преследования… не могло быть никаких ограничений против

подачи нового иска против Эпштейна за вновь раскрытые преступления,
совершенные против этих вновь обнаруженных жертв. Ведь так?». Нет, не
так. Несмотря на доводы Брэда, новых обвинений так и не предъявили.
Именно поэтому он хотел присоединить к своему иску Джейн Доу 4.
Меня же он хотел присоединить к иску, поскольку, в отличие от первых
истиц, к которым применялось насилие только в Палм-Бич, я
путешествовала с Эпштейном по миру и меня «сдавали внаем» нескольким
видным личностям. Несколько имен Брэд собирался обнародовать. Однако,
по его словам, мою анонимность следовало сохранять; в материалах дела я
значилась как Джейн Доу 3.
Брэд решил, что мы, как это называется на юридическом языке, подадим
ходатайство о соединении производств накануне Нового, 2014 года. Он
надеялся, что перед праздниками иск останется незамеченным. Возможно,
так бы все и случилось, если бы не Джош Герштейн из «Политико».
31 декабря Герштейн в своей колонке написал об иске в целом, но главным
образом обо мне. «Судя по новому иску, – писал Герштейн, – женщина,
которую предположительно держал в качестве секс-рабыни Джеффри
Эпштейн, инвестор и миллиардер с обширными политическими связями,
получивший тюремный срок за секс с несовершеннолетними девушками,
обвиняет нескольких видных друзей финансиста в том, что они принимали
участие в оргиях. Женщина, которую в материалах дела называют Джейн
Доу № 3 (так!), выдвинула обвинения во вторник».
Далее Герштейн в своем блоге цитировал часть материалов: «Эпштейн…
продавал Джейн Доу № 3 в сексуальных целях многим другим мужчинам, в
том числе многочисленным видным американским политикам,
влиятельным бизнесменам, главам иностранных государств, одному
хорошо известному премьер-министру и другим мировым лидерам.
Эпштейн требовал, чтобы Джейн Доу № 3 подробно описывала, чем она
занималась с этими мужчинами, чтобы он в будущем мог их
шантажировать».
После материала в «Политико» в прессе разразилась настоящая буря,
особенно неприятная для Максвелл, которую мы называли в иске по имени.
Максвелл пыталась восстановить свою репутацию, основав «ТерраМар
проект», который назывался «некоммерческой организацией по защите
окружающей среды». Целью организации туманно называлось создание
«глобального океанского сообщества» (что бы это ни значило!),
основанного на идее совместного владения открытым морем. Она активно
собирала средства. Поэтому не было ничего удивительного в том, что
2 января 2015 года Максвелл через своего пресс-секретаря выпустила
заявление, в котором упоминалось мое имя и меня называли лгуньей.
«Джейн Доу 3 – это Вирджиния Робертс, – так начиналось заявление. –
Изначальные обвинения не новы; на них были даны подробные ответы, и
доказано, что они ложны… Всякий раз, как историю пересказывают, она
дополняется новыми непристойными подробностями, связанными с
публичными фигурами и мировыми лидерами… Заявления миз Робертс
являются явной ложью, к ним следует относиться соответственно и не
публиковать как новости, поскольку они являются клеветническими».

13 января 2015 года Шерон Черчер, решившая извлечь выгоду из того, что
мое имя вернулось на первые полосы, написала вводящий в заблуждение
репортаж, основанный на рукописных страницах, где я описывала мои
встречи с принцем Эндрю. Я передала ей свои записи в 2011 году, в день,
когда она впервые приехала ко мне. Материал Черчер иллюстрировали
фотографии этих страниц, написанных моим почерком. Материал появился
на «желтом» сайте «Радар онлайн» под возмутительным и изобилующим
ошибками заголовком: «Рукописные страницы дневника
„несовершеннолетней секс-рабыни“ повествуют о ее грязной связи с
принцем Эндрю». Поданный как «мировая сенсация – бомба», репортаж
был ложным во всем, в том числе в том, как в нем описывались двадцать
четыре отданные Черчер страницы. Она назвала их моим «тайным
дневником» и намекала, что я вела его в подростковом возрасте, когда была
с Эпштейном, а не написан десять лет спустя, когда она меня о том
попросила. Когда я перечитывала те страницы, мне было неловко из-за
детского тона. Но более всего меня возмутила сама Черчер. Когда-то я
считала ее своим другом; теперь поняла, что она всего лишь стервятница,
наживающаяся на чужих бедах. Интересно, думала я, сколько времени она
будет питаться старыми интервью со мной?
Совсем не смешно, когда тебя называют лгуньей. Противно быть мишенью
для «разоблачителей». Доктор Лайтфут, моя психотерапевт, научила меня
дыхательным упражнениям, которые помогали справиться с паническими
атаками, но в течение нескольких недель после подачи иска мне с трудом
удавалось не задыхаться.
А потом произошло нечто поразительное. В филиале фирмы Бойса в ФортЛодердейле работала его коллега по имени Сигрид Макколи. Тогда она
находилась в декретном отпуске после рождения четвертого ребенка и как
раз собиралась вернуться на работу, Бойс рассказал ей о моем деле.
Поскольку Макколи специализировалась на нарушении контрактных
обязательств и спорах в сфере ценных бумаг, она много лет добровольно
защищала женщин и приемных детей, подвергшихся насилию. В начале
2015 года, когда дело, связанное с Законом о защите прав жертв насилия,
поместило меня в центр внимания, Бойс связался с Макколи и попросил ее
встретиться со мной. Я полетела в Нью-Йорк. Как только я познакомилась с
Макколи, красивой стройной блондинкой с напористой манерой поведения,
моя жизнь изменилась к лучшему.
Я всегда буду благодарна Брэду Эдвардсу. Он стал первым юристом,
который выступил в мою защиту; он многому меня научил и еще научит. Но
мне показалось, что в Сигги, как я стала называть Макколи, узнав, что так
ее называет мама, я нашла сестру по оружию: умную, бесстрашную,
безжалостную.
Дэвид Бойс, Брэд и Сигги стали юридической «командой мечты», которая
была мне нужна для того, чтобы по-настоящему привлечь моих обидчиков
к ответу. Правда, это оказалось не так просто. Помните ли вы, какой была
Америка до движения #МеТоо? Сейчас, когда я пишу эти строки, прошло
менее семи лет с тех пор, как три смелых репортера и их источники начали
разговор о сексуальных домогательствах, нападениях, о гендерных

проблемах и власти. Они разоблачили бесчисленные мерзкие поступки
кинопродюсера Харви Вайнштейна. И все же многие уже забыли, как
опасно тогда было для женщин обвинять своих насильников. Конечно, то
же самое опасно и сейчас, но тогда все было гораздо хуже. Даже если бы мы
с Сигги захотели, нам не удастся это забыть.
В начале 2015 года, когда мы с ней объединили усилия, оставалось более
двух лет до того, как был разоблачен Вайнштейн; многие даже не
подозревали о существовании серийных абьюзеров вроде него. Более того,
тогда многие скептически относились к женщинам – жертвам насилия,
которые осмелились выдвинуть обвинения. На самом деле я сейчас
слишком вежлива. Позвольте выразиться по-другому. В то время, как
правило, подвергали сомнению слова выживших после насилия, которые
обвиняли своих обидчиков; к ним относились как к женщинам легкого
поведения, и журналисты их не щадили. Мы с Сигги прекрасно помним то,
что мы называем «темными днями», потому что прожили их вместе. Вот, к
примеру, под каким заголовком вышла статья в «Нью-Йорк дейли ньюс»
через несколько недель после нашей первой встречи:
«Жертва» ложно обвиняет принца в изнасиловании.
Секс-рабыня в шоке.
Иск обвинительницы по делу 98 года отклонен».
Под заголовками на первой полосе «Дейли ньюс» 23 февраля 2015 года
поместили снимок принца Эндрю, который обнимает «жертву» (то есть
меня). «Вирджиния Робертс, утверждавшая, будто принимала участие в
оргиях с принцем Эндрю как секс-рабыня, еще в 14 лет обвиняла двух
подростков в изнасиловании», – написали в подзаголовке. Читатели,
которые переворачивали страницу, находили статью, основанную на утечке
из рапорта Управления шерифа округа Палм-Бич семнадцатилетней
давности; его составили, когда мне было четырнадцать лет. Я уже
описывала неприятные подробности того дела, которое вели помощники
шерифа: в 1998 году два мальчика-подростка, которым тогда было
семнадцать и восемнадцать лет, изнасиловали меня на заднем сиденье
машины, пока я находилась без сознания. Прошло много лет; после того
как я назвала моих насильников, связанных с Эпштейном, кто-то раскопал
тот закрытый рапорт и слил его прессе. Личные дела несовершеннолетних,
особенно отчеты о несовершеннолетних потерпевших, должны находиться
под грифом секретности. Но утечка оказалась не самым плохим в той
статье. Хуже того, в самом материале и заголовках извращалось то, что
значилось в слитом отчете. У читателей могло возникнуть чувство, что
следователи закрыли дело, не поверив, что я говорила правду. На самом
деле причина, по которой дело не дошло до суда, гораздо мрачнее. О
нападении на меня сообщил советник исправительного центра «Расти
вместе». Из-за того, что я содержалась в таком центре, следователи,
которые хотели допросить меня, не могли со мной связаться. А оба парня,
хотя и подтвердили, что занимались со мной сексом, настаивали, что все
происходило по взаимному согласию. В конечном счете все свелось к
классической ситуации: их слова против моих. Да, в документах
утверждалось, что дело не дошло до суда «из-за отсутствия доверия к

жертве и маловероятности успеха на суде» Но, по словам Сигги,
правоохранительные органы часто прибегают к такой шаблонной
формулировке, желая показать, что следствие не было доведено до конца.
После того как к Сигги обратились за комментарием, она сказала: «То, что
обвинители называют ее „не заслуживающей доверия“, означает всего
лишь: признание доказательств недостаточно вескими для того, чтобы
выиграть дело. Тем не менее ее изнасиловали, – приводит „Дейли мейл“
слова Сигги. – Повторно подвергаться преследованию из-за утечки дела о
несовершеннолетних, которое должно быть засекречено, – это позор…
Несмотря на усилия недоброжелателей, они не заставят ее замолчать».
Мне нравилось, что на моей стороне такая сильная женщина; так я и
сказала Сигги. Скоро я начну называть ее «Суперженщиной». Но даже с
Суперженщиной на моей стороне отвратительный выпад «Дейли ньюс»,
попытка нажиться на тех ужасах, которые я переживала в детстве, стала для
меня ударом ниже пояса. Когда вышел тот первый репортаж, мы с Сигги
созвонились, и она предупредила, что нам, возможно, придется готовиться
к чему-то подобному.
В своих предыдущих делах, сказала Сигги, она обычно отвечала
назойливым репортерам: «Без комментариев». Но мы столкнулись с чем-то
совершенно другим. Во время чтения материала казалось, что его автор
смакует фразы из слитого рапорта Управления шерифа и хочет изобразить
меня как можно хуже. Например, в репортаже привели слова моей матери,
которая в 1998 году рассказала детективу «о прежнем неблаговидном
поведении ее дочери и о том, сколько детей в Ройял-Палм-Бич занимаются
сатанизмом и приносят в жертву животных». То есть я оказалась виноватой
за компанию! Меня можно обвинить во многом, но только не в том, что я
приносила в жертву животных! Никто не любит животных больше меня.
Через пять дней после слитого рапорта об изнасиловании «Дейли ньюс»
снова разразилась материалом обо мне. Второй репортаж, соавтором
которого был автор первого, вышел под заголовком: «По словам ее бывших
друзей, обвинительница Джеффри Эпштейна была не секс-рабыней, а юной
соблазнительницей, жадной до денег». Меня называли «тусовщицей,
которая охотно отдавалась за деньги». Многие сведения были получены от
одного жителя Локсахатчи по имени Филип Гудерион, который утверждал,
что одновременно со мной находился в исправительном центре «Расти
вместе» (хотя я его не помню). Гудерион утверждал, что я была «альфасамкой» Эпштейна и якобы никогда не напоминала «пленницу». Однако в
статье не говорилось, что у Гудериона имелось обширное криминальное
досье, в том числе сроки за крупную кражу, торговлю краденым и
сопротивление стражу порядка. Позже Гудериона осудят и приговорят к
десяти годам тюрьмы за то, что он ударил человека в баре по голове, что
повлекло смерть жертвы[7]. Гудерион не был надежным источником,
который хорошо знал меня[8].
Сигги снова попыталась меня защитить. «Говорить, что наша клиентка
молча соглашалась с насилием или считала насилие в порядке вещей,
потому что ей за это платили, значит, оставлять без внимания тот факт, что
в Соединенных Штатах существуют законы. Они созданы именно для

защиты детей, которых взрослые подвергают сексуальной эксплуатации, –
сказала она в интервью „Дейли ньюс“. – Безответственно обвинять
несовершеннолетнюю девочку в том, что ее продавали богатым и
невероятно влиятельным личностям. Результат таких действий выльется
лишь в то, что другие жертвы вынуждены будут молчать, а насильники
останутся безнаказанными».
Усилия Сигги не принесли результатов. Она, Брэд и я все больше
убеждались: если мы хотим успешно бороться с клеветническими
измышлениями и добиваться торжества справедливости, нам требуется
нечто большее, чем комментарии Сигги. После того как в некоторых СМИ
появились намеки на то, что я – плохая мать, которая своей ложью подает
плохой пример трем детям, мое терпение лопнуло. Эти репортажи доказали
мне: недоброжелатели ни перед чем не остановятся, чтобы причинить вред
мне и моим близким. Наверное, не стоило удивляться, что приближенные
педофила Эпштейна поспешили бросить тень и на моих детей. Для меня это
стало последней соломинкой. Настало время вернуть контроль над моим
повествованием, вырвав его из рук тех, кто хотел меня очернить. Я далеко
зашла. Всего тринадцать лет назад я летела в чужую страну, слабо
представляя, как освобожусь от Эпштейна и Максвелл. Теперь я не только
освободилась сама, но и окрепла. Из легкомысленной девочки-подростка,
которой хотелось лишь одного – исчезнуть, я превратилась в сильную
женщину, чье имя и лицо все чаще связывалось в публичной сфере с
мыслью о том, что жертвы должны призвать к ответу своих абьюзеров. Но,
прочитав, что я якобы не способна воспитывать моих детей, я рассвирепела.
Я создала семью с Робби. Я разорвала отношения с отцом. Я поделилась
своими самыми страшными воспоминаниями с доктором Лайтфут и
с помощью адвокатов назвала имена некоторых из тех, кто подвергал меня
насилию. Их лица я и сейчас вижу так же отчетливо, как когда впервые
увидела. Кроме того, я сделала первые шаги к вступлению в растущее
общество женщин, пострадавших от Эпштейна и Максвелл; они оставались
непреклонными в своем желании призвать к ответу эту парочку и других
представителей их круга за все, что они творили. В лучшие дни я
представляла, как стою плечом к плечу с этими отважными женщинами.
Хотя у меня по сей день бывают минуты слабости, я с каждым днем
становлюсь сильнее. Настало время бороться, и впервые в жизни я была к
этому готова.

Часть четвертая
Воительница
Никогда не сомневайся в том, что небольшая группа вдумчивых, активных
граждан способна изменить мир. Более того, это единственное, что на это
способно.
Маргарет Мид

Глава 27
Точка невозврата
Представьте семью из пяти человек, которые снимаются для ежегодного
рождественского семейного портрета. После рождения первенца мать
семейства каждый год в декабре напоминала отцу: пора ехать в местный
торговый центр и сделать традиционный снимок с Санта-Клаусом. Даже в
те годы, когда с деньгами было туго, мать семейства экономила, чтобы
заплатить за этот снимок, настаивая на том, что он стоит каждого пенни.
Однако сейчас ее дети выросли. Они уже не верят в Санту, поэтому все –
включая отца – ворчат, когда их просят позировать с бородатым толстяком
в красном костюме и красной шляпе. И все же мать семейства не сдается.
Она готова стоять насмерть за эту праздничную традицию.
– Когда-нибудь потом вы еще скажете мне «спасибо», – говорю я, внушая
близким: важно наслаждаться самыми радостными моментами в жизни.
Называйте их глупыми ритуалами, если хотите, но мы должны сохранять
радостные воспоминания, потому что впереди будут времена, когда они нам
понадобятся. Счастливые воспоминания способны удержать человека на
плаву. Я знаю это лучше многих, потому что когда-то их у меня было так
мало.
Дом, который мы с Робби сняли в Пенроузе (Колорадо), стоял на
небольшом участке сельскохозяйственных угодий. Чтобы добраться до
нашего дома, надо было свернуть с главной улицы на извилистую
грунтовую дорогу, которая вела прямо к нашей двери. Дверь была белой, с
большим овальным стеклянным окошком, через которое с улицы можно
было разглядеть маленькую прихожую. Когда мы въехали, мне казалось,
что застекленная дверь обладает определенным сельским обаянием. Но
главная причина, почему мы выбрали тот дом, заключалась в том, что
неподалеку жили моя мама и ее муж Стэн.
Мы с мамой начали проводить вместе больше времени, чем даже в моем
детстве. Десять с лишним лет мы с ней жили на разных концах света. И вот
мы стали соседями. Общение с матерью много для меня значило. Она
наконец начала проводить время с внуками, которым тогда было восемь,
семь и четыре. Когда она приезжала к нам, она в них души не чаяла. Глядя,
как мама играет с Элли, я вспоминала, какой она была в моем раннем
детстве. Она в самом деле могла быть очень любящей. Приятно было снова
видеть ее такой.
Позавчера я видела в Инстаграме[9], в The Today Show, видео одной из моих
любимых певиц, Пинк, которая рекламировала свой альбом Trustfall.
Описывая трудные отношения с матерью и их попытки помириться, Пинк
сказала: «Любовь – это когда всю жизнь снова и снова возвращаешься за
стол». Ох, это прямо про меня! Переехав в Пенроуз, я вернулась за стол, где
годами сидела мама. Она была уже не той женщиной, с которой я выросла,

хотя частично останется такой всегда. Когда я была подростком, она
отдалилась от меня. Теперь хотела стать частью моей жизни.
Мама оказалась неопытной няней. Единственный раз, когда она вызвалась
посидеть с детьми, ее хватило всего на двадцать минут. Потом Тайлер сунул
палец в ствол игрушечного бластера… Мама позвонила мне и попросила
срочно приехать. Мне и без того не очень хотелось оставлять детей с ней
наедине надолго. И все же приятно было сознавать, что она рядом. Не хочу
создать ложное впечатление, что в тот период мы разрешили все наши
прошлые разногласия. Когда, например, я назвала ей имена некоторых из
тех, кому меня продавал Эпштейн, она повторила то, что говорила мне
раньше: не желает слышать о том, через что мне пришлось пройти в
прошлом; это слишком ее расстраивает. Моя мать определенно не считает
нужным проговаривать проблемы.
Тем не менее любой девочке нужна мать, а я обходилась без своей матери
довольно долго. В тот период я почувствовала к ней более сильную
привязанность, чем раньше. Это чувство лишь усилилось, когда стали
происходить страшные события, которые мы с Робби не могли объяснить.
После того как я подала ходатайство о присоединении к иску, мы,
возвращаясь домой, не раз замечали, что внутри побывали чужие. Робби
всегда ставил деревянные заглушки на сдвижные окна и двери, чтобы они
не открывались, и всегда запирал двери на засовы. Тем не менее,
возвращаясь домой, мы часто видели, что засовы отодвинуты. Как-то под
вечер мы вернулись после поездки в «Уолмарт» и увидели, что входная
дверь распахнута настежь. Наш маламут Медведь, которого мы оставили в
доме, находился на улице. Мы позвонили в Управление шерифа; после того,
как сказали помощникам шерифа, приехавшим на вызов, что ничего не
украдено, они решили, что незваные гости, должно быть, хотели поставить
«жучки» на наши компьютеры. Они порекомендовали оснастить наш дом
снаружи видеокамерами, чтобы записывать марку и модель всех машин,
подъезжавших к нашей двери. Конечно, мы согласились, и вскоре нам
поставили сложную систему сигнализации. Объективы камер были
направлены во все стороны.
Кроме того, помощники шерифа порекомендовали нам обзавестись
средствами самозащиты. Мы поехали в магазин милях в двадцати от
нашего дома, в Уэст-Пуэбло, где продавали оружие. Мы приобрели не
только оружие – пятизарядный револьвер, известный под названием
«Судья», для меня и девятимиллиметровый пистолет для Робби, – но и
сейф для его безопасного хранения дома. Несколько месяцев мы регулярно
ездили в тир, расположенный в подвале того оружейного магазина. Мы оба
хотели чувствовать себя уверенными, чтобы, когда придет время, могли
защитить нашу семью.
Папарацци преследовали нас повсюду, как в Пенроузе, так и в его
окрестностях. Однажды, выходя из дома, я буквально врезалась в одного из
них – он что-то спросил, я отказалась отвечать, и он сфотографировал меня.
Вскоре то мое фото, в бежевом пальто, черном шарфе и вязаной шапкебини на голове, появилось в СМИ во всем мире с подписью, что я якобы
«прячусь» в Колорадо. В другой раз, когда дети болели, папарацци сняли

нас на выходе из приемной врача. Мне хотелось закричать: «Оставьте в
покое мою семью, козлы! Детей не трогайте, уроды!» (Даже в своем
воображении я ругаюсь, как настоящая австралийка.) Но вместо того чтобы
сорваться на папарацци, я просто усадила детей в машину.
Их назойливость не просто раздражала – она была опасна. Однажды я чуть
не перевернулась – меня столкнули с дороги какие-то репортеры из
таблоида. Я долго сидела на обочине в запертой машине, закрывая лицо и
стараясь не паниковать, пока они наконец не уехали. Нас так часто
преследовали, что Робби научился ловко петлять по переулкам, в
последний момент разворачиваться на полной скорости и носиться, как
будто мы живем не в сельской глуши, а в зоне военных действий. Полное
безумие! Я умоляла его ездить медленнее. Робби кричал, что Соединенные
Штаты – нелепая, беззаконная страна.
Я отвечала, что папарацци существуют повсюду на Земле. Он возмущался:
наверное, пора поставить благополучие семьи выше моего желания найти
справедливость. Я сердилась. Он сильнее давил на газ. Иногда казалось, что
мы с ним находимся на волосок от безумия.
В апреле 2015 года произошли два важных события, и оба неприятные.
7 апреля судья Кеннет Марра, который председательствовал по делу Закона
о защите прав жертв насилия, постановил, что я не могу присоединиться к
иску как Джейн Доу 3, потому что мой иск «дублирует» существующее дело.
Более того, Марра постановил, что мои обвинения в адрес принца Эндрю и
других следует исключить из материалов дела. «На данном этапе
разбирательства в таких сенсационных подробностях нет
необходимости», – писал он. Хотя Марра не принял судебного решения
относительно правдивости моих обвинений, он сказал, что «подробности,
касающиеся того, с кем и где» меня заставляли заниматься сексом,
«несущественны и неуместны». Впрочем, он не исключил, что я еще могу
появиться на процессе в качестве свидетельницы. Мы с Брэдом выпустили
заявление, в котором говорилось, что моя юридическая команда полностью
уважает решение судьи. «Я рада, что смогу принять участие в этом важном
деле», – цитировали мои слова в заявлении. Однако я была разочарована.
Правда, разочарование прошло, когда Брэд и Сигги принесли мне хорошие
новости. Много месяцев они прощупывали почву, связываясь со всеми
центральными телесетями и выясняя, не хотят ли взять у меня интервью.
Все ответили: «Да». Наконец я расскажу о себе аудитории уважаемых
каналов! Мы взвесили все за и против и в конце концов выбрали АВС – я
была поклонницей ведущей Эми Робак, а ее продюсер Джим Хилл считался
прекрасным репортером-расследователем. Когда назначили дату интервью,
мы с Робби решили, что он останется в Колорадо, а дети поедут со мной. Я
хотела, чтобы они поняли, почему их мама всегда либо разговаривает по
телефону, либо, слишком часто, куда-то улетает на самолете.
Мы вчетвером вылетели из Денвера в Нью-Йорк, и на следующий день
канал АВС нанял двух нянь, которые повели Алекса, Тайлера и Элли в

зоопарк в Центральном парке, пока меня готовили к интервью в отеле
«Ритц-Карлтон».
Я очень волновалась, пока ко мне пристегивали микрофон. Мне казалось,
что интервью станет переломным моментом. Мне не терпелось поговорить
о том, как власти США закрывали глаза на преступления Эпштейна и
Максвелл. Мне хотелось описать ту злость и боль от предательства, которые
я испытывала и которые чувствовали все жертвы Эпштейна и Максвелл.
После долгих лет, когда я видела в СМИ своих врагов, мне хотелось верить,
что журналисты также способны нам помочь.
Мы с Робак заняли места, и интервью началось. Я сразу же почувствовала
себя непринужденно. Робак хорошо подготовилась; судя по ее тону, я
поняла, что она хочет знать правду. Помню, как я сказала:
– Хочу рассказать о типе, который по-прежнему гуляет по улицам НьюЙорка, свободный, как птица. Он причинил много зла мне и многим
другим, а нам так и не удалось призвать его к ответу.
Робак спросила: как я отношусь к признанию Эпштейна в том, что склонял
девочек к проституции во Флориде.
– Я не считаю, что правосудие победило, – ответила я. –
Несовершеннолетних девочек заклеймили «проститутками», а ему
присудили всего год и месяц тюрьмы, причем он мог каждый день уезжать
оттуда. А вы как думаете?
Часа полтора я рассказывала Робак все, что знала о том, как Эпштейн и
Максвелл организовали свою сеть. Я назвала ей имена нескольких мужчин,
которым меня продавали. Иногда, после того как она просила подробно
рассказать об отдельных случаях, я начинала плакать. Но это было
нормально. Мне казалось, что я говорю от души.
Когда интервью закончилось, в студии царило праздничное настроение.
Члены съемочной группы сказали Брэду и Сигги, что все прошло
замечательно. Нам обещали, что отрывок интервью пойдет в эфир передачи
«Доброе утро, Америка», а после его покажут целиком. Я испытывала
облегчение и гордость. Вечером, приехав к детям, я сказала им: «Сегодня
ваша мама неплохо поработала».
А потом началось ожидание. Неделя проходила за неделей, и нам не
объясняли причину отсрочки. Наконец кто-то из представителей
телекомпании поделился с моими юристами: из-за моих слов о том, как
меня продавали принцу Эндрю, каналу пришлось связываться с
Букингемским дворцом и адвокатом Эпштейна. И все равно никто не
понимал, почему дело так затянулось. Робак и ее продюсер возмущались.
Но АВС по непонятной причине так и не выпустил интервью[10].
Меня снова победили те самые люди, против которых я пыталась
выступать. И я невольно задавалась вопросом: если даже такую мощную
компанию, как АВС, можно заставить отказаться от попыток раскрыть
правду, есть ли надежда для выжившей вроде меня?

Глава 28
Всегда моя дочь
В июле 2015 года мы с Робби решили, что пора возвращаться в Австралию.
Пожилому отцу Робби, у которого прежде был рак простаты, поставили
также диагноз асбестоз. Из-за этого, а еще из-за тревоги после того, как к
нам в дом проникли незваные гости, мы больше не чувствовали себя
спокойно в Колорадо. Мне пришлось нелегко. Я очень надеялась, что
переезд в Соединенные Штаты поможет мне наладить отношения с
близкими. Я радовалась возможности общаться с братьями, но вместе с тем
последние события выбивали почву у меня из-под ног. Из-за ощущения
потери, да еще из-за того, что работа с Брэдом и Сигги была далека от
завершения, мне не хотелось уезжать.
Но как бы я ни желала остаться в Америке, все перевешивалось тем, каким
несчастным чувствовал себя Робби. Хотя он хотел работать, все больше
понимал, что не сможет делать это, одновременно сохраняя безопасность
семьи. Робби очень гордый, и ему трудно сознавать, что он не в состоянии
обеспечить благополучие своей семьи. Мы с ним оба стали… я бы сказала,
«параноиками», но это неверно. Паранойя – иррациональное чувство,
связанное с преследованием. Судя по пережитому, с нашей стороны было
вполне рационально полагать, что наша семья в опасности.
В июле 2015 года Робби полетел домой, в Австралию. Мы решили
поселиться на 1500 миль севернее Сиднея, возле города Кэрнс. Там у Робби
жил друг, который уверял, что он без труда найдет работу. Кроме того, мы
надеялись, что удаленное местоположение Кэрнса позволит нам жить в
относительном уединении. Робби все для нас подготовит – найдет работу и
место для жилья, – а я останусь с детьми, буду собирать вещи и доделывать
незавершенные дела.
На самом деле перед моим возвращением в Австралию нам с Сигги
предстояло сделать несколько дел. Я ничего не имела против: чем больше я
узнавала Сигги, тем больше уважала ее. Воспитанная матерью-одиночкой,
которая работала на трех работах, чтобы содержать трех дочерей, Сигги
была амбициозной и решительной практически с рождения. Хотя она
старше меня всего на одиннадцать лет, я всегда смотрела на нее снизу
вверх. Скоро я узнала, что и ей приходится сталкиваться с трудностями –
она долго боролась с бесплодием перед тем, как нашла врача, который
помог ей и ее мужу родить четверых детей, которых она называет
«чудесами ЭКО». Однако на работе ее интеллект сочетался лишь с ее
состраданием. По словам Сигги, она всю жизнь готовилась к такому делу,
как мое.
– Жизнь помещает тебя в определенные места не без причины,
Вирджиния, – говорила она, вспоминая годы, когда волонтерила в приюте
для женщин, переживших насилие. – Самое важное в моей карьере – все,

что так идеально подготовило меня к тому, чтобы выслушать твою историю
и взяться за твою защиту.
Как и Брэд, Сигги показывала мне фотографии известных мужчин, которые
сотрудничали с Эпштейном. Нам удалось установить личности еще
нескольких из тех, кому меня продавали. Некоторые имена меня просто
шокировали. Эти люди обладали таким огромным влиянием! Я помнила
лица каждого из этих мужчин, как будто вернулся тот день, когда они меня
насиловали. Как бы мне ни хотелось, я никогда не смогу их забыть. Один из
них уже скончался. Было неясно, сумеем ли мы подать судебные иски
против остальных, но их опознание – пусть только для меня – становилось
спасительным. Они были известными, искушенными, богатыми; все
пользовались большим авторитетом в своих областях. С каждым новым
открытым мною именем я все больше понимала то, что чувствовала еще
подростком: если бы кто-то из нас, девочек, заявил в полицию о том, что
нас продавали, когда к нам применили насилие в первый раз, вряд ли бы к
нам кто-то прислушался. Правда, я сомневалась и в том, что ко мне
прислушаются сейчас.
Тем временем Сигги готовилась к искам о распространении порочащих
сведений. Эта область права получила особенно широкое распространение
после возникновения движения #МеТоо, поскольку заговорили жертвы,
которые много лет молчали. В ответ их обидчики подавали в суд на своих
обвинительниц, утверждая, что их оклеветали. Но Сигги считала, что я
имею полное право бросить вызов Максвелл. В январе 2015 года, когда
пресс-секретарь Максвелл выпустил заявление, в котором меня обвиняли
во лжи, Сигги заявила, что Максвелл опорочила меня. Сигги считала: она
не только сможет это доказать, но наш иск позволит нам описать насилие,
которое я перенесла, без того, чтобы мне подрезали крылья по закону о
сроках давности (напомню, из-за него я не могла обвинить Максвелл в
уголовном преступлении).
Сигги объяснила: если обвиняемые отрицают выдвинутые против них
обвинения, это не обязательно означает, что им удастся выиграть иск о
диффамации, тем более если отрицание голословно.
– Максвелл сначала применяла к тебе сексуальное насилие, а после
этого назвала тебя лгуньей, – сказала она. – В ее случае отрицание
рассматривается по-другому, поскольку оно находится в контексте дела о
сексуальном насилии. Поэтому публика может сделать вывод, что Максвелл
располагает сведениями, не известными другим.
Итак, главное: то, что Максвелл назвала меня лгуньей, основано на фактах,
которые она знала, но не раскрывала. Иными словами, ее заявление
подразумевало оценку данного факта.
– Мы скажем, что ее слова являются клеветническими, и ты имеешь право
защищаться, – предложила Сигги. – Мы подадим на нее иск по делу о
диффамации. Для того чтобы доказать, что она порочит тебя, придется
вдаваться в подробности, связанные с сексуальным насилием.
Я уже говорила, что считаю Сигги супергероем? Так вот вам еще
доказательства.

В сентябре 2015 года Сигги подала иск от моего имени против Максвелл в
федеральном суде на Манхэттене. В нем говорилось, что Максвелл сделала
«сознательную попытку злонамеренно очернить» меня и заглушить мои
попытки разоблачить сексуальные преступления, совершенные в разных
уголках мира ею, Эпштейном и другими влиятельными людьми. В нем
говорилось, что отказы Максвелл признать свою вину нанесли ущерб моей
репутации; далее повторялось, что «с помощью Максвелл Эиштейн мог
годами подвергать Джуффре сексуальному насилию, пока в конце концов
Джуффре не бежала». Но мое любимое место в иске объясняло, почему я
вообще подала иск: «В конечном счете Джуффре как мать и одна из многих
жертв Эпштейна считает, что ей следует открыто рассказать о пережитом
ею сексуальном насилии в надежде помочь другим». Я хотела, чтобы весь
мир узнал, что, став матерью, особенно матерью дочери, я настроена еще
решительнее.
Как-то поздно вечером, уже после того, как Робби вернулся в Австралию, а
мы с детьми еще были в Колорадо, я собирала вещи для стирки, когда
увидела на нашей длинной подъездной дорожке свет фар. Повторяю, наш
дом стоял на большом участке в стороне от главной улицы. Тем, кто ехал не
к нам, не нужно было сворачивать на нашу грунтовку. Я никого не ждала,
поэтому свет фар меня встревожил. Машина медленно приблизилась и
остановилась. Я ждала движения, но водитель оставался на своем месте, не
заглушая мотора; яркие лучи проникали сквозь застекленную панель во
входной двери.
Позже я узнала, что других жертв Эпштейна запугивали примерно так же:
яркий свет ночью, направленный на их окна. Но, хотя тогда я ничего не
знала наверняка, все же понимала одно: мои дети в опасности! Быстро
двигаясь по дому, я вытащила спящую Элли из кроватки и осторожно
уложила в большом гардеробе. Потом я разбудила Алекса и Тайлера и тоже
отвела их в гардероб. Они в замешательстве терли глаза, а я прикрыла их
чистым бельем, стараясь, чтобы не было видно.
– Пожалуйста, сидите тихо, – прошептала я, когда личики сыновей
высунулись из-под кучи белья. – Сейчас я прикрою дверцу, так что вы
будете в безопасности. Главное, не бойтесь. – Я старалась сама не выдать
свой страх. – Мама обо всем позаботится.
Вернувшись в прихожую, я достала из сейфа и зарядила свой револьвер.
Потом я схватила за ошейник маламута Медведя: вид у него был
устрашающий, хотя на самом деле он не способен был и муху обидеть. Мы с
Медведем медленно подошли к парадной двери, которая была освещена
фарами, как декорация на съемках. В одной руке я сжимала револьвер,
другой придерживала Медведя за ошейник. Уверена, что незваные гости
видели нас через застекленную панель в двери, но, желая убедиться
окончательно, я приоткрыла дверь и покачала револьвером, целя в фары.
Потом я закрыла дверь и целых пять минут стояла, держа револьвер на
взводе. Мотор машины работал на холостых оборотах, я сжимала
револьвер, рядом со мной тяжело дышал Медведь. Наконец – мне

показалось, что прошла целая вечность, – водитель включил заднюю
передачу и медленно поехал прочь, а потом скрылся в темноте.
Слишком поздно я сообразила, что надо было вызвать шерифа. После того
как заглянула в гардероб и успокоила мальчиков, я так и поступила. Через
несколько минут приехали два помощника шерифа. Нет, сказала я им,
номерных знаков я не видела. Нет, я не могу назвать марку и модель
машины. А поскольку мы собирались переезжать, камеры уже сняли,
поэтому было невозможно отсмотреть никакие записи.
Помощники шерифа обещали до рассвета подежурить в патрульной
машине у нашего дома. Я поблагодарила их и снова уложила детей в
кровати. Элли все проспала, но у меня ушло довольно много времени на то,
чтобы успокоить мальчиков.
– Кто был в машине? – спрашивали они. Вот первый из множества
вопросов, ответы на которые я не знала. – Что они хотели? Почему они
ничего не говорили?
Наконец измученные Алекс и Тайлер заснули. Но я заснуть не смогла. Я не
сомкнула глаз всю ночь, как и много ночей после того.
Я понимала, что это плохо, тем более когда в доме маленькие дети, но после
того случая я каждую ночь ложилась спать, кладя на тумбочку рядом с
собой заряженный револьвер.
– До чего способны дойти эти люди? – спросила я Робби, когда он позвонил
узнать, как у нас дела. Он не стал заниматься домыслами, а лишь сказал:
– Дженна, уезжайте оттуда. Уезжайте немедленно!
Я приехала в Соединенные Штаты в надежде начать там новую жизнь. Не
прошло и двух лет, как я согласилась с Робби: мы должны вернуться в
Австралию, причем как можно скорее.
Мама помогла мне уложить самое главное: керамического попугая,
которого Тайлер сделал в первом классе, а также другие памятные вещи и
сувениры, которые мы хотели взять с собой в Австралию. В один из наших
последних дней в Колорадо мы с мамой укладывали в коробки последние
вещи в одной из детских комнат, когда я услышала, как она зовет меня.
Подняв глаза, я увидела, что она держит прямоугольную заостренную по
углам подушку.
– Ее подарила мне моя мама, а сейчас я хочу, чтобы ее взяла ты, – сказала
мама, разглаживая малиновый бархатный кант на подушке и протягивая ее
мне. На лицевой стороне наволочки был узор из крошечных вышитых
крестиком красных цветочков с зелеными листьями, которые окружали
слова:
«ВСЕГДА МОЯ ДОЧЬ.
ТЕПЕРЬ И МОЙ ДРУГ».
– Я хочу, чтобы у нас так было, – сказала она, и глаза у нее увлажнились.
В тот миг я подумала: «Наверное, большего извинения я уже не получу». И
я была не против. Сидя на полу в нашем съемном доме в Колорадо, я уже

настолько исцелилась и созрела, чтобы видеть маму отчетливее – как
женщину, какой она была сейчас, и как загруженную молодую мать троих
детей, какой она была когда-то. По-моему, важно знать свои корни. Что бы
ни случилось, люди, которые тебя создали, всегда останутся частью того,
кто ты есть. Я знала, что не смогу положиться ни на одного из своих
родителей и никогда не смогу их изменить. Оба они слишком сломлены. Но
я также понимала: в глубине души мама жалела, что не может стать лучше
– не может стать человеком, способным постоять за меня.
Мне бы хотелось написать, что в октябре 2015 года Австралия встретила нас
с распростертыми объятиями. Но возвращение далось нам непросто. Дом,
который Робби снял для нас в Палм-Коув, примерно в 25 милях севернее
Кэрнса, был хорош, но ему не хватило времени его обустроить. У нас был
телевизор и микроволновка, но не было ни мебели, ни постельного белья, а
купить столько всего сразу мы не могли. Робби нашел работу охранника на
курорте; однако после того, как мы купили подержанную машину и
заплатили залог за дом, с деньгами было трудно. Первые несколько ночей
все мы спали на полу.
В конце года Робби устроился охранником в больницу; там больше платили.
Так как банкротство нам уже не грозило, мы оба вздохнули свободнее. С
другой стороны, уже четыре года из-за моей гражданской активности
между нами возникали трения… Наш с Робби брак трещал по швам.
Хотя мы оба в принципе согласились, что я стану более публичной фигурой
– мы не позволим этим гадам победить! – мой отказ молчать, пусть и
благородный, имел серьезные последствия для нашей семьи. По крайней
мере, на время, внушала я себе, мы снова вернулись в страну Робби, где ему
легче. Когда впереди снова замаячили серьезные трудности, мой муж
прочно стоял на ногах и помогал мне справиться.

Глава 29
«Я торжественно клянусь»
2016 год для меня навсегда останется годом письменных показаний под
присягой. В связи с иском к Максвелл о распространении порочащих
сведений мои юристы дважды допрашивали ее под присягой, а ее юристы
дважды допрашивали меня, оба раза в Денвере. Кроме того, в 2016 году
допрашивали под присягой многих из тех, кого я знала, когда вращалась на
орбите Эпштейна, в том числе моих родителей, моих бывших приятелей
Майкла и Тони; еще одну пострадавшую от Эпштейна, Джоанну Сьоберг;
Хуана (Джона) Алесси, дворецкого в доме Эпштейна в Палм-Бич; и,
конечно, самого Эпштейна. Из всех них только Эпштейн ходатайствовал о
применении Пятой поправки, отказываясь свидетельствовать против
самого себя.
Что значит давать показания под присягой? Независимо от темы, это очень
тяжело. И как вы можете себе представить, когда допрос вращается вокруг

сексуального насилия, которое происходило несколько лет назад, давать
показания особенно болезненно. Во время одного допроса я так
разволновалась, что, когда объявили короткий перерыв, пошла в туалет, где
меня вырвало. Позже в ходе того же допроса меня затрясло, когда юрист
противной стороны разложил на столе передо мной снимки моих детей. Я
еще не встречалась с такой тактикой устрашения, напоминающей методы
мафии. Юрист утверждал, что хочет выяснить, насколько широко я
пользуюсь Фейсбуком[11] (и уверял, что вряд ли я так опасаюсь за свою
жизнь и жизнь своих близких, раз размещаю фото детей в социальных
сетях). Но я видела только враждебность. Может быть, все дело в том, что
поведение юриста напомнило мне самого Эпштейна, – я вспомнила, как он
запретил мне рассказывать о происходящем со мной и выложил на стол
фото Скайди. О том эпизоде я никогда не забывала. И демонстрацию лиц
моих детей я расценила как прямую угрозу.
Пожалуйста, не думайте, что я напрашиваюсь на сочувствие. Никто и
никогда не обещал, что будет легко бросить вызов моим абьюзерам. Я сама
решила противостоять этим негодяям, понимая, что градус борьбы будет
только нарастать. Я по-прежнему каждый понедельник беседовала по
телефону с психотерапевтом Джудит Лайтфут. Помимо рекомендованных
медитации и дыхательных упражнений, она поощряла меня не бояться
говорить, предположив: чем более открыто я буду высказываться, тем
увереннее себя почувствую. И все же год выдался очень утомительным.
Отчасти проблема заключалась в расстояниях: из-за того, что мне
приходилось давать показания самой и выступать свидетелем, в 2016 году
мне пришлось четырежды летать из Австралии в Соединенные Штаты и
обратно. Родители Робби жили с нами; если бы не они, я не смогла бы
уезжать. Дедушка возил детей в школу и обратно, а бабушка готовила и
убиралась в доме, пока Робби посменно работал в больнице. Но больше
всего меня изматывали эмоции, которые пробуждались после всего этого.
Так, во время дачи показаний, на которых я не присутствовала, мою мать
спросили, почему я перестала работать в «Мар-а-Лаго». Она ответила, что
ничего об этом не знает; мой отец сказал ей, что Максвелл меня «учит»;
мать назвала ее моей «новой мамочкой». Отец же в своих показаниях
утверждал: когда он познакомился с Эпштейном на Эль-Брилло-Уэй,
педофил показался ему совершенно нормальным. То есть нельзя судить о
людях только по внешнему виду. Правда, отец добавил: ему не нравился
мой тогдашний бойфренд Майкл. «Конечно, какому родителю понравится
бойфренд дочери?.. Мне казалось, что для моей дочери все недостаточно
хороши, но уж такой я есть».
Слова родителей доказывали, что они, как всегда, в первую очередь
стремились защитить самих себя. Для меня это не стало новостью, и все же
читать их показания было больно.
Легче оказалось переварить показания Сьоберг, потому что в них
подтверждалось то, что испытала я. Сьоберг описала, как Максвелл
подошла к ней в кампусе университета «Палм-Бич Атлантик», где она
училась (ей был двадцать один год). Максвелл сказала, что ей нужна
девушка, которая за двадцать долларов в час будет отвечать на телефонные

звонки, разносить напитки и помогать по дому. Она сравнила эту работу с
работой дворецкого, но добавила, что дворецкие «слишком чопорные».
Сьоберг вместе с Максвелл поехала в особняк Эпштейна и делала то, о чем
ее просили. Но в следующий раз, когда Максвелл попросила ее приехать,
Сьоберг предложили сто долларов в час за «массаж ног». Сьоберг, которая
уверяла, что вначале ее отношения с Эпштейном были платоническими, но
позже он склонил ее к сексу, также летала на остров Литл-Сент-Джеймс –
она помнила, как мы с ней вместе делали там массаж Эпштейну на пляже.
И она вспомнила ту ночь в манхэттенском особняке Эпштейна, когда
Максвелл подарила принцу Эндрю куклу, похожую на него, а потом
положила руку куклы на мою грудь.
– Максвелл когда-нибудь признавалась вам, что ее беспокоило обилие
девушек вокруг Джеффри? – спросила Сигги у Сьоберг.
– Нет, – ответила Сьоберг. – На самом деле все было наоборот… Она дала
мне понять, что она… что ей не удастся угодить ему так, как ему нужно, и
именно поэтому вокруг него всегда так много девушек.
Сьоберг также подтвердила: Максвелл всегда говорила, что ей все равно, со
сколькими девушками спит Эпштейн. Она рассказала, как Эпштейн
однажды попросил ее привести с собой к нему в дом подругу – инструктора
по физической культуре. Когда приехала подруга Сьоберг, Эпштейн
спросил ее:
– Видишь ту девушку, которая лежит у бассейна? Я только что лишил ее
девственности.
По словам Сьоберг, ее подругу «унизило бесстыдное хвастовство
Эпштейна».
А я? Читая показания, я думаю об одном: «Да, вот вам Эпштейн как он
есть».
Я не могла посещать все эти слушания – и так достаточно часто уезжала от
детей. Но на одном заседании не могла не присутствовать: там давал
показания Тони Фигероа. Я не разговаривала с Тони с тех пор, как звонила
ему из Таиланда, поэтому понятия не имела, что он скажет. Он много знал и
мог подтвердить мои слова. Но Тони обижен на меня: ведь я исчезла из его
жизни четырнадцать лет назад. Его допрашивали адвокаты Максвелл. Мои
адвокаты терялись в догадках. Зачем противной стороне разыскивать Тони?
Наверняка они считали, что его показания способны помочь их клиентке и
навредить мне…
Брэд провел предварительный разговор с Тони по телефону, и ему
пришлось выслушать много неприятного. Тони сказал, что я его бросила,
заставила чувствовать себя неловко. Я оставила его в квартире, оплачивать
которую ему было не по карману. Когда Брэд сказал Тони, что нам нужно,
чтобы он говорил правду, Тони ответил:
– Я ни черта не сделаю, пока не поговорю с Вирджинией. Пусть объяснит,
почему она меня так кинула.
Поэтому за два дня до судебного заседания я позвонила Тони по телефону.
Когда он ответил, я сказала, что мне очень жаль – и из-за того, как

окончились наши отношения в 2002 году, и еще из-за того, что его втянули
в разбирательство в 2016 году. Знаю, сказала я, он пытается как-то наладить
свою жизнь, и понимаю, что вспоминать наше тяжелое прошлое совсем не
весело. Когда-то мы пробовали вместе вырваться и начать жизнь за
пределами орбиты Эпштейна. После того как я бежала одна, Тони, конечно,
почувствовал себя брошенным. По телефону я это признала. Тогда мы были
детьми, сказала я, и мне не хотелось причинять ему боль – ни тогда, ни
сейчас.
Сорок восемь часов спустя мы с Брэдом пришли в адвокатскую фирму во
Флориде, где проходил допрос. Мы с Тони поздоровались в коридоре; ему
было не по себе, и он отвернулся. Я не знала, как все пройдет. Как
оказалось, мне не нужно было беспокоиться. Отвечая на вопросы адвоката
Максвелл, Тони заявил: когда мы с ним жили вместе, я часто
путешествовала с Эпштейном. Меня иногда не бывало по две недели за
месяц или около того. Он подтвердил, что я рассказывала ему, как меня
заставляли заниматься сексом с Эпштейном, Максвелл и их друзьями. Как
принуждали вербовать других девушек. Вспомнил и о секс-игрушках,
которые Эпштейн и Максвелл любили применять на нас, жертвах. По
словам Тони, когда мы с ним пытались забыть об Эпштейне, я
наслаждалась свободой.
– Она типа не хотела к нему возвращаться, – пояснил он.
Когда его спросили, от чего я пыталась избавиться, он ответил:
– Чтобы ее перестали использовать и насиловать.
Тони вспомнил, как я рассказывала, что меня заставили заниматься сексом
с принцем Эндрю. Он упомянул, что беспокоился за мою безопасность, пока
я была в Лондоне. Когда его спросили, почему, он ответил:
– Из-за того, как она со мной говорила… У нее был испуганный голос.
Тони подтвердил, что, когда я вернулась из той поездки, он видел фото
принца Эндрю, который обнимает меня. А после моего побега ему звонила
Максвелл и спрашивала, может ли он найти других девушек для Эпштейна.
– Она сказала: «Привет. Это Гислейн. Джеффри спрашивает, есть ли у тебя
кто-то, кто может приехать», – сказал Тони.
Самая мучительная для меня часть допроса началась, когда адвокат
Максвелл спросил Тони, виделись ли мы после того, как в 2002 году я с ним
распрощалась.
– Нет, – ответил он, и его лицо стало по-настоящему грустным. Сейчас,
сказал он, когда я сижу за столом напротив него, все кажется ему
ненастоящим. – Как будто разговариваешь с привидением или видишь
призрака, – признался он.
Позже Брэд поделился своей догадкой: Тони просто нужно было увидеть
меня, чтобы преодолеть наш неразрешенный разрыв. Надеюсь, что Брэд
прав.
Самой важной личностью, которую нужно было допросить под присягой
моим адвокатам, была, разумеется, сама Максвелл. Назначили дату первого

допроса, но мы не знали, состоится ли он. Прежде Максвелл удавалось
уклоняться от таких допросов. Так, в 2010 году Брэд вызвал Максвелл
повесткой в суд по делу о защите прав жертв насилия. Однако за несколько
часов до начала позвонил адвокат Максвелл и сообщил, что она уезжает за
границу и не собирается возвращаться, потому что у нее больна мать.
Несколько недель спустя Максвелл вернулась в Америку и стала одной из
четырехсот гостей на свадьбе Челси Клинтон, которая прошла 31 июля в
Райнбеке (Нью-Йорк). Тогда Брэду так и не удалось ее допросить.
Прошло шесть лет; Брэд с нетерпением ждал, как наконец-то подвергнет
Максвелл перекрестному допросу в помещении адвокатской фирмы «Бойс,
Шеллер, Флекснер» на Манхэттене.
Менее чем за сутки до процесса адвокаты Максвелл опротестовали то, что
называют pro hac vice, или «допуском для конкретного дела»: временное
разрешение для Пола Касселла и Брэда, имевших флоридские лицензии,
представлять меня, их клиента, в Нью-Йорке. В результате оказалось, что
Сигги будет допрашивать Максвелл в одиночку. Неожиданное препятствие!
«Временные допуски» редко опротестовывают.
Сигги стала моим официальным адвокатом; она трудилась по моему делу
день и ночь. В числе прочего она помогала Брэду готовиться к
перекрестному допросу. И все же, призналась она, «все совсем по-другому,
когда тебе приходится играть главную роль».
– Не волнуйся, Сиг, Максвелл наверняка сошлется на Пятую поправку, –
предсказал Брэд. – То есть нам ведь известны все совершенные ею
преступления – она никак не может не сослаться на Пятую поправку.
И все же Сигги, желая подстраховаться, накануне слушаний не спала всю
ночь. Она подготовила длинный список вопросов, которые собиралась
задать Максвелл, и обдумала стратегию обхождения с главной
манипуляторшей, которую она видела в Максвелл.
Допрос начался 22 апреля 2016 года около 9 утра. После того как Максвелл
была приведена к присяге, Сигги попросила ее назвать свой адрес и дату
рождения. Затем Суперженщина задала первый важный вопрос:
– Когда вы впервые завербовали особу женского пола для работы на
мистера Эпштейна?
Максвелл изобразила замешательство.
– Не понимаю, кого вы называете «особой женского пола», – сказала она. –
Не понимаю, что вы имеете в виду, говоря «завербовать».
Сигги и глазом не моргнула.
– Вы – особа женского пола? – спросила она.
Максвелл ответила утвердительно.
Тогда Сигги повторила вопрос. После некоторых препирательств Максвелл
наконец сказала, что она впервые наняла для работы на Эпштейна
женщину, которой было сорок или пятьдесят лет, примерно в 1992 году.
Допрос двигался со скрипом, и все же шел в нужном направлении. Как ни
странно, Максвелл не воспользовалась Пятой поправкой.

– Вы когда-нибудь нанимали людей моложе восемнадцати лет? – спросила
Сигги.
– Никогда, – ответила Максвелл.
– Вы приглашали в дом Джеффри Эпштейна Вирджинию Джуффре, когда
ей еще не было восемнадцати лет? – продолжала Сигги.
Максвелл парировала:
– Вирджиния Робертс выдавала себя за массажистку и сама вызвалась
приехать и сделать массаж.
Сигги повторила свой вопрос, слово в слово, что заставило Максвелл
прибегнуть к увертке:
– Повторяю, я не приглашала Вирджинию Робертс. Она приехала как
массажистка.
Препирательства продолжались часами. Максвелл сказала, что не помнит
нашего с ней знакомства в «Мар-а-Лаго»; она отрицала, что принимала
участие в первом «сеансе массажа», который уговорила меня сделать
Эпштейну. Более того, она отрицала, что когда-либо сама делала массаж в
моем присутствии.
Сигги уверенно двигалась вперед. Она заметила, что Максвелл волнуется
всякий раз, как она опускает взгляд в свои записи, не обращая внимания на
Максвелл. Поэтому она продолжала, избегая зрительного контакта, чем все
больше нервировала Максвелл.
– Слышали ли вы из уст мистера Эпштейна слова «чем моложе, тем
лучше»? – спросила она.
Максвелл ответила, что ничего такого не помнит, и назвала меня «ужасной
фантазеркой». Если Максвелл не хотела отвечать на какой-то вопрос, она
вела себя пренебрежительно.
– Давайте дальше! – потребовала она в какой-то момент, надменная, как
всегда.
Сигги сохраняла хладнокровие.
– Допрос веду я, – возразила она. – И я решаю, когда мы идем дальше, а
когда нет.
Затем Сигги спросила:
– Была ли у вас корзина с секс-игрушками, которую вы хранили в доме в
Палм-Бич?
Максвелл начала вилять.
– Во-первых, что вы имеете в виду? – спросила она.
В ответ Сигги повторила вопрос. Вскоре ей пришлось повторять его снова, и
снова, и снова. Максвелл продолжала все отрицать; она требовала, чтобы
Сигги давала определение даже простейшим понятиям («кукла»,
«вечеринка», «школа», «регулярно» – список все время пополнялся).

– Я никогда, ни разу в жизни не принимала участия в чем-либо с
Вирджинией и Джеффри, – сказала Максвелл. – Да я бы и не вспомнила ее,
если бы не вся эта чушь. – Снова и снова, когда Сигги спрашивала
Максвелл, знала ли та о тех или иных подробностях, Максвелл держалась
безучастно и упорно отвечала: – Я знаю, что Вирджиния постоянно лжет.
И все же появились признаки того, что Максвелл начинает ломаться.
– Вы пытаетесь заманить меня в ловушку, но я в нее не попадусь, – заявила
она Сигги. Максвелл отрицала, что помнит, как летала на самолете
Эпштейна вместе со мной; после, когда ей процитировали записи из
бортжурнала, где ее инициалы значились рядом с моими, она тут же
парировала: – Откуда вы знаете, что инициалы «Г. М.» принадлежат мне?
После того как Сигги спросила, делала ли Максвелл фотографии
обнаженных или полуобнаженных девушек в домах Эпштейна, Максвелл
парировала:
– Я понимаю, куда вы клоните, и это совершенно неуместно!
Сигги снова не позволила сбить себя с толку:
– Я никуда не клоню, я просто задаю вопросы.
После перерыва на обед Максвелл, за которой было установлено
пристальное наблюдение, наконец вышла из себя. Она повторяла, что не
помнит, как познакомилась со мной в «Мар-а-Лаго», из-за чего Сигги
вынуждена была спросить:
– Вы хотите сказать, что не подходили к несовершеннолетней Вирджинии в
«Мар-а-Лаго»?
Адвокат Максвелл попытался протестовать, но его клиентка уже начала
отвечать. Она возмутилась из-за того, что я неверно указала свой возраст в
первом гражданском иске против Эпштейна, поданном еще в 2009 году.
Как я уже объяснила, я действительно думала, что мне было пятнадцать,
когда с ней познакомилась (хотя на самом деле мне было шестнадцать). Это
можно назвать добросовестным заблуждением. Но Максвелл назвала мои
слова «ложью, которая распространяется всеми вами, чтобы сделать
рассказ более волнующим».
– Разве с таким можно согласиться? – прокричала она.
– Мой вопрос о другом, – возразила Сигги, но Максвелл вошла в раж и
принялась стучать кулаками по столу.
– Выходит, ее возраст не соответствовал тому, что она сказала, а вы
раструбили об этом в прессе! Это очевидная… – хлоп! – явная… – хлоп! –
абсолютная… – хлоп! – полная ложь!
Видимо, Максвелл представляла собой пугающее зрелище; когда она
стучала по столу, вид у протоколистки суда – обычно невозмутимой
женщины, которую Сигги знала много лет, – стал более испуганный, чем
когда бы то ни было. А сама Сигги? Она была женщиной из стали.
– Я намерена занести в протокол, – объявила Сигги, – что миз Максвелл
весьма неуместно и очень грубо молотила кулаками по столу в помещении

нашей юридической фирмы… Я прошу ее сделать глубокий вдох и
успокоиться.
Адвокаты согласились, что настало время объявить перерыв. Было 13:56.
Через семнадцать минут допрос возобновился и продолжался, пока у Сигги
не закончилось время, до 18:43. Максвелл не признавала за собой никакой
вины. По ее словам, она не знала, что я полетела в Таиланд; она отрицала,
что велела мне познакомиться там с девушкой, отрицала, отрицала,
отрицала… В общей сложности допрос (вместе с перерывами) занял десять с
лишним часов, и семь из них Сигги допрашивала Максвелл. После того я
читала, что некоторые адвокаты, которые выступали против Сигги,
сравнивали ее с героиней Умы Турман из фильма Тарантино «Убить
Билла». («Неожиданно смертоносная» – так однажды назвал ее адвокат
противной стороны.) Для меня допрос Максвелл, проведенный Сигги, лишь
подтвердил это совпадение.
Дэвид Бойс тоже блистал несколько месяцев спустя, когда допрашивал
Максвелл на втором слушании. Все мои адвокаты – Дэвид, Сигги, Брэд и
Пол Касселл – боролись за меня всеми силами. Брэд и Сигги были рядом со
мной во время перекрестных допросов, которым меня подвергали адвокаты
Максвелл в Денвере. Кроме того, мои адвокаты допрашивали многих из тех,
кто знал о поведении Максвелл. Например, на допрос вызвали Ринальдо
Риццо, бывшего повара помощника Эпштейна, и его жену. Риццо показал,
что однажды Эпштейн и Максвелл привезли в их семейный дом
пятнадцатилетнюю шведку и оставили ее на кухне с Риццо и его женой,
которые готовили ужин. Сначала девочка сидела тихо, но дрожала и как
будто была напугана. Когда Риццо спросил, кем она доводится Эпштейну,
девочка заплакала и призналась, что была на острове Эпштейна с Максвелл
и еще одной женщиной. Девочка утверждала, что трое взрослых давили на
нее, принуждая заняться сексом, но она отказалась. Риццо помнил, что
девочка сказала ему и его жене: «Гислейн забрала мой паспорт». Кроме
того, по словам девочки, Максвелл угрожала ей и велела никому не
говорить о том, что ее склоняли к сексу. Как человек, чей паспорт часто
находился у Максвелл, я с трудом читала протокол допроса; мне было
тошно. Я помнила, как мне было страшно, когда Максвелл меня
контролировала. Слова Риццо стали важным подтверждением моих
показаний.
Но, если бы мне нужно было привести всего один пример превосходной
работы моей команды, я рассказала бы об ответе на ходатайство Максвелл о
вынесении решения без судебного разбирательства, который Сигги дала
31 января 2017 года. Команда Максвелл утверждала, что я не представила
никаких реальных оснований для судебного разбирательства; они просили
судью вынести решение в пользу Максвелл и закрыть дело. «Не
торопитесь», – написала Сигги.
Для начала она не оставила камня на камне от довода Максвелл о том, что
она не могла применять ко мне насилие или продавать меня, когда я была
несовершеннолетней. Резюмируя согласие Максвелл с тем, что «по данным
отдела кадров, миз Джуффре было шестнадцать или семнадцать лет, когда
Ответчица завербовала ее, уговорив уйти с работы в «Мар-а-Лаго», и

заняться сексом с Эпштейном, а не пятнадцать лет, как изначально
утверждала Истица», Сигги заявила:
– Назовите это защитой в стиле «да, я торгую девочками, но только после
шестнадцати лет».
В ответ на утверждение Максвелл, что она «не принимала регулярного
участия в секс-эксплуатации Эпштейном несовершеннолетних», Сигги
написала: «Назовите это защитой в стиле „да, я торгую людьми, но только
по вторникам и четвергам“». В ответ на довод Максвелл, что я не могла
быть секс-рабыней, потому что меня не ограничивали в передвижении и не
делали собственностью Максвелл, Сигги процитировала эксперта по сексэксплуатации, которая объяснила, что людей не обязательно «приковывать
к постели», чтобы они считались жертвами современных форм рабства.
Затем Сигги охарактеризовала слова Максвелл как: «Назовите это защитой
в стиле „да, я торгую людьми, но не приковываю их цепями“». Когда
Максвелл заявила, что она не делала порнографических снимков детей, о
чем известно властям, Сигги саркастически заметила: «Назовите это
защитой в стиле „пока не найдете фото, я невиновна“». А когда Максвелл
заявила, что не выступала в роли сводни для Эпштейна, Сигги ответила, что
суть аргументов Максвелл сводится «к тому, что Ответчица считает:
продажа одной девочки Эпштейну не делает из нее сводню. Назовите это
защитой в стиле „да, я сыграла роль сводни для Вирджинии, но больше ни
для кого“».
В заключение Сигги написала: если, как мы считаем, Максвелл насиловала
и эксплуатировала меня, значит, ее заявление от января 2015 года, в
котором она обвиняет меня в «явной лжи», является клеветническим
измышлением. Сигги попросила суд отклонить ходатайство Максвелл о
вынесении решения в порядке упрощенного судопроизводства. 22 марта
2017 года судья Роберт У. Сути так и поступил. Процесс был назначен на
15 мая.
Следующие несколько месяцев все были очень заняты. Сигги, Брэд и Пол
усердно готовились к процессу, допрашивали бесчисленных свидетелей и
приводили в порядок тысячу с лишним вещественных доказательств. Нас
всех разместили в номерах отеля на месяц – считалось, что процесс займет
именно столько времени. Сняли также большой конференц-зал напротив,
где должны были проходить слушания. Назначили последний
необходимый допрос, на котором Максвелл давала показания под
присягой. Из-за того, что она отказалась отвечать на некоторые вопросы на
предыдущих допросах, третий допрос должен был проходить за неделю до
суда с судьей в качестве арбитра.
К этому времени состоялось несколько встреч по урегулированию, которые
ни к чему не привели. Мои юристы верили, что дело дойдет до судебного
разбирательства.
Я прилетела за несколько недель до того на финальный раунд переговоров
по досудебному урегулированию, назначенный на 3 мая. Переговоры вели
Дэвид Бойс и тогдашний партнер Брэда, Стэн Поттинджер, поскольку Брэд,
Сигги и Пол в то время активно готовились к процессу. Через несколько

дней, накануне окончательного допроса Максвелл, моя команда и я
согласились на досудебное урегулирование, и через несколько недель дело
было закрыто.
Я не имею права обсуждать конфиденциальные условия соглашения. Зато
могу рассказать, почему на это пошла. Мы собирались разоблачить ложь
Максвелл на открытом судебном процессе; видя, как она юлит и
выкручивается, мы испытывали глубокое удовлетворение. Мне бы хотелось,
чтобы к ответу призвали и Эпштейна, как планировали мои адвокаты. Даже
если бы он, как прежде, сослался на Пятую поправку, я бы получила
удовлетворение, видя, что его допрашивают как преступника, каким он и
являлся.
Но не забывайте, что это был гражданский иск, и он рассматривался в
гражданском, а не уголовном суде. Он никак не мог окончиться тем, что
Максвелл села бы в тюрьму – по крайней мере, сразу. В конце концов, даже
если бы мы довели дело до суда и выиграли, победа все равно была бы
связана с деньгами. Для меня соглашение означало возможность вернуться
к семье раньше, чем планировала, и я с нетерпением ждала, когда с
помощью полученных денег смогу позаботиться о близких. Я не первая и не
последняя жертва Эпштейна, которую критикуют за то, что она пошла на
соглашение, согласилась взять деньги. Тех, кто стали думать обо мне хуже,
прошу не забывать опустошительно точный вывод, сделанный во время
первого процесса, «Джейн Доу 2 против Джеффри Эпштейна». Я
пострадала не только от потери дохода, но и от «потери способности
наслаждаться жизнью». Максвелл и Эпштейн украли у меня нечто
драгоценное.
Иногда я могла подняться над этой потерей, но в другие времена, даже
сейчас, не могла бы.
С финансовой точки зрения моей семье приходилось трудно. Хотя мне
хотелось выйти на работу, казалось, что меня никуда не возьмут. Иногда я
приходила в такое отчаяние, пытаясь объяснить, почему подолгу не
работала в те годы, когда подвергалась секс-эксплуатации, что вставляла в
свое резюме несуществующие места работы и вымышленных
работодателей. Однако любому достаточно было погуглить мое имя, чтобы
понять, кто я такая. Повторю то, что я сказала на одном из допросов под
присягой: «Никто не хочет нанимать на работу секс-рабыню». Тем
временем угрозы в адрес моей семьи продолжались. Робби решил, что
больше не может работать вне дома. После того как я подала иск против
Максвелл, вернулись папарацци; они кружили возле нашей семьи, как
стервятники, и Робби решил, что будет каждый день лично возить детей в
школу и обратно.
В конце концов все свелось к тому, что моим главным занятием стала
подготовка к процессу. Материнство отошло на второй план, и это в
некотором смысле лишило меня многого – мою потерю трудно измерить. В
первой половине 2017 года меня можно было назвать в лучшем случае
рассеянной матерью, а в худшем – отсутствующей. Я никогда не пропускала
детских дней рождения и семейных праздников, но любой родитель знает,
что мне часто приходилось пропускать нечто более важное – повседневные

дела, которые составляют жизнь матери. Я не успевала наливать детям
ванну с мыльной пеной, проверять их уроки перед тем, как они шли играть,
даже просто спорить с ними («Нет, Алекс, нельзя по ночам носиться по
кварталу на скоростном карте»). Да, дом Джуффре не развалился, но только
благодаря тому, что у меня прекрасный муж и понимающие свекры.
Опорочив меня, Максвелл подорвала доверие ко мне и тем самым лишила
способности помогать другим жертвам. Я решила: если мне удастся
воспользоваться частью ее денег, чтобы исцелиться, сосредоточиться на
детях и делать добро, я приму их с радостью.

Глава 30
Начинается расплата
Давая интервью журналистам, помогая правоохранительным органам и
подавая иски, многие смелые женщины бросили вызов Эпштейну и
Максвелл. Но каждая из них, перед тем как сделать решительный шаг,
очень боялась и чувствовала себя одинокой – это могу гарантировать. Пока
я находилась в мире Эпштейна и Максвелл, они защищали свое
дьявольское предприятие, разжигая между девушками соперничество и не
давая им объединяться. При них нас постоянно натравливали друг на друга,
и даже после того, как бежала, я долго, очень долго по-прежнему
чувствовала себя изолированной.
Однако позже, когда я узнала о других пострадавших, которые отважно
заявили о себе, одиночество стало уходить. Я знала о Кортни Уайлд по делу,
связанному с Законом о защите прав жертв насилия. Как оказалось, еще две
сестры, Энни и Мария Фармер, почти двадцать лет пытались разоблачить
Эпштейна и Максвелл. Услышав о том, что некоторые адвокаты
представляют интересы жертв Эпштейна и добиваются результатов, все
больше пострадавших решали нарушить обет молчания.
Например, в октябре 2016 года одна южноафриканка по имени Сара Рэнсом
позвонила Полу Касселлю. Она сказала, что тоже была жертвой Эпштейна и
Максвелл в 2006–2007 годах. По ее словам, она следила за развитием моей
истории в СМИ и нашла в соцсетях страницу моего некоммерческого
предприятия «Жертвы отказываются молчать». Брэд помог мне основать
это общество в 2014 году.
Рэнсом сказала, что хочет помочь мне любым возможным для нее
способом. Пол собрал мою юридическую команду в комнате фирмы «Бойс,
Шиллер, Флекснер», и они вместе позвонили Саре, которая тогда жила в
Барселоне. Она сказала, что Эпштейн и Максвелл применяли к ней
сексуальное насилие в разных местах, начиная с того времени, когда ей
было двадцать два года. Конкретно она сообщила, что Эпштейн
неоднократно насиловал ее на своем острове и ему содействовала Максвелл.
Одновременно ее морили голодом, постоянно ругали и вводили в
заблуждение. Как и у меня, у нее есть фотографии с ними. Хотя Сара Рэнсом
в тот период не была несовершеннолетней, то, что они с ней творили, все же
неправильно. В начале 2017 года, незадолго до истечения срока давности,

фирма «Бойс, Шиллер, Флекснер» подала иск от имени Сары Рэнсом
против Эпштейна и Максвелл. Они обвинялись в нарушении федерального
Закона о торговле людьми, который запрещает вербовку, соблазнение,
перевозку или склонение к сексу путем обмана, силы или принуждения. До
того, как я заключила соглашение с Максвелл, Рэнсом прилетала в НьюЙорк, чтобы выступить свидетельницей на моем процессе по делу о
распространении порочащих сведений.
Хотя количество исков к Эпштейну и Максвелл воодушевляло, появлялись,
однако, и намеки на то, что интерес публики к их преступлениям либо
начал снижаться, либо вообще не был большим. Президентом стал Дональд
Трамп, и в начале 2017 года он назначил министром труда Александра
Акосту – бывшего федерального прокурора, работавшего в Майами,
который одобрил позорное, тайное соглашение с Эпштейном,
подразумевавшее отказ от судебного преследования. Акоста вступил в
должность в апреле 2017 года.
В то же время множились отчеты, описывавшие жестокое обращение с
женщинами в Америке. Ведущая канала Fox News Гретхен Карлсон подала
иск против своего босса, Роджера Эйлза, в связи с сексуальными
домогательствами; сотрудница компании Uber Сьюзен Фоулер предала
огласке «токсичную маскулинность» в компании по поиску, вызову и
оплате такси и частных водителей, из-за чего руководство вынуждено было
уйти в отставку. Похоже было, что истории множились, как постепенно
поднимался уровень воды в реке, который в конце концов прорывал
плотину. И плотина прорвалась. 5 октября 2017 года в «Нью-Йорк таймс»
вышла первая из нескольких статей Джоди Кантор и Меган Туи о
киномагнате Харви Вайнштейне, его серийных домогательствах и
нападениях на женщин. Обвинения подкреплялись заявлениями,
сделанными под запись. Пять дней спустя Ронан Фэрроу из «Нью-Йоркера»
написал еще о нескольких женщинах, которых сделал своими жертвами
Вайнштейн. Его статья стала первой из многих. Фэрроу вскоре прольет свет
на нескольких помощников Вайнштейна, которые пытались заткнуть его
жертвам рот. В их число попал и один из моих адвокатов, Дэвид Бойс,
который представлял интересы Вайнштейна и лично подписал контракт с
частным детективным агентством, которое должно было найти сведения,
способные остановить публикацию в «Нью-Йорк таймс» репортажа о
преступлениях Вайнштейна. Позже Бойс признался, что совершил ошибку.
Хотя его фирма не выбирала частное детективное агентство и не давала
никаких конкретных указаний, а само соглашение Бойс назвал
«компромиссом в интересах клиента», он взял на себя личную
ответственность за дело, которое, по его словам, оказалось «не до конца
продуманным».
В 2006 году активистка по имени Тарана Бэрк основала некоммерческую
организацию в помощь выжившим после сексуальных домогательств и
насилия. Бэрк назвала свое движение Me Too. И вот одиннадцать лет спустя
актриса Алисса Милано опубликовала пост в Твиттере[12], в котором
призвала выживших после сексуальных домогательств и нападений
помещать свои истории под тэгом #МеТоо. Она получила массу откликов от
женщин по всему миру. Через два дня стала известна история первой из 150

с лишним гимнасток, которые подвергались домогательствам врача
сборной команды США по гимнастике, доктора Ларри Нассара. Трудно
было не надеяться, что начинаются подлинные перемены.
В семейной жизни все шло неплохо. На часть денег, полученных в
результате соглашения с Максвелл, мы с Робби купили дом с четырьмя
спальнями в охраняемом жилом комплексе севернее Кэрнса. После того как
более двух лет снимали жилье, мы снова стали домовладельцами. Мы жили
на улице под названием Радужное шоссе. Название нам очень нравилось;
временами казалось, что участок с красивым плавательным бассейном на
заднем дворе переливается всеми цветами радуги. У нас имелась также
летняя кухня; в жаркую, душную погоду (совсем не редкость для Кэрнса)
мы открывали раздвижные двери и проветривали дом.
В середине 2017 года дети уже не были маленькими. Алексу исполнилось
одиннадцать, Тайлеру – десять, а Элли – семь. Я все больше замечала, что
каждый из них особенный по-своему. Алекс начал писать стихи, на которые
позже накладывал рэп. Тайлер был художником; он мог нарисовать все, что
угодно. А Элли любила угощать нас фантастическими рассказами. Хотя
тогда ей больше хотелось стать пожарным, чем писателем, она становилась
великолепной рассказчицей. Я восхищалась своими детьми и была
благодарна за то, чему они учили меня каждый день. Именно поэтому я
вбила себе в голову, что наша семья должна стать еще больше.
В то время в Кэрнсе проходила кампания по упрощению передачи детей из
приютов в семьи. Я читала посвященные программе брошюры, которые
находила в школе детей; они назывались «Принять в семью». Чем больше я
обо всем думала, тем больше мне хотелось участвовать в программе. Нашей
семье очень повезло – и нам было чем поделиться. После ночевок в
приемных семьях, куда направлялась из центра «Расти вместе», я знала, как
плохо, когда у человека нет безопасного постоянного дома. Я предложила
Робби кого-нибудь усыновить, предполагая, что он отнесется к идее
положительно, ведь его родного отца усыновили в детстве. Когда мой муж
согласился, мы подали заявку и не успели оглянуться, как к нам пришла
комиссия, чтобы проинспектировать дом. Мы с Робби прошли требуемые
курсы для приемных родителей, где предупреждали о трудностях, какие
могут возникнуть с некоторыми приемными детьми. И нам сразу же
предложили трехлетнюю девочку. Сказали, что отца у нее нет, а мать в
тюрьме и решила отдать ребенка на усыновление. Я всем сердцем верила в
то, что мы сможем стать для нее настоящей семьей.
Но потом мне позвонила Сигги. Она вызывала меня в Соединенные Штаты.
Уже не помню причину, по которой я была ей нужна, – скорее всего,
должна была дать показания по делу одной из моих «Выживших сестер» –
зато я помню, что дело было срочным: у меня всего три дня, чтобы
прилететь туда. Робби сказал, что нам нужно поговорить.
– Дженна, ты знаешь, что я люблю детей, но именно ты хочешь заняться
усыновлением. Я тебя поддерживаю, но именно ты по-настоящему хочешь
взять приемного ребенка. Но если тебя постоянно не будет на месте… – Он
надолго замолчал, что ему не свойственно. Наконец он продолжал: – Это
просто нечестно. Ты должна уделять все силы либо одному, либо другому.

Я поняла, какой выбор он мне предлагает: продолжать бороться, чтобы
разоблачать клику Эпштейна, или отказаться от борьбы, удочерить девочку
и растить детей.
– Либо то, либо другое, – настаивал он.
Я понимала, что Робби прав, хотя всеми силами сопротивлялась. Я всегда
разрывалась между желанием быть активисткой и стремлением поставить
семью на первое место, но тогда мне пришлось сделать трудный выбор. Я
хотела заниматься всем, тем более после того, как узнала о конкретном
ребенке, которому мы могли помочь. Мне очень хотелось взять ту девочку.
В то же время дело, которое начали мы с Сигги, было далеко не окончено. А
доведение его до конца, чего бы это ни стоило, могло потенциально помочь
многим другим молодым женщинам и девочкам.
Поэтому я сделала выбор и через несколько дней села на рейс в Штаты. По
сей день думаю о той девочке, которую так и не увидела. Как бы сложилась
наша жизнь, если бы она вошла в нашу семью?
Именно в тот период делом Эпштейна занялась Джули К. Браун,
журналист-расследователь «Майами геральд». Она сказала, что отчасти ее
подтолкнуло назначение Алекса Акосты в кабинет Трампа, а также то, что в
бытность Акосты министром имя Эпштейна почти не упоминалось.
Редактор отдела расследований «Майами геральд» дал Браун карт-бланш и
поручил видеооператору Эмили Мишо работать с ней и снимать интервью с
жертвами Эпштейна. В начале декабря 2017 года они сняли первое очень
сильное интервью с Мишель Ликата, которую Эпштейн растлевал, когда ей
было всего четырнадцать лет. Позже они запишут такие же видеоинтервью
с Кортни Уайлд и Джиной-Лизой Джонс – ей было всего четырнадцать,
когда Эпштейн ласкал ее, пока она делала ему «массаж», за который после
заплатил ей 200 долларов. Браун и Мишо хотели также записать беседу со
мной.
В начале 2018 года Дэвид Бойс и Сигги встретились с Браун, которая
сообщила, что хочет добиться рассекречивания судебных протоколов моего
иска против Максвелл о распространении порочащих сведений. По ее
опыту, жертвы сексуального насилия часто стремятся оставить
нераскрытыми подробности того, что с ними случилось, поэтому она
ожидала сопротивления. Но мои адвокаты сказали, что с нашей стороны
возражений не будет. Чем больше света она сможет пролить на самые
темные углы зловещего мира Эпштейна, тем лучше, сказали мы. В марте
2018 года я дала Браун видеоинтервью. Мы встречались не один раз, но в
конце того первого интервью я дала понять, что сражаюсь не только за себя,
но и за всех жертв Эпштейна.
– Не собираюсь останавливаться, – сказала я, – пока справедливость не
восторжествует для каждой из пострадавших.
Когда я говорила про «всех» жертв, я сознательно включала в их число и
тех, которых, как мне было точно известно, Эпштейн продолжал насиловать
в последнее время. Не забывайте: он оставался на свободе и, несмотря на то
что его осудили за сексуальные преступления, по-прежнему не раскаивался
в своей тяге к несовершеннолетним девочкам. Мы знаем это доподлинно,

потому что в середине августа 2018 года Эпштейн пригласил в свой
манхэттенский особняк для беседы репортера «Нью-Йорк таймс» по имени
Джеймс Стюарт. Беседа проходила «на условиях конфиденциальности», что
означало: Стюарт имел право использовать только те собранные им
сведения, которые не могли быть напрямую связаны с Эпштейном[13]. Во
время беседы (якобы об Илоне Маске, чьи сделки расследовал Стюарт)
Эпштейн отвлекся от темы, назвав криминализацию секса с девочкамиподростками культурной аберрацией. В подтверждение своих слов он
заметил, что в определенные исторические периоды это считалось
приемлемым. Эпштейн сравнил осуждение мужчин, которые занимались
сексом с маленькими девочками, с тем, как общество осуждало геев и
лесбиянок, – гомосексуальность, заметил он, издавна считалась
преступлением и в некоторых частях света по-прежнему карается смертью.
Эпштейн явно ощущал себя правым и считал, что может заниматься сексом
с кем захочет, независимо от возраста.
В ноябре 2018 года в прямом эфире вышла серия интервью Браун,
сопровождаемая видеосъемкой, сделанной Мишо. Серию назвали
«Извращение правосудия». В ней Браун разоблачала закулисные интриги,
благодаря которым стал возможен отказ от судебного преследования
Эпштейна, и подчеркивалась роль Акосты в том соглашении. Она
разыскала 80 жертв Эпштейна. Некоторым из них было всего тринадцать
лет, когда они подверглись сексуальному насилию. Кроме того, Браун
разоблачила кампанию запугивания, к которой прибегали Эпштейн и его
подручные, стремясь заткнуть жертвам рот. Помните ту машину, которая
светила мне в дверь в Колорадо? Браун нашла еще одну пострадавшую во
Флориде, которая столкнулась с таким же видом запугивания. Наконец,
интервью дополнили подробные рассказы восьми выживших,
согласившихся дать интервью под видеозапись. Среди них была я.
Интервью получились замечательными, не в последнюю очередь из-за
съемки Мишо. Благодаря видеозаписи читатели сильных репортажей Браун
увидели людей во всех пострадавших от насилия Эпштейна и Максвелл.
Как заметили в «Голливуд репортер», видеозаписи послужили «мощным
увеличителем, создавшим трехмерную платформу для несовершеннолетних
жертв Эпштейна и позволившим им рассказать свои душераздирающие
истории». После серии интервью Браун количество посетителей сайта
«Майами геральд» выросло до 9,5 миллионов человек, а видеозаписи
Мишо посмотрели 850 тысяч раз только на сайте газеты и гораздо больше –
на YouTube.
– Тебя как будто швырнули в мир, который ты не понимаешь, – сказала я
в одном интервью, описывая, что пережили я и многие другие жертвы
Эпштейна и Максвелл. – И у тебя внутри все кричит, но ты не знаешь, как
выпустить это наружу. Ты становишься немой фигурой, которая
отказывается чувствовать и отказывается говорить… Ты делаешь одно –
подчиняешься. Вот и все.
Браун по праву надо отдать должное за то, что она переместила внимание
публики и правоохранительных органов на преступления Эпштейна и
Максвелл. Теперь мы знаем: вскоре после выхода первого интервью Браун в

«Майами геральд» отделение Прокуратуры США по Южному округу НьюЙорка открыло следствие по делу Эпштейна. Я всегда буду благодарна
Браун и Мишо за то, что они помогли многим женщинам, пострадавшим
сначала от Эпштейна и Максвелл, а потом и от действий некоторых
представителей власти.
Кроме того, я должна поблагодарить Браун за то, что она помогла мне
понять: несмотря на сложности, возникшие у меня из-за таблоидов, работа
с хорошими журналистами способна сделать много хорошего. Я все смелее
встречалась с журналистами, которые хотели со мной поговорить. Я
надеялась, что больше говоря о том, что мы пережили, буду способствовать
тому, чтобы другие девочки и женщины не подвергались домогательствам.
Говорят, ни одно доброе дело не остается безнаказанным; очевидно, кто-то
решил, что меня тоже давно пора наказать. Однажды мне в Австралию
позвонили агенты ФБР: по сведениям из надежных источников, моей
жизни грозила опасность. Агент посоветовал нам с Робби немедленно
связаться с Федеральной полицией Австралии. Я позвонила туда сразу же,
но меня перекидывали от одного сотрудника к другому. От страха меня
била дрожь. Робби стоял рядом со мной, пока я ждала очередного
соединения. Я решила оставаться на линии, пока нам кто-нибудь не
поможет. Но снова и снова объясняя, в чем дело, и ожидая, пока меня
соединят с очередным сотрудником, я потеряла терпение. Тогда в дело
вступил Робби.
– Собирай вещи, – велел он. – Я кое-что придумал.
С первых дней наших отношений Робби был моим защитником, даже моим
спасителем. Теперь он собирался снова избавить нас от опасности. Он
арендовал большой передвижной дом и погрузил в него детей, собак и
меня. Через несколько часов мы были уже в пути и направлялись на север.
Я боялась управлять таким мощным транспортным средством, поэтому за
рулем восемь часов просидел Робби. Мы остановились в маленьком городке
на севере Квинсленда, недалеко от Национального парка Кейп-Мелвилл. В
городке не было продуктового магазина, только универсальный магазин,
где можно было купить молоко и хлеб. Зато городок находился в глуши, что
нас вполне устраивало. Там мы прожили три недели – готовили и спали в
своем передвижном доме, били комаров и время от времени ловили рыбу.
Как понять, что опасность для жизни миновала? Ответ: никак. Просто
наступает время, когда возобновляешь нормальную жизнь. Вернувшись в
Кэрнс, мы передали сотрудникам местной полиции слова агентов ФБР. Мы
с Робби старались оградить от опасности детей, хотя вовсе не были уверены
в том, что им ничто не угрожает. Днем и ночью я волновалась, что моим
близким причинят вред те же люди, которые причиняли вред мне, когда я
была подростком. Помимо страха, я испытывала гнев. Насколько же надо
быть уверенным в своем превосходстве и эгоистичным, чтобы угрожать тем
самым жертвам, которым вы уже сломали жизнь? Я страшно злилась,
представляя, что мои обидчики могут выйти сухими из воды, навсегда
заткнув мне рот. Когда кто-то в социальных сетях разглагольствовал, что
ФБР может убить меня, «чтобы защитить сверхбогатых людей с
обширными связями», я почувствовала потребность ответить. Если

внезапно умру, написала я, никто не должен верить, что произошел
несчастный случай. «Довожу до всеобщего сведения, что я ни в каком виде,
форме или образе не склонна к самоубийству, – торопливо, но решительно
писала я, сделав несколько грамматических и орфографических ошибок,
которые позже исправила. – Я уже поставила в известность моих психолога
и психотерапевта. Если со мной что-то случится, не пускайте дело на
самотек ради моей семьи, не пускайте дело на самотек и помогите мне
защитить их. Слишком много злых людей хотят, чтобы я замолчала».

Глава 31
Вкус правосудия
В июле 2019 года наступил день, на который я надеялась, но не думала, что
доживу до него. Помню, мне позвонила Сигги – в Австралии было раннее
воскресное утро.
– Ты не поверишь, – начала она. – Есть рядом стул? Лучше сядь. – И она
сообщила, что 6 июля Джеффри Эпштейна арестовали по федеральным
обвинениям, связанным с секс-торговлей. Его задержали после того, как его
частный самолет приземлился в аэропорту Тетерборо в Нью-Джерси. Я
живо представила себе эту сцену, ведь я столько раз сама летала в Тетерборо
с Эпштейном. Дотронувшись до своего лица, я поняла, что плачу.
Вскоре нам предстояло узнать гораздо больше. Одновременно с арестом
самого Эпштейна федеральные агенты обыскали его нью-йоркский
особняк. Внутри нашли сотни, если не тысячи – «огромное количество», по
словам следователей, – снимков обнаженных женщин, с виду совсем юных.
Такими «сувенирами» этот суперхищник напоминал себе о тех, кого он
насиловал в течение долгих лет. Кроме того, нашли сейф, в котором
находились 48 бриллиантов без оправы, 70 тысяч долларов наличными и
три принадлежавших Эпштейну паспорта – Соединенных Штатов, Израиля
и Австрии. В последнем, с истекшим сроком действия, имелось фото
Эпштейна, но имя было фальшивым, с домашним адресом в Саудовской
Аравии. Значит, он готовил план побега.
8 июля Джеффри Берман, прокурор США по Южному округу Нью-Йорка,
снял гриф секретности с обвинительного документа, в котором
утверждалось, что Эпштейн и его помощники в 2002–2005 годах
привозили в его нью-йоркский особняк и дом в Палм-Бич десятки
беззащитных девушек, причем некоторым из них было всего четырнадцать
лет. Эпштейна обвинили в сексуальном насилии по отношению к этим
девушкам, в том, что он платил им деньги, поручая вербовать других.
Заметив, что это продолжалось годами, Берман сказал: «Поведение
обвиняемого выходит за рамки всякой морали».
Эпштейну грозил максимальный срок: 45 лет тюремного заключения.
Слушания об освобождении под залог должны были состояться неделей
позже. Я жалела, что не могу на них присутствовать – хотя бы ради того,
чтобы посмотреть на Эпштейна в наручниках. Но Брэд Эдвардс заверил
меня, что представлять наши интересы будут другие жертвы Эпштейна.

Кортни Уайлд, Мишель Ликата и Энни Фармер присутствовали на
слушаниях, и судья дал им слово. Сначала Фармер, а затем Уайлд вкратце
рассказали, сколько вреда причинил Эпштейн. По словам Уайлд, судья
должен посадить его за решетку хотя бы «ради безопасности других
девушек»[14].
Адвокаты Эпштейна предлагали сотни миллионов долларов залога. Но
обвинители заявили, что он должен оставаться под стражей, потому что
обладает средствами и мотивами к побегу. Судя по декларации о доходах и
имуществе, которую обязан был заполнить Эпштейн после ареста, его
капитал составлял 559 120 954 доллара, он владел шестью объектами
недвижимости. В его владении имелись также акции, обыкновенные и
привилегированные, и 57 миллионов долларов наличными. Через три дня
судья Ричард М. Берман постановил: Эпштейна не отпустят под залог.
На следующий день, 19 июля, подал в отставку Александр Акоста – министр
труда в правительстве Трампа, чья роль в соглашении об отказе от
судебного преследования рассматривалась более жестко. Вскоре, 23 июля,
на Эпштейна составили рапорт «за членовредительство», и его поместили в
«камеру для самоубийц с круглосуточным наблюдением». Но через 31 час
мера была изменена на менее строгую («психологическое наблюдение»), а
еще позже его вернули в обычную камеру. Судя по его личному делу,
находясь под стражей, он дважды называл себя трусом и человеком,
который не любит боль.
9 августа 2019 года, в день, когда мне исполнилось тридцать шесть лет,
судья обнародовал первую партию из прежде засекреченных документов по
моему иску против Максвелл. Эта партия – примерно в 2000 страниц –
включала отрывки из нескольких протоколов показаний, данных под
присягой, в том числе мои показания. Опубликованные отрывки ясно
давали понять, что в 2016 году под присягой я назвала в числе тех, кто
применял ко мне насилие, не только принца Эндрю и Жана-Люка Брюнеля
(как в 2014 году, в совместном иске), но и Марвина Мински, ученого из
МТИ, Билла Ричардсона, бывшего губернатора штата Нью-Мексико, и
других. Личности «миллиардеров номер один, два и три» впоследствии
будут преданы огласке в различных сливах документов; все они отрицали
знание о существовании схем торговли людьми и участие в них.
Мы с Сигги часто шутили: чтобы не огорчаться из-за того, что какое-то из
наших дел застопорилось, требовалось одно – отправить Сигги в отпуск.
Всякий раз, когда она пыталась сделать паузу, чтобы побыть с семьей,
случалось что-то значительное. В августе 2019 года Сигги улетела в Африку,
потому что хотела свозить детей на сафари. Я даже не удивилась, когда рано
утром в воскресенье Сигги позвонила мне в Австралию по спутниковому
телефону.
За несколько часов до того, в субботу, 10 августа, охранники вошли в камеру
Эпштейна внутри блока строгого режима в Столичном исправительном
центре на Манхэттене, когда принесли ему завтрак. Они увидели его
безжизненное тело с простыней на шее. На момент смерти Эпштейну было
шестьдесят шесть лет. Новость стала для меня почти физическим ударом.
Не верилось в смерть человека, который обладал такой властью надо мной.

– Понимаю, ты разочарована, – сказала Сигги, и она была права.
Правосудие должно свершаться не так! Обвиняемый не должен избегать
расплаты, покончив с собой. Кто-то, возможно, подумает, что я была рада
смерти Эпштейна, но я не радовалась. Более того, спустя какое-то время я
поняла, что скорблю. Не потому, что мир лишился чудовища, – это как раз
хорошо. Нет, как и все жертвы Эпштейна, я горевала из-за того, что уже не
смогу призвать его к ответу за все совершенное им зло.
По мере того как всплывали новые подробности, обстоятельства смерти
Эпштейна казались все более подозрительными. Даже Генеральный
прокурор Уильям Барр признал: вначале он заподозрил, что Эпштейна
убили. И все же он пришел к другому выводу: смерть Эпштейна стала
результатом «череды катастрофических ошибок». Так, несмотря на то что
Эпштейн и раньше пытался заниматься членовредительством,
круглосуточное наблюдение с него сняли. Хотя у него был сокамерник, в
ночь смерти он отсутствовал. Два охранника, которые сидели за столом в
пятнадцати шагах от камеры Эпштейна, должны были с 22:30 до 6:30
проверять его каждые полчаса. Они же дремали или сидели в Интернете.
Затем они подделали журналы, написав, что регулярно проводили
осмотры. Камеры наблюдения, которые могли бы зафиксировать
самоубийство Эпштейна – или, если верить сторонникам «теории
заговора», действия его убийц, – не работали. Другие камеры, которые
работали, показали, что в ночь смерти Эпштейна никто не входил в блок,
где он находился. Тем самым исключалась возможность незаметного
проникновения туда убийцы. Но затем брат Эпштейна нанял
патологоанатома, чтобы тот проанализировал официальный отчет о
вскрытии. Патологоанатом пришел к выводу, что характер переломов
костей и хрящей на шее Эпштейна «указывает на убийство».
Я могу многое сказать как в пользу самоубийства, так и в пользу убийства.
Эпштейн хвастал своими связями с сильными мира сего. К тому времени
стало известно, что он поддерживал отношения не только с хорошенькими
юными девушками и мозговитыми учеными, но и, например, с
сооснователем Microsoft Биллом Гейтсом, Джеймсом Стейли, главным
исполнительным директором Barclays Bank, и Леоном Блэком,
сооснователем и исполнительным директором частного инвестиционного
фонда Apollo Global Management. Судя по материалам следствия, Эпштейн
также достаточно хорошо знал сооснователей Гугла Сергея Брина и Ларри
Пейджа, поскольку познакомил их и других со Стейли. Помимо его, как он
выражался, «биологической» потребности в сексе, Эпштейну важно было
сознавать свою значимость. Он коллекционировал высокопоставленных
знакомых, которые помогали ему подпитывать эту потребность. Тюремное
заключение означало, что у него не будет доступа ни к юным девушкам,
которых он любил насиловать, ни к влиятельным людям, с которыми он
охотно водил компанию. Это, конечно, могло вызвать в нем желание со
всем покончить. Вместе с тем Эпштейн был нарциссом до мозга костей. Он
считал, что превосходит других, и я никогда не замечала в нем и тени
сомнения в себе, не говоря уже о желании покончить с собой. Он всегда
намекал, что видеозаписи, которые он так тщательно собирал в спальнях и
ванных своих многочисленных домов, давали ему власть над другими. Он

прямо признавал: заставляя меня заниматься сексом с определенными
мужчинами, он впоследствии сможет их шантажировать, поэтому те люди
его должники. Могло ли случиться, чтобы кто-то, боясь разоблачения со
стороны Эпштейна, нашел способ покончить с ним? Я знаю, официальные
выводы, в том числе доклад Генерального инспектора, выпущенный в июне
2023 года, говорят о том, что такое невозможно, и все же до конца не
убеждена.
И вот что еще: хотя я читала, что Эпштейна похоронили в могиле без
опознавательных знаков недалеко от могил его родителей в Палм-Бич
(Флорида), я в это нисколько не верю. Эпштейн неоднократно рассказывал
мне, что случится после его смерти: его тело поместят в какую-то
криогенную камеру, чтобы оно сохранялось, пока технический прогресс не
сделает возможным его возвращение к жизни. Вот чем он всегда мне
хвастал с самодовольной улыбкой на лице. Понимаю, моя догадка
притянута за уши, но я бы не удивилась, если бы так оно и оказалось.
Следствие вскоре установит, что 8 августа, за два дня до смерти, Эпштейн
поместил все свое состояние в трастовый фонд – «Фонд 1953», очевидно
названный по году его рождения, – зарегистрированный на Виргинских
островах. Такой юридический маневр будет широко интерпретироваться
как последняя издевка Эпштейна над теми, кто пытался призвать его к
ответу. Его маневр затруднил пострадавшим возможность получить
возмещение ущерба. Даже после смерти Эпштейн как будто утверждал свою
власть.
Вот почему я, как ни странно, испытала воодушевление, когда в открытом
доступе появилось еще одно фото, которое смещало внимание с
маневрирования Эпштейна на его извращенность. Снимок, сделанный
нанятым фотографом в 2001 году, якобы принадлежит Наоми Кэмпбелл –
она находится в центре в черном кожаном бикини и сетчатой черной
накидке; она прибывает на празднование своего 31-летия на яхте в СенТропе, о котором я уже рассказывала. Но, несмотря на свою бесспорную
красоту, супермодель не стала главной героиней публикации снимка в
«Нью-Йорк пост» 13 августа 2019 года, через три дня после смерти
Эпштейна. Снимок появился из-за меня.
«Секс-рабыня Джеффри Эпштейна на дне рождения Наоми Кэмпбелл в
2001 году», – гласила подпись над снимком (днем раньше он появился и
в английской «Дейли мейл»). Читатели лишний раз вспомнили, как подетски должны были выглядеть «девочки Эпштейна». Меня сняли спереди
– очевидно, случайно; на моем лице смущенная улыбка, длинные светлые
волосы падают на спину. Я отвернулась, и розовая блузка без рукавов
обнажает тонкую руку и голое плечо. Мне семнадцать лет. А рядом со мной
стоит Максвелл; точнее, в кадр попали только ее черные волосы и часть
щеки.
Позже я встречусь еще с одной пострадавшей от Эпштейна; она расскажет,
что именно то фото стало причиной того, что она нарушила молчание и
рассказала о себе. По ее словам, фото оказалось красноречивее тысячи слов.
Имея в виду меня, она сказала: «Все поняли: там ребенок».

Глава 32
«Выжившие сестры» объединяются
На протяжении многих лет в штате Нью-Йорк существуют самые строгие
ограничительные законы в части наказания тех, кто применяет сексуальное
насилие к детям.
Жертвам приходится подавать гражданские иски к тому времени, как они
достигнут возраста двадцати трех лет; в противном случае они совершенно
утрачивают такую возможность. Но в начале 2019 года все изменилось:
законодательный орган штата принял Закон о детях – жертвах насилия,
который дает право жертвам подавать иски против учреждений или
частных лиц по обвинению в своих страданиях до пятидесяти пяти лет.
Благодаря «ретроспективному периоду», записанному в законе, который
составляет один год, начиная с 14 августа жертвы любого возраста имеют
право подавать иски, даже если прошли сроки давности. Примечательно,
что «ретроспективный период» появился через четыре дня после смерти
Эпштейна. Позже, из-за пандемии, этот период будет продлен еще на год,
позволив жертвам подавать иски до 14 августа 2021 года. Таких изменений в
законодательстве давно добивались адвокаты жертв насилия. Все больше
расследований поддерживали их доводы. Так, некоммерческая организация
CHILD USA, созданная для профилактики насилия по отношению к детям,
провела исследование нескольких тысяч жертв насилия, бывших
бойскаутами. Только половина пострадавших рассказала о себе до того, как
им исполнилось пятьдесят лет. Широкая публика постепенно начала
понимать: иногда сексуальное насилие, перенесенное в детстве, требует не
одного десятилетия для осмысления. И еще дольше может занять период,
когда жертва сумеет публично рассказать о том, что она пережила, и
назвать своих обидчиков.
По-моему, в делах, связанных с насилием над детьми, сроки давности
необходимо полностью отменить. Но и «ретроспективный период» в штате
Нью-Йорк стал шагом в правильном направлении, особенно для жертв
Эпштейна, многие из которых подвергались насилию на Манхэттене. В
течение следующих двух лет некоторые из нас воспользуются
«ретроспективным периодом», чтобы подать иски, которые в другом случае
были бы невозможны.
Но вначале нам предстояло посетить заседание суда. 19 августа 2019 года
Прокуратура США выпустила документ, по которому обвинения против
Эпштейна снимались в связи с его кончиной. Обычно это оканчивается
закрытием дела, как только судья подписывает протокол. Однако судья
Берман пошел на необычный шаг. Он признал, что смерть Эпштейна
лишила его жертв чего-то важного для их исцеления. Чтобы исправить
положение, Берман – не только судья, но и лицензированный социальный
работник – перенес слушания на неделю. 27 августа он обещал тем из нас,
кто захочет выступить, возможность обратиться к суду. Правительство

оплатит наши перелеты и отели. Хотя нас не предупреждали заранее, я, как
и многие другие, твердо решила быть там.
Из-за громадного внимания СМИ и ожидаемого наплыва свидетелей
Берман перенес слушания из обычного зала суда в зал побольше. Половину
мест зарезервировали для выживших и их адвокатов; в день слушаний та
часть зала оказалась почти заполненной. Там были Сигги и Брэд, а также
несколько других адвокатов, которых я знала. Вначале Берман заслушал
адвокатов, а затем мы, 23 выживших, по одной вставали и говорили то,
ради чего прилетели в Нью-Йорк.
Женщины возраста двадцати, тридцати, сорока с лишним лет одна за
другой рассказывали похожие истории о том, какую боль причинил им
Эпштейн, и о том, как тяжело им приходилось в течение не одного десятка
лет, когда воспоминания о пережитой травме угрожали сбросить их с
рельсов. Но, несмотря на всю боль, все женщины, которые решили
заговорить, подпитывались храбростью тех, кто выступал до них. Первой
говорила Кортни Уайлд; она задала идеальный тон всему разбирательству.
В четырнадцать лет она была круглой отличницей, капитаном чирлидеров,
играла на трубе в школьном оркестре. Потом Кортни попала в лапы
Эпштейна.
– Он украл мою невинность и мое психическое здоровье, – сказала она. Все
ее планы и достижения улетучились как дым. – Я испытываю огромную
злость и печаль, потому что в его случае справедливости добиться не
удалось.
Еще одна пострадавшая рассказала, что в одиннадцать лет она потеряла
мать, которая умерла от рака. После к ней подошла «дама», когда она
играла на скрипке в торговом центре в Техасе, недалеко от границы с НьюМексико. Дама сказала девочке: она знает одного богатого человека,
который живет неподалеку. Он с удовольствием заплатит за то, чтобы
послушать ее игру.
– Так закончилось мое детство, – сказала выжившая, выступая на суде.
Шонти Дэвис, которую наняли, чтобы она делала массаж Эпштейну,
вспомнила, как вначале она пыталась отвергнуть его сексуальные
домогательства, но это его еще больше возбуждало. По ее словам, он
насиловал ее в течение нескольких лет.
– Мы все пострадали, а он по-прежнему побеждает, даже в смерти, – были
ее слова.
Дженнифер Ароз сказала, что в первый раз Эпштейн совершил в ее
присутствии развратные действия, когда ей было четырнадцать, а
в пятнадцать изнасиловал ее.
– Он украл у меня возможность чувствовать любовь по-настоящему; я была
так напугана, что много лет никому не доверяла, – произнесла она сквозь
слезы.
Энни Фармер, Анушка де Георгиу, Тила Дэвис, Тереза Хелм, Сара Рэнсом и
Марийке Чартуни – возможно, вы слышали их имена, так как о них
сообщалось в СМИ, – рассказывали о пережитом. Но это лишь некоторые

из выступавших в тот день «Выживших сестер» (как мы вскоре начали себя
называть). Все мы разделяли убеждение, что, возвысив голоса, можем
утешить и вдохновить других, тех, кто пока не готов рассказать о своих
страданиях. Некоторые благодарили следователей, окончательно
сформировавших обвинение против Эпштейна, но я была не единственной,
кто напомнил им: некоторые из тех, кого следует призвать к ответу, пока
гуляют на свободе.
– Расплата не должна заканчиваться, – сказала я суду в своем
выступлении. – Она должна продолжаться. Он действовал не один, и мы,
жертвы, это знаем. Мы надеемся, что правительство прислушается к нам и
других также призовут к ответу.
После того как публичные слушания закончились, обвинители пригласили
всех жертв Эпштейна встретиться с ними в отдельной комнате. Встреча
прошла эмоционально.
Прокурор Джеффри Берман сказал, как ему жаль, что нам пришлось
столько перенести, и в глазах у него стояли слезы. Уильям Суини, глава
нью-йоркского отделения ФБР, поблагодарил нас за то, что мы приехали. И
оба просили помочь им в текущих расследованиях, связанных с
сообщниками Эпштейна. Мы с Сигги вскоре встретились с ними, как и
многие «Выжившие сестры».
Вдобавок к зацепкам, которые мы дали следствию, слушание и его
последствия окончились кое-чем еще, на что я даже надеяться не смела.
Находясь в одном месте со всеми этими неунывающими женщинами, я
вернула часть себя, которую прежде считала пропавшей. Когда Дэвид Бойс
и Сигги предложили пригласить нескольких «Выживших сестер» на
Открытый чемпионат США по теннису, Фармер, Хелм, Рэнсом, Чартуни и я
были среди тех, кто собрались в Квинсе, чтобы посмотреть матч. За
состоявшимся позже ужином с шампанским мне казалось, что, несмотря на
все различия, я могла бы сказать этим женщинам что угодно. Каждая из нас
чувствовала, что остальные понимают и поддерживают ее. И это было не
просто символично. Мы по-прежнему искали ответы.
Марийке Чартуни сказала: она считает, что Эпштейн насиловал ее в то же
время, что и меня. Она пыталась опознать женщину, которая ее
завербовала, и, когда описала ее внешность, я сразу же вспомнила
женщину, которая какое-то время вращалась в кругу Эпштейна. Я помнила
ее имя, но не фамилию.
У Марийке детективный склад ума – она вскоре воспользовалась
сопоставлением шаблонов и общедоступными записями и выяснила
фамилию той женщины. Вскоре она нашла ее сайт и аккаунты в соцсетях.
Когда мы посмотрели на фотографии, которые постила та женщина, у нас
не осталось сомнений: это она. Из-за того, что она была свидетельницей
насилия над Марийке и принимала в нем участие, Марийке казалось, что ее
обнаружение – выяснение, что она еще существует, – поможет ей
избавиться от травмы, которая мучила ее много лет.
Несколько недель после тех слушаний я испытывала настоящую эйфорию.
Прежде незнакомые женщины собрались вместе, словно кусочки огромной

головоломки, чтобы утешить друг друга и помочь заполнить бреши в
воспоминаниях. Это вдохновляло. Объединившись – мы создали группу в
WhatsApp, чтобы поддерживать связь, – мы решили, что обладаем реальной
властью.
– Теперь ясно, что я на верном пути, – сказала я Робби. – Смотри, что
происходит!
Несмотря на редкую сплоченность, «Выжившим сестрам» приходилось
иметь дело с бурей в СМИ, которая разыгралась не на шутку. У всех
женщин, выступивших на суде в августе, брали интервью различные
новостные каналы; зрители узнавали их истории. Для меня все началось
сразу после слушаний у судьи Бермана, когда я старалась не обращать
внимания на многочисленные микрофоны и рассказывала о тех
несправедливостях, которые еще требовалось исправить.
– Дело не в том, как Джеффри умер, дело в том, как он жил, – сказала я. – И
нам нужно разобраться с каждым из тех, кто в этом участвовал, начиная с
Гислейн Максвелл… Я не замолчу, пока все эти люди не ответят по закону.
Прежде чем я отошла от микрофона, какой-то репортер спросил меня,
входит ли в число тех, о ком я говорила, принц Эндрю.
– Он точно знает, что делал, – ответила я, – и надеюсь, в этом признается.
Вскоре я дала серию интервью для программы «Дейт-лайн» NBC. Помимо
меня, там выступили несколько других пострадавших. Репортаж вышел в
эфир 30 сентября 2019 года. Интервьюер Саванна Гатри была жесткой, но
справедливой, и мне понравилось, что она позволила мне развеять
сомнения некоторых людей. Например, она сказала: пока я была с
Эпштейном, я «справлялась [с помощью] транквилизаторов и алкоголя.
Наверняка найдутся те, которые скажут: может быть, все было не так, как
ты говоришь».
Я ответила:
– По-моему, если тебя насилуют, ты знаешь тех, кто так с тобой поступает.
Возможно, я плохо запомнила даты и места, но я помню их лица и знаю, что
они со мной сделали.
Далее журнал «Гламур» пригласил Чартуни, Хелм, Рэнсом, еще одну
жертву Эпштейна по имени Рейчел Бенавидес и меня к дискуссии за
круглым столом. Мы обсуждали то, что мы пережили, и говорили о наших
надеждах на будущее. Материал появился в октябрьском номере журнала за
2019 год. Через короткие промежутки времени у меня брали интервью
представители ВВС и продюсеры многосерийного документального фильма
«Джеффри Эпштейн: грязный богач». Вскоре фильм должен выйти на
платформе «Нетфликс».
Но, наверное, самое главное интервью я дала Таре Браун для передачи
«Австралия, 60 минут». Она готовила большой репортаж и беседовала не
только со мной, Дэвидом Бойсом и Сигги, но также с Кортни Уайлд и
адвокатом по имени Спенсер Кавин, который представлял интересы многих
других жертв Эпштейна и Максвелл. В начале ноября, незадолго до эфира,
я сказала Робби (который тоже ненадолго появился в передаче), что хочу,

чтобы передачу посмотрели Алекс и Тайлер, которым тогда было
тринадцать и двенадцать лет (мне казалось, что Элли в девять лет еще
слишком мала). Я сказала Робби: возможно, передачу увидят какие-то
друзья мальчиков и их родители и узнают меня. Хотя меня в Австралии
называли Дженной, а не Вирджинией, многие знали меня. Как они
отнесутся к тому, что мое лицо появится на экранах телевизоров в их
гостиных? Возможно, нашим сыновьям начнут задавать вопросы, сказала я
Робби, и нежелательно, чтобы их застали врасплох.
Однако я хотела, чтобы сыновья посмотрели передачу еще и по другой
причине.
– Пусть они знают, за что я сражаюсь, – я добиваюсь того, чтобы другим
детям не пришлось выносить то, что вынесла я, – сказала я Робби. – Они
ведь уже давно догадываются: в прошлом со мной случилось что-то плохое.
По-моему, они уже достаточно большие и все поймут.
Конечно, я знала, что мальчикам придется нелегко, особенно когда станут
во всех подробностях рассказывать о случившемся со мной. Но эти
подробности составляют истину, и, если мир должен все услышать, я
хотела, чтобы все знали и мои сыновья. Кроме того, считала, что им легче
будет все понять, потому что в «60 минутах» расскажут не только обо мне.
Они поймут, что их мама не одна – и как жертва, конечно, но и как
активистка, которая стремится призвать к ответу тех, кто сотворил столько
зла.
Вечером, когда шла передача, мы вчетвером собрались на диване. Пока
Браун рассказывала зрителям о преступлениях Эпштейна и Максвелл,
мальчики сидели молча. Зрителям показали обстановку дома на ЭльБрилло-Уэй и мои детские фотографии; потом мы с Кортни Уайлд, плача,
рассказывали о том, что пережили. Что важно, сыновья слышали мой ответ
на вопрос: почему, после того как Эпштейн и Максвелл применили ко мне
насилие в первый раз, я вернулась на Эль-Брилло-Уэй.
– Сейчас я взрослая и понимаю, что надо было бежать, – ответила я
Браун. – Но, будучи ребенком, который уже пережил то, что пережила я,
мне казалось, что такова жизнь.
Когда передача закончилась, по выражению лица Алекса я сразу поняла,
что он злится.
– Почему тому типу позволили причинять боль стольким людям? – спросил
он. – Так нечестно!
Тайлер реагировал по-другому. Во время просмотра он несколько раз
плакал, а потом крепко обнял меня и не отпускал.
– Я горжусь тобой, мама, – сказал он.
Конечно, мне было приятно, но, когда я смотрела передачу вместе с
сыновьями, во мне всколыхнулось много эмоций. С одной стороны, я не
хотела, чтобы их задевало мое ужасное прошлое. Они, конечно, достаточно
выросли для того, чтобы знать правду, и все же мне было грустно. С другой
стороны, я была рада, что мальчики увидели, что я в самом деле сражаюсь с
негодяями – занимаюсь тем, чем намерена заниматься и впредь. Как бы

моя общественная деятельность ни подрывала нашу семейную жизнь, я
давала им понять: иногда даже один человек способен многое изменить. И,
учитывая такую возможность, нельзя опускать руки.

Глава 33
Несломленная
Разумеется, после моего появления в передаче «Австралия, 60 минут»
принц Эндрю узнал, что я собираюсь подать иск. Дэвид Бойс в разговоре с
Тарой Браун недвусмысленно дал понять, что неоднократные отрицания
моих обвинений герцогом Йоркским сделали его нашей мишенью.
– Принц Эндрю говорит, что понятия не имел ни о какой торговле
людьми, – со скептическим видом заявил Бойс. – Но он проводил по многу
дней в нью-йоркском особняке Эпштейна, где процветала торговля людьми.
Невозможно проводить время в доме и не знать о том, что там творится…
Когда-нибудь ему придется дать показания. Он не может вечно прятаться.
Когда Браун сказала Бойсу, что, возможно, принц все же может прятаться,
учитывая, что в Великобритании расследование дела было закрыто, Бойс не
согласился:
– Если он до конца жизни будет сидеть взаперти во дворце и не покидать
пределов Соединенного Королевства, возможно, ему и удастся избежать
расплаты… Но если он приедет в Соединенные Штаты, ему могут вручить
повестку в суд… По-моему, это весьма вероятно.
И вот, после давления с разных сторон, принц Эндрю все же согласился
прийти на передачу «Ночные новости» ВВС. Ведущая Эмили Мейтлис
попыталась восстановить его пошатнувшуюся репутацию. Интервью
состоялось 14 ноября, и принц, видимо, решил, что оно прошло хорошо. Но
два дня спустя, когда интервью показали в эфире, многие восприняли его
как катастрофу. Принц не выразил сожаления из-за своей тесной дружбы с
Эпштейном. По его словам, в 2010 году он приехал к Эпштейну, которого к
тому времени уже осудили как секс-преступника, якобы только для того,
чтобы лично сказать Эпштейну, что их отношения закончены. Упорно
утверждая, что его единственная ошибка заключалась лишь в «стремлении
быть слишком благородным», он не выразил никакого сочувствия к
жертвам Эпштейна. Мои обвинения в его адрес он в очередной раз отрицал,
сказав, что в тот день, когда меня, по моим словам, ему продали, он никак
не мог быть со мной, потому что водил одну из своих дочерей есть пиццу.
По его словам, он не помнит, чтобы когда-либо встречался со мной –
«абсолютно не помнит». Что самое странное, он сказал, будто никак не мог
вспотеть после танцев со мной в ночном клубе, как я описала, потому что
временно утратил способность потеть после, «так сказать, переизбытка
адреналина на Фолклендской войне, где в меня стреляли». По-моему,
странно ссылаться на военную кампанию, которая проходила за
девятнадцать лет до нашей встречи.

Последствия того интервью были огромными[15]. Хотя королевская семья
по-прежнему не признавала мои обвинения, второму сыну королевы
Англии запретили появляться на публичных мероприятиях; его также
лишили права использовать титул «его королевское высочество».
Последствия оказались настолько драматичными, что два стриминговых
сервиса – «Нетфликс» и «Амазон» – вскоре объявили, что планируют
инициировать интервью, а еще одна компания приступила к съемкам
полнометражного документального фильма.
Итак, интервью оказалось разрушительным для принца Эндрю; моим же
юристам оно дало мощный заряд энергии. Его содержание не только
помогло нам выстроить неопровержимую доказательную базу в деле против
принца, но и создало предпосылки для направления судебного запроса его
бывшей жене, Саре Фергюсон, и его дочерям, принцессам Беатрис и
Евгении. В самом ли деле 10 марта 2001 года он, как утверждал, водил
Беатрис в пиццерию? Если удастся устроить допрос членов его семьи,
вероятно, мы найдем расхождения в его показаниях. В самом ли деле в его
истории болезни есть запись о временном ангидрозе (отсутствии
потоотделения), который обычно не является реакцией на избыток
адреналина? Мы еще не были готовы подать иск, но интервью принца дало
нам гораздо больше пищи для размышлений, чем было прежде.
В начале декабря «Панорама» на ВВС выпустила документальный фильм
под названием «Принц и скандал с Эпштейном», и я была среди
интервьюируемых. Тогда я впервые давала интервью британской
телекомпании; хотя его записали до беседы принца Эндрю, корреспондент
ВВС Дарра Макинтайр с помощью моих слов опровергала то, что
опозоренный член королевской семьи говорил Мейтлис. Я снова рассказала
о трех случаях, когда меня продавали принцу Эндрю. Меня спросили,
правда ли, как пишут некоторые, что фото, где принц Эндрю обнимает
меня, – якобы фальшивка.
– Например, его руку удлинили или обработали в фотошопе? – уточнила
я. – Бросьте! Все это полная чушь. На том снимке все настоящее. Он знает,
что произошло. Я знаю, что произошло. Правду говорит только один из нас,
и мне известно, что это я.
Я радовалась возможности обратиться к британским зрителям и в одном
месте интервью заговорила с ними напрямую.
– Прошу жителей Великобритании поддержать меня, помочь мне бороться,
не считать, что все происходящее нормально, – сказала я и добавила: – Речь
идет не просто о какой-то грязной секс-истории. Это история о том, как я
стала жертвой торговли людьми! Это история о насилии. – Если бы мы
могли и дальше давить на них, думала я, возможно, принца и других
удалось бы призвать к ответу.
В феврале 2020 года я вылетела из Кэрнса в Лос-Анджелес, чтобы принять
участие в подкасте под названием «Сломленные». В первом сезоне подкаста
автор «Нью-Иоркера» Ариэль Леви и автор «Майами геральд» Джули К.
Браун познакомили слушателей с перечнем преступлений Эпштейна.

Второй сезон, который назывался «Сломленные: в поисках
справедливости», вела Тара Палмери. Палмери собиралась проследить за
судьбой нескольких жертв Эпштейна, а мы пытались примирить прошлое с
нашей нынешней жизнью. Проект поддержали два потрясающих парня по
имени Адам – голливудский режиссер Адам Маккей и подкастер и бывший
корреспондент NRP Адам Дэвидсон. На меня произвела впечатление
огневая мощь команды; кроме того, мне понравилось, что Палмери не
зацикливалась на самом Эпштейне – она сосредоточилась на женщинах,
которых он насиловал. Мы с Палмери предприняли десятидневную поездку
по стране, где я помогала ей собирать материалы. Наша цель: найти людей,
которые работали на Эпштейна в то время, когда я его знала. Я надеялась,
что некоторые из тех, кто молчали до его смерти, возможно, захотят что-то
сказать.
Первого, с кем я хотела поговорить, тоже звали Адамом: Адам Перри Лэнг.
Он был личным поваром Эпштейна в 1999–2003 годах. Это Лэнг кормил
меня пиццей на острове Литл-Сент-Джеймс. Кроме того, он регулярно
летал на самолетах Эпштейна. Мы с Брэдом писали ему в 2014 году, но
ответа не получили. Теперь он жил в Южной Калифорнии. Палмери
обнаружила несколько домашних адресов и мясной ресторан в Голливуде
под названием АПЛ, что совпадало с его инициалами. Вначале мы
попытались приехать к нему домой, но, судя по всему, Лэнг не жил по
указанным адресам. Поэтому мы забронировали столик в ресторане АПЛ.
Когда мы приехали, я сказала метрдотелю, что Лэнг мой старый знакомый
и я хочу с ним поздороваться. Нас посадили в отдельной кабинке в тыльной
части зала, и мы заказали ужин. Но в тот вечер Лэнга в ресторане не
оказалось. Мы попросили передать, что я хочу с ним связаться.
Через несколько дней я получила от него текстовое сообщение: «Привет,
Вирджиния. Я знаю, для тебя то время было травматичным и ужасным.
Надеюсь, твоя превосходная команда адвокатов поможет тебе и другим
невинным жертвам добиться справедливости и обрести покой. Надеюсь, ты
уже знаешь, что я собираюсь поговорить с твоим адвокатом. С наилучшими
пожеланиями, Адам». Я очень обрадовалась – думала, что Лэнг наконец
готов помочь. Но когда я написала ответ, Лэнг прислал заявление, в
котором повторялось то, что он говорил много лет: пока он был служащим у
Эпштейна, ни разу не был свидетелем случаев насилия, не видел
обнаженных девушек, несовершеннолетних девушек и никаких
преступлений.
Возможно, вы спросите, чего я добивалась от Лэнга. Конечно, надеялась,
что он может располагать сведениями, которые помогут мне призвать к
ответу сообщников Эпштейна. Но помимо того, на чисто эмоциональном
уровне мне просто было бы приятно, если бы Лэнг подтвердил мои слова.
Он мог бы просто сказать нечто вроде: «Я там был и видел, что с тобой
происходило». Такие слова очень помогли бы мне. Обрадовалась бы я, если
бы он передал неопровержимые доказательства преступлений? Конечно.
Но я такого и не ожидала. Самое большее, на что я надеялась, –
подтверждение. Однако вскоре стало ясно, что от Лэнга я никакой
поддержки не получу.

Мы снова зашли в тупик, когда нашли одну женщину – бывшую модель,
которая, по моим сведениям, вербовала девушек для Эпштейна. Она была
одной из нескольких женщин, с которыми меня заставляли заниматься
сексом; тогда она была уже взрослой, а я несовершеннолетней. Связи той
женщины с Эпштейном были хорошо известны; ее имя фигурирует в
бортовых журналах его частных самолетов. Теперь у нее другая фамилия;
она живет в охраняемом жилом комплексе в районе Лос-Анджелеса, куда
продюсер «Сломленных» отважно въехал без разрешения, встав вплотную к
впереди идущей машине. Мы припарковались на улице возле ее дома, и я
позвонила в дверь. Через миг она высунулась из окна на верхнем этаже и
закричала, чтобы я убиралась с ее участка.
– Это Вирджиния Робертс! – крикнула я в ответ, но она закрыла окно.
Я нажала кнопку интеркома и услышала ее голос.
– Я не хочу с тобой разговаривать, – сказала она. – Джеффри умер, а ты
помогла его убить.
Ее слова меня разозлили.
– Я здесь не из-за Джеффри, – сказала я, – а из-за того, что сделала ты.
– Я вызываю охрану, – пригрозила она, и вскоре нас выпроводили оттуда.
После того как мы зашли в тупик на Западном побережье, мы с Палмери и
ее продюсером полетели во Флориду, где, по нашим сведениям, жили еще
два бывших сотрудника Эпштейна. Первым, кого мы навестили, был Ларри
Висоски, пилот Эпштейна. Как я уже говорила, Висоски дружил с
Эпштейном. Он так и не передал бортовые журналы властям. Я заранее
догадывалась, что интервью с ним маловероятно. Пилот жил в охраняемом
поселке; когда мы подъехали, охранник позвонил Висоски по телефону и
передал мне трубку.
– Алло… это Ларри? – запинаясь, спросила я. Услышав его ответ,
добавила: – Боже мой. Голос из прошлого. – Я сказала, что нахожусь рядом
с его домом вместе с репортером. – Можно зайти и выпить с тобой кофе? –
спросила я. Догадавшись, что он в нерешительности, я предложила вместе
пообедать. Висоски оборвал разговор.
Когда перед тобой захлопывают двери, это высасывает силы, мягко говоря.
Отправляясь в ту поездку, я оптимистично представляла: стоит мне только
показаться людям, которых знала в 2000, 2001 и 2002 годах, я смогу
убедить их поговорить со мной. Какой же наивной я была! Я начинала
чувствовать себя дрессированной обезьянкой, снова, снова и снова
рассказывающей свою историю, но почти ничего не получающей взамен.
Палмери долго расспрашивала меня о моем прошлом, о том, какие
отношения связывали меня со всеми этими людьми. Воспоминания
пробудили во мне не самые лучшие чувства.
Из-за нежелания говорить с нами мне казалось, что я стараюсь напрасно.
Каждый вечер, возвращаясь в отель, я звонила Робби, все более и более
подавленная. Мое эмоциональное состояние так беспокоило Робби, что он
позвонил Адаму Дэвидсону, одному из продюсеров подкаста. На
следующий день Дэвидсон прилетел во Флориду, чтобы меня поддержать.

– Я знаю, весь этот процесс очень давит на тебя, – сказал он. – Могу только
представить, как тебе тяжело, и хочу, чтобы ты знала: мы все тебя
поддерживаем.
Я высоко оценила поддержку Дэвидсона. И все же, когда мы с Палмери
отправились навестить Хуана Алесей, бывшего дворецкого Эпштейна во
Флориде, я почти ни на что не рассчитывала. Именно Алесси вез меня
домой от дома Эпштейна на Эль-Брилло-Уэй в ту ночь, когда Эпштейн и
Максвелл впервые применили ко мне насилие; за следующие два года я
немного лучше познакомилась и с ним, и с его женой Марией. Алесси
никогда не давал интервью представителям СМИ, и у нас почти не было
оснований полагать, что он захочет говорить с нами. Когда я нажала кнопку
интеркома на внешних воротах, я готова была поставить сто долларов, что
нас снова выгонят. Но Алесси ответил сразу.
– Привет, Хуан, – быстро сказала я. – Это Вирджиния, Вирджиния
Робертс… мы были знакомы двадцать лет назад… я прилетела сюда из
Австралии, чтобы попробовать сложить вместе кусочки моего прошлого. –
Я объяснила, что хочу только поговорить лицом к лицу. После паузы Алесси
впустил нас.
Через несколько секунд он открыл парадную дверь; рядом с ним стояла его
жена Мария, и мы какое-то время просто смотрели друг на друга. Потом
вокруг наших ног запрыгали две маленькие собачки, и Алесси предложил
Палмери и мне сесть.
Сначала он не хотел, чтобы его слова записывали, но потом передумал.
Разговор получился несвязным. Алесси, который по-прежнему говорил на
немного ломаном английском, признал, что возил Максвелл по городу в тот
жаркий день, когда она завербовала меня в «Мар-а-Лаго»; по его словам, он
помнил, как потел в машине, пока ждал ее. Он уверял, что понятия не имел
ни о каком сексуальном насилии, которое происходило в доме, но
признался, что однажды сказал Эпштейну:
– Джеффри, одна из этих девушек когда-нибудь доведет тебя до беды.
Он вспомнил, что видел принца Эндрю в домах Эпштейна, хотя, по его
словам, ни разу не был свидетелем того, чтобы принц делал что-то плохое.
Я сказала Алесси, что запомнила: именно он часто платил мне после
«массажа». Еще я вспомнила, что он видел меня обнаженной. Он сказал,
что ничего подобного не помнит.
– Богом клянусь, Вирджиния, я никогда не видел тебя голой, – сказал он. –
Других девушек видел, взрослых. Но не тебя.
Я сразу увидела, что Палмери разочарована его ответами, и поняла почему.
И все же я почувствовала себя лучше, чем во время всей поездки. Алесси
помнил меня! В некотором смысле ради этого я и проделала такой большой
путь: чтобы во мне увидели человека. Перед нашим уходом Алесси
извинился:
– Вирджиния, мне очень жаль. Я знаю, что с тобой случилось, но я рад, что
теперь с тобой все хорошо. Хорошо, что у тебя наладилась жизнь, что у тебя
есть семья.

Меня захлестнули эмоции.
– Хорошо посидели, – искренне сказала я. – Спасибо за то, что открыл мне
свою дверь и свое сердце.
По признанию Алесси, он и подумать не мог, что снова увидит меня.
– Я думал, ты меня ненавидишь, – признался он.
– За что ей тебя ненавидеть? – многозначительно спросила Палмери.
– Мне казалось… она обвинит меня в бездействии, – ответил Алесси. – Я
думал, эти девушки будут настроены против меня. Или они могли бы
сказать: «А, Джон все знал». А я не знал.
Мы попрощались; по пути к машине Палмери возмущалась из-за того, что
Алесси ни в чем не признался. А я была рада.
– Я не жду, что кто-нибудь подробно расскажет, что происходило у них на
глазах, потому что после таких слов они становятся соучастниками, –
сказала я. Я не винила Алесси за то, что он стремился выгородить себя. Я
думала, что у него доброе сердце. – Он ведь никак не мог повлиять на
поведение Эпштейна, – продолжала я. – И ему из-за этого плохо… Мог ли
он сказать больше? Да. Но это только начало диалога. Считаю, разговор
удался. Я благодарна, что он пригласил меня в дом и обращался со мной
как с человеком.
Я вернулась в Австралию вымотанной после непрекращающегося общения
со СМИ; наверное, стоило замедлиться и отдохнуть. Но меня так долго
очерняли в прессе, что мне казалось: надо пользоваться любой
возможностью, чтобы рассказывать о себе. Кто знает, долго ли еще публику
будет интересовать моя история. Поэтому в марте 2020 года, когда одно
итальянское телевизионное ток-шоу пригласило всю нашу семью в Рим, я
согласилась.
Перед тем как почти весь мир закрылся из-за пандемии COVID–19, Робби,
дети и я посетили «город на семи холмах», как его называют в
путеводителях, и осмотрели все достопримечательности. У меня сохранился
фотоальбом, который я сделала после той поездки; он показывает, как мы
веселились в наши «римские каникулы».
Однако за все надо платить. Для меня ценой чудесного бегства стало то, что
пришлось в очередной раз делиться своими самыми черными
воспоминаниями на камеру. Я замечала, что с каждым новым интервью
мой рассказ становился чуть менее эмоциональным; иногда мой голос
звучал почти механически, как у робота, когда я повторяла свою историю. И
все же, хотя меня все меньше волновало внешнее воздействие, каждое
воспоминание о перенесенном насилии било меня со всей силы.
Робби внимательно наблюдал за мной; он понимал, что я разваливаюсь.
– Когда солдат возвращается с войны, он исцеляется, получает терапию,
возникает расстояние между тем, что с ним случилось в бою, и мирной
жизнью, – сказал он. – Но всякий раз, как ты заново переживаешь то, что
случилось с тобой, ты как будто возвращаешься на поле боя. Как тебе
выздороветь, если ты так и не вернулась домой с войны?

Он был прав. Я внушала себе: чтобы бороться за справедливость, должна и
дальше рассказывать о том, что творили Эпштейн и Максвелл. Но это
означало, что мне приходилось заново переживать мои кошмары, которые
пожирали меня заживо.
– Только так я могу не ослаблять напряжения, – в слезах призналась я
Робби однажды вечером.
Тогда он опустился передо мной на колени – никогда этого не забуду – и
взял меня за руки.
– Помнишь, когда я делал тебе предложение… я сказал, что всегда буду
поддерживать тебя, до самой смерти? – спросил он. – Так вот, настало
время поддержать тебя. Ты сейчас на последнем издыхании. Твои
публичные выступления пагубно отражаются на твоем здоровье. Они
пагубно отражаются на твоей семье. Я понимаю, зачем ты даешь все эти
интервью. Правда понимаю. Но, детка, это тебя убивает. И меня убивает,
когда я смотрю на тебя.
Муж видел меня яснее, чем я видела себя: я постепенно выгорала.

Глава 34
Все хуже и хуже
Друзья советовали мне провести некоторое время на свежем воздухе.
У меня появилась новая приятельница – первая мамочка, с которой я
познакомилась, когда мы переехали в Кэрнс. У нее была дочь, ровесница
Элли. Эта приятельница – ее звали Блейз – знала, как я люблю животных, и
видела полупрозрачную синюю бабочку в моем аккаунте в Твиттере,
которая стала также логотипом моего фонда «Жертвы отказываются
молчать».
– Давай вывезем детей в Долину бабочек, – предложила Блейз, описывая
заповедник на берегу реки, часах в двух езды к югу от нашего дома.
Гости заповедника жили в деревенских домиках и наблюдали за
птицекрылками, чьи большие, шестидюймовые, крылья делали их самыми
большими бабочками в Австралии. Поездка казалась идеальной
возможностью отдохнуть и перезарядиться на природе; Робби сказал, что
он и дети тоже поедут.
Мы поехали, и вначале все было божественно. Долина бабочек оправдывает
свое название: мы, должно быть, видели тысячи птицекрылок всех видов,
цветов и размеров. Но по возвращении домой у меня подскочила
температура и страшно разболелась голова. Когда температура стала
запредельно высокой, Робби повез меня к врачу, он сделал анализы и
пришел к выводу, что меня, должно быть, укусил комар, потому что у меня
менингит. Я не могла поверить: в поездке только я из нашей компании
регулярно поливалась спреем от насекомых! Меня положили в больницу,
но мне становилось только хуже. Не сознавая до конца, насколько мне

плохо, однажды я встала, чтобы пойти в туалет, упала и услышала треск. Я
сломала шею.
После менингита я выздоровела, но врачи говорили, что мне нужно сделать
операцию, чтобы поправить шею, которая постоянно болела. Они, однако,
еще не были готовы оперировать, поэтому мы ждали. Чтобы подбодрить
меня, Робби купил мне французского бульдога-девочку, которую я назвала
Джуно. Как только мне снова разрешили вставать и гулять, я брала с собой
Джуно повсюду. Но в апреле меня снова положили в больницу с
воспалением легких. Как будто тот комариный укус разбудил целый
водопад проблем со здоровьем.
Я, конечно, страдала не одна. Весной 2020 года началась пандемия
коронавируса. И все же, как ни странно, казалось, что повсюду мое лицо и
моя история. Начали выходить интервью, которые я давала в предыдущие
месяцы. Даже когда я мучилась с больной шеей, в мае 2020 года
«Нетфликс» запустил четырехсерийный фильм «Джеффри Эпштейн:
грязный богач», где рассказывалось о царстве террора Эпштейна и
Максвелл. В последней серии я, цветущая на вид, повторяла: Эпштейн
действовал не один. Я внушала всем свое убеждение в том, что его
сообщников необходимо призвать к ответу.
– Чудовища еще на свободе и насилуют других, – сказала я. – Не могу
понять, почему их еще не назвали и не предали позору.
Сразу после смерти Эпштейна исчезла Максвелл. По неподтвержденным
слухам, ее видели то в Калифорнии, то в Массачусетсе, то во Франции, то в
Израиле. Одно было известно наверняка: она прячется. Даже ее адвокаты
говорили, что не знают, где она находится; они отказывались принимать
повестки от ее имени по трем искам – от Энни Фармер, Дженнифер Араоз и
еще одной «Выжившей сестры», которая пожелала сохранить анонимность
и которую поэтому называли Джейн Доу. Даже после того, как федеральные
обвинители собрали дело против Максвелл, ее нельзя было арестовать, пока
не найдут. Наконец следствие воспользовалось трекером на одном из ее
мобильных телефонов; ее обнаружили на уединенном участке в 156 акров в
Брэдфорде (Нью-Хэмпшир). 2 июля 2020 года агенты ФБР проломили
запертые ворота и подошли к дому, приказав ей открыть дверь. Но
Максвелл бежала в другую комнату, так что пришлось ломать дверь.
Ее арестовали; ей предъявили обвинение по шести пунктам, в том числе в
перевозке несовершеннолетних с целью привлечения их к криминальной
сексуальной деятельности, а также в лжесвидетельстве. Обвинения в
лжесвидетельстве особенно порадовали меня, потому что я этому
способствовала. Кроме того, власти считали, что Максвелл лгала под
присягой во время допросов по делу о клевете. Кроме того, ее обвиняли в
том, что в 1994–1997 годах она помогала Эпштейну вербовать
несовершеннолетних девочек, втираться к ним в доверие с целью
дальнейшей сексуальной эксплуатации. В материалах первоначального
обвинения упоминались три неназванные несовершеннолетние жертвы,
хотя меня среди них не было.

Из-за пандемии судья Элисон Дж. Натан в июле 2020 года провела
виртуальные слушания об освобождении под залог; все участники
присутствовали удаленно. Показания давали две жертвы. Энни Фармер
назвала Максвелл «сексуальной хищницей, которая подвергала грумингу и
насилию меня и множество других девочек и молодых женщин». Далее
обвинитель зачитал вслух показания еще одной пострадавшей,
фигурировавшей под именем Джейн Доу. «Без Гислейн, – писала эта
женщина, – Джеффри не смог бы делать то, что он делал».
Обвинители дали понять, что Максвелл умело избавлялась от слежки;
находясь в бегах, она сменила адрес электронной почты и зарегистрировала
новый номер телефона под именем G Мах. Кроме того, у нее имелись
паспорта Франции и Великобритании, а также банковские счета, на
которых находилось 20 миллионов долларов; поэтому ей при желании
было бы нетрудно бежать. Судья Натан отказала Максвелл в освобождении
под залог.
На следующий день после заседания об определении меры пресечения для
Максвелл у меня взяли интервью для передачи Гейл Кинг «Сегодня утром»
на CBS. Я сказала, что Максвелл умела «вынюхивать уязвимость» молодых
девушек, которых она вербовала. По моему мнению, то, как Максвелл
использовала свою женственность, внушая девочкам ложное ощущение
безопасности, делает ее хуже Эпштейна. В то время как Эпштейн – больной
педофил, Максвелл порочна.
– Она – само зло, – говорила я. – Если Эпштейна можно назвать Пиноккио,
то она была папой Карло. Она…
– Дергала за ниточки? – перебила меня Кинг.
– Да, – ответила я. – Она дергала за ниточки.
– Какой результат ты считаешь справедливым? – спросила Кинг.
– Хочу, чтобы Гислейн оставалась в тюрьме вечно, – ответила я. – Хочу,
чтобы она извинилась за то, что сделала со мной и со многими другими.
– По-твоему, ответственность заканчивается на одной Максвелл? –
спросила она.
– Нет, – ответила я. – Каждое чудовище должно нести ответ за свои
злодеяния, а наши дети должны жить в безопасности… Речь идет не только
о моих чудовищах, а обо всех чудовищах. И здесь нам нужна помощь.
Через две недели судья Лоретта Преска, которая председательствовала на
заседаниях по моему иску против Максвелл, оказала нам небольшую
помощь, разрешив опубликовать вторую часть документов из моего дела.
Эта часть включала распечатки из бортовых журналов частных самолетов
Эпштейна; отчеты по расследованию деятельности Эпштейна во Флориде за
2005–2008 годы; электронные письма, датированные январем 2015 года;
переписку Эпштейна и Максвелл; а также мои электронные письма ФБР от
2014 года, в том числе то, где я заявила о намерении подать на Эпштейна в
суд и доказать, как я выразилась, «сколько тогда творилось педофилии».
Письмо лишний раз напомнило, сколько прошло времени, пока я и другие

«Выжившие сестры» просили правоохранителей призвать этих людей к
ответу.
В августе 2020 года мне сделали операцию, которая называется «передняя
шейная дискэктомия»; врачи из частной больницы «Саннибэнк» удалили
мне поврежденный межпозвонковый диск через разрез на передней
поверхности шеи. Затем мне установили металлические поворотные
крепления, чтобы я могла двигаться. Выздоравливая, я писала посты о
своей операции в Инстаграме, показывала послеоперационные синяки и
благодарила моих подписчиков за то, что помогают преодолеть испытание.
«Я слишком крута, чтобы такой пустяк меня сломил, – и я получила
бионический позвоночник», – написала я. После операции мне нельзя
было летать на самолете, поэтому, когда меня выписали из больницы, мы с
Робби шесть часов ехали в Кэрнс на машине.
В период выздоровления у меня все болело. Я принимала сильные
болеутоляющие, но старалась не слишком полагаться на них. Однако вскоре
решимость не поддаваться искушению ослабела. В сентябре вышел подкаст
«Сломленные», в создании которого принимала участие и я, но мне было не
до того, чтобы его слушать.
Я росла сорванцом, лазала по деревьям, лепила пирожки из грязи и
плескалась в прудах, поэтому я знаю, что бывает, когда переворачиваешь
камни, которые давно не трогали; когда дневной свет попадает на жуткие
создания, которые прячутся под камнем, они начинают извиваться. Когда
опубликовали текст моих показаний под присягой, в которых я называла в
числе моих абьюзеров покойного ученого из МТИ Марвина Мински, один
коллега Мински сделал рассылку для всех сотрудников Лаборатории
информатики и искусственного интеллекта МТИ. В рассылке известный
ученый-компьютерщик Ричард Столлмен предположил, что я занималась с
Мински сексом добровольно. Столлмен усомнился в том, что Мински
«использовал по отношению ко мне жестокость или насилие». Он намекал:
поскольку никакого насилия не было, я пошла с ним добровольно. «Самый
вероятный сценарий – она охотно принимала во всем участие», – писал обо
мне Столлмен.
Многие получатели рассылки возражали Столлмену, и все же было ясно: не
все считали девочек и женщин, которых Эпштейн и Максвелл продавали
другим, жертвами, которые заслуживают сострадания.
«Они же брали деньги, верно?» – вот какой аргумент чаще всего приводили
сторонники таких взглядов. Как будто невозможно сделать жертвой
человека, заплатив ему двести долларов! Хотя я не переписывалась с
людьми, которые так считали, их мнения доходили до меня через соцсети, а
иногда и по электронной почте. Я хочу сказать, что Столлман не был
одинок в своем скептицизме.
Как Столлман защищал Мински, точно так же многие друзья и коллеги
директора Лаборатории МТИ по СМИ Дзёити Ито защищали его после
того, как стало известно, что он поддерживал тесные (и взаимовыгодные)
отношения с Эпштейном. Ито извинился, и на какое-то время казалось, что

он сохранит место. Потом в «Нью-Йоркере» появилась обличительная
статья. Автор разоблачил попытки Ито скрыть визиты Эпштейна в МТИ, а
также прямые взносы Эпштейна и взносы, которые Эпштейн помогал
собирать у других. Через день после выхода статьи Ито подал в отставку.
События начали развиваться и для других людей, связанных с Эпштейном.
Через месяц после отставки Ито Брауновский университет принял на
работу одного чиновника из МТИ, занимавшегося благотворительными
сборами; в свое время он вместе с Ито искал общества Эпштейна.
Университет отправил того чиновника в отпуск, чтобы убедиться, что его
поведение согласуется с «основными ценностями». Гарвардский
университет, который получил от Эпштейна подарков на сумму свыше 9
миллионов долларов, закрыл программу по эволюционной динамике после
расследования связи ее директора, Мартина Новака, и Эпштейна.
Стремление отмежеваться от знакомства с Эпштейном дало о себе знать и за
пределами ученой среды. Леон Блэк подал в отставку с поста главного
исполнительного директора Apollo Global Management, а Джее Стейли уйдет
с поста директора-распорядителя Barclays Bank – оба после расследования
их отношений с Эпштейном. Вскоре Мелинда Френч Гейтс признается Гейл
Кинг: хотя существовал ряд факторов, которые вынудили ее развестись с
мужем, Биллом Гейтсом, с которым она прожила в браке двадцать семь лет,
одним из таких факторов стала работа Гейтса с Эпштейном.
– Мне не нравилось, что он проводил встречи с Джеффри Эпштейном. Я
ясно дала ему это понять, – сказала Мелинда в интервью Гейл Кинг и
добавила, что сама она встречалась с Эпштейном «только один раз», потому
что «хотела посмотреть, что он за человек». Ее реакция: «Я пожалела об
этом в ту же секунду, когда вошла. Он был отвратителен. Он был само зло.
Мое сердце разрывается при мысли об этих женщинах».
Если бы все испытывали такое же сострадание к жертвам Эпштейна! В
декабре 2020 года в «Телеграф» появилась статья обо мне, озаглавленная
«Согласно материалам дела, обвинительница принца Эндрю была
проституткой, подкупленной Джеффри Эпштейном». На основании
записанного разговора нью-йоркского издателя и журналистки из таблоида
Шерон Черчер, которая пыталась продать свою книгу, эти материалы дела
подразумевали, что мои обвинения стали формой шантажа и я хотела
только одного: чтобы мне заплатили.
В самые темные часы, особенно когда боль в шее не давала мне двигаться,
чтение таких заголовков резало меня по живому. Конечно, я подозревала,
что таким и было намерение моих врагов – «Если мы назовем ее шлюхой,
она заткнется», – однако это не делало процесс чтения легче. За десять дней
до Рождества 2020 года, когда по-настоящему страдала, я записала видео,
которым поделилась в соцсетях.
– Я не прошу меня жалеть, – обращалась я к своим подписчикам, которых
насчитывалось более ста тысяч. – Жалость мне не нужна. Мне нужно
другое: знать, что я на верном пути и помогаю людям. Бывают дни,
когда… – В этом месте мой голос прервался и глаза наполнились слезами. Я
так долго верила, что имею право призвать к ответу тех, кто причинял мне
боль! Но поскольку мне приходилось снова, снова и снова повторять, что со

мной случилось, как на заезженной пластинке, я вовсе не была уверена в
своих силах. Сколько еще я смогу продержаться? – Мне трудно, – сказала я
на камеру. – И я чувствую себя одинокой.
Конечно, бывали другие, не такие тяжелые времена, когда я чувствовала,
что являюсь частью движения, способного изменить многое к лучшему.
14 января 2021 года акционеры L Brands подали иск, в котором утверждали,
что Лесли Векснер, в числе прочих, насаждал в своей компании «атмосферу
женоненавистничества, буллинга и домогательств». Они также сообщали,
что Векснер, который годом ранее вышел в отставку с поста генерального
директора и вернулся в свой особняк в Нью-Олбени (Огайо), нарушил
доверительные обязательства, потому что знал о насилии, творимом
Эпштейном. Среди прочего, Эпштейн, как считается, охотился на моделей
«Викторияс сикрет», что, по словам акционеров, повлекло за собой
девальвацию брендов компании. Полгода спустя, в июле, компания
договорилась инвестировать 90 миллионов долларов, чтобы навести
порядок в своих делах, улучшить положение с сексуальными
домогательствами и мерами противодействия им, а также прекращению
практики соглашений о неразглашении, которые в прошлом заставляли
жертв-женщин молчать.
Не прошло и года, как певица и бывшая участница конкурса
«Американский идол» по имени Джекс выпустила оду боди-позитиву,
которая быстро оказалась в поп-чартах.
«Я знаю „Викторияс сикрет“, – пела она. – Знаю, что за „секрет Виктории“.
/ Ах, подруга, ты не поверишь!
Секрет – старик, который живет в Огайо / И делает деньги на таких
девушках, как я, / Наживаясь на наших проблемах с телом, / Продавая кожу
и кости с большими сиськами.
Я знаю „секрет Виктории“, / Его выдумал какой-то мужик».
Новый генеральный директор «Викторияс сикрет», женщина, вскоре
написала певице и поблагодарила за то, что та подняла «важные вопросы».
Одного за другим разоблачали обитателей «внутреннего круга» Эпштейна.
Если я сыграла в этом даже небольшую роль, думала я, наверное,
продолжать стоит.

Глава 35
Бумеранг
В январе 2021 года, на одиннадцатый день рождения Элли, мы переехали
на другой конец Австралии, из Кэрнса на Восточном побережье в Перт на
Западном. Когда дети были младше, квинслендские школы нас вполне
устраивали, но среднее образование считается лучше в Перте. Дети
продолжали меня изумлять. В Элли чувствовалась сила. Высокая для своего
возраста и физически крепкая, она отличалась также неуемным
любопытством; ее интересовало все на свете. Кроме того, она очень любила
читать. К тому времени она открыла для себя серию манги под названием

«Истребитель демонов» о четырнадцатилетней девочке и ее старшем брате,
у которых демоны погубили всю семью. Когда девочка тоже превращается в
демона, ее брат становится истребителем демонов и дает обет вернуть
сестру назад, в человеческий облик. Элли сказала, что ей нравится мысль о
том, что демонов можно реабилитировать и снова сделать хорошими. Меня
воодушевлял ее оптимизм, хотя поддерживать оптимизм внутри себя самой
иногда оказывалось трудно.
В феврале 2021 года мое здоровье ухудшилось. Во-первых, у меня поднялась
температура, а затем воспалилось то место на бедре, куда мне делали уколы
стероидов. Врачи считали: возможно, у меня аллергическая реакция на
антибиотик, который я принимала после первой операции. У меня
возникло подозрение, что они просто не знают, что сказать. Вскоре на
воспаленном месте развилась стафилококковая инфекция, которая никак
не желала проходить. Потом я снова заболела пневмонией. Мой иммунитет
не справлялся. Болезни атаковали меня без передышки.
В середине июня 2021 года, когда я полетела во Францию, чтобы дать
показания против Жана-Люка Брюнеля, я по-прежнему принимала много
обезболивающих, которые выписывал врач. В декабре предыдущего года
главу модельного агентства арестовали в Париже. Ему предъявили
обвинения в сексуальных домогательствах и изнасиловании
несовершеннолетних. Первоначально его не обвиняли в торговле людьми,
но следствие еще продолжалось, и он не был оправдан. Показания, помимо
меня, дали еще несколько женщин, которые подвергались насилию со
стороны Брюнеля. Я купила билет на самолет и прилетела из Австралии в
Европу, желая исполнить свой долг.
Выше я написала, что перед слушаниями я несколько дней готовилась к
выступлению вместе с Сигги и моими французскими адвокатами. Затем мне
приходилось по десять часов в день сидеть в зале суда – совсем рядом с
Брю-нелем. Как и ожидалось, его адвокаты пытались ранить меня с
помощью всех колкостей, какими абьюзеры обычно «достают» своих жертв:
лгунья, стяжательница, проститутка. Хотя Брюнель не имел права общаться
со мной напрямую, он, конечно, находил способы обращаться ко мне. Он
сидел в первом ряду, а я позади него во втором ряду и смотрела ему в
затылок. Однажды, когда объявили перерыв, он развернулся и, глядя на
меня теми же глазами, какими пожирал меня, когда заставлял заниматься с
ним сексом, прошипел:
– Лживая сучка! Я тебя никогда в жизни не встречал!
Я успокаивала себя походами по магазинам и двумя экскурсиями в Лувр. Во
время первого посещения я поймала себя на том, что смотрю на огромный
гобелен в зале, где как будто витали духи Эпштейна и Максвелл. Меня
накрыла паническая атака, но через несколько дней я все же вернулась,
чтобы не бояться Лувра. Теперь в моей гостиной в Перте стоит копия «Ники
Самофракийской», знаменитой безголовой статуи богини Ники, которая
выставлена в Лувре с 1883 года. По сравнению с оригиналом высотой в
девять футов, моя копия, которую я купила в сувенирном магазине при
музее, не выше двух футов. Но ее сила огромна, потому что статуя словно
напоминает: хотя победа возможна не всегда, за нее стоит бороться.

Кульминацией моей поездки во Францию стала личная встреча с женщиной
по имени Тисня Хёйзман. В 1991 году, когда восемнадцатилетняя Тисня
была начинающей моделью, она познакомилась с Брюнелем в Брюсселе по
настоянию ее новых агентов. Затем Брюнель, которому тогда было за сорок,
обещал сделать из нее звезду, если она немедленно приедет в Париж. Она
приехала и, по настоянию Брюнеля, остановилась в его квартире. Но через
неделю она пропала. Дело в том, что на четвертую или пятую ночь Брюнель
подлил ей что-то в напиток и изнасиловал ее.
Тогда Хёйзман было стыдно, и она не выдвинула против него обвинения.
Но много лет спустя, увидев меня по телевизору, связалась со мной, и мы
начали диалог. Она во всеуслышание заявила о том, что с ней было в
2019 году, присоединившись к нескольким другим моделям, которые
обвиняли Брюнеля в сексуальных домогательствах и насилии. Прошло два
года, и она вошла в лобби моего парижского отеля.
Мы с ней тепло обнялись и следующие два часа, сидя на диване, делились
тем, что пережили. Хёйзман, ставшая телепродюсером, подарила мне
экземпляр написанной ею книги «Крупный план: шокирующая история
нидерландской фотомодели». Она опубликовала свои мемуары в 2020 году;
несмотря на то что я не читаю по-нидерландски, ее книга много для меня
значит. На обложке портрет ее потрясающего лица в восемнадцатилетнем
возрасте – до того, как ее изнасиловал Брюнель. Я держала ее за руку, и мы
обе плакали, думая о том, что эти мужчины отняли у нас.
Летом Сигги и другие представители моей команды юристов направили
письмо адвокатам принца Эндрю, так как истекало время для подачи иска
против него по законам штата Нью-Йорк, где продлили срок давности по
сексуальным преступлениям против несовершеннолетних. Никакого ответа
моя команда не получила. В начале августа бывшая жена принца, Сара
Фергюсон, сказала в интервью «Файнэншл таймс», что они с принцем
Эндрю – «самая счастливая разведенная пара в мире». Видимо, ее пиар-ход
призван был облагородить репутацию принца накануне моего
предполагаемого иска.
9 августа 2021 года, в день моего рождения, когда мне исполнилось
тридцать восемь лет, произошло два важных события. Во-первых,
управляющие «Компенсационным фондом жертв Эпштейна», созданным
после его самоубийства для компенсации пострадавшим от его насилия,
объявили, что они сворачивают программу, потому что работа закончена.
Всего фонд выплатил почти 125 миллионов долларов примерно 150
пострадавшим. Если приплюсовать к ним тех из нас, кто заключил с
Эпштейном отдельные соглашения еще при его жизни, пострадавших
окажется не менее 200 (а скорее всего, их намного больше). Видимо, не все
решились обнародовать рассказ о том, что они пережили, чтобы получить
компенсацию. Поражает само количество пострадавших.
Кроме того, 9 августа я подала иск в суд штата Нью-Йорк против принца
Эндрю, обвинив его в нарушении Закона о правах жертв насилия. Мой иск
был подан за четыре дня до истечения срока давности. Я утверждала, что
принц Эндрю насиловал и бил меня, когда я была несовершеннолетней,

причинив мне серьезный и долгосрочный ущерб. Я просила, чтобы размер
ущерба был определен судом.
После того как мне исполнилось тридцать восемь лет, я поняла, что провела
вторую половину жизни, восстанавливаясь после первой половины. Мне
было девятнадцать, когда я познакомилась с Робби и начала с ним новую
жизнь. С тех пор прошло почти ровно девятнадцать лет – и все то время я
по-прежнему боролась за справедливость. Я прошла долгий путь, но борьба
была еще далека от завершения.
Наверное, не стоило удивляться, когда, после того как стало известно о
моем иске, репортеры британского таблоида «Сан» разыскали моего отца
во Флориде.
– Я поддерживаю дочь на сто процентов, – сказал отец, назвав меня
«упорной» и «храброй». – Члены королевской семьи не выше закона. Так
не бывает. Они не могут делать что хотят. Им дают сдачи. Именно этим
сейчас занимается Вирджиния… Что бы чувствовал принц Эндрю, если бы
он находился на моем месте и такое случилось с его дочерью? Ему должно
быть стыдно.
Прочтя эти слова поддержки, я немного смягчилась по отношению к отцу,
но совсем ненадолго. Прекрасно помня о том, какой он манипулятор, я
заподозрила, что с помощью интервью он пытался вернуть себе мое
расположение. А учитывая то, что он сделал в прошлом, я невольно
задавалась вопросом: заплатила ли отцу газета «Сан»?
Вначале принц уклонялся от вручения бумаг; он бежал в замок Балморал в
Шотландии и прятался за его охраняемыми воротами. Удивляться не
приходится. Еще в 2020 году обвинители по делу Максвелл заметили, что
принц Эндрю «пытался делать вид, будто он охотно сотрудничает со
следствием», а на самом деле не давал интервью федеральным властям и
неоднократно отклонял запросы следователей побеседовать с ним.
Поскольку принц, как утверждали обвинители, «полностью отказался идти
навстречу» Министерству юстиции США, было бы странно ожидать, что он
добровольно облегчит дело для меня.
В конце сентября судья сделал выговор адвокатам принца Эндрю за «игру в
прятки за стенами дворца» и постановил, что уведомление может быть
передано через юристов Эндрю в США. Дело сдвинулось с мертвой точки.
Вскоре нам повезло: появилась женщина по имени Шакри Уокер. По ее
словам, она видела, что я танцевала с принцем Эндрю в ночном клубе в
2001 году, как я всегда и говорила. Уокер, уже допрошенная в ФБР,
согласилась дать показания против принца, если мое дело дойдет до суда.
Позже ее адвокат в интервью «Гардиан» скажет: Уокер запомнила ту ночь
«отчетливо, потому что ни до, ни после того не видела члена королевской
семьи. Она говорит, что принц Эндрю был счастлив, улыбался и танцевал, а
Вирджиния радостной не выглядела».
Я снова попала в больницу; мне сделали лапароскопическую операцию по
удалению кист яичников и полипов матки. Несколько недель до операции у
меня не прекращались кровотечения. Врачи гадали, не связаны ли мои
бесконечные проблемы со здоровьем со стафилококковой инфекцией

бедра, которую так и не удалось вылечить. Никто ни в чем не был уверен,
кроме того, что мой организм взбунтовался.
И все же ничто не могло помешать мне помогать Элли готовиться к
Хеллоуину 2021 года. На протяжении нескольких месяцев она говорила, что
хочет нарядиться Нэдзуко Камадо, девочкой-демоном из серии
«Истребитель демонов». Сначала я удивлялась тому, что моя дочь захотела
стать персонажем, перешедшим на темную сторону. Но Элли меня
поправила: на самом деле Нэдзуко относится к силам добра, сказала она.
Хотя демон в основном стер воспоминания Нэдзуко, любовь к старшему
брату не давала ей причинить ему вред. Хотя большинство демонов ели
человеческую плоть, чтобы получить энергию, Нэдзуко восстанавливалась с
помощью сна.
– Почти как ты, мама, – поддразнила меня Элли, намекая на то, сколько
времени я провожу в постели.
И вот я занялась превращением моей красавицы-дочери в Нэдзуко. Мы
купили для Элли кимоно и японские традиционные сандалии-гэта в форме
скамеечки. Нам даже удалось сделать бамбуковый кляп, который носит
Нэдзуко, чтобы никого не кусать. Когда мы собрали все вместе, моя
маленькая воительница все примерила – и была вне себя от радости.
– Знаешь, мама, – сказала она, – в конце Нэдзуко и ее брат победят зло
вокруг себя и заживут мирной жизнью. – Она лучезарно улыбнулась мне,
как будто нашла потайной код для радости.
В тот день я долго и крепко обнимала ее. Я пыталась защитить мою дочь от
уродства мира, а она придумывала собственные способы защиты – и
в процессе делилась силой со мной.

Глава 36
Максвелл на процессе
– Я хочу рассказать вам об одной молодой девушке по имени Джейн. – С
этих слов 29 ноября 2021 года помощница федерального прокурора США
Лара Померанц начала процесс по делу Гислейн Максвелл.
Пособницу и сообщницу Эпштейна обвиняли в противоправных действиях,
которые продолжались с 1994 по 2004 год. Пострадавшими значились три
несовершеннолетние жертвы, названные в первоначальном обвинительном
акте, и еще одна женщина, которой было четырнадцать лет в то время,
когда к ней применили насилие, – ее добавили позже. Обвинители
стремились доказать один эпизод вовлечения несовершеннолетней в
занятия противозаконным сексом, один эпизод перевозки
несовершеннолетней с той же целью, один эпизод торговли людьми и три
эпизода преступного сговора.
Ровно через месяц жюри присяжных, состоявшее из двенадцати жителей
штата Нью-Йорк, вынесет вердикт. Весь тот месяц, все четыре недели я

почти не спала, ведь разница во времени с Пертом составляла 12 часов.
Заседания суда не транслировали по телевидению, но каждый день с 9
вечера до 5 утра по местному времени я читала твиты журналистов,
которые присутствовали на заседаниях.
За несколько месяцев до того главные обвинители, Померанц и Морин
Коми, решили, что я не буду давать показания, чтобы не слишком отвлекать
внимание на себя. Если бы меня вызвали свидетелем, адвокатам Максвелл,
вероятнее всего, пришлось бы вызвать в качестве свидетелей защиты всех
мужчин, которых я обвиняла в насилии. Мои адвокаты боялись, что такое
драматизирование не позволит присяжным сосредоточиться и отвлечет их
от Максвелл. Суть обвинения в основном заключается в создании внятной
версии событий, за которой присяжные смогут следить без труда. Моя
версия осложнялась хотя бы уже тем, что в ней фигурировало столько имен.
Обвинители признали, что им не удастся выстроить столь же сильное
обвинение против Максвелл без материалов, полученных в ходе
предыдущего дела о распространении порочащих сведений (напоминаю,
Максвелл были отдельно предъявлены обвинения по двум пунктам в
лжесвидетельстве, вытекающим из ее предположительно ложных
показаний, данных под присягой по моему делу). Но обвинение стремилось
выстроить подробный рассказ о Максвелл, которая втиралась в доверие,
занималась сводничеством и участвовала в насилии.
Я была крайне разочарована – мне не терпелось сыграть свою роль в том,
чтобы помочь отправить Максвелл за решетку. Сигги пыталась меня
утешить, говоря, что я уже сделала все от меня зависящее, а мне казалось,
что несправедливо исключать меня из текущего процесса. Во-первых, я
боялась, что многие решат: меня отстранили от процесса, потому что мне не
верят (более того, всего за четыре дня до начала процесса над Максвелл
лагерь принца Эндрю разместил в «Телеграф» статью под заголовком:
«Команда герцога считает: отсутствие Вирджинии Джуффре на процессе
Гислейн Максвелл показывает, что она „ненадежный свидетель“»). Но тут я
была бессильна. Куда больше меня беспокоило другое: ограничившись
всего четырьмя пострадавшими, – причем ни одна из них не ездила с
Эпштейном за пределы Соединенных Штатов, как я, – обвинители могут не
выиграть дело. Ходили слухи о том, что адвокаты Максвелл попытаются
применить «стратегию пустого стула», заявив, что Максвелл, по сути,
обвиняют в преступлениях Эпштейна, чья смерть не дала ему
присутствовать на суде. Я беспокоилась, что некоторых присяжных можно
отвлечь такой стратегией.
И вот началось самое интересное. Я старалась найти в происходящем что-то
хорошее: если бы меня вызвали давать показания, я бы не встретила
Рождество со своими детьми. Оставшись в Перте, я занимала себя делами:
украшала дом мишурой и игрушками, скрещивала пальцы и молилась за
то, чтобы правосудие восторжествовало.
Джейн, сериальная актриса, которая давала показания под псевдонимом,
сказала присяжным, что Максвелл подошла к ней в 1994 году, в то время
как Эпштейн шел позади нее, когда она принимала участие в работе

«Творческого лагеря Интерлокен» в Мичигане. Эпштейн и Максвелл были
спонсорами этого известного летнего лагеря и школы-интерната – имя
Эпштейна получил даже «домик для стипендиатов». Годом ранее от
лейкемии умер отец Джейн, и ее семье, которая жила в Палм-Бич, по ее
словам, не хватало денег. Джейн приняла Максвелл и Эпштейна за
супружескую пару; узнав, что она живет во Флориде, они попросили
контактные данные ее матери. Джейн спокойно дала их. Позже, когда ей
было четырнадцать лет, она согласилась встретиться с Эпштейном и
Максвелл в Палм-Бич. Так начался многолетний цикл сексуального
насилия. Акты насилия происходили во Флориде, Нью-Йорке и НьюМексико. Джейн помнила, что Максвелл трогала ее грудь, а Эпштейн
побуждал ее трогать его гениталии. Ее заставляли заниматься групповым
сексом и подвергали «болезненному» насилию с помощью вибратора.
Джейн помнила, как Эпштейн представил ее принцу Эндрю, и подтвердила,
что она получила 5 миллионов долларов от Фонда жертв Эпштейна, хотя из
этих средств ей достались всего 2,9 миллиона. Когда ей задали вопрос о том,
как на нее в перспективе повлияло общение с Эпштейном и Максвелл, она
ответила вопросом:
– Как можно ориентироваться в здоровых отношениях, если у вас сломан
компас? Я не знала, как должна выглядеть настоящая любовь.
Две обвинительницы Максвелл – доктор Энни Фармер, лицензированный
психолог, и Кейт, британская модель и актриса, которая также выступала
под псевдонимом, – согласились выступить только после того, как судья дал
указания присяжным: их описание предполагаемого сексуального
поведения не может быть использовано для осуждения Максвелл за
инкриминируемые ей преступления. Дело в том, что возраст Кейт в то
время, когда у нее состоялись сексуальные контакты с Эпштейном и
Максвелл, был выше «возраста согласия» по законам штата, в котором она
тогда жила (ей в то время было семнадцать). Энни было шестнадцать, когда
Максвелл «обрабатывала» ее на ранчо Эпштейна в Нью-Мексико, где
шестнадцатилетние не считаются несовершеннолетними. Тем не менее
обвинение вызвало и Энни, и Кейт, чтобы показать, что Максвелл
стремилась эксплуатировать уязвимых подростков. Кейт, например,
сказала, что Максвелл постепенно готовила ее к насилию со стороны
Эпштейна; после того как она делала ему сексуальные «массажи»,
Максвелл говорила:
– Ты такая хорошая девочка!
Четвертой несовершеннолетней жертвой была Кэролин, которая
обнародовала только свое имя. Кэролин рассказала, что бросила школу;
ранее она подвергалась сексуальному насилию со стороны своего деда. По
ее словам, с Максвелл и Эпштейном в Палм-Бич ее познакомила я. Ее
показания стали для меня полной неожиданностью.
Кэролин сказала, что в первый раз, когда она по моему приглашению
приехала на Эль-Брилло-Уэй, я разделась полностью, а ей велела остаться в
бюстгальтере и трусиках. После того как мы с ней 45 минут массировали
Эпштейна, он перевернулся, и у него был секс со мной, а она смотрела, сидя
рядом на диване. Я не сомневалась в ее словах – я ведь не скрывала, что

меня заставляли вербовать других девушек, о чем я всегда буду жалеть. Но
мне стыдно признаться, что я не помнила имени Кэролин. Кэролин
показала: после ее первой встречи с Эпштейном она посещала дом в ПалмБич два или три раза в неделю в течение нескольких лет. По ее словам, она
делала сексуализированные массажи, которым ее учила Максвелл, – она
всегда находилась в доме, когда приходила Кэролин. Кроме того, Кэролин
сказала присяжным, что Максвелл видела ее голой около тридцати раз в
массажной комнате Эпштейна. Максвелл «трогала меня за грудь, за бедра,
за ягодицы и говорила, что… у меня прекрасное тело для мистера Эпштейна
и его друзей».
Если бы мне пришлось свести речь представителя защиты Лоры Меннингер
к одной основной мысли, она была бы такой: предполагаемые жертвы
иногда меняли свои показания или передавали подробности неточно,
поэтому их воспоминаниям нельзя доверять. Меня саму столько раз
критиковали из-за сделанных мною ошибок, что я потеряла счет
недоброжелателям. Особенно сурово Меннингер отнеслась к Джейн, заявив
в своем последнем слове: «Провалы в ее памяти пронизывают все дело».
Так, Джейн упомянула, что видела мюзикл «Король-лев», когда он еще не
шел на Бродвее, и заявила, что была на 80-летии ныне покойного
журналиста Майка Уоллеса в такое время, когда этого просто не могло
быть: хронология не соответствовала. Но вызванный по требованию самой
Максвелл эксперт по памяти показал: хотя второстепенные, фоновые
детали со временем размываются, основные воспоминания, связанные с
травмой, как правило, остаются с человеком надолго. Морин Коми,
представитель обвинения, отвечая на доводы Меннингер, задала вопрос
присяжным: «Дамы и господа, что вам лучше запомнится: сколько вам
было лет на дне рождения Майка Уоллеса или сколько вам было лет в
первый раз, когда вас растлил мужчина гораздо старше вас?»
Защита также утверждала, что у четырех обвинительниц, ранее
получивших выплаты из «Фонда жертв Эпштейна», имелся стимул
преувеличивать, так как они нашли легкий и быстрый способ обогащения
за счет средств Эпштейна.
По словам Меннингер, потерпевшие продемонстрировали силу влияния
«памяти, манипуляции и денег». Но Коми возразила: чеки, которые
получили потерпевшие, заключив сделки с Эпштейном, были обналичены
до того, как они согласились дать показания. Значит, они больше не
извлекают никакой выгоды из мрачного опыта пережитой травмы.
Наоборот, если выяснится, что они дали ложные показания, они рискуют
оказаться под судом.
– Что здесь смешного? – спросила Коми у присяжных, имея в виду
показания жертв, иногда сопровождавшиеся слезами. – Зачем им
подвергать себя такому испытанию, если они уже получили миллионы
долларов?
В конце, хотя адвокаты Максвелл угрожали вызвать 35 свидетелей, они
пригласили только семерых, отчасти потому, что судья запретил
свидетелям защиты давать показания анонимно. Максвелл предпочла не
выступать в свою защиту. Зато, хотя я не давала показания на процессе,

нельзя было сказать, что меня там вовсе не было. В одном репортаже
подсчитали, что мое имя на суде упоминалось 250 раз. Наверное, это почти
то же самое, что там находиться.
20 декабря, когда обе стороны выступали с заключительными речами,
Коми назвала Максвелл изощренной хищницей, которая причиняла
«глубокий и непроходящий вред юным девушкам» и играла «жизненно
важную роль» в торговле людьми, которой занимался Эпштейн. Она
обратила внимание присяжных на слова трех потерпевших: Максвелл
трогала их грудь.
– Это повторялось снова и снова, – сказала она.
Меннингер же настаивала на невиновности Максвелл, задав вопрос:
– Зачем женщине, получившей превосходное образование в Оксфорде,
заниматься такими вещами?
Присяжные совещались пять полных дней и вынесли вердикт ближе к
вечеру. 29 декабря, в начале шестого, судья зачитал его вслух.
Максвелл признали виновной в торговле людьми и по четырем другим
обвинениям; ее оправдали в одном случае заманивания
несовершеннолетней для поездки в другой штат, чтобы принять участие в
незаконных действиях сексуального характера.
В Перте было около 5 утра, и я спала в нашей спальне, а Робби находился
внизу, на кухне, и бодрствовал. Как и я, он спал очень мало. Увидев новость,
он бросился ко мне наверх.
– Детка, она виновна! – кричал он. Открыв глаза, я увидела, как он бегает
по комнате кругами. – Виновна!
Вскоре я связалась по Зуму с Сигги. Она сияла.
– Полный успех! По всем пунктам обвинения, кроме одного! – радостно
сказала она. Потом ее лицо посерьезнело. – Вирджиния, она отправится в
тюрьму на очень, очень долгий срок, и все благодаря тебе. Ты все начала,
милая. Ты сделала все, чтобы дело не замяли. Все стало возможным только
благодаря твоей храбрости и твоему участию. Ты совершила настоящий
подвиг! Я внимательно наблюдала за тобой. Ты сделала ужасное, трудное
дело и довела его до конца, хотя и получила по пути несколько серьезных
ударов. Сейчас я невероятно горжусь тобой.
Выпив чашку крепкого кофе по-итальянски, который научили меня варить
родители Робби, я зашла в Твиттер, чтобы сказать, что вердикт стал для
меня очистительным. «Моя душа годами жаждала правосудия, и сегодня
присяжные подарили мне его, – написала я. – Я навсегда запомню этот
день. После того как я пережила ужасы насилия, мое сердце болит за
многих других девушек и молодых женщин, пострадавших от Максвелл.
Она многим поломала жизни. Надеюсь, что сегодня не конец, а лишь еще
один шаг в достижении справедливости. Максвелл действовала не одна.
Других тоже необходимо призвать к ответу. Я верю, что так и будет».

Глава 37
Рассчитаться и успокоиться
12 января 2022 года моему иску против принца Эндрю дали ход. Адвокаты
принца утверждали, что соглашение, подписанное мною с Эпштейном в
2009 году, освобождает его от ответственности. Но судья Льюис Каплан
отклонил их доводы. «Принцу Эндрю не избежать суда», – гласил
заголовок статьи в «Нью-Йорк таймс». Британская пресса безумствовала,
назвав решение «огромным ударом для принца Эндрю» («Ивнинг
стандард»), и предупреждала о грядущем «крайне дорогом и болезненном
для репутации судебном деле» («Дейли мейл»). Дело уже называли
причиной распространившегося в Твиттере тренда «Долой монархию».
Через день после решения судьи королева лишила принца его королевских
и военных титулов, после чего «Сан» вышла с таким заголовком на первой
полосе: «От трона – вон!» В июне должны были отмечать платиновый
юбилей королевы Елизаветы II; намечались международные торжества в
честь семидесятилетия ее восхождения на престол. Британские СМИ – и
сама королевская семья – уже прикидывали, как проблемы принца Эндрю
могли повлиять на юбилей.
19 января принц Эндрю удалил все свои профили в социальных сетях. Через
три дня удар по нему нанесли в Saturday Night Live, а ведущий Weekend
Update Колин Джост сказал:
– На этой неделе самый завидный холостяк Великобритании, принц
Эндрю, официально удалил свой аккаунт в Твиттере после того, как понял,
что в этом приложении не одни только танцующие подростки.
Четыре дня спустя принц официально отверг мои обвинения, но его ответ
встретил насмешки. Тем временем мои адвокаты пытались допросить под
присягой бывшего помощника принца и раздобыть его историю болезни,
если такая существовала. Они хотели выяснить, в самом ли деле принц, как
он утверждал, лишился способности потеть.
Свои сторонники нашлись и у принца. 31 января его бывшая подружка,
светская львица по имени леди Виктория Херви, назвала меня в Инстаграме
«законченной шлюхой». Затем, на тот случай, если кто-то забыл, что речь
идет не только о сексуальном насилии, но и о происхождении, она
добавила, что я «всего лишь продажная девка из гетто с серьезными
психическими проблемами, готовая на все ради выгоды». В последовавшие
месяцы леди Виктория, «которая никогда не уклонялась от выполнения
своего общественного долга», дочь шестого маркиза Бристоля, сводная
сестра седьмого маркиза и сестра восьмого маркиза, – что бы все это ни
значило – публиковала много подлых интервью обо мне.
Тем временем папарацци разыскали наш дом в Перте. В феврале «Дейли
мейл» опубликовала важную новость: «Вирджинию Джуффре,
обвинительницу принца Эндрю, засекли с вейпом и полосками фольги для
мелирования рядом с салоном красоты в Австралии; она готовится давать

показания по делу о сексуальном насилии». Можете себе представить,
какими нелестными фото сопроводили эту статью! Я выглядела
полусумасшедшей лохматой ведьмой (которая также пыталась бросить
курить). Ах, на что только не пойдешь ради красоты! Правда, большинству
женщин не стоит беспокоиться о том, что их снимут в таком виде. Я
старалась не допускать, чтобы это беспокоило меня.
Мир еще ничего не знал, но переговоры с командой принца Эндрю о
соглашении внезапно быстро двинулись вперед. Хотя он в течение
нескольких месяцев прятался от нас, его, видимо, мотивировала дата
допроса, который должен был пройти 10 марта. Кроме того, недавний
новый представитель юридической команды герцога, Эндрю Бреттлер,
американец, ранее работавший на двух голливудских деятелей, которые
столкнулись с обвинениями #МеТоо (актера Арми Хаммера и режиссера
Брайана Сингера), был настроен реалистичнее некоторых своих британских
коллег. Дэвид Бойс позже отдаст должное Бреттлеру за то, что тот вел
переговоры в нужном направлении. Сигги считала, что мы не можем
находиться в лучшем положении. Она была готова выступать в суде и
искренне верила: если мы пойдем в суд, то победим.
– Я собираюсь требовать невозможного, – говорила она мне.
Мы уже договорились, что речь пойдет не просто о деньгах. После шквала
грязных обвинений сторонники принца Эндрю дошли до того, что
нанимали интернет-троллей, которые донимали меня. Я считала, что после
такого герцог Йоркский должен принести мне серьезные извинения. Мы,
конечно, никогда не добились бы от него признания вины. Для того и
заключаются мировые соглашения. Но мы хотели получить лучшую
альтернативу: общее признание того, что я пережила.
После того как мои адвокаты обсудили основные подробности в Зуме, я
приняла участие в двухдневных переговорах с участием посредника.
Наконец, в 2:30 по флоридскому времени адвокаты принца согласились с
нашей формулировкой. Сигги немедленно позвонила мне и зачитала текст
соглашения со слезами – ее и моими.
«Принц Эндрю никогда не намеревался порочить доброе имя миз
Джуффре, – гласило частично заявление, – и он признает, что она
пострадала и как официально признанная жертва насилия, и в результате
несправедливых публичных нападок». Вот именно – включая нападки из
лагеря самого принца!
«Известно, что Джеффри Эпштейн в течение многих лет продавал многих
молодых девушек, – значилось дальше в заявлении, которое больше
говорило о хищническом поведении Эпштейна, чем сказал сам принц в его
судьбоносном интервью ВВС. – Принц Эндрю сожалеет о своей близости с
Эпштейном и одобряет храбрость миз Джуффре и других пострадавших,
которые вступились за себя и за других. Он обязуется доказать свое
сожаление из-за близости с Эпштейном, поддержав борьбу против ужасов
торговли людьми и поддержав своих жертв».
В тот миг я отдала бы все, что угодно, ради того, чтобы оказаться рядом с
Сигги.

– Спасибо, Сигги, за все, что ты для меня сделала, – дрожащим голосом
сказала я.
В ответ она повторила: представлять меня было честью для нее.
– В конце жизни, – скажет мне позже Сигги, – когда я буду вспоминать
лучшие ее моменты, одним из них будет наш с тобой телефонный разговор.
15 февраля было объявлено о соглашении. Мы выпустили совместное
заявление, в котором сообщалось, что принц Эндрю заплатит мне сумму,
которая останется конфиденциальной (позже написали, что счет оплатила
его мать, королева Англии). Кроме того, принц также брал обязательство
сделать «значительный взнос» в мою возникшую тогда некоммерческую
организацию в поддержку жертв насилия. Я согласилась не разглашать
полученные сведения в течение года, что было важным для принца:
произошедшее не должно было бросить еще большую тень на празднование
платинового юбилея его матери.
Из-за разницы во времени о соглашении объявили, когда в Австралии была
ночь. Поэтому, проснувшись на следующий день – в день рождения
Алекса, – мы увидели, что наша улица переполнена папарацци. У семьи
Джуффре есть традиция: в дни рождения всех детей водят по магазинам,
чтобы они могли сами выбрать себе подарки. Я по-прежнему хотела так и
поступить, но Робби сомневался, что нам удастся выехать из дома. Сначала
мне захотелось выйти и отдаться на милость репортеров. Я собиралась
сказать, что рада соглашению, а затем объяснить, что Алексу исполняется
шестнадцать лет, и вежливо попросить оставить нас в покое. Позже я взяла
себя в руки. Если я попытаюсь вывести Алекса в торговый центр, вскоре все
заголовки будут кричать: «Выжившая жертва Эпштейна спешит потратить
денежки принца Эндрю» – или что-то вроде того. Мы с Робби все обсудили
и в конце концов обещали Алексу перенести покупки на другой день, а
тогда остались дома и заказали доставку торта, пива и цветов.
Через три дня Жана-Люка Брюнеля нашли мертвым во французской
тюрьме, где он просидел к тому времени более двух лет. Он повесился. Я не
давала никаких интервью. Двумя месяцами ранее, за несколько недель до
того, как вынесли приговор Максвелл, со мной связался мой французский
адвокат и сообщил, что Брюнеля собираются выпустить под залог. Я
сказала адвокату, что не смогу приехать в Париж, но попросила его пойти в
суд от моего имени и возразить против освобождения Брюнеля. Попытка
оказалась удачной – и вот Брюнель умер.
«Самоубийство Жана-Люка Брюнеля, который насиловал меня и многих
других девушек и женщин, подводит черту еще в одной главе, – написала я
в Твиттере. – Я разочарована, что мне не удалось встретиться с ним в суде и
призвать его к ответу за преступления, но довольна, что мне удалось лично
встретиться с ним в Париже и добиться, чтобы его оставили под стражей».
В тот же день консультант, которого я наняла для помощи в организации
благотворительного фонда, получил электронное письмо, темой которого
значилось слово: «Объясни».
Письмо гласило: «Может быть, Вирджиния объяснит, как согласие
продаться Эндрю помогло добиться справедливости для всех девушек,

которые оказались задеты… ОНА ВСЕХ ПРОДАЛА и ничуть не лучше
Эпштейна, Максвелл, умершего Жана и Эндрю». Отправительница
поставила в конце тег #nosympathy («никакого сочувствия»). Мы решили не
отвечать, хотя отправительница и подписалась своим именем. Но я бы
хотела прокомментировать ее слова.
Конечно, каждый имеет право выражать свое мнение, но уравнивать меня с
четырьмя насильниками несправедливо и даже жестоко. Как и в деле
Максвелл, я подала иск против принца Эндрю в федеральный суд.
Последнее означало, что в случае нашего успеха итогом станет финансовое
соглашение. Но я получила от него гораздо больше: признание того, что
меня и многих других женщин сделали жертвами, и негласное признание
больше никогда этого не отрицать. Наконец, получив средства по
соглашению, я сумела добиться важной цели: тратить меньше сил на
осмысление прошлого и больше – на помощь людям в настоящем. В ноябре
2021 года я запустила новый сайт моей некоммерческой организации
(сейчас она называется «Говори, действуй, требуй» (SOAR) и начала
формулировать его главную цель и способ действия. Соответственно, я
пыталась помочь выжившим после насилия – прямая противоположность
тому, чем занимался Эпштейн. Я жалею об одном: что процесс занял у меня
так много времени.
Весь тот период меня радовало сознание, что мы с Робби устроили чудесные
каникулы. Нам чудом удалось забронировать домик на побережье Нингалу,
коралловом рифе таком девственно-чистом, что он стал объектом
Всемирного наследия ЮНЕСКО. Дети предвкушали, как будут плавать
рядом с китовыми акулами. Я же хотела одного – отоспаться. У меня очень
болела шея, а от обезболивающих, которые я принимала, кружилась голова,
и я теряла ориентацию. Но незадолго до поездки Робби и Алекс заболели
ковидом. Я позвонила в Нингалу, чтобы отменить бронь. Потом я тоже
заболела ковидом. Следующие несколько дней моя сатурация постоянно
снижалась. После того как у меня онемели руки и ноги, а левая рука как
будто отнялась навсегда, Робби не стал вызывать скорую помощь. Он усадил
меня в машину и отвез в больницу.
Я уже рассказывала, какой коварной может быть травма, нанесенная
врагом. Она долго прячется в тени, а потом без предупреждения наносит
удар. Именно так и случилось, когда я лежала на больничной койке в
Перте; меня накрыли ощущения грусти и стыда. Почти постоянная боль в
шее подавляла меня. Я устала защищаться от злых, жалящих слов: лгунья,
предательница, вымогательница, шлюха. Я устала от кошмаров: жадные,
омерзительные мужчины на мне, мужчины, чьи лица я узнавала и никогда
не забуду, мужчины, чьи лица я не узнавала. Теперь понимаю: самое
тревожное, что я перестала бояться, просто чувствовала опустошение.
Поэтому, когда травма заставила мой мозг верить в ложные установки, я
слышала: «Было бы лучше для всех, если бы тебя не было… Ты не
приносишь в жизнь мужа и детей ничего, кроме стресса и беспокойства.
Почему они должны страдать из-за того, что Джеффри и Гислейн
причиняли тебе боль? Ты подвела своих близких. Они заслуживают лучшей
участи.

Им будет гораздо лучше без тебя». Моя травма метила в самое мое
существование: «Разве ты не вымоталась? Бессознательное состояние
принесет тебе облегчение. Робби и дети сейчас дома в безопасности, они
тебя не найдут. Будет совсем не больно. Таблетки лежат на тумбочке.
Никаких усилий! Ты просто тихо ускользнешь».
Поверив своему мозгу, я потянулась к обезболивающим и, прежде чем
отключиться, постаралась проглотить как можно больше – позже
подсчитают, что я проглотила около 240 таблеток. Мне говорили, что меня
оживили с помощью антидота, который применяют как средство первой
помощи при передозировке. Моя самооценка, и без того хрупкая, лопнула.
От нее остались одни осколки.
Представляю, какое выражение было на лице у Робби, когда ему обо всем
сказали. Ему невыносимо было думать о том, что я исчезну. Он хотел
задушить меня за то, что я пыталась покончить с собой.
– Дженна, о чем ты только думала?! – воскликнул он, но у меня не было для
него другого ответа, кроме: «Я думала, что мне нужно умереть».
Более того, через несколько дней, выписавшись из больницы, я снова
попытаюсь покончить с собой. Попытка окончилась неудачей только
потому, что наш сын Алекс зашел проверить, как я. Во второй раз я
проснулась в больнице; меня снова реанимировали. Прошло много
времени, прежде чем мысли о самоуничтожении начали по-настоящему
утихать. Только тогда я смогла пообещать мужу и детям: постараюсь всеми
силами поверить в то, что я имею значение.
На стене нашего дома в Перте у лестницы висит большая картина в рамке.
Ее повесила я, и все члены семьи видят ее много раз на дню. Это
фотография пещеры на Магнитном острове в Квинсленде – места, куда
много лет назад, еще до рождения Элли, мы с Робби вывезли наших
маленьких сыновей в первый семейный отпуск. Тогда у нас было туго с
деньгами – мы жили от зарплаты до зарплаты, – но после того как
сиднейский полицейский врезался сзади в машину Робби, мой муж
получил компенсацию на покрытие медицинских расходов, и мы
воспользовались ею, чтобы повезти наших сыновей, которым тогда было
три и два года, в ту поездку. Помню, мы сели на паром, который повез нас в
Нелли-Бэй-Харбор, а домой вернулись только через шесть недель.
Когда я думаю о местах, где была по-настоящему счастлива, наверху списка
находится пещера на Магнитном острове. Там было много медведей коала;
кроме того, мы без всякого труда ловили рыбу. Скумбрию, тунца, морского
окуня можно было ловить руками, чем Робби с мальчиками и занимались.
Я же бродила по обсаженным пальмами пляжам, собирала кусочки
кораллов и другие сокровища. Мы совершили то путешествие в 2009 году. В
2022 году, когда я выздоровела после попыток покончить с собой, мне
казалось, что то путешествие мы совершили целую эпоху назад. И все же я
вспоминала о том отпуске почти каждый день. В моей голове Магнитный
остров начал символизировать тропу, по которой я не пошла. Мне
представлялось, что там я могла бы вести прекрасную жизнь, свободную от

всех тревог, от всех опасностей. Там меня никто бы не знал. В своей
фантазии я делала то, что делают большинство людей, перенесших детскую
травму: перерабатывала ее наедине с собой, иногда ни с кем не
разговаривая, кроме доверенного психотерапевта. Иными словами, в той
фантазии я выбрала прямую противоположность тому, что делала в
реальной жизни. Я точно знала, что такая идиллия ни за что не стала бы
моей реальностью, но мысли о ней утешали.
Как уже говорила, я визуал и всегда была визуалом. С детства я могу
запоминать образы, лица, подробности, которые упускают другие. Если я
делаю заметку на полях книги, которую читаю, мозг запоминает
расположение каракулей, и я без труда нахожу свою заметку снова. Меня
радуют яркие цвета. Поэтому логично, что в самое мрачное время я
обратилась за утешением к чему-то визуальному. В течение нескольких
недель после того, как пыталась покончить с собой, я могла часами
смотреть на увеличенное фото Магнитного острова. Ту картину я купила
для Робби в более счастливые времена. Мне на самом деле, по-настоящему
хотелось снова стать счастливой.
Но было кое-что еще, что помогало мне так же сильно или даже сильнее. Я
уже говорила, как мне в жизни помогала музыка. И я рассказывала, как мы,
Джуффре, наслаждаемся музыкой вместе, по-семейному. Так вот, Алекс
начал записывать музыку – миксовал в своей комнате на компьютере,
добавляя ритм к вокальным трекам разных музыкантов, с которыми
связывался онлайн. Алекс проиграл мне одну из своих любимых
композиций под названием «Улыбнись печали». В начале ее идет мелодия
на укулеле, после – сочиненный Алексом рэп, и строки могли бы выйти
прямо из моей головы: «В моем мозгу демоны, / Они окружают меня, как
туман. / Это поразительно. / Сегодня я не могу встать. / Приходится себя
заставлять. / Я не могу вернуться, / Если я вернусь, / то окажусь в чертовой
ловушке». Но в песне была еще одна строчка, которая заставила меня сесть
и выпрямиться: «Я не знаю, что бы я делал без тебя».
Именно слушая эту песню, я дала зарок стать лучше раз и навсегда. Ради
Алекса. Ради Тайлера. Ради Элли. Ради Робби, конечно. Но больше всего –
ради меня самой.
В апреле судья Элисон Дж. Натан отклонила запрос Максвелл о пересмотре
дела; она опровергла ее утверждение о том, что присяжные отнеслись к ней
несправедливо и предвзято, потому что один присяжный скрыл, что сам
перенес сексуальное насилие в прошлом.
Шел конец июня; наконец настал день, когда огласили приговор Максвелл.
Из-за проблем со здоровьем врачи запретили мне лететь в Нью-Йорк,
чтобы дать показания потерпевшей о причиненном вреде, как я давно
собиралась. Но Сигги обещала зачитать мои показания за меня на
открытом заседании. До того, однако, как у нее появилась такая
возможность, копия моих показаний, предоставленная суду, появилась на
первых полосах. «Женщина, обвинившая принца Эндрю в сексуальном
насилии, утверждает, что Гислейн Максвелл „открыла для нее дверь в

ад“», – писали в «Дейли миррор» в статье, где приводились цитаты из моих
показаний:
«Гислейн двадцать два года назад, летом 2000 года, ты обратила на меня
внимание на курорте Мар-а-Лаго во Флориде и сделала свой выбор. Ты
решила пойти за мной и добыть меня для Джеффри Эпштейна. Всего через
несколько часов вы с ним вместе изнасиловали меня в первый раз.
Вы вдвоем причинили мне физический, психический, сексуальный и
эмоциональный ущерб. Вы творили немыслимые вещи, которые попрежнему, до сего дня, обладают для меня разъедающим действием. Я хочу
кое-что прояснить. Джеффри Эпштейн, несомненно, был ужасным
педофилом. Но я бы никогда не познакомилась с Джеффри Эпштейном,
если бы не ты. Для меня и для многих других ты открыла дверь в ад. А
потом, Гислейн, как волк в овечьей шкуре, ты воспользовалась своей
женственностью, чтобы предать нас, и провела нас через все ужасы».
В тот день, когда Максвелл выносили приговор, 28 июня 2022 года, в зале
суда присутствовали Энни Фармер, Сара Рэнсом и еще одна «Выжившая
сестра», Элизабет Стейн. Они лично дали показания потерпевших о
причиненном вреде. Мои показания зачитала Сигги. Судья Натан
выслушала всех, включая адвокатов Максвелл и обвинителей, а затем
обратилась к присутствующим:
– Вред, причиненный этим молодым девушкам, не поддается исчислению.
Затем она объявила, что Максвелл, которой тогда было шестьдесят лет,
приговорена к двадцати годам тюремного заключения и дополнительно к
пяти годам освобождения под надзором; кроме того, она должна была
заплатить 750 тысяч долларов штрафа. При примерном поведении она
может выйти из тюрьмы в возрасте около восьмидесяти лет.
«Выжившие сестры» радовались. Нам вместе удалось отправить за решетку
одну из наших самых злобных обидчиц – женщину, которая, пользуясь
преимуществами своего пола, заманивала многих из нас в ловушку, так как
мы ложно считали себя в безопасности. Мы не дождались того, на что я
надеялась и в чем призналась Гейл Кинг: извинения. Судя по интервью,
которые Максвелл начала давать в тюрьме, она ни в чем не раскаивается.
Тем не менее ее призвали к ответу. Несмотря на ее надменность и попытки
все отрицать, несмотря на попытки унизить нас и назвать стяжательницами
и приспособленками, судья и присяжные видели ее насквозь. Для всех нас
такой результат стал самым лучшим: нам поверили.
К сожалению, радость, которую я испытывала в связи с тем, что Максвелл
проведет почти всю оставшуюся жизнь в тюрьме, заглушалась тем, что как
раз в то время мне диагностировали фибромиалгию – хроническое
заболевание, которое характеризуется мышечной болью и слабостью во
всем теле, усталостью, нарушениями сна. Не слишком хорошая новость,
хотя я испытала некоторое облегчение, поняв, что не сошла с ума: боль
была подлинной.
В октябре я купила Робби подержанную моторную яхту. Он всегда любил
воду, а на нашем судне хватало постелей, подушек и скамеек внизу, чтобы

вся наша семья одновременно могла спать на борту. Предыдущий владелец
яхты синими буквами вывел на корпусе ее название, «Ренессанс». Я
предложила Робби, если он хочет, изменить название, но он ответил: нет,
«Ренессанс» – прекрасное имя. Нам, сказал он, давно пора возродиться. Я
понимала, что он имел в виду. Он надеялся, что ко мне вернется интерес к
жизни. Я хотела того же. Я жила одним днем. Как обычно, я полагалась на
музыку, которая поднимала мне настроение.
Алекс все чаще исполнял мне свои произведения, и я необычайно им
гордилась. А еще я часто слушала Сару Бареллис, особенно ее песню
«Храбрая». Впервые я услышала ее в то время, когда распрощалась с отцом.
«Иногда тень побеждает», – пела она, прекрасно описывая мои самые
мрачные ощущения. Но потом она помогла мне собраться с силами:
«Может быть, есть выход из клетки, в которой ты живешь, / Покажи, как
велика твоя храбрость».
8 ноября 2022 года я объявила о заключении мирового соглашения между
мною и адвокатом Аланом Дершовицем, почетным профессором Гарварда
(и другом Эпштейна), против которого я подала иск о клевете в 2019 году. В
совместном заявлении сказала: «Я считала, что Джеффри Эпштейн продал
меня Алану Дершовицу. Однако в то время я была очень молода, жила в
напряженной и травматичной обстановке, а мистер Дершовиц с самого
начала упорно отрицал все обвинения. Теперь я признаю, что, возможно,
ошибочно опознала мистера Дершовица».
Подавая иск против Дершовица в 2019 году, я утверждала, что он допускал
клеветнические заявления в мой адрес. Через семь месяцев он подал
встречный иск. Мировое соглашение аннулировало оба иска. Никто из нас
не обязан был ничего выплачивать другому. И мы согласились, что не
будем ничего говорить друг о друге, за исключением согласованных
совместных заявлений. Дершовиц сказал обо мне: «…в то время, когда она
выдвигала против меня обвинения, она верила в то, что говорила… Она
очень сильно пострадала от Джеффри Эпштейна, и я одобряю ее борьбу
против торговли людьми».
На следующий день я получила электронное письмо от доктора Энни
Фармер. Энни и ее сестра Мария боролись за справедливость дольше, чем
другие «Выжившие сестры», и за много лет я успела хорошо их узнать.
Слова Энни много для меня значили, потому что она прекрасно понимала
мое эмоциональное состояние.
«Привет, Вирджиния, мне захотелось написать тебе, потому что я
прекрасно понимаю: все, что произошло за последние несколько дней (и в
течение долгой юридической битвы, которую ты ведешь), было понастоящему трудным. Пожалуйста, знай: я всегда думаю о тебе, шлю тебе
свои крепкие объятия и много любви. Ты уже много лет сосредоточена на
том, чтобы помогать другим, и ты – сильный голос в этой битве. Я знаю,
твоя деятельность продолжится, но еще надеюсь, что ты сумеешь найти
пространство для отдыха и исцеления, которое тебе нужно, и вместе со
своими близкими испытаешь облегчение от всего давления, которые
принесли с собой эти судебные дела. Целую, обнимаю. Энни».

Мне отчаянно требовался покой. И моей семье тоже. Теперь, наконец, мы
попробуем снова найти его.

Глава 38
Ничья девочка
Когда я начинала работать над этой книгой, один из моих сыновей
пригласил к нам друга. Увидев его мать, которая привезла мальчика –
раньше с ней никогда не встречалась, – я пригласила ее зайти. Когда она
села за стол на кухне, я предложила ей напитки, и тут она меня узнала.
– Ах, боже мой! – воскликнула она. – Это вы!
Я улыбнулась и кивнула. Такое со мной уже случалось.
Я сразу поняла, что моей собеседнице не по себе. Она упорно отводила
взгляд, как будто не знала, что сказать. На какое-то время мое положение
жертвы сексуального насилия висело в воздухе между нами. Потом она
добродушно сказала:
– Все нормально. Мы не обязаны об этом говорить. Наверное, вам это
неудобно.
Я продолжала улыбаться, хотя внутри почувствовала укол, как много раз
прежде: почему мне должно быть стыдно?! Я была ребенком, когда
взрослые применили ко мне насилие.
– О неудобстве речи нет, – возразила я. – И говорить об этом стоит. Потому
что, если мы не будем вести такие разговоры, то же самое будет повторяться
снова и снова. – Мне не хотелось ее поучать, и я пригласила ее как-нибудь
вместе выпить – в таком месте, где дети не будут нас слышать.
Торговля людьми не должна быть тайной, о которой шепчутся или вовсе не
говорят. Это ужасное преступление, калечащее пострадавших, и о торговле
людьми надо говорить, если мы хотим положить ей конец. Отчасти поэтому
я написала книгу, стараясь на каждой странице быть совершенно
искренней. Да, я совершила в жизни много ошибок; были моменты,
которыми я не горжусь. Но я не позволяю своим человеческим изъянам
мешать мне рассказывать о себе. Когда мы с моей литсотрудницей
заканчивали книгу, она прислала мне высказывание Хелен Рознер, которое
показалось мне верным: «Мемуары – это искусство зажечь свет за спиной,
высветить стежки вашей жизни, чтобы увидеть, как она была сделана».
Именно это я пытаюсь сделать: изучить свою жизнь в надежде
дестигматизировать переживания жертв насилия. Потому что, только
говоря об этом вслух, мы способны заставить действовать себя и других.
К сожалению, несмотря на все случившееся, требуется больше действий.
Гораздо больше. Некоторые по-прежнему считают Эпштейна аномалией,
чем-то ненормальным. Те, кто так считает, ошибается. Хотя из-за одного
количества жертв Эпштейна можно поместить в отдельный класс,
ненормальным он не был. Его отношение к женщинам и девочкам – как к
игрушкам, которые можно использовать и выбросить, – не является чем-то

необычным для многих влиятельных мужчин, которые считают себя выше
закона. И многие из этих мужчин по-прежнему живут обычной жизнью и
наслаждаются преимуществами своей власти.
Не заблуждайтесь из-за слов тех представителей круга Эпштейна, которые
уверяют, будто они не знали, что творил Эпштейн. Все, кто проводил с
Эпштейном более или менее длительное время, прекрасно видели, как он
трогал девочек. Вы бы не позволили постороннему
старику так прикасаться к вашей дочери! Они могут говорить, будто не
знали, что он насиловал детей. Но ведь они не были слепыми! (Я уже не
говорю о том, что многие видные люди продолжали общаться с ним даже
после того, как его осудили.)
Эпштейн предлагал многим мужчинам в своем окружении секс с
женщинами, которых поставляли он и Максвелл, – как с женщинами, так и
с девочками. Я знаю, потому что сама это пережила. Но даже мужчины,
которые не пользовались услугами, любезно предлагаемыми Эпштейном,
видели фото обнаженных девочек на стенах в его домах, голых девочек на
островах и у его бассейнов. Эпштейн не только не скрывал, что там
творилось. Он злорадствовал, заставляя других на все смотреть. Потому что
он мог. И многие смотрели – ученые, сборщики средств для
благотворительных фондов университетов «Лиги Плюща» и других
известных учреждений, титаны промышленности. Они все видели, и им
было все равно.
Эпштейн мертв, а как же атмосфера, позволявшая ему творить все, что он
хотел? Да, движение #МеТоо привело к тому, что ряд видных деятелей
лишились работы. Кто-то сел за решетку. Но торжество справедливости в
ряде громких дел не означает, что мы разрешили более крупную проблему:
культуру, которая внушает девочкам, что их главная ценность –
привлекательность для мужчин; культуру, которая внушает мужчинам, что
молодые девочки идеальны – чем младше, как говорил Эпштейн, тем
лучше. Я не утверждаю, что подобные культурные тренды заставляют
большинство мужчин развращать детей. Но я считаю: именно из-за такого
подхода многие предпочитают сквозь пальцы смотреть на развратников,
которые не скрывают своих пороков.
В то время, когда я записывала историю своего общения с Эпштейном и
Максвелл, произошло многое, из-за чего они по-прежнему оставались в
центре внимания. Например, продажа недвижимости Эпштейна. Его дом в
Палм-Бич был продан застройщику за 18,5 миллиона долларов. Его снесли,
а квартал реконструировали; дома 358 по Эль-Брилло-Уэй уже не будет.
Особняк Эпштейна на Манхэттене продали за 51 миллион долларов. Два его
острова в Карибском море продали за 60 миллионов долларов – примерно
вполовину дешевле, чем они стоили год назад. Покупатель собирается
построить там курорт на 25 номеров.
Ранчо в Нью-Мексико, которое в июле 2021 года предлагалось за 27,5
миллиона долларов, в августе 2023 года продано анонимному покупателю
за сумму, оставшуюся тайной. А совсем недавно парижская квартира
Эпштейна досталась болгарскому инвестору за 8,2 миллиона фунтов.

Деньги, полученные в результате этих сделок, пошли на счет фонда,
который призван компенсировать ущерб жертвам Эпштейна.
Как и ожидалось, Максвелл, которая сидит в женской тюрьме с самым
мягким режимом в Таллахасси (Флорида), подала апелляцию. (В августе
2024 года в апелляции было отказано.) Кроме того, в одном интервью,
данном из тюрьмы, она повторила ложь, согласно которой фото, на котором
Эпштейн снял принца Эндрю и меня, – фальшивка. В ответ Майкл Томас,
новозеландский фотограф, который посетил меня в Австралии еще в
2011 году и скопировал оригинальный снимок спереди и сзади, авторитетно
заявил:
– Фото не фальшивка и никогда ею не было.
Не все мужчины чудовища.
После того как я заключила мировое соглашение с Аланом Дершовицем, в
разных СМИ выдвигали предположение, что принц Эндрю, возможно,
попытается опротестовать наше с ним соглашение. Так, лондонская «Сан»
сообщала, что опозоренный член королевской семьи консультируется с
американскими адвокатами и надеется «на отзыв иска или даже на
извинение». В ответ Дэвид Бойс дал подробное интервью «Дейли мейл».
– Если они желают расторгнуть соглашение, – сказал он, – им достаточно
всего лишь позвонить и позволить мне провести допрос Эндрю под
присягой на досудебной стадии и передать дело в суд. – До последнего
времени Бойс таких звонков не получал.
Тем временем принцу Эндрю позволили присутствовать на коронации
короля Карла III в мае 2023 года, но из-за отсутствия официального статуса
ему отвели место в третьем ряду. На Трафальгарской площади сотни
протестующих антимонархистов стояли в толпе тех, кто поддерживал
короля, и ждали коронационную процессию. Я с радостью читала плакаты,
которые они принесли с собой. Многие держали плакаты с надписью: «Не
мой король», а один протестующий поднял большой, написанный от руки
баннер с надписью: «Господи, храни Вирджинию Джуффре».
Различные связанные с Эпштейном судебные процессы продолжаются по
сей день. В марте 2023 года суд постановил: двум банкам, в которых
Эпштейн был клиентом несколько лет – Deutsche Bank и JP Morgan Chase, –
придется столкнуться с судебными исками, подразумевая, что банки
получали прибыль от деятельности Эпштейна, связанной с торговлей
людьми. Оба банка вскоре пошли на предварительные соглашения,
пообещав выплатить примерно 75 и 290 миллионов долларов
соответственно сорока с лишним пострадавшим, которые говорили, что
банки способствовали насилию Эпштейна над ними. (Я была среди истцов
по коллективному иску к JP Morgan.) Кроме того, банк JP Morgan Chase
урегулировал иск, поданный Американскими Виргинскими островами,
согласившись пойти на «значительные финансовые обязательства» для
борьбы с торговлей людьми, а также на выплату в размере 75 миллионов
долларов. Иск предполагал, что Джее Стейли, бывший глава банка, «мог
быть замешан в операциях Эпштейна, связанных с торговлей людьми».
Судя по материалам дела, Эпштейн делился со Стейли фотографиями

молодых женщин, и они писали друг другу электронные письма, в которых
пользовались кодовыми словами, основанными на персонажах Диснея.
«Было забавно. Передавай привет Белоснежке», – писал в июле 2010 года
Стейли, которому тогда было пятьдесят три года, Эпштейну.
«Кого хочешь в следующий раз?» – отвечал Эпштейн, которому тогда было
пятьдесят семь лет.
«Красавицу и Чудовище», – писал Стейли, на что Эпштейн отвечал: «Одна
половина точно доступна».
Нетрудно представить, что имел в виду Эпштейн, – у него было много
«красавиц» наготове.

***
Позавчера я везла Элли на волейбольную тренировку. Дотянувшись до
стереосистемы, она нашла песню под названием «I'm Mad at Disney»
(«Злюсь на Диснея») в исполнении Салем Илезе.
– Мама, ты должна это послушать, – сказала она, нажимая кнопку
«Воспроизведение».
«Я злюсь на Диснея, Диснея, / Они обманули, обманули меня, / Заставили
загадать желание на падающую звезду», – во все горло подпевала Элли,
заглушая музыку. Она знает все слова песни.
«Моя бабушка-фея предупреждала меня, / Что история Золушки /
окончилась тяжелым разводом, – пела она. – Принц не спит, когда / Везет
Спящую красавицу в мотель на белом коне». Элли покосилась на меня. В
тринадцать лет она знает куда больше, чем дает понять. В детстве я много
раз пересматривала «Золушку» и усвоила оттуда многое из того, что
научило меня женственности и тому, как выглядит счастье для девочки.
Незадолго до рождения Элли я пошла в бутик для новорожденных и
сказала, что мне нужно «все для принцессы».
Но сейчас, став матерью подростков, я высоко ценю то, что моя дочь
гораздо скептичнее, чем я, относится к требованиям и стереотипам, какие
выдвигает общество по отношению к девочкам всех возрастов.
По-прежнему девочек призывают быть «хорошими». В своей книге мне
меньше всего хочется давить на кого-то, особенно на жертв насилия. Я
много пишу о храбрости, потому что восхищаюсь людьми, которые делают
то, что правильно, даже когда за это приходится дорого платить. Но я хочу
выразиться совершенно ясно: хотя нам нужно быть храбрыми, называя
наших обидчиков, мы также должны уметь защищаться. Возможно, вы
заметили: хотя в своей книге я называю имена некоторых мужчин, которым
меня продавали, я упомянула далеко не всех. Отчасти дело в том, что
некоторых имен я по-прежнему не знаю. Вместе с тем есть мужчины,
называть которых по имени я боюсь. Например, я боюсь человека, который
зверски изнасиловал меня ближе к концу моего времени, проведенного с
Эпштейном и Максвелл. В документах для суда я назвала его «бывшим
премьер-министром». Я знаю, как его зовут, и он знает, что сделал со мной,

хотя, когда его просили прокомментировать мои обвинения, он все
отрицал. Я боюсь, что он, если я назову его имя, попробует причинить мне
вред.
Другие мужчины, которым меня продавали, намекали, что они
воспользуются судебным процессом, чтобы обанкротить меня.
Имя одного из них постоянно всплывает в различных судебных документах.
Он уже говорил моим адвокатам: если я обнародую его имя, он задействует
свои обширные связи, и мне придется судиться до конца жизни.
Хотя я упоминала его, давая показания под присягой, и назвала его агентам
ФБР, боюсь, если снова сделаю это на страницах книги, отвечать за
последствия, как эмоциональные, так и финансовые, придется моим
близким. Сходные опасения я испытываю по отношению еще к одному
человеку, с которым меня много раз заставляли заниматься сексом;
я видела, как тот же человек занимался сексом с самим Эпштейном. Мне бы
хотелось назвать его на страницах книги. Но тот человек очень богат и
весьма влиятелен, и я боюсь, что он тоже может затянуть меня в
дорогостоящий и ломающий жизнь судебный процесс.
Мне нелегко дается решение промолчать. В глубине души я хочу громко
назвать их имена во всеуслышание – назвать всех, кто использовал меня
для секса. Некоторые читатели усомнятся в моем нежелании называть
имена многих моих насильников. Если я в самом деле борец за
справедливость, почему не иду до конца? Мой ответ прост: хотя я была
дочерью, узницей, выжившей и воительницей, сейчас моя самая главная
роль в жизни – роль матери. В первую очередь я – мама, и я не стану
подвергать опасности моих детей, если это зависит от меня. Может быть, в
будущем сумею рассказать о тех мужчинах. Но не сейчас.
У меня есть еще одно важное дело. Нам нужно упростить процедуру
привлечения к ответственности тех, кто совершал противоправные
действия против личности. Мы с Сигги хотим аннулировать законы,
которые ограничивают срок, в течение которого жертвы могут требовать
правосудия для своих насильников. Повторяю, в штате Нью-Йорк шагнули
вперед, во-первых, увеличив срок давности для детей – жертв сексуального
насилия, а затем, в ноябре 2022 года, приняв Закон о взрослых жертвах
насилия: годичное «окно», в течение которого люди, подвергшиеся
сексуальному нападению во взрослом возрасте, могут подавать
гражданские иски против предполагаемых насильников, независимо от
того, как давно произошли нападения.
После Закона о правах детей – жертв насилия, когда срок давности
увеличили, было подано более 10 тысяч исков, в том числе мой.
В других штатах также происходят перемены. В 2020 году мой родной штат
Флорида принял новый закон, получивший название «Закон Донны». Он
назван в честь жительницы Орландо Донны Хедрик, которую
предположительно изнасиловал бывший школьный учитель в начале 1970х годов. Этот закон отменял срок давности для преследования случаев
сексуального насилия против детей моложе восемнадцати лет. Однако

закон относится только к преступлениям, совершенным после 1 июля
2020 года. «Ретроспективного окна» не существует.
На федеральном уровне внесено много изменений в Закон о защите жертв
торговли людьми от 2000 года. В 2022 году президент Джо Байден
подписал Закон об отмене срока давности для детей, ставших жертвами
сексуальной эксплуатации, который аннулировал сроки давности для исков
жертв торговли людьми, подающимися несовершеннолетними жертвами
сексуального насилия, торговли людьми, принудительного труда и детской
порнографии. После того как Байден подписал закон, срок давности
отменили еще во многих штатах, а законодатели в других штатах, например
в Калифорнии, предложили законопроекты того же характера. (Сейчас в
Калифорнии, если насилию подвергли человека в возрасте моложе
восемнадцати лет, он должен подать гражданский иск до того, как ему
исполнится сорок лет.)
Растет осознание потребностей в переменах. И теперь, когда прошло мое
соглашение с принцем Эндрю, я начала медленный процесс превращения
моего недавно созданного фонда SOAR в организацию с профессиональным
руководством. Я хочу, чтобы мой фонд боролся с торговлей людьми,
поддерживая организации, которые занимаются преследованием
преступников, защитой потерпевших и профилактикой. Впоследствии я
собираюсь учредить гранты, которые помогут представителям
общественности лучше распознавать торговлю людьми и способствовать
восстановлению жертв насилия. С нетерпением жду получения части денег
от Великобритании, чтобы сделать что-то хорошее.
Откровенно говоря, я также нуждаюсь в отдыхе. Заканчивая книгу, я
столкнулась со многими неудачами. Я перенесла вторую операцию на
сломанной шее, и она по-прежнему причиняет мне сильную боль; врачи
считают, что, возможно, понадобится и третье хирургическое
вмешательство. И мое психическое здоровье иногда подводит – как
наверняка продолжит подводить до конца жизни. В последнее время врачи
назначили мне кетаминовую терапию, которая должна помочь справиться с
посттравматическим стрессовым расстройством. И все же я пока попрежнему не могу примириться с тем, что мне просто не будет хорошо.
Такова цена серьезной травмы: она буквально подкашивает, а иногда
делает тебя своим злейшим врагом. Теперь моя цель – не дать снова
взорваться эмоциональной бомбе замедленного действия, которая живет
внутри меня, – мои токсичные воспоминания и опустошительные картины
того, как мне причиняют боль. Иногда мне бывает трудно стремиться к
такой цели. Из хорошего – мы с матерью стали чаще разговаривать по
FaceTime. Она впервые попросила у меня прощения за то, что делал со мной
отец, когда я была маленькой.
– Я должна была защитить тебя, – сказала она мне со слезами на глазах.
Наконец услышать – и увидеть – ее признание очень важно; это гораздо
мощнее, чем мне казалось. И тем не менее я жажду долгосрочного мира.
Недавно на Amazon Prime Video вышел второй из двух документальных
фильмов о принце Эндрю: его интервью Эмили Мейтлис с ВВС.

Трехсерийный мини-сериал, «Очень королевский скандал», основанный на
книге Мейтлис, сосредотачивается главным образом на подготовке к
интервью, его ходе и последствиях. Смотря сериал, я узнала кое-что новое
(хотя, не скрою, я морщилась, когда продюсеры показывали реальные
куски моих интервью и закончили фильм крупным планом моего лица в
семнадцатилетнем возрасте). Самое сильное впечатление произвела на
меня одна сцена в последней серии. После долгой беседы с принцем
Мейтлис восхваляли по всему миру за блестяще проведенное интервью. Но
вот она сидит с ноутбуком в затемненной кухне и проигрывает аудиозапись,
как интервью берут у нее самой. Сталкер, зацикленный на Мейтлис,
перевернул вверх дном ее жизнь до того, как получил восьмилетний
тюремный срок. Когда на кухню заходит муж Мейтлис и понимает, что она
слушает, он спрашивает, почему.
– Потому что, – отвечает она, – я хотела вспомнить, что значит, когда у тебя
берут интервью о чем-то, в чем ты не виновата. Жертвы Эпштейна не были
виноваты в том, что с ними случилось. Тем не менее им приходится
выступать свидетелями. Знаешь, им по-прежнему приходится
демонстрировать свою боль в надежде хоть на какую-то справедливость. Я
не говорю, что случившееся со мной даже отдаленно похоже на то, что было
с ними. Конечно, все не так. Но бесконечные разговоры о том, что было,
понимаешь, воспоминания сами по себе… они очень действуют. Помнишь?
Ее муж кивает. Да, он помнит.
– То же самое справедливо по отношению к любой женщине, которая
жаловалась на домогательства, – продолжает Мейтлис, которую играет
актриса Рут Уилсон. – Ей всегда приходится подниматься в гору. Всегда
грести против течения. Всегда сражаться с невысказанным. Помнишь, как
смотрят зрители: «В самом деле? Неужели он и правда?..» Когда брала
интервью у принца Эндрю, я надеялась, что мне удастся задать нужные
вопросы. Я не знала заранее, как он отреагирует и что скажет. Я
столкнулась с надменностью. Он уверен, что ему все должны. Он ничего не
может с собой поделать. Понимаешь, есть люди – не знаю, можно ли
назвать их вполне здоровыми, – которые заранее считают себя правыми. На
первом месте – их желания. Их потребности. Их порывы.
Да, киваю я. Так и есть. На протяжении четырнадцати лет, начиная с
2011 года, я неоднократно говорила миру о том, что со мной творили,
надеясь уберечь от страданий других. Как говорит Мейтлис, я
демонстрировала свою боль – «бесконечно говорила о ней». Я об этом не
жалею, но постоянное повторение и пересказы были очень болезненными и
утомительными. С помощью своей книги я надеюсь освободиться от
прошлого. Отныне любой, кто пожелает узнать, что случилось, может взять
эту книгу и начать читать.
Сегодня я обращаю свой взгляд в будущее. Мне приятно представлять, как
все «Выжившие сестры» снова смогут собраться вместе. Перед самым
началом пандемии я сняла дом в Аспене и сообщила тем, кому не по
карману прилететь туда, что я заплачу за их билеты, если они пожелают
присоединиться к нам на выходные. Из-за ковида все отменилось, но я еще
думаю возродить наш план. Цель – не разбередить старые раны; с нас этого

хватило. Я просто хочу провести несколько беззаботных дней с женщинами,
которые понимают меня, как никто другой.
Но больше всего мне хочется быть здесь, со своей семьей. В последние
месяцы мы с Робби перешли на более здоровый образ жизни. По моей
просьбе он взял обезболивающие, на которые я все больше полагалась,
чтобы уменьшить физическую и эмоциональную боль, запер их в сейфе и
сменил комбинацию замка. День за днем я как будто постепенно выходила
из густого тумана на поляну, где снова смогла видеть. На протяжении
многих месяцев муж занимался всеми нашими домашними делами, от
покупки продуктов и готовки до уборки и поездок за детьми в школу.
Теперь я снова начала рано вставать. Недавно Робби признался, что хочет
чаще ходить на тренировки по единоборствам. Я посоветовала ему
проводить несколько часов по утрам в спортзале – я смогу готовить детям
обеды и возить Элли туда, куда нужно (Алекс и Тайлер уже получили
водительские права). Впервые за долгое время муж понял, что может
положиться на меня. Вот высшая похвала, на какую я могла надеяться:
Робби снова видит во мне не только человека, о котором нужно заботиться,
но и своего партнера.
А дети? Алексу восемнадцать; он окончил среднюю школу. Я дразнила его,
что не позволю ему съехать из родительского дома, но он планирует жить
самостоятельно и, возможно, открыть свое дело. Семнадцатилетний Тайлер
учится в продвинутом классе и получил наивысшие баллы рейтинга для
поступления в высшие учебные заведения Австралии; он мечтает поступить
в университет и стать архитектором. А дочь? Элли самый задиристый
подросток, и она каждый день чему-то учит меня. Она записалась на
«Австралийскую программу кадетов экстренных служб», где молодых
людей обучают навыкам, необходимым для тушения пожаров, борьбы с
наводнениями и землетрясениями. Она хочет стать парамедиком – спасать
жизни людей – или, может быть, палеонтологом. Как бы там ни было, она
хочет научиться водить вертолет. Несмотря на то что я сама в ее возрасте
была сорванцом (а может, благодаря этому), я признаю: было время, когда
я пыталась направить ее в сторону уроков балета или команды чирлидеров.
Элли сказала мне: «Нет, я лучше залезу на крышу и спасу соседскую
собаку». Приятно сознавать, что, попав в любое место, мои дети оставят его
в лучшем состоянии, чем было до них. О чем еще может мечтать мать?
Иногда я фантазирую, как мы с Элли вместе откроем ферму иппотерапии и
будем делать для других то, что когда-то сделала для меня и многих других
Рут Менор со своим «Винсеремос». Не так давно мы с Робби купили ферму
на участке в сорок акров неподалеку от Перта. Мы уже завели там трех овец
и поставили три улья; Робби соорудил настоящий Тадж-Махал вместо
курятника. Приезжая туда, я просыпаюсь под смех кукабарры и радуюсь,
наблюдая за кенгуру и эму, которые резвятся прямо в нашем палисаднике.
Следующий проект Робби: вырыть для меня пруд с островком посередине.
После этого мы хотим перестроить сарай, в котором когда-то находился
перепелиный инкубатор, в конюшню на четырех лошадей. Возможно, я
больше никогда не смогу кататься верхом из-за шеи, и все же не
сомневаюсь: близость к лошадям пойдет мне на пользу.

Если вы дочитали книгу до конца, надеюсь, моя история вас тронула – и
пригодится, скажем, для того, чтобы найти способы освободиться от
плохого окружения, помочь тем, кто попал в беду, или просто поменять
мнение о жертвах сексуального насилия. Я искренне верю: каждый из нас
способен измениться к лучшему. Надеюсь на мир, в котором хищники
наказаны, а не защищены; на мир, в котором к жертвам относятся с
сочувствием, а не стыдят их; а влиятельные люди сталкиваются с теми же
последствиями, что и все остальные. Кроме того, я хочу жить в таком мире,
где преступников ждет больше стыда, чем их жертв, и где жертвы торговли
людьми могут смело смотреть в лицо обидчикам, когда будут к тому готовы,
сколько бы ни прошло времени. Мы пока не живем в таком мире…
Серьезно, где все те видеозаписи, которые ФБР конфисковало из домов
Эпштейна? И почему к суду не привлекли других абьюзеров? И все же я
верю, что когда-нибудь так и будет. Представляю, что первый шаг уже
сделан. Перед своим мысленным взором я вижу девочку, которая
обращается за помощью и без труда находит ее. Я вижу и женщину,
которая, разобравшись со своей детской болью, понимает: в ее власти
предпринять действия против тех, кто причинил ей эту боль. Если моя
книга придвинет нас хотя бы на дюйм ближе к такой реальности… если она
поможет хотя бы одному человеку… я буду считать, что достигла своей
цели.