|fcTEH
 ? ЦАРЬ'
ГРАДА
 ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
 Москва 1965

Р2
 К13
 Царьград, город-царь, «око Вселенной», как называли его
в средние века, величественный город на Босфоре, издавна
манил наших предков. Сюда приплывали ладьи русских
купцов, русские монахи переписывали и переводили здесь
книги. Не раз прибывали орда воины, присланные киевским
князем, чтобы выручить из беды правителя Царьграда. Но
случалось и так, что русские корабли держали этот город
в осаде.
 Каким же был он, Царьград, Константинополь, «Второй
Рим»? Кто создавал его несметные богатства? Кому при¬
надлежала власть в нем? Обо всем этом — о славе и рос¬
коши, о бедах и несчастьях Царьграда XI века — рассказы¬
вает наша повесть, повесть не выдуманная, основанная
исторических источниках, на свидетельствах современни¬
ков событий.
 Рисунки
 Б. Диодорова и Г. Калиновского

Твой щит на вратах Цареграда.
 А. С. Пушкин
 Из ВАРЯГ В ГРЕКИ
 То, о чем я расскажу, случилось много лет тому назад,
был тогда еще молодым. Никогда не забыть, как вместе
со своими спутниками я вступил в тронную залу, отвесил
глубокий поклон и внезапно услышал пение искусно сделан¬
ных птиц, сидящих на бронзовом позолоченном тополе. По¬
злащенные львы у подножия трона стали бить хвостами, и
стены дрогнули от грозного их рычания. А тем временем трон
медленно поднимался ввысь, и царь очутился под самым по¬
толком.
 Все это казалось сказкой, небывальщиной. Сказочно бога¬
тая страна, сказочно прекрасный город, сказочный дворец,
5

где поют и рычат золотые звери и всемогущий царь плывет
на троне по воздуху! И надо же было так случиться, что эта
сказка привела меня в суд, под плети палачей, в темницу.
 Но не лучше ли рассказать обо всем по порядку?
 ...В тот год весна пришла внезапно. Еще в лесных оврагах
не стаял снег и бессчетные ручейки пели целыми днями в ча¬
щобах, а косогоры уже просыхали, и над пыльной и желтой
прошлогодней травой стали неторопливо кружить первые
бабочки. Старики говорили, что в эту пору русалки из зем¬
ли, где они зимовали, уходят в реки и теплыми ночами водят
хороводы на берегу; старики ворчали и вспоминали старый
обычай: тащить к реке чучело — Марену, смерть, и топить
его, насмехаясь над бессильной смертью, которую весна из¬
гоняет из страны. Но мне, княжескому отроку Димитрию,
еще в младенчестве принявшему крещение, не к лицу повто¬
рять дедовские бредни.
 Весной, едва только реки очистятся ото льда, кривичи спу¬
скают на воду лодки-однодеревки, челноки, выдолбленные из
целого ствола. Долгой зимой мастерили они эти лодки, а те¬
перь гонят по Днепру к нам в Киев. Здесь княжеские мастера
поставят на челноки уключины, водрузят мачты, приладят
весла — и, глядишь, в июне караван судов тронется из кня¬
жеской столицы в заморские края, в город, прозванный ца¬
рицей городов, Царьградом.
 Величественная река Днепр! Если двинуться вдоль нее
на север от Киева, то попадешь в Оковский лес, откуда берут
свое начало и другие великие реки — Волга и Двина. Волга
течет на восток из Оковского леса и семьюдесятью устьями
впадает в море Хвалисское. По Волге издавна плавают куп¬
цы сарацинские, скупающие русские меха: белку, и куницу,
и лису, только редко поднимаются они выше большого горо¬
да Булгар, где живут их единоверцы. А Двина течет на запад,
изливаясь в Варяжское море.
 6

Но есди ты хочешь попасть в богатый Новгород, из Оков-
ского леса надо брать на север. От Двины недалеко до речки
Ловати, и челны можно перетащить волоком, а оттуда снова
плыть по Ловати, по Ильмень-озеру да по реке Волхов, на
которой стоит Новгород. В Новгороде мне случалось бы¬
вать — посылал князь Ярослав Владимирович, а дальше не
приводилось. Но от знающих людей слышал, что Волхов впа¬
дает в озеро великое Нево, а оттуда уже рукой подать до мо¬
ря Варяжского.
 Говорят, если плыть по морю Варяжскому на запад, по¬
падешь в конце концов в теплые края и доберешься до само¬
го города Рима. Отчаянный народ, варяги плавают там на
своих кораблях под алыми парусами, нападают на примор¬
ские селения и с немалой добычей возвращаются восвояси.
И у нас, на Русской земле, не в диковинку повстречать варя¬
га — издавна служили они в дружинах русских князей, слу¬
жат и ныне Ярославу.
 Еще только начинал править Ярослав в Киеве, пошел на
него войной польский князь Болеслав, великий ростом и тол¬
стобрюхий, так что едва мог на коне усидеть. В недолгой
битве взяли поляки верх, и вступил Болеслав в Киев, а людей
своих поставил по городам на покорм. Князь же Ярослав
бежал в Новгород и еще дальше думал бежать, к варягам,
чтобы нанять у них воинов и снова воевать за Русь. Но не
допустили позора новгородцы: порубили княжеские ладьи,
помешали отплыть Ярославу в море Варяжское. Дали они
своему князю денег, нанял он варяжскую дружину и с ее
помощью вновь овладел Киевом...
 Далеко на север ведет путь по Днепру и по Ловати — до
Новгорода и дальше, до Варяжского моря. А если от Киева
плыть по Днепру в другую сторону, на юг, тоже попадешь
в чужеземные страны, в греческий город Царьград. Теперь
уж и не вспомнить, когда в первый раз подошли русские чел¬
ны к Царьграду — в страхе молили в ту пору греки богоро¬
дицу, да отвратит она опасность от города. Сам патриарх
.7

Фотий, рассказывают, обходил стены с иконою, увещевал
своих обороняться, а русским грозил со стены кулаком.
 Но не взяли русские Царьграда, отошли, услышав, что
движется против них с востока войско императора Михаила.
Не взяли они царицу городов и позднее, когда сам князь
Олег водил туда русские ладьи. Но дорогу на юг хорошо
узнали и с греками заключили договора, чтобы лучше было
торговать. И вот из года в год по весне собираются русские
челны в Киеве, а в июне отправляются на юг — везут рабов,
меха, воск, чтобы сменять на вино, на шелковые ткани.
 Шли годы. Мирные сношения сменялись неприязнью и
бранью, а брань сменяли союзы. Отец нынешнего князя Вла¬
димир посылал воинов помогать греческому императору,
взял в жены его сестру, даже веру принял греческую, а меж¬
ду тем воевал он против греков и хитростью занял их город
в Крыму, Корсунь. И совсем недавно посылал Ярослав свое¬
го сына Владимира с многочисленными кораблями против
Царьграда, но неудачно — греки обстреляли наших жидким
огнем, русские корабли загорелись, обожженные воины пры¬
гали в воду, тонули, попадали в плен к врагу. Ничего не до¬
бившись, Владимир Ярославич повернул обратно.
 Три года враждовали греки с нами, не разрешали торго¬
вать, но потом примирились и заключили союз, а чтобы скре¬
пить его, выдали за молодого сына киевского князя, за Все¬
волода, племянницу императора Марию Мономахиню. И сно¬
ва в июне собираются однодеревки для заморского плавания,
и на этот раз мне предстоит с ними плыть.
 Ранним утром мы спускаемся к пристани: послы, воины,
купцы, многочисленная челядь в коротких рубахах, сопро¬
вождающая знатных участников посольства. Ждем князя, а
тем временем собирается толпа — кого не разбирает любо¬
пытство посмотреть, как станут отчаливать ладьи, уходящие
в далекие южные страны?
 Внезапно шум затихает, толпа раздается, проворно ста¬
скивая шапки, — это, расталкивая горожан, спешат к Днеп¬
8

ру княжеские отроки. Наконец появляется и сам Ярослав —
в мягкой шапке с меховой опушкой, в длиннополом кафта¬
не, перепоясанный мечом. Последние торопливые наставле¬
ния (сколько уже было говорено о царьградской поездке в
княжеских палатах!), последние прощальные,слова, и челны
отваливают. Быстро убегают назад зеленые пристанские по¬
стройки с красными двускатными крышами, трехрогие при¬
чальные столбы; убегает желтый забор вдоль берега, белые
сходни с белыми перилами; исчезает, сливается с берегом
и шумная киевская толпа, и князь со своими дружинниками.
А в сердце поневоле заползает тоска, как всегда при расста¬
вании, ибо не знаешь, что сулит тебе теплое море и сладкие
яства в греческой столице. Ты собираешься в путь на не¬
сколько месяцев, но судьба не слышит твоих расчетов. И не
раз бывало: выедешь княжеским послом, а закончишь жизнь
в сырой темнице среди людей иной веры и иного языка.
Исчезают в прозрачной дали красные кровли пристани, жур¬
чит вода под дружными взмахами гребцов, а ты все думаешь:
«Что ждет впереди? Вернусь ли?»
 Покидая Киев, Днепр скоро сворачивает на юго-восток.
В мягкой почве прорезает он бесчисленные рукава и прото¬
ки, образуя десятки больших и малых островов, затоны и
мели. Но в июне воды еще много, и наши однодеревки смело
движутся вперед. Справа то приближаются к Днепру, то уда¬
ляются от него лесистые отроги Карпатских гор, а левый
берег весь в песчаных холмах, кое-где покрытых мелколесь¬
ем. Проходим последние русские города — Переяславль на
речке Трубеже, Воинь в устье Сулы. Вот уже и Русская зем¬
ля позади.
 К востоку от реки Ворсклы, в двух днях пути от Киева, —
чужая сторона. Еще недавно царили здесь печенеги — кочев¬
ники, степняки, живущие в кибитках. Стада коров и овец пе¬
регоняли они по бескрайней степи от Дона до Днепра. Если
враг нападал на них, ставили кругом кибитки, связывали це¬
пями, покрывали сырыми кожами и внутри такой крепости
9

оставляли скарб и семьи. А мужчины-воины на низкорослых
лохматых лошадках неслись на врага, осыпали градом стрел,
на всем скаку поворачивали и скрывались под защиту киби¬
ток, чтобы внезапно снова броситься в атаку и снова исчез¬
нуть в облаке пыли.
 Долгие годы воевали печенеги с Русью. До Сулы, до Тру-
бежа, до самого Киева доходили отряды степняков. Горели
деревни, в пламени метались беззащитные смерды, всадники
на низкорослых лошаденках угоняли скот, на арканах тянули
мужчин, связанных женщин бросали поперек седла.
 Чтобы преградить путь печенежской орде, князь Влади¬
мир Святославич приказал ставить крепости по Трубежу и
по Суле и по другим южнорусским рекам. С севера привел
он лучших воинов — кривичей, вятичей, словен новгород¬
ских — и поселил в новых городках.
 Однажды пришли печенеги к Трубежу и стали у брода,
а Владимир с воинами стоял на правом берегу. Не решались
ни наши, ни печенеги первыми перейти Трубеж — и впрямь:
кто захочет сражаться, когда в тылу у него река и некуда
отступать?
 Так стояли они, покуда князь печенежский не подогнал
коня к берегу и не закричал, что, мол, выставит он своего
воина, а Владимир пусть своего выставляет, и решат они
исход войны в единоборстве. «Если твой муж, — так кри¬
чал печенег с левого берега, — бросит моего на землю, то не
будем воевать три года. Если же наш муж бросит твоего
оземь — станем разорять вас три года».
 Кликнул Владимир глашатаев и приказал им сыскать
охотника. Но прошел день, а никто не отзывался на призыв.
Наутро прискакали печенеги, привели своего богатыря — он
был дивного роста и страшен видом. Наши же, нахмурив¬
шись, сидели в стане, ибо не было у них достойного витязя.
 Тогда какой-то старый воин предстал перед Владимиром
и сказал ему: «Князь, есть у меня сын меньшой — с четырьмя
я в поход вышел, а он дома остался. С самого детства никто
10

не бросал его оземь. Как-то бранил я его, а он в ту пору кожу
мял да так рассердился, что разодрал кожу голыми руками».
 Обрадовался князь, велел привести к нему кожемяку, и
сказал юноша Владимиру: «Не знаю, князь, смогу ли побе¬
дить печенега — испытайте меня сначала». Тогда пригнали
могучего быка, раскаленным железом прижгли его, и в яро¬
сти, опустив голову, ринулся бык вперед. А юноша встал на
пути быка, схватил его за бок и вырвал кожу с мясом —
сколько рука взяла. Впервые за последние дни усмехнулся
обрадованный Владимир: «Можешь бороться».
 Опять настало утро, опять выехали печенеги на берег
Трубежа, кричали на своем языке, вызывали: «Есть ли муж?
Наш-то готов!» — «Есть муж!» — отвечал Владимир и прика¬
зал юноше выехать перед строем. Увидел его печенег и рас¬
смеялся — малорослым и слабым показался он кочевнику.
Сошлись воины, обхватили друг друга руками — как желез¬
ными клещами сдавил наш печенега, до смерти сдавил
великана, и рухнул тот оземь бездыханным.
 Закричали в растерянности печенеги, бросились к коням,
побежали, а русские гнались за ними, избивали, брали в
полон.
 Но и после того приходили и приходили печенеги на
Русь, осаждали русские города. Негоже поступал русский
князь Святополк, нанимал печенегов, когда воевал против
брата своего Ярослава, нынешнего князя киевского. Но не
помогли ему печенеги — бежал Святополк с поля брани. Да
и то сказать, не бежал, на носилках верные слуги вынесли:
говорят, бес? вселился в проклятого князя, замыслившего бра¬
тоубийственную войну. «Вон гонятся за мной, ой, гонятся,
бегите!» — все кричал Святополк с носилок, хотя далеко по¬
зади остались воины Ярослава. Увезли его, окаянного, за
Польскую землю, там в пустынном месте он и сдох. Расска¬
зывал мне один из отроков князя нашего, что поныне от мо¬
гилы Святополка идет смрад невыносимый.
 Тому как раз лет десять назад обложили печенеги Киев.

Князь Ярослав собрал войско: варягов поставил посередине,
на левом крыле — новгородцев, на правом — киевлян. На по¬
ле вне города разыгралась битва жестокая, но к вечеру Ярос¬
лав одолел. И бежали после той битвы печенеги далеко на
запад, к границам Угорской земли и к берегам великой реки
Дуная, южнее которого лежат уже земли царя греков.
 Прошлая зима была на редкость холодная и снежная, и
Дунай замерз, покрылся ледяными узами. Печенеги, словно
посуху, перешли через Дунай, растеклись по широкой доли¬
не, стали резать скот, упиваться вином, бесчинствовать. Но
недолго они пировали да радовались — от обжорства, от бес¬
пробудного пьянства пошли у них болезни, мор начался, а
тут и подоспели греческие воины, окружили кибитки пече¬
нежские, грозили всех перебить.
 Сдались в плен печенеги, обещали служить греческому
царю, а князь печенежский Тирах и родичи его приняли хри¬
стианскую веру. Только нет у меня доверия коварным кочев¬
никам—знаю, что не держат слова своего печенеги. Сами они
говорят: «Змей уничтожай зимой, когда мороз сковал их чле¬
ны, а не то весной от тепла оживут и причинят немалые бе¬
ды». Лучше бы уж греки поступили по печенежской поговор¬
ке и расправились со степняками, пока те были в их руках...
 Мы плыли по Днепру мимо песчаных мелей, мимо низ¬
ких островов и вспоминали о печенегах, которые теперь
ушли далеко от наших пределов. Правда, в степях по-преж¬
нему было неспокойно: вслед за печенегами гнали своих
коней к Днепру торки в островерхих шапках, время от вре¬
мени появлялись рыжеволосые и голубоглазые половцы, гор¬
дившиеся завидной красотой своих жен. Кого еще выведет
господь из-за Волги против города Киева, против Русской
земли?!
 Чем дальше мы плывем, тем чаще встречаются на нашем
пути камни и перекаты, а то и гранитные заборы — их при¬
ходится осторожно огибать. Там же, где Днепр резко пово¬
рачивает к югу, — самая опасная часть речного пути. Здесь
12

река бежит меж высоких и крутых берегов, а русло ее пере¬
сечено островами, гранитными заборами и порогами, кото¬
рые тянутся от берега к берегу. Вода низвергается с гребня
порога, разлетается брызгами, пенится, и неумолчный гро¬
хот стоит над Днепром.
 Первый порог называется «Не спи!». Лодки останавли¬
ваются. Мы выгружаем припасы, товары купеческие, выводим
на сушу челядь — только немногочисленные опытные кора¬
бельщики остаются в однодеревках. Осторожно, отталки¬
ваясь шестами, они проводят челны близ берега — там, где
камней поменьше. Одна за другой низвергаются лодки за ка¬
менные гряды и останавливаются, чтобы снова принять и
груз и людей.
 «Не спи!» — первый из днепровских порогов, а всего их
семь, и каждый раз приходится выгружать товары, высажи¬
вать челядь и, рискуя жизнью, пробиваться среди бушующей
стихии.
 Самый опасный порог — Неясыть. На его скалах, гово¬
рят, в хорошую погоду сидят неясыти, большие зобастые
белые птицы, которых греки зовут пеликанами. Знающие
люди рассказывают, что никто так не любит своих детены¬
шей, как неясыть — пеликаны даже разрывают грудь клювом
и собственной кровью питают птенцов. Только мне никогда
не случалось такое увидеть.
 У Неясыти все пристают к берегу и вытаскивают ладьи
на сушу. Прохода через порог здесь нет — челны приходит¬
ся то нести на плечах, то тянуть волоком добрые шесть миль.
 Все идут молча, торопливо — место это опасно. Здесь мы
далеко от своих, внизу бурлит река, а кругом бескрайняя
степь, откуда нежданно-негаданно могут вынырнуть провор¬
ные всадники с луками в руках. Вот почему мы высылаем на¬
дежных воинов подальше в степь — следить, не появится ли
на горизонте сизое облачко пыли, поднятой, конскими копы¬
тами.
 Мы идем торопливо, вспоминая, как нашел здесь, у дне¬
13

провских порогов, свою смерть могучий князь Святослав
Игоревич. Князь был невысок, но силен и вынослив: в по¬
ходах спал под открытым небом, положив голову на седло,
и не любил прихотливой пищи. Носил Святослав простую
белую одежду, голову брил, оставляя лишь одну густую
прядь, и только в левом ухе висела у него золотая серьга,
украшенная жемчужинами и рубином.
 Всю жизнь провел Святослав в походах — был на Дону
и на далеком Дунае, а погиб от печенегов, напавших на не¬
го у днепровских порогов. Похвалялся тогда печенежский
князь, что изготовили ему кубок из черепа Святослава. Мо¬
лодым погиб Святослав, было ему лет тридцать пять.
 Но теперь печенеги откочевали от Днепра, разбитые
внуком Святослава у стен Киева, — где-то на Угорской зем¬
ле они да за Дунаем. И мы проходим благополучно, снова
спускаем ладьи в Днепр, снова пускаемся в плавание, ми¬
нуем последние пороги, проходим Крарийскую переправу,
где корсунские купцы пересекают Днепр, направляясь на
Русь.
 Как все плывущие по пути из варяг в греки, мы останав¬
ливаемся на острове Св. Григория. В стародавние времена,
еще до тех пор, как стараниями князя Владимира на Руси
утвердилась греческая вера, наши купцы собирались вокруг
огромного дуба, возвышающегося посреди острова Св. Григо¬
рия, и молились бесам, обитавшим в его листве. Они не ве¬
дали христианского бога и приносили жертвы идолам;
они, безумные, надеялись, что дуб сможет уберечь их от
опасностей на морском пути! Наши прадеды приносили
огромному дубу жертвы: стрелы свои, мясо и хлеб, а прежде
всего петухов, определяя по жребию, живыми ли их отдать
бесам, или зарезать, или самим съесть.
 От острова Св. Григория до острова Св. Еферия еще че¬
тыре дня пути. Здесь плавание безопасно — не грозят ни
пороги, ни степняки. Река, вырвавшись на простор из тес¬
ных гранитных объятий, устремляется на юго-запад. Ветер
14

внезапно приносит запахи рыбы и гниющих водорослей —
скоро уже море.
 Остров Св. Еферия лежит в устье Днепра. Здесь мы от¬
дыхаем три дня, чиним весла и мачты. Многое осталось по¬
зади, но Царьград еще далеко, а плыть предстоит по темной
глади бескрайнего моря, которое греки называют Гостепри¬
имным, а сарацины — Русским.
 Иные греческие корабли отваживаются выходить в от¬
крытое море, где ничего нет, кроме звезд над головой и рыб
под дубовым днищем. За пять суток проходят они от Корсу-
ни до города Амастриды во владениях греческого царя, если
только не поднимется буря и не раскидает корабли в разные
стороны. Бывает, что ураган набрасывается на суда, срывает
паруса, ломает мачты, волны слизывают в море мечущихся
по палубе моряков. Корабли то сталкиваются друг с другом,
с треском ломая бревна, то теряют друг друга из виду.
А ведь греки строят большие суда, где сотни гребцов и ма¬
тросов — не чета нашим легким челнам.
 Мы избегаем открытого моря. Мы плывем, так сказать,
почти задевая веслами берег. От острова Св. Еферия наш
путь лежит к Днестру и к Белой реке, которую греки назы¬
вают Аспрос. На Днестре, далеко от Киева, снова можно
слышать русскую речь — здесь обитает племя тиверцев.
В самом устье Днестра построили они Белый город, а если
подняться вверх по Днестру, попадешь в другую крепость
тиверцев — в город Черн.
 Опасна жизнь русских на Днестре — их селения открыты
набегам кочевников. Вот и приходится возводить мощные
оборонительные валы в три человеческих роста, укрепляя их
подпорными каменными стенками. Вокруг валов роют ти¬
верцы кольцевые рвы шириною до 40 локтей. На подступах
к большим городам поставили они крепостицы — зорко сле¬
дят за приближением печенегов.
 Много работы у кузнецов города Черна: куют они мечи
и кольчуги, боевые топоры и наконечники стрел. Тиверцы —
15

смелые воины; подгоняя шпорами быстрых коней, вылетают
они в степь, навстречу печенежской орде. Но мало их, труд¬
но им выстоять перед натиском степняков — долго ли еще
удержатся здесь, долго ли еще будет слышаться русская речь
в низовьях Днестра?
 С грустью покидаем мы землю тиверцев и плывем на юг,
к устью большой реки Дунай.
 Дунай изливается в море несколькими рукавами, между
которыми лежит болотистая равнина, поросшая высоким ка¬
мышом. Здесь в теплой грязи нежатся длиннорогие буйво¬
лы, стаи уток оглашают окрестность радостным кряканьем,
не разбирая пути, прорываются злобные кабаны. Если же
подняться вверх по Дунаю, попадешь в город Переяславец,
где живет множество купцов из разных стран: греки отправ¬
ляют сюда шелковые ткани, вина, фрукты, золотые серьги и
перстни; чехи и венгры пригоняют коней, везут серебро из
горных рудников. Немало в Переяславце и русских, торгую¬
щих мехами и медом, воском и рабами.
 Святослав Игоревич ходил на Дунай походом, мечтал
сделать далекий Переяславец своей столицей. Не сбылись
его мечты — сложил князь молодую голову у днепровских
порогов.
 К югу от Дуная живут болгары. Черноволосый народ,
низкорослый, а говорят почти по-нашему — понять нетруд¬
но. И при Святославе, и при Владимире были болгары сво¬
бодными, свое царство имели и не раз жестоко бились с вои¬
нами греческого царя. Но одолели греки. Каждый год импе¬
ратор Василий посылал в Болгарию свои войска, один за
другим занимал болгарские города. Многие из бояр болгар¬
ских переходили на сторону греков, получали в награду по¬
местья да титулы.
 Наконец императору Василию удалось окружить болгар¬
скую армию в горном проходе — правда, царь болгар Са¬
муил бежал с поля брани, но войска его оказались в плену.
Рассказывают, Василий приказал ослепить 14 тысяч плен¬
16

ных, оставив на каждую сотню слепцов одного поводыря, да
и того — кривого на один глаз. За кровавый подвиг получил
он прозвище Болгаробойца.
 Через горы, через долины поплелась печальная толпа лю¬
дей с выжженными глазами в маленький город Прилеп, где
скрывался их царь. Увидев лучших своих воинов, спотыкаю¬
щихся, держащихся друг за друга, с пустыми гноящимися
глазницами, Самуил рухнул наземь как подкошенный. Через
два дня его не стало.
 А греческие войска все шли вперед и вперед, пока не
вышли к Дунаю. Отныне вся Болгария подпала под власть
Царьграда, и вместо собственных царей правят в ней на¬
местники императора.
 Но тому назад лет шесть или семь болгары поднялись
против греческого ига и поставили себе царем какого-то
Петра Деляна, которого греки в сердцах прозвали Долиа-
ном — на их языке это значит «хитрец». Был этот Делян
рабом в Царьграде, но бежал из неволи, явился на родину и
обошел всю страну — до придунайских городов. Всюду он
видел одно и то же: притеснение, поборы, сирот и вдов, ли¬
шенных имущества, ненависть к поработителям и готов¬
ность восстать. И тогда стал выдавать себя Делян за внука
царя Самуила, собрал на севере смельчаков и двинулся к
югу. Большие города Ниш и Скопле открыли перед ним во¬
рота. Он направился к Солуни, греческому приморскому го¬
роду, уступавшему богатством и размерами разве что само¬
му Царьграду. Греческие вельможи в панике бежали перед
самозванным внуком Самуила.
 Тем временем настоящий внучатый племянник Самуила,
по имени Алусиан, скакал на запад по дорогам Малой Азии.
После завоевания Болгарии Василием был он отправлен на
жительство в восточные области империи, но едва услышал
о восстании болгар, как втайне покинул свое поместье и по¬
спешил навстречу Деляну. Сперва Алусиан скрывал от дру¬
гих восставших свое происхождение, затем же, убедившись,
17

что немало есть людей, недовольных Деляном, объявил, кто
он, и потребовал своей доли власти. Делян уступил, и это
его погубило.
 Несколько месяцев мнимые братья правили вместе, но
истинного мира между ними никогда не было — оба подо¬
зревали друг друга, оба окружали себя телохранителями.
 Алусиан подошел с сорокатысячным войском к стенам
Солуни и, не дав своим людям отдохнуть, послал их на при¬
ступ. Беспорядочное нападение было отбито, и утомленные
пехотинцы и всадники разбрелись в разные стороны, чтобы
найти корм для коней и пищу для себя,— удивительный этот
полководец (я имею в виду Алусиана) даже не позаботился
накормить войска. Греки же, увидев со стен бесцельно бро¬
дящих неприятелей, сделали вылазку и, неожиданно напав
на восставших, обратили их в бегство. Кто из болгар был
сражен, кто погиб от жажды и зноя, а кто живым сдался в
плен. Сам предводитель бежал, бросив боевые доспехи.
 С тех пор Алусиан потерял надежду победить и воинской
доблестью заслужить болгарский престол. С отчаяния он
замыслил предательство, чтобы такой ценой приобрести
милость императора греков. Он пригласил Деляна на пир,
ослепил его, а сам направился к грекам. Здесь встретили его
с великой радостью, одарили чинами и поместьями, и впрямь
измена Алусиана обрекала восставших на поражение. Ли¬
шенные вождя, расколотые на несколько враждующих
групп, болгары не могли больше сопротивляться. Греческие
войска снова овладели всей страной. Подавлять восстание
помогали им наемные дружины варягов.
 ...Мы плывем теперь на юг вдоль пологих песчаных бере¬
гов, мимо болгарских земель, покоренных греками. По бе¬
регам — поля пшеницы, виноградники, сады. Здесь уже не
приходится бояться кочевников, и мы спокойно пристаем к
берегу на ночь, разводим костры, покупаем у болгар боль¬
шие румяные хлеба, сыр, молоко. Еще несколько дней пути,
и наш караван достигает приморского города Месемврии.
 18

Месемврия выстроена на небольшом мысу, что связан с
материком только узкой полоской земли. Город кажется
огромным кораблем, спокойно стоящим на причале близ от¬
весно спадающих в море отрогов Гема. Со всех сторон Ме¬
семврия окружена высокими стенами, сложенными из кам¬
ня и кирпича. Берега пологи, и крепостные валы подсту¬
пают к самому морю. Где круглые, где четырехугольные
башни высятся над оборонительной стеной.
 Месемврия — важная крепость и купеческий город. Она
охраняет подступы к Царьграду с севера, и по морю, и по
суше. Императорские чиновники придирчиво осматривают
здесь корабли, проверяют, нет ли недозволенных товаров,
взимают мыто за провоз добра. Мы, правда, свободны от
уплаты мыта — старые договора с греками обеспечивают рус¬
ским купцам беспошлинную торговлю.
 По суше от Месемврии уходят торговые пути и к Царь¬
граду, и на север — к придунайским городам. Нередко, впро¬
чем, по следам торговцев, по мощеным торговым дорогам
двигались армии; в долине реки Ахелой, близ Месемврии,
разыгрывались сражения между болгарами и греками. Тогда
месемврийские горожане запирали ворота, поднимались на
башни, ждали исхода битвы.
 Теперь Болгария замирена. Надолго ли это спокойст¬
вие — кто знает.
 Наконец мы оставляем Месемврию и снова пускаемся в
плавание. Теперь наша цель — Царьград.
 Конец пути проходит по узкому проливу, который греки
называют Боспором, что по-нашему значит Коровий брод.
Такое домашнее, спокойное название, напоминающее о чер¬
ноземе у мелких проток, истоптанном сотнями коровьих ко¬
пыт, где вязнут колеса телег и натужно скрипят смазанные
дегтем оси. Но не нужно думать, будто столь мелок и узок
Боспор, что гоняют греки свои стада с левого берега на пра¬
вый, — нет, коровы не плавают по Боспору и не в честь ко¬
ровьих стад получил он такое имя.
 19

В стародавние времена греки еще не строили христиан¬
ских храмов и не поклонялись господу нашему Иисусу Хри¬
сту, и богоматери, и святым, пострадавшим за веру свою, —:
в стародавние времена, говорю я, приносили они жертвы
демонам и бесам — то прекрасным, как сильные юноши, то
уродливым, с мохнатыми козлиными ногами. Поклонялись
они и телке, по имени Ио, что стерег стоглазый пастух Ар¬
гус. Он никогда не смыкал разом все свои несчетные глаза,
но по очереди — сперва одни, потом другие. Чудом каким-то
бежала Ио от своего пастуха, переправилась через морской
пролив и устремилась, помахивая хвостом, в Малую Азию.
Да простит мне, грешному, господь, что записываю я эти не¬
честивые бредни о демонах-телках и бесах-пастухах. Может
быть, все это придумали темные волопасы, когда им не спа¬
лось ночами и тысячью звездочек-глаз смотрело на них зага¬
дочное небо.
 Придумали да и дали в честь коровы Ио название мор¬
скому проливу. Дивно-то как: уж давно позабыли люди вы¬
думку греков и разрушили алтари их ложных богов, а на¬
звание —. пустое слово, дуновение ветра — пережило и богов
и людей. Столетьями идут корабли по Боспору, по Ко¬
ровьему броду, и невдомек морякам и воинам, откуда пошло
такое имя. И выходит, что слово сильней человека, своей
жизнью живет оно, на тысячелетья переживая создателя.
 Будь же осторожен со словами и ты, говорящий, и осо¬
бенно ты, пишущий, не то выпустишь в свет кривоногие пу¬
гала с раздвоенными копытами, и станут они нахально бро¬
дить по дорогам и ночами плясать под окнами добрых хри¬
стиан.
 Но я отвлекся в сторону, а ладьи наши уже вошли в Ко¬
ровий брод и весело бегут на юг. По обоим берегам — не¬
высокие горы, то отвесными утесами обрывающиеся к морю,
то отступающие, чтобы дать место для крохотных долин и
ласковых бухт. Повсюду зелень — устремленные в небо
кипарисы, раскидистые платаны, дубы, сосны. Там и сям
22

появляются селения, церкви, дворцы, белеет мрамор древ¬
них статуй, украшающих берега.
 На западном берегу Боспора, недалеко от самого Царь-
града, расположено предместье Св. Мамы, где стоит царский
дворец. Говорят, в том дворце любил отдыхать император
Михаил —здесь же его допьяна напоили заговорщики и ночью
зарезали, а на трон возвели силача Василия Македонянина.
Василий родился в простой крестьянской семье и юношей
зарабатывал себе на жизнь укрощением строптивых лоша¬
дей и борьбой. Его приметил кто-то из царьградских вель¬
мож, приблизил к себе, одел в шелковые одежды. Василий
полюбился самому императору и стал одним из первых лиц
в государстве — особенно после того, как разделался с дядей
Михаила, докучавшим императору своими наставлениями и
советами. А потом пришла очередь Михаила: бывший наезд¬
ник и борец сам уселся на императорском престоле.
 В правление этого Михаила русские однодеревки впер¬
вые появились у стен Царьграда, а немногим спустя русские
заключили с греками договора, по которым нашим купцам
было отведено для проживания предместье Св. Мамы.
 Мы пристаем к причалам, где нас уже ждут греческие
начальники. Выходим на берег. Звучат долгие приветствия,
вежливо осведомляется бородатый чиновник о здоровье кня¬
зя Ярослава Владимировича, о княгине, о юных княжичах, о
киевском митрополите. Толмач, путаясь в русских словах,
кое-как йереводит, а я старательно вслушиваюсь в чужую
речь.
 В покоях киевского митрополита, да и на княжеском под¬
ворье не раз приходилось мне видеть греков — то монахов,
то императорских послов, то мастеров-ювелиров или искус¬
ных иконописцев. С детских лет любопытны были мне смуг¬
лые выходцы из южных краев, их быстрый разговор, их тол¬
стые книги, черными чернилами писанные на телячьей ко¬
же. Диакон Иоанн, долгие годы проживший у нас на берегу
Днепра, снизошел к моему любопытству, показал греческую
23

грамоту, научил складывать слова из букв, и постепенно, по¬
немногу стал понимать я и устную речь, и книжное слово.
Потому и наказал мне князь Ярослав ехать в Царьград, что
знал я по-гречески и тем мог принести немалую пользу рус¬
ским послам.
 И вот я внимательно слушаю бородатого чиновника, а он
напоминает об условиях нашего договора с греками. Мы бу¬
дем получать в предместье Св. Мамы хлеб, вино, мясо, рыбу
и овощи; мы можем, сколько захочется, мыться в греческих
банях; отправляясь в обратный путь, мы получим провиант,
паруса, якоря, веревки для лодок. Но зато нас всех поимен¬
но перепишут писцы императорской канцелярии и будут
пускать в Царьград только небольшими партиями по 50 че¬
ловек, и при этом без оружия.
 Но вот бородач кончает, умолкает переводчик. Мы от¬
правляемся к отведенным нам жилищам. Земля словно опу¬
скается и поднимается под ногами, и походка нетверда у
нас, уже сжившихся с морской качкой, привыкших к нестой¬
кому днищу однодеревок, у людей, обильно политых соле¬
ной волной, обожженных горячим южным солнцем.
 По узкой улочке мы поднимаемся к дому, назначенному
для русских послов. Греки редко строят из дерева — боятся
пожаров, да и хорошего леса у них маловато. Они кладут
дома из известняка и плинфы — плоского обожженного в
печи кирпича — и обмазывают снаружи белой известкой,
раскрашивая стены желтой и синей краской.
 Предназначенный нам дом — двухэтажный, с двускатной
кровлей, крытый черепицей. Чтобы попасть в него, мы сту¬
чим деревянным билом в доску у пилона — входных ворот.
Привратник открывает нам и пропускает на маленький че¬
тырехугольный дворик, вымощенный камнем. Путешествие
окончилось. Мы на месте.
 Теперь — короткий отдых, а потом нас ждут иные труды:
кому на шумном царьградском базаре, а кому в тихих покоях
императора Константина Мономаха.
 24

БОЛЬШОМ ДВОРЦЕ
 Видел ли ты, мой друг, мой читатель, странное сооруже¬
ние, именуемое солнечными часами? Посреди небольшой
площадки, выложенной разноцветными плитками, высится
столбик, отбрасывающий то длинную, то короткую тень.
Тень бежит по кругу, отмечая утро и полдень, час работы и
час покоя, смену стражи и начало церковного богослуже¬
ния. Неудержимо бежит тень (попробуй ухватись за нее хоть
обеими руками!), а вместе с тенью бежит время, незримое,
но откладывающее на человеке столь зримые следы. Бежит
время, складываясь в минуты, часы и годы, — бежит мое вре¬
мя, и бежит твое время, друг мой неведомый.
 Вот уже многие годы прошли с тех пор, как забросила
меня судьба и княжеская воля в далекий Царьград. Годы
согнули меня, легким плугом избороздили чело, затуманили
острые глаза; теперь рука дрожит, если случается ей натя¬
гивать тетиву тугого лука, и стал мне тяжел двулезвийный
булатный меч. Не княжеские охоты, не беспорядочные кня¬
жеские пиры влекут меня, но светлая келейка родимого до¬
ма, где смыкаешь усталые веки и заставляешь бежать назад
тень, отсчитывающую время. Перелистываешь страницы пе¬
режитого, перебираешь в уме тех, кого видел и кого уже нет,
и как памятник виденному и виденным воздвигаешь книгу о
прошлом. Непрочно здание из пергамена и черных закорю¬
чек-букв, легко сгорает оно в пламени пожара, нетрудно и
выскоблить строки, из которых оно сложено, а глядишь, пе¬
реживет и княжеские хоромы, и каменные церкви, как пере¬
жили песни слепого Гомера и неприступную Трою, и обиль¬
ные златом Микены.
 Всякий раз, когда я, покусывая перо, склоняюсь над ду¬
бовым столом, прежде всего вспоминается мне тот первый
день в Царьграде, когда я, молодой и счастливый, ехал по
улицам великого города, еще не подозревая об испытаниях
25

и бедах, которые уже поджидали меня. Я говорил с людьми,
которые и сами, наверно, не ведали, как скоро схлестнутся
наши жизненные пути...
 Но после, после о бедах и горестях. Время стерло обиду,
засыпало ее снежком забвенья, как заносит зимняя метель
берлогу, где дышит уснувший медведь. Царственный же го¬
род вижу и поныне — стоит только закрыть глаза, и он появ¬
ляется передо мною, залитый солнечным блеском, обласкан¬
ный теплым морем, уходящий в голубую бесконечность не¬
бес, так что кажется, будто он и в самом деле сошел с небес,
весь золотой и мраморный, благоухающий и пестрый.
 Греки называют Царьград Константинополем, городом
Константина — в честь императора, который перенес столи¬
цу из древнего Рима сюда, на берега Боспора, в порт и кре¬
пость Византий, получивший с той поры и новое имя, и но¬
вую славу. Константин впервые появился у стен Византия
как враг. Он привел свои легионы, чтобы осадить этот го¬
род, принадлежавший его зятю Ликинию. Морская буря раз¬
веяла флот Ликиния, полтораста его кораблей разбились об
утесы, тысячи моряков пошли ко дну. Полководец, прокли¬
ная непогоду, оставил Византий и бежал в Малую Азию, в
глубь своих владений, но напрасно: снова разгромленный,
снова осажденный, он просил пощады, и Константин мило¬
стиво даровал ему жизнь. И кто решится упрекнуть Кон¬
стантина в том, что уже год спустя солдаты потребовали
казни Ликиния, а затем римский сенат вынес ему смертный
приговор?
 После похода на Ликиния осталась у Константина доб¬
рая память о городе на Боспоре. Бессонными ночами, вспо¬
миная своего первенца, Криспа, которого он приказал убить
по наущению красавицы Фаусты, мачехи Криспа, вспоминая
Фаусту, которую он после того велел убить в жарко натоп¬
ленной бане, вспоминая, быть может, и Ликиния (ибо они
были друзьями, прежде чем стать неумолимыми врагами),
Константин отгонял назойливый рой дорогих теней мечта¬
26

ми о величии империи. И центром этой империи должен
был стать город на Коровьем броде.
 Хороший ты выбор сделал, император Константин! Твой
город лежит в самом сердце Вселенной, и природа надежно
защитила его от врагов.
 Если бы стать мне птицей и взлететь над людскими жи¬
лищами, над мачтами кораблей, над дворцами и храмами, я
увидел бы внизу под собой треугольник, с двух сторон омы¬
ваемый морем. По его пологим холмам протянулись ленты
улиц, где катятся игрушечные повозки и снуют крохотные
букашки-люди. Таким, верно, представляется Царьград ан¬
гелам божьим и журавлям, когда они, крича, летят из дале¬
кой Африки на родную мне Русь.
 Да, с двух сторон море омывает и защищает Царьград:
на севере — узкий и глубокий залив, Золотой рог, на юге —
Пропонтида. По берегам Золотого рога — причалы, где сто¬
ят суда, прибывающие со всех концов мира: веницейские,
сарацинские и даже из далекой страны англов, живущих на
островах в Океане. Морские бури не тревожат гладь Золо¬
того рога, а от вражеских кораблей греки запирают вход в
залив железной цепью.
 Странно подумать: море не разъединило людей, не напу¬
гало цх бездной и шквалами, беспросветно густым мраком
южных ночей — оно объединило, сблизило страны. Там и
сям грузят купцы свои кораблики, конопатят дно, чинят па¬
руса и плывут: под парусами по ветру, а против ветра на
веслах. Что гонит их, чего не сидится им дома? Жажда на¬
живы? Но какой золотой монетой оплатишь отчаянные воп¬
ли тонущих, треск рухнувших мачт, преждевременную седи¬
ну тех, кому удалось выбраться на прибрежный песок? Мо¬
жет быть, желание видеть чужие горизонты, слышать чужую
речь? Не знаю — знаю зато твердо, что все почти морские
пути сходятся в городе у Боспора, лежащем на пороге Евро¬
пы и Азии, между Черным и Средиземным морями.
 Удачный выбор сделал Константин, и ныне Византий,
27

Константинополь, или Царьград, — как ни назови его—;
самый большой город в Европе. Никто не считал его жите¬
лей, но, надо думать, там обитает больше двухсот тысяч че¬
ловек.
 Мы, послы русского князя Ярослава Владимировича, всту¬
пили в Царьград через Харисийские ворота.
 Со всех сторон Царьград окружен стенами: город бере¬
жет свой покой, свое богатство от внезапного налета ино¬
земцев, зарящихся на шелка и золото греческой столицы, но
с невольным трепетом замирающих перед холодной камен¬
ной грядой городских укреплений. Вот уже семьсот лет про¬
шло с тех пор, как Константин дал древнему Византию свое
имя. Сколько разноязычных орд разбилось за эти века о сте¬
ны Царьграда, как разбивается, разлетаясь звонкими брыз¬
гами, грозный вал о неколебимый утес. Приходили степняки
на мохнатых лошадках, присылал свои полчища персидский
шах, арабские корабли вставали на якорь невдалеке от горо¬
да — приходили, и нет их, а стены высятся, и царапины от
вражеских стрел постепенно сглаживает соленое дыхание
морского ветра.
 Самые мощные укрепления возведены, конечно, на запа¬
де, где море не защищает города, где ровные дороги теряют¬
ся в полях и перелесках равнинной Фракии. Это — Сухо¬
путные стены, как называют их греки.
 Чиновники императора вводят нас в город со стороны
Сухопутных стен.
 Перед нами — широкий ров, наполненный морской во¬
дой из Золотого рога и Пропонтиды (там же, куда не дости¬
гают морские воды, с помощью специальных плотин соби¬
рают дождевую влагу). Через ров переброшены деревянные
мосты, которые легко уничтожить при первом появлении не¬
приятеля. За рвом отвесная насыпь, наружные стены, укреп¬
ленные башенками, новая насыпь и, наконец, главная обо¬
ронительная линия — внутренние стены. 96 грозных ба¬
шен — четырехугольных или восьмиугольных — возвышает¬
28

ся над внутренними стенами. В толще стен проложены
каменные лестницы.
 Наши проводники не спешат. Они дают нам вдоволь на¬
смотреться на царьградские стены. Они знают, что делают.
В тихое утро, когда черные громады стен еще загораживают
солнце, поднимающееся из-за Боспора, когда стражники
спокойно и уверенно перекликаются на башнях, кажется,
что только сумасшедший может привести сюда войска и не
пасть ниц у стен Царьграда. Только сумасшедший! Мы не
знали еще в тот утренний час, что нам самим суждено пере¬
жить осаду греческой столицы, что уже близок день, когда
с городских стен можно будет видеть лагерь осаждающих,
слышать их насмешливые возгласы. Вновь и вновь подни¬
маются враги, вновь манит их этот город на Боспоре, вновь
застоявшиеся воды царьградского рва собирают кровавый
урожай. Сюда приходят за властью и богатством, а уходят
калеками, унося обрубок руки и осколки иллюзий. Вечный
город, Константинополь, Второй Рим — разве кто-нибудь
может победить тебя!
 Я опять отвлекся, забежал вперед, потерял плавную нить
своего рассказа. Набегают воспоминания, теснятся, как тор¬
говцы на царьградском рынке, перебивают друг друга. От
мерцания свечей устают и слепнут глаза, начинают болеть
виски. А как много нужно еще рассказать — в поучение юно¬
шам нашим, не знающим греческой столицы.
 Десять ворот проделано в Сухопутных стенах. На юге,
близ Пропонтиды, — Золотые ворота. Через них обычно
вступает в город победоносный император, возвращаясь по¬
сле военных действий. Триумфальный въезд украшен колон¬
нами зеленого мрамора, изображениями древних героев и чу¬
десных животных. Четыре башни оберегают Золотые ворота,
вход прикрывают стены, выдвинутые вперед, к самому рву*
 В другом конце Сухопутных стен, на севере, — Харисий-
ские ворота. Через них мы въезжаем в сказочный город Кон¬
стантина.
 29

•1ЧН‘

Словоохотливый писарь Феодор, один из наших много¬
численных спутников, показывает мне примечательные зда¬
ния, радуясь, что я понимаю его речь и кое-как отвечаю ему.
«Смотри, — говорит он, — эта широкая улица, на которую
мы въезжаем из Харисийских ворот, называется Меса» (по-
нашему Средняя). Меса начинается в восточной части Кон¬
стантинополя, на площади Августеон: там стоит мильный
столб, от которого измеряют расстояние по дорогам Грече¬
ской империи. У Амастрианской площади улица разделяет¬
ся на два рукава: один идет к Золотым воротам, другой —
к Харисийским.
 — Смотри на этот город, — торжественно говорит мой
спутник, — на истинное око земли, на украшение Вселен¬
ной, на блистательную звезду, на светильник мира.
 За свою жизнь объездил я много городов, принадлежав¬
ших разным князьям; видел кремли, зажатые тесными стена¬
ми на вершинах холмов, где беспорядочно разбросанные
здания словно наползают друг на друга, видел посады, где
деревянные избы перемежаются с амбарами и хлевами. Ули¬
цы бессчетных городов и городков утопали в жирной грязи,
засыпаны были шелухой семечек, отбросами, которые вы¬
плескивали ленивые хозяева прямо под окна своих жилищ.
 Царьград не похож ни на один из виденных мной горо¬
дов. Прямой, бесконечной, широкой дорогой лежала перед
нами Меса, и другой конец ее, упирающийся в мильный
столб, даже не угадывался за холмами, на которые она взбе¬
гала, за площадями, перерезавшими ее. Она уходила вдаль,
она растворялась в голубизне неба, в неведомой стране, где
солнце каждое утро рождается из морской пучины.
 Меса была вымощена камнем. Каменные многоэтажные
дома тянулись по обеим сторонам. Крытые колоннады по¬
зволяли укрыться и от палящего зноя, и от осеннего ливня.
Среди колонн разместились мастерские и лавки: ювелиры
сидели, согнувшись над крохотными наковаленками; ткачи
разматывали драгоценную шелковую пряжу, привезенную из
 32

восточных земель; сапожники тачали сандалии. Тут же бы¬
ли разложены ковры, пестрые плащи, драгоценные ожерелья,
стеклянные браслеты. Тут же стояли вазы, полные невидан¬
ных фруктов, огромные глиняные бочки с вином, блюда
изюма, фисташек, грецких орехов.
 Слева от Месы тянулся огромный водопровод, в давние
времена построенный императором Валентом и поныне до¬
ставляющий свежую воду из источников Фракии. Его трубы
проложены на колоссальном кирпичном мосту, виднеющем¬
ся за зданиями главной улицы. Там и сям, в прохладных под¬
земельях, устроены цистерны для воды, в их сумраке едва
различишь мерцающую на дне мозаику.
 Как внезапен переход от утренней тишины полей к пе¬
строй суете светильника мира! Несмотря на ранний час, Ме¬
са полна людей — и занятых делом, и зевак, попусту рас¬
трачивающих время. У дверей своей лавчонки еще дремлет
на низкой скамеечке купец, вызывая насмешки прохожих, а
рядом брадобрей, размахивая руками, подстригает важного
бородача и торопится выложить перед ним самые свежие
новости. Неспешно, свесив ноги по-бабьи, трусит на муле
монах, до носа надвинув черный клобук и стараясь не обна¬
ружить, с каким любопытством глядят его быстрые глазки на
соблазны утренней Месы. Бегут лоточники, во всю мочь
расхваливая залежалый товар, и с еще большим гомоном
движется нам навстречу похоронная процессия: знакомые и
незнакомые покойнику люди, держа в руках восковые све¬
чи, провожают в последний путь какого-то богача или вель¬
можу; громко причитают женщины, заглушая размеренно¬
торжественное звучание псалмов.
 Каких только удивительных людей не встретишь на Ме¬
се! Гулко стучат копыта гнедых жеребцов — два рыжеволо¬
сых всадника в кольчугах обгоняют нас, переговариваясь на
чужом для меня языке. Кто они — англы или немцы? Что
заставило их бросить родину и искать славу и богатство
на берегах Боспора? И, конечно, иные у них заботы, чем
 2 У стен Царьграда
 33

у сарацинского купца в черном плаще и кирпичного цвета
сандалиях, который вот уж неделю живет в Царьграде и все
никак не может распродать груз багдадских материй. Вижу
я и черного человека, эфиопа, купленного на невольничьем
рынке для забавы какого-то царского родича, — царьградцев
и этим зрелищем не удивишь: бегут мимо эфиопа, не вся¬
кий даже найдет нужным обернуться. И внезапно мне ка¬
жется, что, появись на Месе дивный зверь камилопардус —
верблюд с расцветкой африканского леопарда, спустись
здесь средь бела дня ангел господень с трубой, не оторвут¬
ся царьградцы ни от дел своих, ни от своего милого, при¬
вычного безделья. Все есть у них, все они видели, всем бо¬
гаты.
 Много раз доводилось потом мне слышать жалобы на то,
что столичные жители, дескать, не желают высунуть свой
нос из-под уютных колоннад Месы, защищенных надежным
кольцом городских стен. Но разве трудно понять их; кто
захочет покинуть это истинное око Вселенной, эту мастер¬
скую великолепия, куда со всего мира стекаются товары и
искатели славы? Не забудь и самого главного: здесь, в Царь¬
граде, можно лицезреть императора — и глядишь, подвер¬
нется случай и удастся заслужить его милость или хотя бы
благосклонность кого-нибудь из его вольмож. Словно ги¬
гантский магнит, притягивает Константинополь людей, и
стекаются сюда ученые, ораторы, художники. Нет, и я бы
не променял суету Царьграда — будь я греком, конечно, —
на унылую скуку провинциального захолустья.
 Феодор останавливает меня на Амастрианской площади,
указывает на изваяния языческих демонов, прославленных
некогда нечестивыми поэтами: Зевс-Гелий на мраморной
колеснице, распростертый Геракл. Странный памятник за¬
вершается пирамидой, украшенной двумя бронзовыми рука¬
ми, между которыми какой-то загадочный для меня предмет.
 34

Феодор усмехается: «Это — модий (мы мерим модиями зер¬
но)- Бронзовый модий напоминает купцам о справедливой
мере — пусть знают, что их ждет наказание, если станут они
уменьшать меру зерна и продавать хлеб дороже установлен¬
ного».
 Амастрианская площадь полна шума, скрипа колес, ло¬
шадиного ржания, ослиного пронзительного крика. Здесь,
под бронзовыми руками, держащими истинный модий, рас¬
кинулся хлебный базар.
 Феодор наклонился ко мне, шепчет:
 — Знаешь, здесь, на Амастрианской площади, иной раз
можно видеть зрелище поинтересней.
 Оказывается, тут «— место казни государственных пре¬
ступников. Тут были сожжены рабы, взбунтовавшиеся про¬
тив брата императора Василия Македонянина и убившие
своего господина- Здесь нашел свою смерть и смельчак Ва¬
силий, по прозвищу Медная рука.
 Феодор рассказывает мне об этом человеке. Он был мя¬
тежником. Его схватили и в наказание отсекли руку. Васи¬
лий, однако же, не угомонился. Он скрылся где-то в Малой
Азии, велел изготовить себе медную руку с приделанным к
ней огромным мечом. Он собрал вокруг себя толпу нищих
(«Как раз был страшный голод, — шепчет мне мой спут¬
ник. — От недоедания умирали столь многие, что живые не
успевали их хоронить. Бедняки отдавали свои поля за меру
хлеба, продавали дочерей в рабство».) и захватил крепость,
где хранились всевозможные съестные припасы. Но царские
войска окружили мятежника, взяли его в плен и привезли в
Константинополь. На Амастрианской площади он был со¬
жжен при огромном стечении народа.
 Осторожно пробираясь через толпу, я едва сдерживаю
удивление. Как же может быть, что в этой богатой стране,
изобилующей мрамором, золотом, шелками, люди умира¬
ют с голода, поднимают голодные бунты? Я спрашиваю Фео¬
дора, разве Царьград не настолько богат товарами, чтобы
35

накормить всю Вселенную. Мой спутник делает вид, что не
слышит, указывает рукой направо, в сторону площади Быка.
«Там, — говорит он, — торгуют скотом: коровами, свинья¬
ми, овцами». Но площадь Быка нам не по дороге — мы едем
вперед, к площади Августеон.
 И вот наконец мы достигаем главной площади Царьгра-
да. Здесь — не только мильный столб, но и подлинный центр
империи, ибо Августеон окружают важнейшие сооружения
греческой столицы: ипподром, храм Св. Софии и Большой
дворец.
 Наступает час, когда нас ждут в Большом дворце.
 Большой дворец ограничивает площадь Августеон с юга
и востока, примыкая с одной стороны к ипподрому, с дру¬
гой — к храму Св. Софии. Он состоит из множества зданий,
переходов, двориков, созданных в разное время по приказу
разных императоров и беспорядочно нагроможденных на
холме, спускающемся к морю. Есть там и специальный двор,
где император и его приближенные скачут верхом и играют
в мяч; есть своя гавань; есть множество церквей. Весь дво¬
рец обнесен мощными стенами, и входы в него охраняют
гвардейские отряды.
 В глубине Большого дворца помещается опочивальня им¬
ператора, отделенная серебряными дверьми от Золотой па¬
латы, где каждый день государь принимает придворных, где
устраивают торжественные обеды. На эти обеды иной раз
допускают и послов. В Золотой палате, за плотной заве¬
сой, — большая ниша, которую греки называют конхой (по-
нашему раковина). На возвышенном полу конхи стоит
массивный трон, куда царь садится по праздничным дням, и
несколько более простых кресел — для обычных приемов.
Когда император занимает свое место в конхе, его тут же
окружают ближайшие сановники и гвардейцы. Над царским
троном висит икона, а на ней Христос — царь небесный,
опора и защитник земного царя, наместника бога на земле.
 Свет в Золотую палату льется через 16 окон, проделан¬
36

ных у основания свода. По вечерам же служители зажигают
свечи в паникадилах, висящих посредине залы и по краям ее.
 Против конхи, в западной части Золотой палаты, — еще
одни серебряные двери, затянутые завесой из драгоценной
ткани. Эти двери ведут в приемную залу, которая называет¬
ся Лавсиак. Сюда по утрам собираются виднейшие чиновни¬
ки Царьграда, чтобы стоя приветствовать императора, когда
он выходит из Золотой палаты. Здесь же они сидят на скамь¬
ях и ждут приема: распахиваются серебряные двери, раздви¬
гается завеса у входа, глашатай называет должность — и
призванный в смятенье устремляется к царскому трону, от¬
вешивая у входа глубокий земной поклон.
 В Царьграде несчетное множество чиновников, и все они
разделены на разряды: одни выше, другие ниже. Для каж¬
дого разряда чиновников в Лавсиаке свои скамьи, и никто
не смеет занять место, отведенное для более важных вель¬
мож. Так и на императорских пирах: каждому разряду —
свои столы. Злые языки говорят, однако ж, что между чинов¬
никами не раз вспыхивали ссоры из-за того, где им сесть.
Поэтому при дворе создана специальная должность: особый
чиновник следит за порядком во время приемов и рассажи¬
вает вельмож по отведенным для них местам.
 Чер'ез Лавсиак можно пройти в большую Юстинианову
залу, которую приказал выстроить царь Юстиниан II, чьим
именем она названа. Юстиниан II был самовластным госу¬
дарем; жестоко расправлялся он с константинопольской
знатью. Деспотизм императора вызывал сперва глухой ро¬
пот, затем недовольные составили заговор, свергли Юсти¬
ниана с престола, отрезали ему нос и сослали далеко на се¬
вер, в город Корсунь. Но безносый император бежал из
ссылки, заключил союз с болгарами и при помощи болгар¬
ских войск вернулся в Царьград, чтобы расправиться со сво¬
ими врагами.
 Стены и пол Юстиниановой залы выложены мрамором,
потолок украшен золотой мозаикой. В Юстиниановой
37

зале был устроен парадный обед, когда русская княгиня
Ольга посетила Царьград.
 Раздвинув расшитую птицами завесу, из Юстиниановой
залы выходишь в вестибюль, охраняемый гвардией. Здесь
ожидают приглашения на обед в Юстинианову залу царь¬
градские вельможи, здесь — когда обед уже начинается —
толпятся их слуги, держат на руках плащи своих господ,
снятые перед началом трапезы.
 Из вестибюля — выход на ипподром. Этой дорогой —
через Юстинианову залу и Лавсиак — проходят с ипподро¬
ма сановники на ежедневные приемы в Золотой палате. Им¬
ператор иногда тоже пользуется этим путем, но к своей ло¬
же на ипподроме он проходит иначе — через дворец Дафны.
 Здесь множество зал и коридоров: тронная зала для прие¬
мов, казнохранилище, балкон, под которым на специальных
ступеньках иногда размещались достойнейшие из граждан
Константинополя и дружными возгласами приветствовали
своего владыку. Из дворца Дафны император попадает на
потайную лестницу, ведущую к царской ложе на ипподроме.
Внезапно он возникает там перед глазами многотысячной
толпы, и сразу же ее охватывает восторг, выливающийся в
радостных кликах — но не в беспорядочных и сумбурных воз¬
гласах, а в строгой церемонии приветствий, установленной
много столетий назад и нерушимо повторяющейся от празд¬
ника к празднику. «Слава великому Константину!» — слы¬
шится на южной стороне ипподрома, и через мгновение
то же приветствие прокатывается по северным трибунам.
Снова где-то возглашают: «Долгих лет царствования!» — и
снова многоголосое эхо подхватывает эти слова и разносит
над всеми скамьями.
 Выслушав приветствия, посидев среди наряженной сви¬
ты, государь внезапно исчезает и тем же потайным ходом
возвращается в свои покои.
 Если от дворца Дафны свернуть направо, попадешь в
Залу девятнадцати столов. Она служит иной раз для устрой¬
38

ства торжественных обедов. Там — по старому греческому
обычаю — обедают, возлежа на ложах за столом. У каждо¬
го стола — ложа для 12 гостей. Стол, за которым восседает
император, — из золота, как и посуда, подаваемая к этому
столу.
 Через Залу девятнадцати столов можно пройти к главно¬
му входу, ведущему с площади Августеон в Большой дво¬
рец — к Бронзовому вестибюлю, получившему свое назва¬
ние от крыши, покрытой бронзой и вызолоченной. Потолок
вестибюля украшают мозаики, изображающие победы гре¬
ческого царя над варварскими народами, а в пол вделана
порфирная плита, именуемая «Порфирный пуп»: на нее ста¬
новится император, когда перед выходом на площадь мило¬
стиво выслушивает приветствия и славословия чиновников
и горожан. На площадь Августеон из Бронзового вестибю¬
ля ведут большие и малые ворота: одни для более торжест¬
венных процессий, другие для обычных царских выходов.
 Бронзовый вестибюль окружен помещениями, занятыми
императорской гвардией. Днем здесь несут караул варяги—,
наемники, которые стоят на страже с секирами на правом
плече; они сопровождают императора, если тот покидает
дворец. Ночью варягов сменяет гвардейский отряд экску-
витов, 'состоящий по преимуществу из сыновей греческих
вельмож.
 К югу от Золотой палаты, в стороне от основных по¬
строек Большого дворца, помещается Порфировая палата.
Опа называется так потому, что ее стены покрыты плитками
красного мрамора. В Порфировую палату, следуя старинно¬
му обычаю, уводят царицу, когда ей приходит время родить.
Поэтому сыновья и дочери греческих царей именуются пор¬
фирородными — рожденными в Порфировой палате.
 На восток от Золотой палаты крытые галереи выводят
через сад к Вуколеонту — дворцу и гавани на Мраморном
море. Вуколеонт — это значит «Львиная бухта». И действи¬
тельно, на берегу можно видеть гигантское изваяние льва,
39

терзающего быка. Львы также изображены и по углам окон
на фасаде дворца. От Золотой палаты к гавани Вуколеонт
ведет .мраморная лестница.
 От моря дворец тоже отделен стеной, а гавань тщательно
охраняется. Но мне рассказывали, что однажды декабрьскою
ночью из дворца Вуколеонт была спущена большая корзи¬
на. Смельчаки поднялись в ней, прошли по мраморной лест¬
нице и проникли в спальню императора Никифора Фоки.
 Никифора не любили ни народ, ни знать — только армия
была его опорой. Он опасался заговоров, приказал укрепить
крепостные стены Большого дворца, и все-таки заговорщи¬
ки прокрались в его спальню. Прокрались и остановились в
испуге: царская постель была пуста.
 Смятение охватило заговорщиков: неужели их обманули,
заманили в ловушку, неужели теперь их схватят, арестуют,
казнят? Но внезапно они увидели императора, который спал
на полу, подстелив себе циновку. Удар мечом — и пол цар¬
ской спальни обагрился кровью, а голова наместника божье¬
го покатилась к дверям.
 В коридоре затопала опоздавшая стража. Убийцы про¬
тянули гвардейцам отрубленную голову. Никифор был
мертв — теперь не стоило завязывать драку. Завидуя в душе
смельчакам, заспанные стражники отправились назад, в ка¬
раульные помещения.
 Торопливо, на завтрашнее утро, патриарх совершил коро¬
нацию, и царская власть была отдана в руки, с которых со¬
всем недавно еще старательно смывали кровь Никифора.
Коронация (так сказал патриарх)—священное действие: она
очищает от самого страшного из грехов и даже убийцу чу¬
десным образом превращает в невинного праведника.
 Прекрасен Большой дворец Царьграда, украшенный зо¬
лотом и мрамором, мозаиками и слоновой костью. Его залы
наполнены благоуханием восточных ароматов. Бесчислен¬
ные свечи зажигаются по вечерам в паникадилах.
 Прекрасен и строгий порядок Большого дворца, подра¬
49

жающий, как здесь говорят, божественной гармонии небес¬
ных сфер. Каждый день в семь часов утра главный ключарь
Большого дворца вместе с начальником дворцовой стражи
отпирает дверь слоновой кости, которая ведет со стороны
ипподрома в Лавсиак. По витой лестнице ключари и стража
поднимаются в Лавсиак, чтобы надеть здесь вместо домаш¬
него платья служебное облачение, скарамангий, а затем на¬
правляются к другим палатам и залам, отпирая двери, —.
вплоть до вестибюлей, ведущих на ипподром и Августеон.
Ворота дворца распахиваются, и толпы чиновников, ожи¬
давших на ипподроме, вливаются в широкие коридоры, спеша
занять места на отведенных им скамьях.
 Тем временем спальники уже принесли из ризницы в Зо¬
лотую палату скарамангий императора и положили его пе¬
ред серебряными дверьми государевых покоев. Дежурный
трижды ударяет в серебряную дверь, в ответ царь приказы¬
вает отворить ее. Всякий раз робея, спальники вносят скара¬
мангий и облачают императора, который затем выходит в
Золотую палату, благочестиво склоняется перед иконой
Христа и садится в кресло. Начинается день.
 Первым делом царь призывает к себе логофета. Ключарь
выходит из Золотой палаты, направляется в Лавсиак и посы¬
лает за логофетом, а сам садится на свое место на скамье
для чинов.
 Неторопливо течет вода в искусных дворцовых часах,
отмеряя минуты. Терпеливо сидит на скамье главный клю¬
чарь. Терпеливо ждет и император в золотом кресле, стоя¬
щем на возвышении в конхе за драгоценной завесой. Таков
порядок — более сильный, чем главный ключарь, чем сам
император. Логофет шествует по длинным переходам Боль¬
шого дворца.
 Логофет (точнее сказать, логофет дрома, ибо константи¬
нопольскому царю служат несколько логофетов) — один из
главнейших чиновников Греческой империи. Он ведает поч¬
той, отправляя во все концы страны курьеров с сообщения¬
41

ми и приказами. Ему подчинен световой телеграф — целая
система постов, доносящих особыми огненными сигналами
о вторжении вражеских отрядов. Он ведет переговоры
с иноземными послами, принимает от полководцев добычу
и пленных, следит за благонадежностью подданных.; По ут¬
рам логофет дрома приходит на доклад к государю.,
 Кроме логофета, император принимает иных вельмож,
а иногда и посольства, назначает новых чиновников, раздает
титулы и награды. Но вот утренний прием кончается, клю¬
чарь поднимается со своего места и, гремя ключами, подает
знак расходиться по домам. В три часа пополудни ворота
откроются снова, и сановники снова наполнят залы и кори¬
доры Большого дворца.
 По воскресным дням посетители расходятся не сразу.
Они собираются в вестибюле, ведущем к ипподрому, и ждут,
когда раздвинется завеса с птицами и из Юстиниановой за¬
лы высунется голова императорского привратника. По дан¬
ному им знаку чиновники проходят в залу — сперва самые
важные, потом второстепенные — и осторожно рассажи¬
ваются по местам. Наступает тишина. Распорядитель гром¬
ко читает пригласительный список и уходит вместе с при¬
вратником. Гремят ключи ключаря, повелевая неприглашен¬
ным удалиться, а счастливым избранникам направиться в
одну из дворцовых палат, где их ждет угощение.
 Строго установленный порядок определял дни, когда им¬
ператор со свитой отправлялся на богослужение в храм
Св. Софии, и дни выходов в другие царьградские церкви.
Он определял порядок шествия; число и расстановку вель¬
мож и чиновников, встречавших и сопровождавших госуда¬
ря; текст приветственных слов и возгласов, которые он слу¬
шал на пути. Все было установлено, освящено столетними
традициями, все было ясно и нерушимо.
 Почему же в таком случае глаз замечал там и сям призна¬
ки запустения: осыпавшуюся мозаику, потрескавшиеся ва¬
зы, неубранный мусор? Почему из кухни внезапно долетал
42

едкий запах пригоревшего масла, забивавший благоухание
нарда и мирры? Почему торжественная тишина нарушалась
осипшими голосами не совсем протрезвевших варягов, а то
и озлобленной потасовкой?
 Да и только ли это? Ползли по золоченым и мраморным
залам темные слухи, пробивались за дворцовые ворота. Да¬
же до далекого Киева доходили слухи о чудных делах в
Большом дворце. Будто расхищаются бессчетные сокрови¬
ща, собранные Василием Болгаробойцей, растекаются на пу¬
стые причуды. Будто темные людишки незаметно направля¬
ют ум и волю императоров, а неугодным владыкам подсы¬
пают черное зелье, медленным огнем сжигающее правителя
полумира. Будто один из недавних государей, когда мылся в
бане, опустил голову в воду, а уж вынуть не смог — сильная
рука прислужника удержала царскую голову под водой ров¬
но столько, сколько было нужно, чтобы вынести из бани труп.
 — Ты, Димитрий, — говорил мне князь Ярослав перед
отъездом, — знаешь по-гречески да и в жизни многое ви¬
дел. Замечай, силен ли по-прежнему Царьград, надежен ли.
Не рухнет ли внезапно, изнутри подточенный или опасным
врагом разбитый?
 И вот я стою перед Бронзовым вестибюлем. Скрипит за¬
мок, раскрываются малые ворота.. Русские послы проходят
в Большой дворец.
 Император Константин Мономах повелел принять нас в
большой тронной зале, которая называлась Магнавра и ко¬
торая находилась сравнительно недалеко от храма Св. Со¬
фии. Специальные переходы соединяли Магнавру с храмом;
царь мог пройти по ним и по деревянной лестнице незамет¬
но подняться на галереи Св. Софии.
 Мы идем в сопровождении медлительных и молчаливых
слуг через сад, отделяющий Магнавру от главных зданий
Большого дворца. Последние минуты томительного ожида¬
ния — и наконец церемониймейстер подает знак, и по сту¬
пеням мы поднимаемся в тронную залу.
 43

Я едва успеваю увидеть: два ряда колонн, отделяющих
боковые помещения, свисающие с потолка люстры и далеко
впереди, в конхе, куда ведут шесть ступеней, — трон, а на
нем — наместник Христа на земле, греческий царь, или, как
греки его называют, василевс ромеев, император римлян.
Кто-то толкает меня в спину.
 — Земной поклон перед его величеством! — слышу
сердитый шепот.
 Колени сами сгибаются, и голова почти касается холод¬
ного мрамора пола.

Но что это? Внезапно зала наполняется стройным пе~
нием — это звучат голоса искусно сделанных птиц, сидящих
на бронзовом позолоченном тополе. Позлащенные львы у
подножия трона бьют хвостами, и из их пасти вырывает-
грозный рык. И пока я совершаю троекратный поклон,
45

а затем удивленно оглядываюсь и стараюсь понять, как
могут петь и рычать неживые изваяния, происходит самое
необычайное: трон поднимается ввысь и василевс ромеев
оказывается под самым потолком.
 Дивно величие василевса! Мы, потрясенные, распростер¬
ты у ног императора, недвижимо парящего в воздухе, под
кровлей Магнавры. На императоре поверх скарамангия —
голубая шелковая рубаха, дивитисий, расшитая золотыми
листками и драгоценными камнями; от шеи к подолу широ¬
кой полосой тянется лор, украшенный жемчугом.. Темно-ма¬
линовый плащ наброшен на дивитисий и застегнут изящной
булавкой на правом плече. Ноги обуты в пурпурные сапож¬
ки, в руках скипетр, оканчивающийся крестом, на голове
венец из красной материи с золотым околышем. От венца
по щекам спускаются жемчужные подвески. Все царствен¬
ное одеяние блестит, переливает красками, сверкает огнями.
Василевс начинает казаться тебе сверхъестественным суще¬
ством, солнцем, сыном божьим, чье царствование всегда бы¬
ло и будет вечно, покуда не прейдет земля и небо.
 И только погодя понимаешь, что рычание и пение произ¬
водят механизмы, созданные умелыми мастерами, что трон
поднимают вверх скрытые от глаз машины, что на троне си¬
дит человек, изнывающий под тяжестью дивитисия, плаща
и лора. Золотая корона тесным обручем сдавливает ему го¬
лову, капельки пота, как жемчуг, выступают на лбу, и ва¬
силевс ждет не дождется, когда наконец кончится пышная
церемония и можно будет уйти в соседние покои и сбросить
плащ, лор, дивитисий, скарамангий. Да, на троне сидит че¬
ловек. На этом троне восседал ведь и тот царь, которого
прислужники утопили в бане, и тог, кто погиб от черного
зелья, и тот, кого зарезали прямо на полу заговорщики, про¬
никшие через Вуколеонт, и тот, кто был убит пьяным во
дворце Св. Мамы, — все они в свои дни возносились вверх
на сверкающем троне под сладостное пение искусственных
птиц, и телохранители окружали их, и стены Большого
46

дворца казались неприступными, и бесчисленные иноземные
послы простирались ниц то в Магнавре, то в Золотой пала¬
те и униженно целовали пурпурный сапожок.
 Нет, головокружительная роскошь императорских двор¬
цов не спасает ни от болезней, ни от вражеского кинжала.
Ни гвардейская стража, ни позлащенные львы не сделают,
василевс, твою власть прочной. Не в них залог прочности
государства — но в чем же тогда? В чем же?
 Пока я так размышлял, василевс слабо кивнул головой.
Прием начался.
 Император молчал. Говорил от его имени логофет дрома.
 — Как поживает с божьей помощью мой сын, архонт
России Ярослав? — начинает логофет. — Мы рады, если он
благополучен.
 Толмач переводит. Глава наших послов, боярин Суди-
слав, отвечает, передает логофету княжеское послание, упо¬
минает о привезенных подарках. От имени василевса лого¬
фет милостиво соглашается принять дары. Снова раскры¬
ваются двери, носильщики вносят свой груз и по знаку
Судислава бросают его на пол. Кругом рассыпаются черно-
бурые лисы, серебристые песцы, густо-коричневые куницы.
Словно живые, скользят они по мрамору плит, оскалив хищ¬
ные па^ти. Рыжие, дымчатые, белые меха сплетаются, пере¬
мешиваются, наполняют Магнавру острым запахом выделан¬
ной кожи. Тут же и другие дары — янтарь с Варяжского мо¬
ря, шкатулки из рыбьего зуба, турьи рога для пьяной браги,
изукрашенные серебром.
 Придворные невольно делают шаг вперед и снова зами¬
рают. Логофет подает знак убрать дары Ярослава. Вносят
подарки греческого императора для нас, многогрешных пос¬
лов. Церемония закончена. Судислав и все мы еще раз от¬
даем земной поклон парящему в воздухе василевсу и по¬
кидаем Магнавру. Император может спуститься, вытереть
нот с чела, раздеться.
 Аудиенция окончена.
 47

Медленно возвращаемся мы назад. Минуем дворец Даф¬
ны, сворачиваем вправо и через Залу девятнадцати столов,
через караульные помещения, через Бронзовый вестибюль
выходим на площадь Августеон. Первое время не хочется
разговаривать: мы подавлены зрелищем великолепия, тор¬
жественностью царского приема.
 Но постепенно в сердце закрадываются сомнения. Князь
Ярослав снарядил нас в путь не для того, чтобы дарить и
принимать подарки, — нам предстоит обсудить условия но¬
вого договора с греками, уточнить права русских купцов в
Царьграде, число воинов, которых мы будем посылать на
помощь василевсу, и размеры их содержания. С кем пред¬
стоит нам совещаться по всем нашим важным делам? Неуже¬
ли с этим божественным существом, облаченным в шелка и
жемчуг, развлекающим зрителей тем, что поднимается ввысь
на золотом троне под пение механических птиц?
 Мы стоим на площади Августеон. Перед нами — церковь
Св. Софии. В храме ждет нас константинопольский патри¬
арх. Мы поднимаемся по пологому склону холма, проходим
мимо изваяния всадника, водруженного на высоком поста¬
менте, и вступаем в церковь.
 Под СВОДАМИ СВ. СОФИИ
 Главный константинопольский храм назван церковью
Св. Софии — по-нашему Божественной мудрости. Он был
воздвигнут много сот лет тому назад по приказанию импе¬
ратора Юстиниана I, могущественного царя, покорившего
Северную Африку и Италию. Юстиниан хотел соорудить в
столице колоссальное здание, которое бы соответствовало
величию василевса, правящего всей Вселенной.
 Чтобы построить храм Св. Софии, Юстиниан приказал
разрушить святилища богомерзких идолов, воздвигнутые
48

язычниками в древности, и привезти в Константинополь вы¬
ломанные оттуда колонны. На север и на юг, на запад и на
восток были посланы чиновники, облеченные специальны¬
ми полномочиями. Из Рима на кораблях доставили колонны,
украшавшие некогда храм солнца; восемь колонн зеленого
мрамора прислал наместник Эфеса. Больше семи лет ушло
на собирание материала для новой церкви.
 Участок, на котором предполагалось построить храм,
принадлежал множеству константинопольских жителей. Ко¬
нечно, царь мог бы конфисковать эту землю — но он не хо¬
тел начинать благочестивое дело с обид, слез и проклятий.
Поэтому владельцам земли была предложена в возмещение
солидная сумма денег.
 Одни сразу согласились, другие некоторое время торго¬
вались, стараясь побольше выгадать на этой сделке. Импе¬
ратору, например, пришлось самому уговаривать богатую
вдову Анну, которая сдалась лишь после того, как ей обеща¬
ли похоронить ее на храмовом участке. Всего упорней дер¬
жался один придворный, по имени Антиох, который ни за
что не хотел продавать свой дом. Юстиниан потерял терпе¬
ние. Антиоха бросили в тюрьму, но он по-прежнему отка¬
зывался составить купчую.
 Приближался день, когда в Константинополе устраивали
состязания колесниц. Тысячные толпы собирались поглядеть
на увлекательное зрелище, и Антиох, один из самых страст¬
ных любителей, не мог представить себе, как он пропустит
состязание. Чем меньше оставалось времени, тем больше
нервничал Антиох. Наконец в назначенный день, перед са¬
мым началом ристаний, Антиоха привели в царскую ложу
на ипподроме.
 — Ну как? — спросили у него.
 Внизу шумела праздничная толпа, недоумевая, почему
распорядители медлят начать состязания. Каждая деталь бе¬
говой дорожки, огибавшей арену, была до боли знакома
Антиоху. Сейчас подадут знак — и колесницы, окрашенные
49

в голубой, зеленый, алый и белый цвета, вырвутся из ворот
и помчатся внизу под трибунами, будут хрипеть взмыленные
кони, будут гикать возничии, будут подбадривать своих лю¬
бимцев восторженные знатоки. Неужели он, Антиох, из-за
собственного нелепого упорства упустит такое зрелище? Нет,
это невозможно! И Антиох тут же в императорской ложе
продал государству свой дом.
 Десять тысяч рабочих было брошено на строительство,
сто мастеров распоряжалось ими, во главе мастеров стояли
два архитектора — Анфимий и Исидор; император лично на¬
блюдал за ходом работ, а план здания был начертан ангелом
божьим, который явился Юстиниану во сне.
 Работа шла полным ходом. Однажды строители ушли на
перерыв, оставив охранять инструмент четырнадцатилетнего
мальчика — сына одного из зодчих. Тем временем из Боль¬
шого дворца вышел какой-то придворный и направился к по¬
стройке. Он был одет в белое, и лицо его сияло.
 — Как смеют рабочие, — сказал придворный в белой
одежде, обращаясь к мальчику, — медлить с завершением
божьего дела и останавливать работу, чтобы пообедать?
 —i Мой господин, — отвечал мальчик, — сейчас они воз¬
вратятся.
 — Беги за ними, поторопи их, — приказал придвор¬
ный. — А я клянусь тебе Святой Софией, что останусь здесь
до твоего возвращения и буду все оберегать.
 Мальчик побежал за отцом, передал ему свой разговор
с придворным. Отец доложил царю. Юстиниан догадался, что
незнакомец в белой одежде не придворный, а ангел. Он со¬
брал совещание виднейших сановников, и те решили, что
мальчик ни в коем случае не должен возвращаться на строи¬
тельство — ведь покуда он не вернется, ангел божий будет
оберегать Святую Софию!
 Юстиниан приказал немедленно отправить мальчика
в ссылку на острова, запретив ему появляться в Константи¬
нополе.
 50

Такие предания рассказывают греки о сооружении храма
Св. Софии — кто разберет, .что здесь истинно и где фантазия
переплетается с правдой?
 Перед церковью — дворик, где устроен фонтан, окружен¬
ный восемью кипарисами. Каменные львы извергают из па¬
сти воду, собирающуюся в чашу красного камня. В прохладе
дворика отдыхаешь от палящего зноя, глаз, утомленный солн*
цем, успокаивается: перед тобой возвышается громада
Св. Софии*
 Храм выстроен из кирпича, скрепленного цемянкой, ко¬
торая, затвердев, становится тверже камня. Купол сложен из
легких остродонных глиняных сосудов, вставленных один
в другой. Множество высоких дверей ведет внутрь церкви*
 Мы входим в притвор, украшенный изображениями им¬
ператоров, и оттуда через серебряную дверь попадаем в
храм. И сразу замираем, пораженные: снаружи церковь не
казалась такой грандиозной, как внутри.
 Внутреннее пространство храма разделено колоннами и
тонкими стенками на три части, которые греки называют ко¬
раблями. Боковые корабли предназначены для верующих,
в среднем корабле совершается торжественный обряд бого¬
служения, здесь же во время службы находится царь и выс¬
шая знать.
 Боковые корабли перекрыты сводами, опирающимися на
колонны; на сводах покоятся галереи второго этажа. Тысячи
людей могут разместиться в боковых кораблях, на галереях,
в притворе.
 В боковых кораблях темновато. В спокойном сумраке мер¬
цает бледно-розовая и бледно-зеленая мраморная облицовка
стен, золотая мозаика покрывает своды. Поперечные пере¬
городки разбивают боковые корабли на отдельные части, по¬
добно спущенным сверху занавескам. Здесь тихо, привычно
и уютно.
 Но отсюда виден отделенный колоннами средний корабль,
где все по-иному. В бесконечную высоту взлетает купол,
51

залитый мягким светом, струящимся из сорока окон у его
основания. Кажется невероятным, что это колоссальное соо¬
ружение зиждется на двух рядах колонн: четыре и четыре
внизу, шесть и шесть наверху, у галерей второго этажа. Они
представляются совсем маленькими и легкими — зеленова¬
тые, с белыми кружевными капителями. Верхние колонны —
точное подобие нижних, только еще тоньше, еще строй¬
нее — словно дочери, сладкий груз на материнских плечах.
 Внезапно ты чувствуешь: над тобой — не свод, сложенный
умелыми мастерами из простых остродонных сосудов, рас¬
писанный одаренными художниками. Над тобой—небосвод,
легкий, воздушный, парящий над землей; он не опирается
на колонны, он висит сам по себе, охватывая весь храм, слов¬
но божественная сфера. А в недосягаемой высоте царит гос-
подь-вседержитель, Иисус Христос.
 Мрамор стен отполирован до блеска, временами кажется,
что ты смотришься в зеркало. Пол вымощен мраморными
плитами и подобен морю: ты видишь и синие волны, и круги,
бегущие по воде, словно кто-то бросил камешки, смутив спо¬
койствие неподвижной стихии. А впереди — как морской за¬
лив — алтарь, откуда во время службы выходит патриарх и
куда строжайше запрещен доступ всем мирянам, кроме одно¬
го — императора. Узорная решетка отделяет алтарь от сред¬
него корабля.
 Нельзя поверить, что люди могли создать этот храм. Он
представляется подобием Вселенной: небо — его свод и мо¬
ре — его основание. Он представляется средоточием земли —
золотой, серебряный и мраморный, украшенный мозаикой и
росписью. Центр Вселенной — Константинополь, а в центре
Константинополя, у мильного столба, у скрещения всех до¬
рог мира — величественный храм. Чудится, что господь бог
где-то поблизости, хочется склонить колени и молить о про¬
щении грехов.
 Но в голову упрямо лезут, вытесняя благочестивые по-
ыслы, иные впечатления сегодняшнего дня. Лишь кирпич¬
52

ные стены отделяют тишину Св. Софии от палящего полудня
площади Августеон. Здесь царит господь, а там, у самых стен
храма, бурлит земная жизнь: хлопочут ремесленники и тор¬
говцы благовониями, бойко предлагают свой товар свечники,
кричат продавцы воды. (Подумать только, даже простой во¬
дой ухитряются торговать жители греческой столицы!)
 А стоит перейти площадь — и ты окажешься на ипподро¬
ме. Сегодня он пуст и тих, но в праздничные дни на иппо¬
дроме увидишь иные зрелища, чем в храме Св. Софии: там
бушуют страсти, там звучит не музыка, не молитвы, а само¬
забвенный вопль ликующей толпы.
 Через ворота можно пройти на вытянутую арену иппо¬
дрома, со всех сторон окруженную скамьями. Особое место
отведено для царской ложи. Она находится на возвышении,
опираясь на 24 мраморные колонны. Попасть на нее с иппо¬
дрома невозможно: только потайная витая лестница ведет
в ложу из внутренних покоев Большого дворца. Ложу окру¬
жают помещения для гвардейской стражи.
 На ипподроме, в северо-восточной его части, поставлены
клетки для диких зверей, и грозное рыкание льва доносится
оттуда до площади Августеон, до входа в храм Божествен¬
ной мудрости. Там же и конюшни, откуда по сигналу выле¬
тают запряженные парой коней легкие колесницы.
 Раньше на арене ипподрома можно было видеть широкий
и глубокий ров, который наполняли водой: туда на потеху
зрителям выпускали морские чудища — дивную нильскую ло¬
шадь (греки называют ее гиппопотамом) или тюленей. Но
ров давно засыпан, и морских зверей не увидишь теперь на
ипподроме.
 В обоих концах арены стоят меты, вокруг которых пово¬
рачивают колесницы. Это самое опасное место. Здесь неред¬
ко колесницы опрокидываются, сталкиваются, и тогда тре¬
щат сцепившиеся оси, рвутся испуганные лошади, унося воз¬
ниц, рухнувших на землю.
 Главное, что приходят смотреть на ипподром, — это бег
53

колесниц, ристания. В Царьграде четыре общества, и каж¬
дое из них выставляет своих лошадей, своих возничих. На¬
звания этим обществам присвоены по цветам их колесниц:
голубые, зеленые, алые, белые. У каждого общества — свои
конюшни, свои наставники, свои поклонники.
 Во время ристаний зрители вскакивают со скамей, под¬
бадривают своих возничих, поносят противника. Мужчины
и женщины, забывая о горестях и заботах, проводят на иппо¬
дроме часы, размахивают руками, выкрикивают имена лю¬
бимцев, в ужасе ахают, когда внезапно распадается хрупкая
повозка и на траве остается недвижимое тело того, кто еще
минуту назад рвался к финишу, надеялся на награду.
 Лучшие возничие — самые популярные люди в Констан¬
тинополе. Их имена, историю их жизни, число их побед
знает каждый уличный мальчишка. Цари относятся к ним
с почтением, приглашают на свои трапезы. Когда колесницы
вылетают на арену и возничие с бичами в руках стоят на
передке в коротких рубахах, завязанных у шеи и оставляю¬
щих руки свободными, в плотных войлочных шлемах, защи¬
щающих голову, кто не позавидует их ловкости и бесстра¬
шию?
 Не только ристания можно видеть на ипподроме. Здесь
показывают диковинных зверей и редких птиц, устраивают
потешную охоту. Здесь появляются дрессированные медве¬
ди, фокусники, шуты, которые мажут себе лицо сажей на
потеху зрителям. Между двумя мачтами натягивают веревку,
и канатоходцы высоко над землей показывают чудеса лов¬
кости: стреляют из лука в цель, пляшут, а то, закрыв глаза
и посадив на шею мальчугана, совершают путешествие от
одной мачты к другой. Акробаты жонглируют сосудом, пол¬
ным воды; искусные наездники стоят на спинах лошадей, не¬
сущихся в бешеном галопе, а потом внезапно соскакивают
с них или ныряют им под брюхо, чтобы появиться с другой
стороны.
 Но бывает и так, что на арене ипподрома разыгрываются
54

совсем иные представления., Бывает, что жители Царьгра-
да, возмущенные голодом, дороговизной, несправедливостью,
обрушиваются с упреками на государя. Они требуют разда¬
чи хлеба, смещения ненавистных чиновников. Соперничест¬
во голубых и зеленых, алых и белых забывается, народ сли¬
вается в единое существо, движимое единой волей, единой
ненавистью. Слышны грозные крики, в гвардейцев летят кам¬
ни, пущенные ловкой рукой.
 Император поднимает руку, пытается перекричать тол¬
пу и, наконец, испуганный, бежит по витой лестнице во
внутренние покои Большого дворца* «Побеждай!» — кричат
люди на ипподроме. Им кажется, что император уже уступил.
 Но рано торжествовать. В город поспешно стягиваются
войска. Они окружают ипподром. Там, где народ собрался,
чтобы полюбоваться забавными зрелищами, начинается рез¬
ня. Кровь течет по арене, трупы валяются на скамьях, про¬
клятия смешиваются со стонами. Это войска греческого ца¬
ря устанавливают порядок.
 А рядом, через площадь, в храме Св. Софии священники
возносят молитвы за царя-миротворца. Слышен ли им пред¬
смертный хрип убиваемых на ипподроме?
 Как причудливо переплетается в Константинополе нище¬
та и роскошь, шум базаров, заваленных невиданными това¬
рами, и отчаяние бедняков, умирающих с голоду, божест¬
венность императора и дерзкая смелость переворотов, вели¬
чественная тишина Св. Софии и оскаленные морды коней
на ипподроме! Голова идет кругом от всего, что видел, что
слышал.
 ...На верхней галерее храма Св. Софии принимает нас
константинопольский патриарх Михаил Кирулярий.
 Много веков назад разделилась единая вселенская цер¬
ковь на пять патриаршеств — в Риме, Константинополе,
Александрии, Антиохии и Иерусалиме. Словно пять орга¬
нов чувств, существуют пять патриархов, и их совокупным
решением должны направляться церковные дела*
 55

Правда, восточные патриаршества Александрия, Антио¬
хия и Иерусалим, попали под власть нечестивых сарацинов
и потеряли прежнее значение. (Когда император Никифор
Фока вернул Греческой империи Антиохию, это патриар¬
шество, само собой разумеется, оказалось подчиненным
Царьграду.) Только два патриарха пользовались подлинным
влиянием: папа римский и глава константинопольской
церкви.
 Давно уже между ними возникло соперничество. Давно
шли споры, кому должно принадлежать первенство. Давно
обвиняли они друг друга во всевозможных прегрешениях,
ослабляя единство христианского мира.
 Мы, русские, приняли веру от Константинополя, и киев¬
ский митрополит подчиняется царьградскому патриарху. По
поручению киевского митрополита священник Косьма, при¬
бывший с нашим посольством, передает дары и письма вла¬
дыке Михаилу Кирулярию.
 Мне много уже приходилось слышать о нынешнем кон¬
стантинопольском патриархе. Кирулярий происходил из
знатного рода, был когда-то замешан в заговоре и в наказание
лишен имущества и выслан из столицы. Ему ничего не оста¬
валось, как постричься в монахи.
 Внезапно судьба его изменилась. Императором стал Кон¬
стантин Мономах, издавна знавший Кирулярия. Опальному
аристократу и монаху вернули конфискованные владения,
царь принимал его, охотно беседовал. Как только патриар¬
ший престол освободился, Мономах предоставил его своему
Другу.
 Кирулярий был суров и властен. Ни роскошь, ни нега не
волновали его. Он жил в келье, спал на жесткой постели,
убранной жалкими лохмотьями; его пища была проста, его
прислужники немногочисленны. Но стоило Кирулярию по¬
явиться на людях, он оставлял привычки аскета и принимал
величественный облик владыки.
 Его облачения не уступали по роскоши царским. Его
56

окружала бесчисленная свита. Он требовал безоговорочного
повиновения и знаков почтения от всех — и от народа и от
знати.
 В глубине души Кирулярий считал свой пост выше цар¬
ского и, ходят слухи, даже примерял багряные сапожки —
обувь, которую не смел надеть никто, кроме царя. Он вме¬
шивался во все мелочи государственного управления, настав¬
лял и поучал Мономаха.
 Кирулярий был умен и образован, но признавал только те
знания, которые сулили практическую пользу. Он любил бе¬
седовать о естественных науках, но с пренебрежением отно¬
сился к философии, к стихосложению. Из всех книг Киру¬
лярий особенно ценил жития святых, где повествовалось о
подвигах людей, посвятивших себя богу, пренебрегших зем¬
ными интересами и заслуживших за это удивительный дар —
творить чудеса и предсказывать будущее. Жития святых, по¬
лагал Кирулярий, преподносят нам идеальный образ пра¬
ведника, практическое руководство к тому, каким должен
стать человек.
 Мне приходилось немало читать житий, существовали
целые сборники их. Святых было много — больше, чем дней
в году. Среди них встречались мужчины и женщины, патриар¬
хи и монахи, владельцы несчетных поместий и нищие в от¬
репьях. Они происходили из разных концов Греческой импе¬
рии, но всякий раз повествователь не забывал сказать, что
родина святого была плодородной страной, славившейся ре¬
ками и тучными пастбищами. С детских лет обращал на себя
внимание святой — не телесной красотой, конечно, даром
преходящим и бессмысленным, не силою мышц, не быстро¬
тою бега, но скромностью, разумом и благочестием. Святой
Николай Мирликийский, если верить его биографу, еще су¬
щим несмышленышем, завернутым в пеленки, отказывался
от материнского молока по средам и пятницам — в постные
дни, когда церковь не рекомендует принимать скоромную
пищу.
 57

Приглядитесь к самим именам святых — разве не указы¬
вают они на избранничество, на редкую долю? Феодор — j
это значит божий дар, Никифор — победоносец, Никита —
победитель, Феофания — богоявленная... (Так пишут сочи¬
нители житий, но меня не раз смущали их слова, ибо при¬
ходилось мне встречать и коварных Феодоров, и развратных
Феофаний, и побежденных Никифоров: одно имя еще не
делало человека избранным, святым.)
 Быстро проходило детство. Святой не любил шумных игр,
не посещал ристаний, но зато без труда овладевал грамотой
и назубок вытверживал псалмы.
 Но этого мало: внезапно перед святым представал ангел
с простертой рукой, и в руке был свиток книжный.. Святой
понимал, что от него требуется, тут же проглатывал книгу,
и внезапно овладевал им дивный творческий дар« сладкие
речи во славу божью сами собой текли из его уст, сливаясь
в тончайшие проповеди, в гневные обличения нечестивцев,
в несравненные гимны. О, почему мне, грешному, не дано
было проглотить ангельскую книгу, дабы не хромало мое
ленивое повествование!
 Всю жизнь свою святой отдавал служению — не людским
страстям, а высшему благу, богу. Во имя бога он взбирался
на высокий столп и годами стоял в чистоте небесной стихии,
среди пернатых, что не сеют, не жнут, но каждый день на¬
ходят пищу от господа. Во имя бога святой поселялся в уеди¬
нении, в пустыне, смиряя плоть постом и разрешая себе ла¬
комиться только сушеными кузнечиками и медом диких пчел.
Или жил на болоте, подставляя немытое тело укусам кома¬
ров. Или в монастыре исполнял самую черную работу, та¬
ская дрова и с наслаждением очищая нужники.
 А тем временем нечистый уже готовил соблазны для свя¬
того: сулил ему богатство, земную славу, власть; смущал его
распрями лжемонахов, насылал варваров, сжигавших убогую
келью подвижника. Но что сделает дьявол с божественной
святостью! Осенив себя крестным знамением, святой выдер¬
58

живал все испытания — нет таких подвигов, которые человек
не совершил бы во имя божие.
 За твердость свою, за самоотвержение получал святой
при жизни награду. Какие только чудеса ни были совершены
греческими святыми! Один ходил по водам, другого дельфи¬
ны благополучно везли через море; кто исцелял больных, а
кто и того более — воскрешал мертвых; они укрощали бури,
простым дуновением насылали на врага паралич, изгоняли
саранчу, прекращали засуху. Дикие звери с ласковым ворча¬
нием ложились у ног святого и даже говорили с ним челове¬
ческим голосом. Ночами в вещих снах святым открывались
грядущие победы, и по выражению глаз незнакомца они лег¬
ко различали и лжеца и праведника и могли предвидеть че¬
ловеческую судьбу.
 О, если бы люди и впрямь были столь самоотверженны¬
ми, скромными и мудрыми, как герои житийных рассказов!
Но мне все больше казалось, что соотечественники Киру-
лярия мало похожи на святых.
 Мы беседуем с патриархом. Он расспрашивает о далекой
северной стране, о долгих холодных зимах, о страшных зуб¬
рах, что водятся в наших лесах. Его интересуют реки и го¬
рода, князья и бояре. Он спрашивает о митрополите, о свя¬
щенниках, о том, много ли осталось на Руси язычников, мно¬
го ли еретиков.
 — Нужно насаждать просвещение на Руси, — говорит
патриарх.Люди должны читать божественные книги, что¬
бы знать, как господь создал Вселенную и какими карами
грозит он преступающим его завет. Люди должны знать за¬
коны, чтобы воздерживаться от нечестивых поступков.
 Косьма расспрашивает патриарха о школах в Греческой
империи. Кирулярий оживляется: сразу видно, он гордится
просвещенностью своих сограждан, соединивших христиан¬
ское благочестие с мудростью лучших умов древности. Мир
представляется ему погрязшим в варварстве, в невежестве, и
только здесь, в Константинополе, горит яркий свет знаний.
 59

По словам Кирулярия, жители столицы все сплошь гра¬
мотеи и знатоки законов. В провинции грамотных меньше,
и греческие суды даже разрешают провинциалам оправды¬
ваться, ссылаясь на свою неосведомленность в правовых во¬
просах. Зато ни от одного обитателя Константинополя тако¬
го оправдания судья не примет. «Если ты живешь в столи¬
це, — говорит патриарх, — ты или сам осведомлен о законах,
или всегда можешь обратиться к человеку, понаторевшему
в судопроизводстве».
 Я слушаю гордого владыку, и червь сомнений почему-то
копошится в моем сердце: как-то не сводит концы с концами
мудрейший патриарх. То получается у него, что все царь-
градцы грамотны, то — что всякому неграмотному царьград-
цу легко найти образованного советчика. Я недолго жил в
Константинополе, но и мне приходилось сталкиваться с чи¬
новниками, которые не умели поставить подпись. Что же
сказать о простых ремесленниках, о носилыциках в порту,
о матросах?
 Но я молчу и слушаю. Даже в маленьких городках,
рассказывает Кирулярий, есть школы, особенно часто они
устроены при монастырях. Там детей обучают чтению и
письму, заставляют знать назубок Новый завет — историю
Христа и первых его последователей, историю их борьбы
за истину и гонений на них. В Константинополе же в высшей
школе способные юноши могут продолжить образование.
Здесь они овладевают искусством красноречия — согласно
ораторским правилам, выработанным еще полторы тысячи
лет назад великими ораторами древних Афин. Их обучают
богословию — искусству истолковывать Новый завет и пока¬
зывать справедливость тех его мест, которые несведущему
человеку могут показаться неверными или противоречивыми.
Вот, к примеру, еретики смеются, приводя из Нового завета
слова господа: «Не берите ни пояса, ни обуви, ни сумы» и
другие его слова: «Кто имеет мешок, тот возьми его, также
и суму». На первый взгляд, действительно кажется, будто
60

Иисус Христос обращался к своим последователям с проти¬
воречивыми советами: один раз наказывал брать с собой су¬
му, другой раз — не брать. Но человек, получивший бого¬
словское образование, должен уметь показать, что противо¬
речие это мнимое. «Есть лишь одна причина неясности
божественных книг, — говорит Кирулярий, — невежество чи¬
тателей».
 В высшей школе изучают слушатели и такие душеполез¬
ные книги, как «Шестоднев» и «Физиолог». Это книги об
устройстве мира, чудесным образом сотворенного богом за
шесть дней. Эти книги приучают к мысли, что все в мире
разумно, все подчинено божественному порядку. Куда ни
глянь, всюду господь разбросал поучительные примеры: по¬
смотри на дельфинов, которые во время опасности скрывают
детенышей у себя в животе, и ты поймешь, что надо с лю¬
бовью относиться к своему ближнему.
 Патриарх рассказывает и о специальных школах, имею¬
щихся в Константинополе: о школах, где готовят врачей для
государственных больниц, о школах правоведов, которые
помогают судьям истолковывать законы. Преподаватели выс¬
шей школы назначаются императором и получают от казны
достаточное содержание — деньгами, продуктами, одеждой
и даже дровами.
 Если послушать Кирулярия, — греческая высшая школа
процветает. И только мимоходом замечает он, что студенты
неохотно читают книги, предпочитая толкаться на базарах,
а профессора завидуют друг другу и подают доносы царю
и патриарху. То и дело приходится разбирать жалобы: об
одном из учителей сообщают, что он еретик, а другой, ока¬
зывается, вместо сочинений отцов церкви читает со студен¬
тами Гомера.
 Кирулярий говорит о пользе образования, гордится уче¬
нейшими из греков, знатоками священных книг. «Но, — гово¬
рит он, — нельзя забывать, что от больших знаний до боль¬
шой гордыни один шаг. Кто слишком много читает, рискует
 61

впасть в ересь. Ересь — порождение философии. Надо читать
лишь те книги, что разрешены церковью, надо избегать вред¬
ных книг, противоречащих истине. Пуще огня надо бояться
суемыслия: дело человека—усвоить божественную мудрость,
открытую нам в Новом завете, запомнить истолкования свя¬
тых отцов. Не следует ничего измышлять, ничего придумы¬
вать». Кирулярий гордится тем, что в своей жизни не вы¬
сказал ни одной мысли, которая бы не была уже высказана
до него, что всякую свою проповедь подкреплял бесчислен¬
ными цитатами из Нового завета и сочинений отцов церкви.
 Мы слушаем со вниманием патриарха. Наша церковь еще
молода. Еще немного книг переведено с греческого на рус¬
62

ский. Еще сильны безбожники и еретики — особенно в глу¬
хих окраинах Русской земли. Мы должны научиться бороться
с безбожниками и еретиками.
 Кирулярий рассказывает о ересях, которые не раз будо¬
ражили Греческую империю. Какие острые споры вызывал
вопрос об иконах! Нашлись лжемудрецы, которые утверж¬
дали, что из церквей следует убрать изображения Христа,
богородицы, святых. «Тот, кто поклоняется иконе, — гово¬
рили эти скудоумные люди, — поклоняется идолу». О, как
заблуждались презренные иконоборцы! Церковная живо¬
пись это книга простого человека: в зримых образах видит
он на иконах образец своего поведения, видит святых, пре¬
небрегших земными страстями и устремившихся душою
к небу, видит спасителя, явившегося на землю и пострадав¬
шего за людей. Надо только, чтобы живопись была благо¬
честивой. Древние безбожники изображали человеческую
плоть: сильные мышцы, стройные ноги, гордый лоб и изящ¬
ные локоны. Но плоть соблазняет, порождает грешные мыс¬
ли, отвращает от божественного, поэтому ныне греческие
художники представляют на иконах изможденных правед¬
ников, задрапированных жесткими складками плащей; их
огромные глаза устремлены к небу, откуда они ждут спасе¬
ния; земные страсти не волнуют их — они уповают на бога,
верят в торжество справедливости.
 Греческим художникам не приходится создавать новые
композиции. Есть два-три десятка утвержденных церковью
тем, и каждый мастер выбирает для себя какой-либо из гото¬
вых сюжетов: богородица с младенцем Христом, Христос на
осле въезжает в Иерусалим, Христос с учениками на послед¬
ней трапезе, Христос на кресте. Дело художника — не по¬
хваляться своим талантом, а славить господа и тем настав¬
лять людей на путь истинный.
 Идет к концу неторопливая беседа. Кирулярий сообщает,
что отправит в Киев священников, живописцев, мозаикистов,
умеющих выкладывать из цветных стеклянных кубиков карти-
 63

ны. Он напоминает о деньгах, которые мы должны посылать
константинопольскому храму Св. Софии. Мы прощаемся.
 И вот мы снова на площади Августеон. Здесь уже ждет
нас чиновник, посланный логофетом дрома. Он подходит
ко мне.
 —. Кажется, ты говоришь по-гречески? — спрашивает
он. — Передай своим о великой милости василевса. На этой
неделе вы будете приглашены на царскую охоту. Логофет
распорядился о постое в домах царьградских сановников. Вы
найдете там и кров и угощение.
 Итак, не здесь, не в Большом дворце, будут решаться
судьбы нашего союза с греками. На охоте логофет найдет
возможность побеседовать с Судиславом и о числе русских
воинов, которых киевский князь обязуется посылать в Царь-
град, и о плате им, и о греческих епископах в русских горо¬
дах, и о совместной войне против кочевников в Причерно¬
морских степях, и о торговле русских купцов. К тому вре¬
мени он прочтет послание князя Ярослава, а об остальном
доскажет ему осторожный посол.
 Ко мне приближается невысокий старик в темном плаще.
 — Здравствуй, друг, — говорит он по-гречески. — Я зо¬
вусь Фома Мавропод. Мой титул — спафарий. Мне приказа¬
но принять тебя на эту ночь.
 По бледному лицу пробегает и тут же скрывается недоб¬
рая усмешка. Я замечаю ее, но все же благодарю.
 Мы садимся на лошадей и покидаем центр Царьграда —
центр Вселенной.
 М[ой ОСТОРОЖНЫЙ хозяин
 Мы с Фомой Мавроподом едем сперва по Месе, от Ама-
стрианской площади сворачиваем к площади Быка, а затем
покидаем Среднюю улицу и неожиданно попадаем в другой
 64

мир. Исчезли мраморные колоннады, площади со статуями
и дворцами, лавки ювелиров и торговцев шелковыми тканя¬
ми. Мы проезжаем по узеньким и кривым переулочкам, где
не разъехаться двум телегам, где кони осторожно обходят
глубокие ямы, где над покосившимися домишками, уныло
поднимается зловоние. Там и сям — мастерские кожевника
или кузнеца, крохотные харчевни, где хозяин прямо перед
порогом жарит рыбу, пронзительно зазывая покупателей.
Тощие свиньи роются на улице. Больная женщина лежит воз¬
ле покосившегося забора, и прохожие, не удивляясь, прохо¬
дят мимо нее.
 Внезапно из-за угла выбегает юродивый. Он снял свой
веревочный пояс и привязал к ноге дохлую собаку на радость
мальчишкам, которые с визгом гонятся за ним, стараясь толк¬
нуть блаженного или дать ему пощечину. Плетутся нищие
в лохмотьях, выставляя напоказ изъеденные проказой руки.
Из кабака вываливается кучка молодых гуляк; держась за
стены домов, они пытаются найти дорогу к себе.
 Я вопросительно поглядываю на Мавропода, но он упрямо
молчит^
 Наконец мы проезжаем хибарки и оказываемся на неболь¬
шой равнине, где струится ручеек, который почему-то назы¬
вается Ликос, по-нашему Волк. Здесь —сады и виноградники,
крохотные участочки, огороженные кирпичными заборами.
 — Мое жилище — у ворот Источника, — говорит Мавро¬
под и указывает вдаль рукой. Уже смеркается, когда мы спе¬
шиваемся у двухэтажного каменного дома и, оставив лоша¬
дей на попечение выбежавшего навстречу слуги, входим
в комнаты.
 Другой челядинец по приказу хозяина тут же отвел меня
в маленькую каморку на втором этаже, где стояло приготов¬
ленное для гостя деревянное ложе, опиравшееся на два тре¬
ножника. Матрас, набитый камышом и свежим сеном, был
застелен шерстяным покрывалом. У изголовья лежала по¬
душка, а из-под ложа стыдливо выглядывал глиняный горшок.
 3 У стен Царьграда
 65

Меня удивила простота обстановки. Не было ни серебря¬
ных украшений на ножках кровати, ни шелковых одеял, ни
гусиного пуха в матрасе. Впрочем, я улыбнулся, подумав, что
хозяин, верно, не счел северного варвара достойным лучшей
постели.

Через несколько минут заглянул ко мне и сам Мавропод.
 — Пожалуй в триклиний, — сказал он, и я последовал за
ним в центральную залу дома.
 К великому моему удивлению, и триклиний в доме моего
хозяина не блистал убранством: простой круглый стол, не¬
сколько кресел и низких табуретов, два дубовых ларя по сте¬
'67

нам, покрытых дешевыми коврами, — словно это не дом цар¬
ского спафария, а лачуга медника или торговца.
 Фома Мавропод пригласил меня к столу.
 — Вы, тавроскифы, — сказал он, разводя руками, — я слы¬
шал, любите плотно поесть перед сном и возбуждаете себя
хмельной брагой. Увы, у нас это не принято. Врачи говорят:
«Ешь плотно за завтраком и воздерживайся за ужином, и ты
проживешь сто лет».
 День выдался трудный. Некогда было не то чтобы пере¬
кусить, но даже перевести дух, и я, по правде говоря, пред¬
почел бы сегодня нарушить советы греческих врачей — пусть
мне угрожала опасность не дожить до ста лет. Но я понял,
что на щедрость моего невольного хозяина рассчитывать
не приходится. Ну что же — в походах и странствиях не раз
случалось сталкиваться и с худшими испытаниями. Я мыс¬
ленно стянул потуже кушак, а вслух вежливо поблагодарил
Мавропода за то, что он познакомил меня с суждением царь¬
градских светил медицины.
 Пожалуй, в первый раз за время нашего знакомства цар¬
ский спафарий искренне обрадовался. Верно, он не ожидал
такой покладистости от северного варвара.
 — Радуюсь, что просвещение не чуждо обитателям стран,
обдуваемых северным ветром, — несколько напыщенно выра¬
зился он, подсчитывая в уме, сколь мизерными затратами
сможет на сей раз отделаться.
 Вошел слуга — столь же сумрачный, как и сам глава дома.
Поставил на стол глиняную миску с бобами, ячменный хле¬
бец, кусок сыра. Рядом положил железный нож и какой-то
странный оловянный инструмент с тремя острыми пальцами,
похожий на маленькие вилы.
 — Это — пируни, — не без гордости сказал Мавропод, за¬
метив мое удивление. — Только жители столицы Вселенной
умеют ей пользоваться. Ты же, чужестранец, можешь есть
руками.
 Слуга принес старое полотенце, чтобы мы могли вытереть
68

руки перед ужином, и поставил на стол вино и кувшин с теп¬
лой водой. Виноградное вино в Царьграде отдает гипсом, и
только закоренелые пьяницы пьют его неразбавленным.
 Слуга удалился. Мавропод произнес молитву, и мы при¬
ступили к еде.
 Вечерние тени заслонили окна. После жаркого летнего
дня наконец-то повеяло прохладой. Легкий хмель чуть кру¬
жил голову, и мои похвалы дурной пище и кислому вину
смягчили суровость Мавропода. У каждого человека бывают
минуты, когда он преисполняется уважением к самому себе
и готов рассказать первому попавшемуся знакомцу о своей
значительности, о счастливо преодоленных трудностях, о не¬
напрасно прожитой жизни. Мавропод откашлялся, и я при¬
готовился слушать.
 — Димитрий, — сказал Мавропод, впервые называя меня
по имени, — ты встретил меня константинопольским санов¬
ником, носящим титул спафария. Ты посетил мой собствен¬
ный дом, ты видел моих слуг. А ведь я родился в нищей
крестьянской семье и своим трудом создал себе положение.
 И, подогреваемый моими расспросами, он рассказал в тот
вечер'историю своей жизни.
 Фома Мавропод родился в селе Амния, в Пафлагонии —
области, славящейся табунами коней и стадами коров и овец.
От отца он унаследовал клочок земли и воловью упряжку,
чтобы обрабатывать поле. До сих пор с внутренним трепетом
вспоминает он свою молодость. Нет, Мавропод не был ра¬
бом, которого господин мог продать, подарить или колотить
по своему произволу. Не был он и монастырским присель-
ником, обязанным работать на земле монастыря и к тому же
приносить монахам ячмень, яйца, кур. Отец Фомы и он сам
были государственными крестьянами, их господином считал¬
ся — да славится имя его! — сам василевс ромеев, и все-таки
жизнь их была невыносимой.
 Государственные крестьяне в Греческом царстве обязаны
выполнять бесчисленные работы на императора. Их гонят
69

строить крепости и дороги, они рубят лес для постройки ко¬
раблей, они возят почту и грузы, добывают железную руду,
ловят рыб и охотятся на уток — для царя и его многолюдно¬
го двора. Они должны принимать в своих домах проезжаю^
щих мимо чиновников и кормить проходящие через деревню
войска.
 Но это еще не все. Со своих наделов крестьяне обязаны
сдавать в казну зерно, овощи, виноградное вино. Они платят
налоги за свои наделы, а кроме того, за пользование общин¬
ными выгонами согласно числу коров и овец, выгоняемых
ими на пастбище. Они платят налоги за ульи и за плуговые
упряжки, за свиней и за размол зерна на мельнице, за пе¬
реезд по мосту и за ловлю рыбы. Найдешь в земле клад —
надо платить государству. Убьешь лису или журавля — пла¬
ти и за это.
 Горе тому, у кого нет средств, чтобы вовремя рассчитать¬
ся с государством! Когда в деревню приезжают сборщики не¬
доимок, стон и плач стоят повсюду. С крестьян сдирают лох¬
мотья, бьют бичами из воловьей кожи, оставляя на спине
рубцы, а крестьяне вопят: «Нечем платить, господин, хлеб
градом побило, а оливки не уродились!» Чтобы заставить кре¬
стьян уплатить, податные чиновники изобретают всевозмож¬
ные пытки. Мавропод помнил, как один из таких хитрецов
надумал привязывать неплательщиков к столбу, а вместе с
ними привязывал голодных и злых псов, не знающих жало¬
сти, как не знают ее и сборщики податей. Живых людей тер¬
зали собаки, заставляя молить о пощаде и выкапывать из зем¬
ли запрятанные медные гроши.
 Внезапно Мавропод умолкает. Воспоминания юности от¬
ступают. Он снова становится рассудительным. Теперь он
хорошо понимает, что сборщики налогов вынуждены так по¬
ступать. Да, без таких суровых мер им никогда бы не удалось
взыскать с крестьян подати, а это означало бы разорение.
 — Видишь ли, Димитрий, — говорит Мавропод, — сборт
щик налогов обязан представить в казну определенную сумму
70

денег, и, если он не соберет ее, придется продать и посуду,
и мебель, и дом, а то еще и в тюрьму попадешь. Но в ту пору
Мавропод винил податных чиновников во всех бедах, думал,
что они обращают крестьянскую кровь и пот в золото и на¬
живают несметные состояния. Он называл их кровопийцами
и мечтал только о том, чтобы избавиться от их притеснений.
 Он бросил бы свой надел и ушел, но уйти было невоз¬
можно. Государственные крестьяне приписаны к своей общи¬
не, покинуть ее означало бы стать беглецом, человеком, вы¬
нужденным скрываться и жить либо милостыней, либо грабе¬
жом на дорогах. Налоги, лежавшие на таком беглеце, сразу
же переносились на его соседей: те должны были бы отныне
платить за него в казну. Поэтому понятно, что все члены
общины старательно следили друг за другом, наблюдали, как
бы кто из крестьян не бежал, переложив на остальных до¬
полнительное бремя.
 С молодых лет Мавропод мечтал только об одном — раз¬
богатеть, разбогатеть во что бы то ни стало. Он не жалел ни
себя, ни жену. Отказывая себе во всем, работая от зари до
зари, нарушая господни праздники, если того требовала стра¬
да, он постепенно скопил достаточно денег, чтобы прикупить
два-три соседних участка, чтобы взять наемника.
 — Господь не отвратил от меня лица своего, — скромно
говорит Мавропод.
 На энергичного молодого крестьянина обратил внимание
местный судейский чиновник, взял себе в услужение. Мав¬
ропод скоро научился выполнять поручения своего хозяина
столь же ловко, как прежде держал рукоять сохи и стриг
овец. Научился он и протягивать руку просителю—за мздой,
без которой не проникнуть к судье. Он увидел, что тяжбы
могут рождать деньги куда быстрее, чем поле и виноградник.
 — У нас, — говорит Мавропод, — судью оплачивает не го¬
сударство, а сами тяжущиеся. Это похвальный порядок, по¬
буждающий и истца и ответчика не жалеть денег, если хо¬
чешь выиграть дело. Ведь самый честный судья нуждается
71

в средствах и внимательнее прислушивается к тем просьбам,
которые сопровождает золотой звон в кошельке.
 Так начиналась судебная карьера моего хозяина, позво¬
лившая ему расширить свои земельные владения, купить но¬
вый скот и даже приобрести рабов. Мавропод стал заметным
человеком в общине, к нему прислушивались, когда решался
вопрос о раскладке налогов или о сдаче в аренду общих уго¬
дий. Но он остался бы мелким, незаметным прислужником
судьи, если бы не случай или, лучше сказать, не господня
воля (а я подумал про себя: «Если бы не твоя хитрость, лю¬
безнейший»).
 Мавропод заметил, что к судье —его благодетелю —часто
приезжают какие-то незнакомые люди, остаются ночевать,
подолгу о чем-то беседуют. Гонцы на взмыленных лошадях
привозили откуда-то письма. Внезапно в Мавроподе проснул¬
ся верноподданный, ему почудился заговор, зловещий замы¬
сел против его величества. Случайные обрывки фраз, услы¬
шанные Мавроподом, убеждали его в необходимости
действовать. Он послал сына к наместнику провинции с на¬
царапанной каракулями запиской. (Мавропод учился лишь год
у сельского священника, едва мог читать и писать и, в общем,
не стыдился этого, считая себя человеком, которого божест¬
венный промысел избрал из самой грязи народной. Но в тот
день, сидя над клочком пергамена и высунув от усердия язык,
он впервые пожалел о своей малограмотности. Как бы то ни
было, записка была составлена и вручена наместнику.)
 В глухой Пафлагонии у наместника немного надежды вы¬
двинуться. Русские корабли давно уже не тревожили пафла-
гонские берега, и нельзя было послать в Константинополь
победную реляцию об отражении морского нападения. До
границ было далеко — не с кем воевать и одерживать побе¬
ды. Наместник скучал в глуши, жирел от обильной пищи,
мрачно вспоминал столичные развлечения.
 Известие о заговоре пробудило его. Не то чтобы он и
впрямь поверил Мавроподу — он допускал, что заговор су¬
72

ществует лишь в чрезмерно усердном воображении ревност¬
ного служителя. Слишком мелкой пешкой был судейский чи¬
новник, чтобы подкапываться под основания трона. Но в Кон¬
стантинополе ценили бодрствующих наместников, любили
вовремя раскрытые заговоры. Записка Мавропода давала воз¬
можность обратить на себя внимание.
 Ночью в дом Мавропода тайно прибыли посланцы на¬
местника, расспросили о подробностях, хвалили за усердие.
Был выработан дальнейший план действий.
 В назначенный день Мавропод пригласил к себе своего
начальника, не поскупился на угощение (оплачивал все на¬
местник), внезапно дал волю языку, рассказывал об импера¬
торе, об императрице. Начальник, хлебнувший лишнего, бла¬
годушно поддакивал, посмеивался над анекдотами из жизни
константинопольского двора. А за плотной занавеской два
писца быстро заносили костяными стилями на вощеные таб¬
лички: «Неодобрительно отзывался о его императорском ве¬
личестве, осуждал ведение военных действий на Евфрате,
требовал снижения налогов». Дело обрастало деталями, при¬
обретало документацию.
 И вот разошлись пути Мавропода и его благодетеля.
Один попал в руки палача, ему отрезали нос, выкололи гла¬
за, его имущество было конфисковано. Другой получил на¬
граду, стал известен в столице, был допущен на прием к
градскому эпарху — одному из высших чиновников страны.
«Государь не забудет твоей преданности, — сказал эпарх, по¬
хлопывая по плечу начинающего судейского. — Если у тебя
есть просьба, можешь изложить ее мне».
 — И тогда, — продолжал свой рассказ Мавропод, — я по¬
просил разрешения купить чин.
 Странный это обычай у греков! Высшие места в госу¬
дарстве принадлежат у них не наиболее знатным, не потом¬
кам василевсов, а чиновным людям, занимающим посты ло¬
гофетов, градского эпарха, начальников казнохранилищ.
Многие из этих сановников, как и Мавропод, вышли из ни¬
73

зов — из крестьян, из торговцев, даже из рабов, отпущенных
на волю. Одних возвысил случай, других — капризная ми¬
лость императора, третьих — угодничество перед сильными,
коварство, хитрое упорство.
 Все сановники разделяются на разряды. Высший разряд —
магистры, их совсем немного; за магистрами следуют патри-
кии, протоспафарии, спафарии. Эти чины жалуются импера¬
тором во время утренних приемов в Золотой палате. Чин
можно получить за заслуги, за родство с сановитым вельмо¬
жей, можно выпросить, а можно, оказывается, и купить. Раз¬
богатевшие купцы, владельцы мастерских, мелкие чиновники
и даже выходцы из крестьянских общин могли купить чин —
таким путем они получали доступ ко двору, проникали на
низшие ступеньки сановной лестницы.
 Так произошло и с Фомой Мавроподом. Он купил себе
чин спафария.
 Теперь он переселился в Константинополь. В родной
Амнии оставалось у него поместьице, которое обрабатывали
рабы, наемные люди и арендаторы. За свой чин получал Мав¬
ропод кое-какое жалование да еще, как и все сановники, по¬
дарки в праздничные дни. Но жизнь в столице дорога, и при¬
ходилось искать иные источники доходов: Мавропод брал
взятки, давал деньги в рост под большие проценты, сдавал
в аренду под лавки пару домишек, которые приобрел по де¬
шевке, посадил своего раба торговать всякой всячиной на
Амастрианской площади — гвоздями, глиняными горшками,
нитками.
 Пристрастие к судебной деятельности не оставило его и
здесь. Он заседал в коллегии, разбиравшей дела моряков, не
потому, конечно, что Мавропод был знатоком морского дела,
а потому, что начальник коллегии оказался приятелем намест¬
ника Пафлагонии и принял к себе новоиспеченного спафа¬
рия. Служба не отнимала много времени (гораздо меньше,
чем церемонии в Большом дворце, куда ежедневно приходи¬
лось являться на заре), но приносила доход, позволявший
74

безбедно существовать даже при царьградской дороговизне.
Казалось бы, Мавропод мог быть доволен. Он добился того,
о чем никак не смел мечтать малограмотный пафлагонский
крестьянин: у него дом в Константинополе, чин спафа-
рия, судебная должность в столице; у него рабы и слуги,
помещения для лавок, он может лицезреть императора. По¬
чему же он остался все тем же скупцом, боящимся истратить
лишний грош? Почему так беспокойно бегают его глаза? По¬
чему так неприветливо и тревожно его лицо?
 — Как поучителен для меня, — обращаюсь я к хозяину, —:
твой рассказ, выдающий природный ум и истинное благород¬
ство. Я выходец из варварских краев, впервые прибывший
в Византий, многого не понимаю здесь, хотя и стараюсь ра¬
зобраться в обычаях богохранимой страны. Я видел величие
божьего храма Святой Софии, и божественный распорядок
Большого дворца, и богатства торговых кварталов, и нарядное
убранство Месы. Нет на свете другой страны, подобной цар¬
ству греков, нет города, равного Царьграду! Но объясни мне,
знающий здесь все, отчего я не вижу счастья и спокойствия
на лицах жителей столицы, и даже высшие сановники ка¬
жутся мне исполненными тревоги?
 Лесть открывает доступ к сердцу опытного придворного.
Да и что ему таиться перед человеком, который сегодня здесь,
а завтра — в снегах неведомой Тавроскифии, что теперь на¬
зывают Россией. Он уж во всяком случае не шпион, подо¬
сланный логофетом дрома. А в каждом человеке живет же¬
лание хоть однажды позволить себе откровенность.
 — Слушай меня внимательно, Димитрий, — начинает
свое повествование Мавропод, — и я постараюсь кое-что
разъяснить тебе в нашей нелегкой жизни.
 Греческие вельможи, оказывается, должны быть постоян¬
но начеку — и не потому, что это требует порученный им
пост, а потому, что каждого из них подстерегают неожидан¬
ные опасности.
 — Надо быть очень осторожным, — твердит мне Мавро-
75

под, — если ты хочешь достигнуть успеха или просто сохра¬
нить должность, имущество, жизнь.
 Тому, кто служит при дворе, наставляет он, надо быть
особенно осторожным и ни на день не забывать о возможно¬
сти внезапного падения. Ты не догадываешься, о чем шеп¬
чутся за твоей спиной, поэтому на всякий случай будь сми¬
ренным, дабы не вызвать зависть окружающих. Когда же
придется употребить власть, наказывай умеренно. Не обнару¬
живай недоброжелательства или зависти — это обернется
в конце концов против тебя же.
 Если ты узнаешь, что кто-нибудь затаил зло, сойдись с ним
наедине и скажи ему добродушно: «Друг мой, что я тебе сде¬
лал плохого? Может быть, я поступил несправедливо, но сам
того не ведаю и буду рад загладить свою вину». И впрямь
постарайся сделать так, чтобы он убедился в твоей благо¬
склонности. Но даже если его гнев возник случайно, без вся¬
кого повода — и тогда такая беседа окажется полезной: он
устыдится твоего смирения и прекратит поносить тебя.
Однако ни в коем случае не угрожай ему! Этим ты только по¬
вредишь самому себе, ибо недруг твой станет лучше скрывать
свою ненависть, продолжая втайне подкапываться под тебя.
 Старайся поменьше беседовать с теми, кто подчинен тебе,
будь осторожен в разговорах с сослуживцами. А если речь
зайдет о царе или царице, тут же умолкни и постарайся
ускользнуть прочь.
 — Скольких я знаю людей, — вздыхает хозяин, — которые
пострадали именно из-за такой болтовни. Какой-нибудь под¬
лец станет отпускать неуместные шуточки, а потом припи¬
шет тебе свои собственные слова. («Интересно, — думает¬
ся мне,— не твоя ли молодость тебе вспомнилась, Мавропод,
не начало ли твоей большой карьеры?» Но я молчу и стара¬
тельно слушаю.) Но пусть даже твой собеседник — порядоч¬
ный человек, всегда сыщется подонок, который состряпает
донос, и тебе, того и гляди, придется отвечать за то, что ты
присутствовал при подобных речах.
 76

Если вспыхнет мятеж, держись от него подальше. Но до¬
пустим, мятежник силен и тебе опасно оставаться в стороне.
Тогда вступай в его войско, но сам немедля дай знать обо
всем императору. Сообщи ему в тайном письме обо всех де¬
лах, заверь его в своей преданности и выжидай исхода со¬
бытий. Достанется победа константинопольскому василев-
су — он не забудет о твоих донесениях, сядет на престол
узурпатор — и ему ты оказал кое-какие услуги.
 — Будь осторожен, — повторяет Мавропод.
 Оказывается, в Царьграде опасно даже ходить в гости,
ибо на званых пирах ведутся сомнительные разговоры. Пусть
уж лучше тебя ославят необщительным, даже чопорным —
это куда спокойнее, нежели посещать пиры и оказаться про¬
тив собственной воли замешанным в антигосударственном
заговоре.
 Своего начальника приходится чтить не как человека и
господина, но словно царя и господа. Пусть он глуп и необ¬
разован, а ты умен, сообразителен, богат знаниями — не пре¬
зирай его. Не надейся, что он не осмелится сделать тебе зло.
 — Я знаю многих, — говорит Мавропод, — попавших
в беду из-за презрения к начальникам.
 Не уговаривай себя, что, мол, начальник твой глуп и не
разгадает твоих деяний. Разве не рассказывается в святой
библии, как наш праотец Ной лежал обнаженным в своем
шатре, потеряв сознание от пьянства, а все-таки узнал, что
сын его Хам потешался над ним, тогда как Сим и Иафет лю¬
бовно прикрыли наготу отца? Каждому из детей своих воз¬
дал затем Ной по заслугам. Не обманывай начальника. Слу¬
чится тебе в его делах заметить какие-то упущения, не кри¬
чи о них во всеуслышание. Береги тайну своего начальника,
ибо, если ты разгласишь ее, весь свет отшатнется от тебя,
как от подколодной змеи.
 Снова и снова повторяет мне Мавропод:
 — Держи свой язык на привязи! Не зазнавайся! Пови¬
нуйся начальствующим! Не надоедай им бесконечным при¬
77

ставанием, но и не давай забыть о твоей персоне! Веди себя
словно ты последний из людей — и господь возвысит тебя*
 Если у тебя есть подчиненные, их нужно держать в стра¬
хе, чтобы они не злоумышляли против тебя. А сам не давай
им никаких поводов запугать тебя: каждый твой ложный
шаг они могут использовать тебе во вред.
 А между тем страх твоих подчиненных не должен пере¬
растать в ненависть.
 — Твои подчиненные, — назидательно замечает Мавро-
под, — это все-таки люди, и с ними надо обращаться, как с
людьми* Надо время от времени помогать им, ибо судьба
переменчива, и, кто знает, не придется ли тебе в свой час
искать милости человека, служившего под твоим началь¬
ством.
 Всякая служба опасна, рассуждает Мавропод. По его сло¬
вам, лучше избегать обязанностей податного сборщика — до¬
ходных, но рискованных. И он рассказывает мне историю
некоего Иоанна Майоса, имевшего высокий чин протоспа¬
фария, человека богатого, обладателя многих поместий. Как-
то решил он приняться за сбор податей в округе Арависс.
Мавропод отговаривал его, как мог, но Майос, охваченный
жаждой богатств, на все отвечал: «Посмотри-ка кругом. Все
эти каменные палаты воздвигнуты на доходы от сбора по¬
датей».
 Прошло два года. Мавропод как раз вернулся из провин¬
ции, куда был послан для расследования некоторых важных
дел. Он решил навестить приятеля. И что же? Он застал
Иоанна Майоса в темнице, в сырой и темной каморке, зако¬
ванным в цепи. Бывший протоспафарий рыдал и проклинал
свою жизнь. Он не смог расплатиться с казной, задолжал
60 фунтов золота и вместо палат каменных угодил в долговую
тюрьму.
 А как необходима осторожность наместнику провинции!
Часто бывает, что в твоей провинции живет влиятельный че¬
ловек. У него много земель и слуг, у него сильная рука при
78

дворе. К такому человеку приходится быть внимательным,
но внимательность не должна переходить в назойливость.
 Делай подарки ему и его людям, изредка навещай его,
говори вещи разумные и приятные сильному человеку, а если
он тебя не спрашивает, то лучше и вовсе не открывай рта.
 Случается, что толпа приходит к наместнику с жалобой
на влиятельное лицо. «Ты наш господин! — кричат они. —.
'Почему ты смотришь сквозь пальцы на дела этого человека?
Мы поддержим тебя — смело призови его к порядку. Не
трусь — мы все за тебя». Милейший, тут-то и надо держать
ухо востро! Не верь льстивым словам и клятвенным завере¬
ниям, помни, что среди крикунов шныряют негодяи, которые
вечером явятся к тому, кого они поносили утром, падут пе¬
ред ним на колени. «Мы твои верные слуги, — станут они
уверять. — Знай, что наместник строит против тебя козни.
Завтра он вместе со всем городом явится к твоему замку, бу¬
дет схватка, и, кто знает, может быть, ты заплатишь своей
жизнью».
 И вот влиятельный человек седлает коня и скачет со сво¬
ей свитой к царю — и ты не успеешь опомниться, как ока¬
жешься смутьяном и заговорщиком. А иной из этих могу¬
щественных даже не станет искать защиты у императора, он
просто явится к наместнику со своими людьми и прикажет
избить его палками или обстричь ему голову, чтобы все зна¬
ли о его позоре. И те, кто вчера подбивал тебя действовать
и орал: «Мы все за тебя!» — бросят тебя одного, и лишь не¬
многие из них вздохнут о твой судьбе, да и то не прежде,
чем убедятся, что никого нет поблизости. А потом они при¬
дут на пышный завтрак, который могущественный человек
устроит в честь расправы с тобой.
 Малое твое поместьице — сколько оно доставляет хлопот
и неприятностей! Стоит ослабить контроль — глядь, слуги и
работники уже все разворовали и пожрали. Приходит голод¬
ный год — а у тебя нет ни хлеба в закромах, ни денег, чтобы
его купить. Нечем даже накормить слуг.
 79

Тебе придется искать ростовщика и брать деньги под
большие проценты, а поместье послужит залогом уплаты
долга. Быстро проходит срок, ростовщик требует деньги и
проценты — но где их взять, как уплатить?
 Ростовщик напоминает тебе, преследует своими угроза¬
ми. Встречая тебя на улице, на рынке, в церкви в празднич¬
ный день, он бесстыдно дерет глотку перед всем народом:
«Эй, не забыл ли ты о своем долге?»
 14 все кругом начинают шушукаться. «Видно, должники
нынче потеряли совесть», — слышишь ты. А попробуй что-
80

нибудь возразить, тебя же обольют презрением: «Как тебе
не стыдно отвечать своему благодетелю!» Благодетель! Это
змея, кусающая тебя в самое сердце и мечтающая о том ча¬
се, когда потащит тебя в суд, чтобы отнять за неуплату долга
твое поместье, доставшееся от предков!
 Я тихо усмехаюсь: Мавропод горюет о потере родового
поместья — он, который нажил свое состояние не очень-то
благовидными способами, он, который сам чаще давал день¬
ги под проценты, нежели брал их!
 А Мавропод продолжает стенать и жаловаться:
 — Будь осторожен — не бери в долг. Но остерегайся и
одалживать просящим.
 Оказывается, есть немало хитрецов, которые только и
ждут момента, чтобы одурачить простака, если у него заве¬
лись деньжонки. Нет, они не так глупы, эти пройдохи, чтобы
начать с просьбы! Сперва они станут присылать тебе малень¬
кие подарки: то зайца, то куропатку, то рыбину. Потом по¬
кажут тебе кошелек, полный золота (где только они достают
его?), и скажут, что собираются купить дом, или коней, или
еще что-нибудь. «Вот беда, — добавит твой незваный друг
в конце разговора, — продавец не хочет брать монеты этой
чеканки, а просит иные номисмы. Дай мне на недельку —
ведь ты знаешь мою аккуратность».
 Конечно, ты поначалу колеблешься, но скоро вспомина¬
ешь о зайцах и куропатках, которых съел без зазрения сове¬
сти. Ты вспоминаешь и о роскошном убранстве в доме твое¬
го приятеля — и не можешь ему отказать. И вот проходит
неделя, проходит другая, а он и не думает возвращать деньги.
Ты встречаешь его наконец, ты робко напоминаешь о долге.
«Как? — едва не лопается от искреннего гнева любитель лег¬
кой наживы. — Ты осмеливаешься морочить мне голову из-
за каких-то жалких грошей? Поверь мне, если бы я подозре¬
вал, как ты мелочен, я бы не стал и заводиться с тобой».
И он удаляется — воплощенная невинность.
 Хорошо, если тебе удастся содрать с него хотя бы поло¬
81

вину денег, да и то прежде ты наслушаешься таких оскорб¬
лений, что не рад будешь золоту.
 — Остерегайся врагов, — наставляет меня Мавропод, —
но не доверяй и слугам своим. Пока ты следишь за ними, они
верны тебе, но только ты отвернулся, как они начинают за¬
ботиться о своем обогащении. Человек по самой своей при¬
роде корыстен, думает только о своей выгоде.
 Я слушаю Мавропода и с удивлением вижу, что он всего
больше — больше врагов, больше слуг — советует остерегать¬
ся друзей. О, какие тебя ждут неприятности, если твой друг
окажется вором! Это все равно, что есть сырые грибы —
сколько хороших домов опустело от того и другого. Есть у
тебя друзья — берегись, тебя обвинят в том, что ты нару¬
шаешь ради них закон, что ты покровительствуешь им из-за
их подарков.
 Пуще чумы бойся поселить друга в своем доме! Он ста¬
нет приставать к твоей жене и к твоим дочерям, а потом пе¬
ред своими приятелями начнет передразнивать их манеры.
Он ославит порядки в твоем доме и будет жаловаться на пи¬
щу, которую ему подавали. У прислуги он постарается раз¬
узнать все твои секреты, чтобы потом разболтать о них сво¬
им случайным знакомцам...
 Наступает ночь. Мавропод вспоминает о позднем вре¬
мени.
 —. Надо беречь свое здоровье, — говорит он внезапно. —
Врачи советуют ложиться до полуночи, а я сегодня по-стари¬
ковски разболтался. Надеюсь, все это останется между нами.
 Я благодарю его за приют и за ужин и особенно за
приятную беседу. Камышовый матрас принимает меня после
долгого и трудного дня. Быстро приходит сон. Мне снятся
золотые львы, которые рычат и бьют хвостами; мне снится
человек в пурпурных сапожках с каплями пота на лбу, пла¬
вающий под потолком на подъемном троне; мне снятся ты¬
сячи одинаковых мавроподов, стоящих в своих скарамангиях
вокруг трона, испуганно озирающихся кругом и твердящих:
82

«Остерегайся! Остерегайся!» Внезапно я просыпаюсь. Еще
темно. Я долго лежу и стараюсь понять, кто же управляет
этой огромной страной: царь, разукрашенный жемчугом и
шелками, переходящий из одной тронной залы Большого
дворца в другую, молчаливо принимающий подарки послов
и раздающий награды придворным; патриарх, втайне приме¬
ряющий багряные сапожки и болтающий о науке и житиях
святых, или вот такие осторожные мавроподы, не доверяю¬
щие даже другу, боящиеся ходить в гости, дрожащие за свой
пост и свои деньги? Да, положение их не назовешь завидным:
достаточно неосторожного жеста — и любого из них ждет
темница, ссылка, лишение глаз, конфискация имущества. Но
словно мотыльки, устремляющиеся к пламени восковой све¬
чи, словно мухи, летящие на янтарную поверхность меда»
бесчисленные хитрецы и пройдохи рвутся к чинам и долж¬
ностям. И стоит одному погибнуть, как у его трупа собирает¬
ся десяток претендентов. Каждый из них не вечен, положение
каждого неустойчиво, но несметная армия магистров, патри-
киев, протоспафариев, спафариев и разных иных более мел¬
ких чинов столь же неизменна, как божественный ритуал
Большого дворца.
 Пусть василевс ромеев качается под потолком Магнавры
в чистой, незамаранной стихии воздуха, пусть он шествует,
сгибаясь под тяжестью одеяний, то на ипподром, то в Св. Со¬
фию — они держат в своих руках все жизненные нити Гре¬
ческой империи. Я начинаю понимать, что они — настоящие
хозяева страны. Однако что это за хозяева! Целый вечер го¬
ворил со мной Мавропод, но разве сказал он хоть слово о
верности долгу, о честности, о справедливости, о пользе?
 В голове у таких мавроподов только одно — как бы
урвать от государства кусок пожирнее, как бы упрятать его
понадежнее, как бы половчее подставить другому ножку,
как бы поосторожнее избежать подстроенной другим за¬
падни.
 И первый раз в Царьграде мне становится страшно.
 33

На царской охоте
 Ранним августовским утром, еще до восхода солнца, ка¬
валькада всадников выехала из ворот царского поместья
Афамия, расположенного вблизи от Константинополя: в лет¬
ний полдень его даже можно было видеть с городских башен.
Сотни копыт, цокая, вздымали пыль; с лаем прыгали собаки
в ошейниках с позолоченными бубенцами — критские гон¬
чие, огромные индийские волкодавы.
 На кожаных перчатках ловчих недвижимо и торжествен¬
но сидели грузинские соколы. Легкие рубахи не стесняли
движений охотников, головы были обнажены, лишь немно¬
гие надели конические шапочки. У седел висели луки и мас¬
сивные дубины, чтобы глушить зайцев, на поясе — короткие
мечи.
 После конских ристаний греки, пожалуй, больше всего
на свете любят охоту: по их словам, она не только укрепляет
тело, но также услаждает душу. «Только ненавистник бла¬
га, — сказал мне вчера один из придворных, заранее пережи¬
вавший охотничьи треволнения, — только ненавистник блага
презирает охоту. Она снимает с человека душевное бремя
и прогоняет печаль».
 Скоро мы выехали на небольшую долину, окруженную
лесистыми холмами. Отсюда должен был начаться гон.
 Всадники выстроились ровной линией. Царские телохра¬
нители разъезжали перед строем, где словом, а где и ударом
жезла отгоняя назад самых горячих, норовивших вырваться
из общих рядов.
 Протостратор, распоряжающийся охотой, подъехал к ца¬
рю, протянул к нему руку, где сидел лучший из соколов,
наученный бить зайцев. Константин Мономах снял колпа¬
чок с птицы, протостратор распустил путы — и освобожден¬
ный хищник, развернув огромные крылья, взмыл в небо, еще
серое и вместе с тем уже розоватое, взмыл навстречу солнцу
84

и застыл, повис в воздухе, привыкая к недолгой свободе и
высматривая добычу.
 Охота началась. Император тронул коня и поскакал, окру¬
женный стражниками.
 Константин Мономах не был царским сыном. Его отец,
Феодосий, занимал при Василии Болгаробойце видное место
в судебном ведомстве. Константин был красив, на редкость
силен, умел красно говорить и мог рассчитывать на быстрое
продвижение по чиновным ступеням. Но зависть сильных лю¬
дей нарушила его планы: внезапно Константина выслали из
столицы и отправили на остров Лесбос, где он жил, стеснен¬
ный в средствах, постоянно ожидая ослепления и даже поду¬
мывая, не постричься ли в монахи.
 Тем временем сменялись государи. Наконец овдовела
императрица Зоя, племянница Василия Болгаробойцы. Хотя
ей было уже за шестьдесят, царица сохраняла стройность и
моложавость, и на ее лице, обрамленном золотистыми локо¬
нами, не видно было ни единой морщины. Невысокая, пол¬
ненькая, подвижная, Зоя, пережившая нескольких мужей, не
прочь была снова найти супруга. Ее желание вполне соот¬
ветствовало государственным интересам: стране нужен был
царь — хотя бы для того чтобы занимать трон, возглавлять
дворцовые церемонии и самым своим существованием огра¬
ничивать жадные помыслы честолюбцев, которые, разумеет¬
ся, стали бы тянуться к заманчивому пустовавшему месту*
 Начались поиски царя. Прежде всего вспомнили о Кон¬
стантине Далассине, об одном из знатнейших вельмож импе¬
рии ромеев. Он, правда, при одном из мужей Зои попал в
немилость и был брошен в крепость, а затем пострижен в мо¬
нахи, но теперь с него сняли черное одеяние и поспешно
привезли во дворец. Далассин, однако ж, оказался неподхо¬
дящим кандидатом: он слишком резко говорил о существую¬
щих порядках, намекал на необходимость реформ, и при¬
дворные сочли его человеком неуступчивым и несносным*
Кандидатуру Далассина отвергли.
 85

Тогда выбор пал на другого Константина, по прозвищу
Артоклин. Этот был полной противоположностью Даласси-
ну. Человек незнатный, выслужившийся в царской канцеля¬
рии, Артоклин настолько свыкся с атмосферой Большого
дворца, что ему и в голову не пришло бы менять привычный
распорядок. Зоя дала ему аудиенцию. Артоклин произвел
приятное впечатление и на стареющую императрицу, и на
ее влиятельное окружение. Выбор был сделан, но внезапно
стремительная болезнь унесла жениха царицы. Осведомлен¬
ные люди рассказывали, что виновницей смерти Константи¬
на оказалась его собственная жена, не желавшая пожертво¬
вать своей привязанностью ради карьеры мужа. Она предпо¬
чла отравить его, нежели уступить Зое.
 Артоклина оплакали и похоронили. После этого кто-то
вспомнил о сосланном на Лесбос Мономахе. Вспомнили, что
в молодости он был в приятельских отношениях с царицей
Зоей. Его немедленно вызвали в Царьград, устроили здесь
торжественную встречу, поспешно женили на Зое и возло¬
жили на него корону.
 Мономах с радостью принял царский престол. Не потому,
однако, что сознавал обязанности, которые ложились на не¬
го после этого шага. Нет, просто, устав от жизненных тревог,
он рассчитывал теперь безбедно провести оставшиеся годы.
Он любил поесть и выпить, окружил себя весельчаками и
красивыми женщинами, щедро черпал из казны на постройку
дворцов и на устройство увеселительных парков. Его любим¬
цем стал дерзкий шут — косноязычный Воила, имевший до¬
ступ к царю в любое время дня и ночи.
 Государственные дела не волновали Мономаха. Он с без¬
различием выслушивал доклады логофета дрома и предпочи¬
тал забавляться, подглядывая из тайника, как кто-нибудь из
придворных, засмотревшись, проваливался в специально за¬
маскированный зеленью пруд. Скабрезные речи Воилы до¬
ставляли царю невиданное наслаждение.
 Шли „годы. Веселый образ жизни Мономаха и пиры с
во

обильным возлиянием расточали не только казну, но и здо¬
ровье царя. У него сделалась подагра, ноги и руки болели,
ему стало трудно стоять, ходить, даже говорить. Но распоря¬
док царьградской жизни требовал от него участия в церемо¬
ниях, приема послов, выезда на охоту. Со страшным трудом
он взобрался сегодня в седло, страдая от утренней сырости,
от колючего морского ветра. Сейчас ему, наверно, больше
всего хочется вытянуться на мягком ложе, позвать рабыню-
массажистку, растереть восточными мазями колени и плечи.
Но царь могущественной империи, одним движением пальца
отправляющий человека на казнь, бессилен перед ритуалом.
Заведенный от века порядок вечен как небосвод — цари же
сменяют один другого.
 Ряды охотников давно уже расстроились. Я видел, как
логофет дрома со своей свитой подъехал к Судиславу, чтобы
забыть о зайцах и обсудить детали подготовляемого договора
о союзе и дружбе. Под раскидистым дубом останавливает
жеребца император. Самые горячие, однако, скачут вперед,
не разбирая троп, возбужденные заливистым лаем гончих,
нестройным переливом бубенчиков, зрелищем первых заячьих
тушек, за уши притороченных к седлам удачников.
 Преследование увлекает меня. Серебряной шпорой я ка¬
саюсь горячих боков коня и мчусь через кусты.
 Внезапно мы все останавливаемся. Из чащи выходит
олень. Но какой олень! Огромный рост, гордый изгиб шеи,
колоссальные рога — царственный зверь стоит перед нами, и
рядом с ним две трепещущие лани. Мгновение — и их уже
нет.
 Зайцы тотчас же забыты. Охотники устремляются за
оленем.
 А тот бежит и бежит, словно не зная устали. Ровно дви¬
жутся сильные ноги, рывками бросая вперед коричневатое
гладкое тело с заброшенными назад остриями могучих рогов.
Лошади устают, постепенно все меньше становится пресле¬
дователей — только один всадник на арабском скакуне,
87

пригнувшись, скачет впереди меня да сзади я слышу стук
чьих-то копыт и разгоряченное дыхание доброго коня.
 И тут происходит невероятное. Олень останавливается,
поворачивается к нам, наклоняет голову и ударяет рогами
первого из преследователей. Все совершается быстрее, чем
об этом можно рассказать. Лошадь не успевает отпрянуть,
рог проходит между рубахой и поясом, и тот, кто еще мину¬
ту назад мечтал вонзить копье в благородного зверя, пови¬
сает в воздухе, подцепленный рогом, вырванный из седла.
 Я невольно ахаю, мой конь замирает, а торжествующий
зверь устремляется вперед, унося на рогах свою жертву.
Опять погоня. Опять сзади меня стук копыт и дыхание на¬
стигающего коня. Но теперь олень бежит тяжелее, голова
его склоняется в сторону, еще усилие, и мы поравняемся.
Я вынимаю меч, взмахиваю им и перерубаю дорогой пояс.
Человек в беспамятстве падает в зелень травы, а олень
огромным прыжком уходит в кусты, исчезает, словно его и
не было.
 Только остается хрипящий человек на зеленой земле, две
взмыленные лошади и два соскочивших к лежащему охот¬
ника — я и какой-то невысокий черноволосый юноша.
 — Он еще жив, — говорю я по-гречески.
 Мы кладем беднягу на спину моего коня и медленно пу¬
скаемся в путь. Мой новый знакомый, нарушая гнетущую
тишину, произнес:
 — Я тебя знаю. Ты русский, из посольства Судислава.
Мое же имя — Иоанн Ватац. Я рад с тобой познакомиться.
Тут неподалеку мои владения. Мы отвезем туда несчастного
Романа. Если он останется жить, то лишь благодаря тебе.
 Только теперь я замечаю, что солнце давно уже взошло,
что невыносимо хочется пить, что от безумной погони голо¬
ва начинает кружиться. Правда, теперь ничего не надо де¬
лать, только шагать рядом с конем, держа его под уздцы —
шагать вслед за Иоанном Ватацом, знающим тут каждую
тропочку, каждый поворот, каждый куст.

Переваливаем через холмы и видим деревню — белые,
крытые тростником хижины, огороды, окруженные кирпич¬
ными заборами, серо-зеленые виноградные лозы на бурой,
обожженной земле. Конец нашего печального пути.
 Хлеб повсюду был уже убран, и по нивам лениво броди¬
89

ли коровы и овцы. Зато на гумнах кипела оживленная ра¬
бота.
 Греки устраивают гумно на высоком месте, открытом для
ветров. Землю они плотно утрамбовывают или выкладывают
каменными плитками: в древних книгах сказано, что иначе
муравьи проберутся по трещинам в почве и утащат зерно.
 Молотят греки совсем не так, как наши смерды: цепами
они не пользуются. Разбросав густым слоем колосья, они го¬
няют взад и вперед по гумну пару быков, волочащих за со¬
бой длинную доску. В нижнюю сторону доски вделаны кам¬
ни, а на доске стоит парень, закутав рот и нос платком, что¬
бы спастись от летящей кругом мякины и пыли. Когда
колосья вымолочены, крестьяне берутся за лопаты и начи¬
нают подбрасывать зерно в воздух. Ветер подхватывает со¬
лому и мякину и уносит их прочь, а тяжелые зерна падают
на утрамбованный пол гумна.
 Молотьба идет день и ночь, а потом зерно складывают в
закрома или ссыпают в вырытые в земле ямы.
 Едва кончается молотьба, наступает пора уборки вино¬
града. Уже к дню преображения господня, к 6 августа, кре¬
стьяне должны приносить в церковь и дарить священникам
первые виноградные кисти.
 Начало уборки винограда отмечает и сам император.
В одном из царских садов устраивают беседку, перед кото¬
рой в ожидании царя выстраиваются магистры, патрикии и
все высшее константинопольское чиновничество, а с ними
и несколько представителей от горожан столицы. Император
и патриарх проходят в беседку и останавливаются перед
мраморным столиком, уставленным корзинами с виноградом.
Патриарх произносит молитву, закончив которую выбирает
из корзины сочную кисть и вручает ее царю, а тот, в свою
очередь, одаряет патриарха гроздью золотых ягод. Затем к
столу подходят — согласно своему рангу — магистры, пат¬
рикии, протоспафарии и прочие чины, и каждый из них по¬
лучает от императора виноград. А горожане поют гимны и
90

славят царя небесного, даровавшего виноград и иные плоды,
и царя земного, наместника Христа...
 Когда виноград будет убран, его увезут на давильни, и
там крестьяне, разувшись, станут топтать нежные ягоды, и
душистый сок потечет в большие глиняные бочки, и давиль¬
щики затянут древние песни, вспоминая в них языческого
демона Диониса. Чтобы испытать качество сусла, в бочку
бросают яблоко или дикую грушу, а то даже кузнечика или
стрекозу. Если они всплывают, сусло чистое; если же пой¬
дут на дно, значит, в нем много примесей.
 Но время уборки винограда еще не пришло, и еще не
скоро можно будет услышать песни про Диониса и отведать
пенящийся виноградный сок.
 Мы въезжаем в деревню, принадлежащую Иоанну Вата-
цу. Со всех концов спешат старики и дети, мужчины и жен¬
щины, в грязных полотняных рубахах, валятся в дорожную
пыль, протягивают руки к своему господину, голосят. Но
Иоанн брезгливо отворачивается и торопится к двухэтажной
усадьбе, откуда уже высыпали навстречу нам встревоженные
челядинцы.
 Пока слуги снимают с коня бездыханного охотника, по¬
ка посылают гонца к градскому эпарху и другого челове¬
ка — за врачом, Иоанн приглашает меня в комнаты. Провор¬
ный раб подает заморские сласти на серебряном подносе,
печенье и фрукты и удаляется.
 — Ты смелый человек, Димитрий, — говорит мой юный
хозяин. — Ты полюбился мне, и, желая тебе добра, я хотел
бы с тобой побеседовать о некоторых важных делах. Но по¬
клянись сперва, что замкнешь уста и никому не откроешь
то, о чем я тебе собираюсь поведать.
 Я приношу торжественную клятву и внимательно слу¬
шаю слова Иоанна. Оказывается, он хочет — ни мало ни
много, — чтобы я покинул Русь и остался у него на службе!
Он сулит мне богатство, почет, славу. Он намекает на ка¬
кие-то события, которые вот-вот должны разразиться, на
91

зреющий заговор, на близкий переворот, который будет
стоить трона Константину Мономаху и приведет к власти
друзей Иоанна Ватаца.
 Я вспоминаю о мощных стенах Большого дворца, о мно¬
гочисленной страже, о богатствах царских казнохранилищ,
и сомнение отражается на моем лице.
 — Ты не веришь? — спрашивает Ватац. — Ну конечно!
Ведь ты чужеземец и видишь только внешний блеск, не за¬
мечая и не понимая, насколько прогнил старый порядок.
 Со страстным гневом говорит Иоанн о людях, управляю¬
щих страной. Это жалкие выскочки, поднявшиеся с самого
дна людской толпы. Они не умеют и высморкаться как сле¬
дует, а разъезжают на мулах, покрытых парчовой попоной,
в окружении толпы слуг. Какой-нибудь безграмотный мо¬
шенник, в юности промышлявший тем, что ставил клистиры
в больнице для бедняков, теперь занимает пост логофета
или председательствует в суде. Разве этим людям доступно
понятие чести и долга? Они беспощадно обдирают и казну,
и просителей, воздвигая на краденые деньги загородные хо¬
ромы.
 Все чиновники — взяточники. Они берут не только день¬
гами, но и продуктами, а потом посылают своих слуг на ба¬
зар продавать полученные подарки. Их называют серой, за¬
ложившей уши царя, потому что они не допускают голос
правды к престолу. Каждый из них находит свои источники
доходов: командующий флотом распродает канаты, паруса,
даже гвозди, а начальник тюрьмы по ночам выпускает воров,
которые к утру возвращаются в безопасные темницы и при¬
носят наворованное. В то самое время, когда ограбленные
жители столицы напрасно стучат в двери канцелярии град¬
ского эпарха, в тюрьме идет шумный раздел добычи; львиная
доля, конечно, достается начальнику тюрьмы.
 А сборщики податей с их зубами звериными! Они прене¬
брегают законами государства, разрывая их, словно это пау¬
тина! Они стараются взыскать вдвое и втрое против закон¬
92

ной нормы податей, вынуждая налогоплательщиков бежать
с насиженных мест. Бывает так, что целые деревни пустеют,
ибо их обитатели предпочитают уйти в леса и горы, нежели
подвергаться истязаниям налоговых сборщиков — подлин¬
ных разбойников и пиратов.
 У этих людей нет других стремлений, как нажраться и
напиться. Иоанн рассказывает о теперешнем начальнике по¬
датного ведомства, о человеке, который даже кончиком паль¬
ца не коснулся науки, но зато лихо умел отплясывать кор-
дак и всех превзошел искусством пить. Однажды он бился
на пари, что выдует полный таз вина — и действительно
осушил его, словно бык, единым духом. Он очаровал прави¬
телей варварских королевств, когда ездил к ним во главе по¬
сольства, ибо мог пить с ними наравне и даже перепивал их,
хотя те глушили вино целыми бочонками.
 Кроме вина, у него есть и другая страсть — зеленые бо¬
бы. Однажды он участвовал в походе. Под вечер войско ста¬
ло лагерем у реки, и наш герой заметил на другом берегу по¬
ле зеленых бобов. Недолго думая он сбрасывает рубаху,
плывет, вылезает па берег и тут же принимается жрать
стручки. Наевшись, он связывает остатки в снопы и, плывя
на спине, переправляет их в лагерь, чтобы спокойно докон¬
чить в своей палатке.
 И это — один из высших сановников государства, ведаю¬
щий всеми доходами страны!
 Тысячными толпами сановников кишит столица, где они
кормятся из рук василевса. Тот, кто близок к трону, близок
к власти и к жирному пирогу. Попробуй-ка заставь их поки¬
нуть Константинополь, переехать в провинцию — ни за что
на свете! Они даже не хотят и выглянуть из константино¬
польских ворот. Словно кормчий, не желающий взяться за
руль, когда судно терпит крушение, словно врач, отказываю¬
щийся помочь больным, эти люди отвергают службу в про¬
винции ради ежедневного посещения дворца.
 А что сказать о монахах, которых развелось несметное
93

множество! Они называют себя небесными гражданами, жи¬
вым образом добродетели, стражами людских душ и тел.
А на самом деле под черной рясой скрываются настоящие
грабители, заботящиеся о том, чтобы присвоить чужое иму¬
щество. Наметят они человека, у которого есть поля, дома,
скот, и начинают приставать к нему: то пригласят в теплые
монастырские бани, то пришлют редкие яства. Потом пус¬
кают в ход духовные соблазны: рассказывают о чудесных
видениях, обещают легкий доступ в царство небесное. Не
успеешь оглянуться, как несчастный уже опутан сетью — он
постригается в монахи, отдает свое имущество монастырю,
лишает детей наследства. А с бедным соседом монахи и во¬
все не стесняются: они подвергают его таким притеснениям,
что он и сам рад оставить монастырю свое поле — лишь бы
сохранить жизнь.
 Приходи-ка на собрания монахов, послушай, о чем гово¬
рит там игумен. Его заботы не о божественном. Нет, он рас¬
суждает о виноградниках и нивах, о грушах и яблонях, об
увеличении монастырских доходов и о сохранении урожая..
Книги не интересуют монахов — ведь по большей части лю¬
ди божьи неграмотны и лучше умеют торговаться на рынке,
чем читать. Они закрывают лицо почти до самого рта, будто
отвращаются от всего земного, но чуть заслышат что-нибудь
непристойное, тотчас задирают повязку выше темени. Нет,
не небесные граждане они, они плотно сидят в земле, слов¬
но корень мандрагоры, который и силой оттуда не выта¬
щишь!
 Недаром монахи не допускают в свои обители людей на¬
читанных и знающих, выталкивают их прочь, осыпая бранью,
словно камнями. Зато для невежественных и тупых они ши¬
роко распахивают ворота монастырей.
 Чиновники и монахи разворовывают страну, и не остает¬
ся в ней места для тех, кто составляет подлинную соль зем¬
ли,— для воинов. Император Константин, продолжает жало¬
ваться Иоанн, пренебрегает знатными родами, обеспечивши¬
94

ми в прошлом воинскую славу империи. Трудно сосчитать,
сколько он тратит на возведение дворцов и храмов, на своих
шутов, на развлечения и церемонии, но жалование полко¬
водцам все уменьшается, их неохотно повышают в чинах, им
отказывают в подарках.
 Солдатам и вовсе годами не платят жалования, их обла¬
гают податями, словно простых крестьян, у них отнимают
земельные наделы. Солдаты из Адрианополя решили отпра¬
виться к царю, принести ему жалобу на злоупотребления
податных чиновников и судей, на лишение жалования. Мир¬
ный поход сотен воинов напугал прихлебателей Большого
дворца: они распорядились устроить засаду у стен столицы.
Едва только солдаты сошли с лошадей, на них набросилась
царская гвардия: их били железными палицами, рубили ме¬
чами; их лошадей расхитили, их вещи разворовали.
 Такова царская награда людям, не жалевшим собствен¬
ной жизни для блага государства. Кто же стал бы после то¬
го служить в войсках! И вот солдаты разбегаются, скрывают¬
ся в лесах и на пустынных островах, а офицеры, бросая
службу, ищут места податных сборщиков и судейских чи¬
новников. И что же? Правительство, которое должно бы
беспокоиться из-за уменьшения армии, только радуется:
меньше войск — меньше расходов.
 Конечно, рассуждает Ватац, империя могущественна, ее
просторы необозримы, ее казна полна золотом. Но у ромеев
много врагов. На восточных границах появились какие-то
неведомые кочевники, которых называют турками. Воору¬
женные шайки этих грабителей прорываются в цветущие
области империи, грабят восточные города. Кого пошлешь
против турок, когда полководцы обижены, офицеры произ¬
носят речи в судах, а солдаты вынуждены ходить за плугом,
чтобы уплатить налоги? Пытались набрать войско из случай¬
ной молодежи, но эти вояки не умели как следует ездить вер¬
хом и пользоваться копьем. Разбитые в первой же битве, они
возвратились восвояси.
 95

Сейчас логофет дрома предложил послать против турок
полчища недавно замиренных печенегов. Но Ватац не дове¬
ряет им, боится измены. Кто знает — не найдут ли они об¬
щий язык с турецкими кочевниками, не начнут ли сообща
терзать империю? Можно нанять варягов, пригласить рус¬
ский корпус, однако никогда чужеземцы-наемники не заме¬
нят свое войско.
 И тут Иоанн говорит самое важное.
 — Только один путь правилен. Василеве должен опе¬
реться на нас, на людей знатных родов, на владельцев на¬
следственных поместий. С детских лет мы учимся владеть
оружием, скакать верхом. Мы прирожденные воины. Мы
унаследовали от отцов деревни и усадьбы, и мы не стали
бы распродавать якорные канаты и брать взятки рыбой и су¬
шеными фигами.
 Но того, что понимают Ватац и его друзья, не хочет по¬
нять Константин Мономах, ни тем более своекорыстное
окружение царя. Значит, надо сбросить Мономаха с престо¬
ла и отдать трон достойному.
 Дело это представляется Ватацу несложным. Он вспоми¬
нает, как несколько лет назад поднял свои войска против
Мономаха командир итальянской армии Георгий Маниак.
 С каким уважением говорит Ватац об этом человеке! Ма¬
ниак был гигант, обладавший невиданной силой: ударом ме¬
ча он рассекал человека пополам. Он отличался смелостью,
сам вел в сражение своих воинов, и громоподобный голос
Маниака обращал противника в бегство. И против такого
человека, отвоевавшего для империи Сицилию, внезапно
ополчился трусливый Мономах.
 Владения Маниака были конфискованы, сам он отстра¬
нен от командования и замещен каким-то незначительным
чиновником, носившим титул протоспафария. Однако Ма¬
ниак был не такой человек, чтобы сдаться без борьбы. Он
отказался повиноваться, казнил протоспафария и перепра¬
вился из Италии на Балканы. Армия провозгласила его ца-
 96

рем. Стремительным маршем войска Маниака прошли от
Адриатического моря до Солуни и осадили ее.
 Какая паника началась при дворе! Мономах посылал гон¬
цов к своему противнику, умолял его сложить оружие, обе¬
щал несметные милости. Маниак пренебрег просьбами и
обещаниями. Тогда царь собрал колоссальное войско и по¬
слал против Маниака. Началась битва. Маниак ринулся на
врага, опрокинул его ряды — царские воины бросились в па¬
нике бежать.
 Но случай, слепой случай, который управляет ходом со¬
бытий, оказался сильнее Маниака. Внезапно пущенная кем-
то стрела поразила Маниака, скакавшего впереди своих вои¬
нов. Он упал с лошади, враги окружили его, отсекли голову
и тут же водрузили на пику. Сторонники Маниака растеря¬
лись, не зная, что делать; они прекратили сражение и при¬
мирились с Мономахом. Голова узурпатора была торжест¬
венно пронесена по улицам столицы.
 Я уже раньше слышал о мятеже Маниака. Мне, однако,
рассказывали, что смерть мятежника была наказанием, по¬
сланным с неба, что удар нанес всадник на белом коне, вне¬
запно появившийся и тут же исчезнувший. Я прерываю
Ватаца и напоминаю ему об этом, замечая, что, видимо, бог
хранит василевса и что выступить против него — это бого¬
противное дело.
 — Это неверно, — возражает мне Иоанн. — Никто не
видел всадника на белом коне. Сказку о божественном вме¬
шательстве придумали придворные Мономаха. Ты, наверно,
не читал книги древних, отвергающих вмешательство боже¬
ственных сил в земные дела. Ученейший патриарх Фотий
писал некогда, что Хрйстос заботится о спасении душ чело¬
веческих, но отнюдь не о политическом или телесном благо¬
получии людей. Не бог управляет нашей политической борь¬
бой, а случай и мы сами. К тому же, разве ты не знаешь, как
много наших царей было низложено энергичными людьми,
сумевшими занять их место?
 Д У сген Царьг
 97

Он намекает на поддержку, которую его идеи находят у
влиятельнейших людей империи. У Ватаца сильная опора
при дворе. Сам патриарх Кирулярий охотно склоняет ухо к
речам юноши.
 Итак, Иоанн Ватац задумал переворот и теперь пригла¬
шает меня принять участие в заговоре, бросить родину и
искать неверного счастья в этой стране, которой, по его сло¬
вам, управляет слепой случай. Я не спешу сказать ему, что
мне дороже мой Киев, чем золотые палаты Царьграда. Да
вряд ли он мог бы понять это. Я задаю вопросы, ибо я хочу
еще многое уразуметь в этой удивительной стране.
 — Хорошо, я верю, что ты захватишь власть, — говорю
я. — Но что тогда будет? Ты собираешься уничтожить не¬
справедливость и сделать всех равными?
 Ватац смотрит на меня с удивлением, не сразу, видимо,
понимая, о чем я спрашиваю.
 — Всех сделать равными? — повторяет он. — Да как же
это возможно? От века люди разделены на первенствующих
и чернь. Чернь должна пахать, молотить хлеб, убирать вино¬
град; чернь должна гнуть спину в мастерских кожевников,
должна прясть, ковать, строить дома и церкви. Мы же —
лучшие люди, которым доступна философия и военное ис¬
кусство, мы будем управлять и командовать. Не грязные
выскочки, а знатные воины должны окружать императора, а
он, в свою очередь, обязан поддерживать знатных, наделять
их землями, освобождать от уплаты налогов.
 Я благодарю Ватаца за откровенность, за доверие. Я на¬
деюсь, что он даст мне время поразмыслить над тем, что бы¬
ло сказано. Мы еще увидимся, не правда ли?
 — Торопись, Димитрий, — говорит Ватац, — скоро мы
выступаем. Кто знает, будет ли еще раз случай так благо¬
склонен к тебе. Сейчас судьба может вознести тебя высоко,
не отвернись от нее.
 Как тонко, как красиво лицо этого юноши, верящего в
свою правоту! Его глаза горят, нос с чуть заметной горбин-
 98

кой выражает презрение к тем, кто его не понимает, выпук¬
лый лоб спокоен, и белая кожа оттенена черными локонами.
 Наступает обеденный час. Мы переходим в триклиний,
садимся за изящный столик черного дерева с ножками,
99

отделанными серебром. Нам подают бесчисленные блюда,
мягко скользят за спинами вымуштрованные рабы. В этом
доме хозяин не привык считать медные деньги: крестьяне,
которые сеют хлеб и выжимают виноград в его деревнях,
позаботятся, чтобы у него всего было вдосталь. Он не ищет
чинов и должностей — чиновные люди должны заискивать
перед ним, ибо он унаследовал от отца несметные богат¬
ства.
 И вдруг ясные глаза Ватаца наполняются кровью, рот
перекошен, по лбу ложатся глубокие складки.
 — Негодяй! — восклицает он, откидываясь в кресле. —
Опять пережарена куропатка.
 И он требует сюда повара. Слуги бегут, сталкиваются в
дверях, звенит серебро уроненного подноса, но сейчас ни¬
кто не замечает этого. Ватац опирается обеими руками на
стол, медленно поднимается навстречу побледневшему от
страха старику, которого вталкивают в триклиний. Ватац
ничего не спрашивает, ничего не говорит. Он здесь судья,
и его суд скор. Сжимая тонкие губы, он делает шаг вперед
и бьег повара по лицу.
 Тяжелая у тебя рука, поклонник Георгия Маниака, рас¬
секавшего человека мечом на две половинки. Старик без
крика падает на пол, и, прежде чем его уносят, я успеваю
заметить, что левый глаз у него выбит.
 Тучка на голубом небе не исчезает так быстро, как гнев
Иоанна Ватаца. Он возвращается в свое кресло, он улыбает¬
ся доброй улыбкой счастливого мальчика. Хороши сочные
груши из твоих садов, мой щедрый хозяин, а такого вина,
как у тебя за столом, мне еще не приходилось отведать!
Спасибо тебе за угощение и спасибо тебе за урок. Если при¬
дет час тебе и твоим друзьям овладеть Большим дворцом и
завести там свои порядки, несчастная страна узнает жесто¬
кую хватку твоих холеных рук.
 Нет, ты не станешь брать взятки рыбой или серебром —
это тебе ни к чему. Но ты разделишь всю страну между та¬
100

кими, как ты. Ты превратишь всех крестьян в крепостных, ко¬
торые от рождения до смерти будут принадлежать своим
знатным господам, словно скот. Ты хочешь, чтобы закон
сделал вас судьями над вашими крестьянами, отдал бы их
вам с потрохами. И эти мечты ты облекаешь в разговоры о
несправедливости и справедливости!
 Ты образованнее и щедрее Мавропода, но разве станет
легче стране, если тебе удастся прийти к власти и пере¬
строить все по-своему?
 ...Стучат копыта всадников. Это прибыл из города врач,
прискакала родня охотника, спасенного мною. Ватац устрем¬
ляется к ним навстречу, а я прощаюсь с ним/ сажусь на коня
и медленно еду по большой дороге, ведущей в Константи¬
нополь, где ждет меня, беспокоясь, Судислав.
 Чужая страна, как быстро я успел полюбить тебя. И те¬
перь с горечью размышляю о твоей судьбе. Что ждет тебя
впереди — разграбят ли тебя мавроподы или разделят на
мелкие части друзья Иоанна Ватаца? Или, может быть, ино¬
земные завоеватели опрокинут твое воинство и поставят
свой престол в залах Большого дворца?
 У зник
 После царской охоты русское посольство возвратилось в
подворье Св. Мамы. Потянулись томительные дни ожидания.
Несколько раз Судислав ездил в Царьград, беседовал со все¬
возможными чиновниками в канцелярии логофета дрома, то¬
ропил с составлением договора. И всегда обнаруживались
какие-то важные помехи: то кончились запасы пергамена и
не на чем написать текст, то в отлучке помощник логофета,
то сам логофет занемог. Чиновники вежливо кланялись, при¬
жимали ладони к сердцу, провожали до самых дверей, но с
каждым днем оттяжка становилась все непонятней, все по¬
дозрительней.
 101

Внезапно в подворье Св. Мамы прискакал гонец от град¬
ского эпарха с настоятельной просьбой (или со скрытым
приказанием) отроку Димитрию прибыть завтра же в Пре¬
торий, где заседает эпарх.
 И вот я снова въезжаю в Харисийские ворота, снова еду
по Месе мимо знакомых зданий, миную площадь Константи¬
на и останавливаюсь возле унылого серого дома, где эпарх
творит свой суд и где находится главная городская тюрьма.
 Я уже знаю, что роскошный и нищий Царьград изоби¬
лует судилищами и темницами. Высшими судебными права¬
ми, считалось, располагает император. К императору обра¬
щались с апелляцией и за разрешением сомнительных и
спорных тяжб. В царском суде разбирались особо важные
дела — о заговорах, о преступлениях высших должностных
лиц. Впрочем, сам Константин Мономах редко появлялся на
заседаниях: его чиновники принимали решения и выносили
приговор от имени василевса.
 Кроме царского, .был патриарший суд и суды, созывав¬
шиеся под председательством различных высших сановни¬
ков. Придворных судил особый судья — протовёстиарий, ко¬
торый одновременно ведал царским гардеробом и одним из
царских казнохранилищ. Моряки должны были обращаться
к начальнику флота. Дела о завещаниях разбирались квесто¬
ром, тяжбы купцов и ремесленнйков — градским эпархом.
Были свои суды и у логофетов, и в финансовом ведомстве,
и у военачальников, и у сборщиков податей.
 При всем обилии судебных инстанций разбор дел тянул¬
ся очень медленно, и тяжебщики успевали иной раз соста¬
риться и умереть, так и не дождавшись окончательного при¬
говора. Зато тюрьмы всегда были здесь полными, несмотря
на удивительное количество их. В одном только Большом
дворце размещалось пять или шесть темниц — для особо важ¬
ных преступников. У Золотых ворот находилась тюрьма, но¬
сившая имя Св. Диомида, а в северной части города — слу¬
жившая темницей башня Анемы.
 102

Давно уже рассказывал мне Судислав о любви греков к
сутяжничеству, но я не предвидел, что судьба даст мне воз¬
можность самому познакомиться с греческим правосудием
и с греческой тюрьмой.
 В дверях Претория меня встретил сотник — начальник
стражи эпарха — и, не говоря ни слова, отвел к комнате, где
принимал эпарх. Многочисленные просители толпились у
стен, ожидая аудиенции. Ловкие молодые люди сновали ту¬
да и сюда, шептались с ожидающими, брали у них какие-то
свертки, качали головой. Тянулись часы. Обо мне, казалось,
забыли, но сколько я ни пытался заговорить с шустрыми кан¬
целяристами, они ускользали от меня, пробормотав какие-
нибудь невразумительные слова.
 Внезапно распахнулась дубовая дверь приемной, какой-
то надутый чин громогласно заявил, что аудиенция закон¬
чена и что просителям надлежит явиться в другой день, на
следующей неделе. Толпа безропотно двинулась к выходу,
унося с собой неразрешенные обиды, меня же помощник
эпарха окликнул, велел задержаться.
 — Господин желает побеседовать с тобой сегодня, —
сказал он.
 Опять я жду — теперь уже в пустой комнате,—жду,
покуда эпарх обедает, покуда он отдыхает после обеда, по¬
куда беседует с женой, покуда снова облачается в скараман-
гий и возвращается по внутреннему переходу в Преторий.
 Снова отворяется дверь, и меня приглашают войти.
 Передо мной несколько человек. На высоком кресле вос¬
седает вельможа, у которого один башмак черный, а дру¬
гой — красный. Это и есть эпарх, страж общественного по¬
рядка в Царьграде, первый чиновник столицы. Вокруг не¬
го — помощники, советники, писцы, стража. Несколько в
стороне сидит плотный мужчина в роскошной одежде. Его
властное лицо покрыто синяками и ссадинами, скрыть кото¬
рые не может даже обильный слой муки, нанесенной на ще¬
ки, лоб и нос. Я узнаю его — ведь это тот самый охотник,
 юз

которого поднял с коня колоссальный олень; если бы не я
да не Иоанн Ватац, так бы и болтался он поныне на олень¬
их рогах. Я стараюсь вспомнить его имя, Ватац называл мне
его — ну да, Роман Склир, царский родственник, старинный
враг Георгия Маниака и один из влиятельнейших людей при
дворе. Я кланяюсь Склиру, но он сидит с каменным лицом,
словно не замечает меня.
 Короткие вопросы — кто я, как мое имя, и внезапно
эпарх спрашивает, указывая на Склира:
 — Знаешь ли ты этого почтенного господина?
 104

— Разумеется, я его
 знаю, мы столкнулись на царской
 охоте, когда олень...
 Эпарх перебивает меня, задает новый вопрос, и он зву¬
чит так неожиданно, что мне сперва кажется, будто я плохо
понял греческую речь.
 — Как ты смел поднять мяч на одного из первых вель¬
мож Ромейской империи?
 Я хочу рассказать, как все случилось, как гигантский
олень понес Склира, как я скакал во всю прыть, как мой
удар перерубил пояс и спас Склиру жизнь, но в растерянно¬
105

сти я путаюсь в словах, забываю нужные обороты. Эпарх
смотрит на меня с пренебрежением.
 — Ты признаешь, что преследовал Склира?
 — Конечно, да, но...
 — Ты признаешь, что поднял на него меч? Чем же ты
можешь доказать, что сделал это не ради убийства?
 Чем я могу доказать? Я летел, не разбирая пути, по овра¬
гам, по лесным тропкам, думая только о том, чтобы спасти
жизнь человеку, который теперь сидит передо мной, брезг¬
ливо поджав губы. С нежностью старой няньки я поднимал
его, бездыханного, и старался устроить поудобнее на спине
моего коня. Если бы я хотел, я имел тысячу случаев, чтобы
вонзить меч в эту глотку, тысячу случаев, чтобы уронить его
с лошади, бросить подыхать в лесу. Но видит бог, я не хотел
этого, не имел в мыслях!
 И я говорю наконец:
 — Но ведь я был не один, когда настиг оленя, уносивше¬
го на своих рогах господина Романа Склира. Светлейший
господин Иоанн Ватац может засвидетельствовать, что я не
питал дурного умысла против Романа Склира.
 С лихорадочной поспешностью заработали перьями пис¬
цы, стараясь не пропустить ни одного моего слова. Эпарх
весь подался ко мне, кто-то из его помощников расплылся
в насмешливой улыбке. И только Роман Склир продолжал
сидеть недвижимо, ни единым мускулом пудреного лица не
выдав своего интереса к Ватацу.
 — Итак, ты говоришь, — мягко спросил эпарх, — что ты
вместе с Ватацем преследовал Склира, что Ватац был рядом
с тобой, когда ты замахнулся на Склира мечом?
 Я подтверждаю это. Разве градской эпарх не знает, что
Склир был доставлен в поместье Ватаца, что туда вызывали
врача и родных досточтимого вельможи?
 — Сколько тебе заплатил Ватац, чтобы ты убил госпо¬
дина Романа Склира? — внезапно спрашивает эпарх.
 В недоумении я смотрю на него. Я не собирался убивать
106

Склира, и Ватац ничего не платил мне, да и познакомился я
с Ватацем только после того, как освободил Склира.
 — Советую тебе добровольно во всем признаться, — го¬
ворит эпарх, и в его голосе мне слышится скрежет железа,—
Добровольное признание, как учат святые отцы церкви,
смягчает вину преступника и позволяет судье облегчить его
долю.
 — Мне не в чем признаться, господин. Я не совершил
ничего дурного. Я спас Романа Склира от верной гибели.
 — Ты врешь, скифская собака! — орет эпарх, вскакивая
на ноги. — У нас есть достоверные данные о заговоре, в ко¬
тором ты участвовал и который возглавил предатель отече¬
ства презренный Ватац!
 Я ничего не могу понять. Появляются какие-то люди —
кажется, это слуги Ватаца. Они свидетельствуют, что их хо¬
зяин составил заговор против императора, собирался убить
ближайшего из друзей императора— достопочтенного Рома¬
на Склира, что орудием убийства должен был стать я, что
мне была обещана иудина плата — 30 серебряных монет,
что Ватац заплатил мне только половину, ибо покушение не
удалось и Склир остался в живых. Ложь, нагроможденная
на ложь, но как мне доказать, что ничего подобного не бы¬
ло? Кто расскажет правду, если Ватац бежал, спасая
жизнь, — да ему бы самому никто не поверил.
 Остается один свидетель — гигантский олень, но и он гу¬
ляет сейчас во фракийских лесах, счастливый, что освобо¬
дился от страшного груза.
 Но эпарх вызывает новых и новых свидетелей — людей,
которые не были на охоте, но которые зато беседовали со
мной и могли убедиться в злонравии моих замыслов. Писарь
Феодор, сопровождавший русское посольство, показал, что
я проявлял интерес к судьбам бунтовщиков против василев-
са. Бесстыжими глазами смотрел на меня Фома Мавропод,
излагая дерзкие идеи, которые я будто бы развивал ему в
его собственном доме. Я, оказывается, хотел привлечь его
107

к заговору Ватаца, соблазняя той помощью, которую рус¬
ский князь окажет врагам Константина Мономаха.
 — Признаешь себя соучастником заговора Ватаца, заго¬
вора, направленного против божественного василевса роме¬
ев? — спрашивает меня эпарх.
 — Нет, я не признаю себя виновным, и все, о чем здесь
говорили, считаю клеветой и ложью. Я не вовлекал трусли¬
вого Мавропода в заговор, не получал денег от Ватаца и не
собирался убивать Романа Склира.
 Я смотрю на сидящих за столом, на одутловатые лица,
на жирные отвисшие щеки, на тупые глазки, где этаким дья¬
воленком оживает радость при виде мук ближнего своего.
О как страшен человек, которому дана власть над людьми,
но не дано понять, что подвластные ему — люди; человек,
который судит других, но не способен поверить им; человек,
который карает дурные проступки, но сам никогда не совер¬
шил доброго, не помог оступившемуся, не поддержал падаю¬
щего. Бить, топтать, давить беспомощного — разве это дело
для мужчины?
 И вдруг я замечаю среди судей худое, вытянутое лицо,
напоминающее иконописные лики. Огромный лоб, уже тро¬
нутый залысинами, и узкая седая бородка делают это лицо
еще длиннее, еще тоньше. Орлиный нос с раздувающимися,
нервными ноздрями, резкие морщины легли у глаз, выдавая
ночные раздумья, упорные сомнения, еще, быть может, не
вовсе преодоленные. Глаза сияют ясным любопытством пя¬
тилетнего ребенка. Этот человек давно уже понял вздор¬
ность возведенных на меня обвинений, бессмысленность со¬
стряпанного дела. Он — помощник эпарха, его слово многое
значит за этим столом. Я смотрю в его честные глаза, я мо¬
лю его взором: «Не молчи же, приди на помощь, я в беде!»
 Помощник эпарха не отводит глаз. Он смотрит прямо
на меня. Он говорит мягко, ласково, неторопливо.
 — Напрасно ты противоречишь нам, — говорит помощник
эпарха, — напрасно ты сердишься на своих обвинителей.
 108

Он делает паузу. Он терпеливо разъясняет мне, как разъ¬
ясняют малышу прописные истины:
 — Кто противоречит и спорит, тот словно уносится по¬
током гордыни и оттого лишается жизни вечной, наипаче
же — если противоречит властям. Ибо сказано в писании:
«Нет власти, аще не от бога». Всякое порицание полезно ду¬
ше человеческой, даже если кажется тебе несправедливым,
особенно порицание, исходящее из начальственных уст.
Внимай порицаниям, старайся понять их, и тогда ты станешь
лучше, чище, добродетельней.
 — Ты считаешь себя безвинным, в сердце своем таишь
ненависть к судьям, к свидетельствующим против тебя. Зна¬
чит, ты злопамятен, а злопамятство — это грех, и, как смерто¬
носная язва, он опутывает душу твою. Вдумайся, однако ж —
разве не сидел ты за одним столом с государственным из¬
менником, разве не поднял ты меч на господина Романа
Склира? Факты говорят против тебя, против тебя — достой¬
ные доверия свидетели.
 Помощник эпарха не кричит. Голос его спокоен, он
убаюкивает, усыпляет. Умные глаза смотрят прямо на меня,
уговаривают: «Сознавайся, сознавайся». Кто он, этот чело¬
век с ликом святого, с тихим голосом, с ясными глазами?
Мне понятен Фома Мавропод — им движет страх и жажда
наживы; мне понятен эпарх, опьяненный властью, наслаж¬
дающийся самой возможностью стереть ближнего в поро¬
шок. Но этот, ясноглазый, разве не мог он стоять годами на
столпе или годами подставлять бока комарам на болоте, ес¬
ли бы только уверовал, что это надо. Кому надо? Не ему,
нет — но неведомой, .гнетущей силе, которую называют са¬
мыми дорогими словами: то бог, то василевс ромеев, то об¬
щее благо.
 — Ты злоумышлял против василевса ромеев, — доносят¬
ся до меня слова помощника эпарха, — ты подкапывался под
общее благо.
 Он, конечно, знает, что, освобождая Романа Склира, я не
 109

нанес ущерба ни императору, ни общему благу. Вряд ли он
может думать, что Греческой империи стало бы лучше, если
бы гигантский олень унес Склира на кручи Гема или рухнул
под тяжестью тучного тела во фракийских лесах. И все-таки
он признает меня виновным.
 И вдруг я улавливаю скрытый ход его мыслей. Великой
империи трудно. Недороды, нищета, эпидемии едва удается
заслонить блестящей парадностью Месы, диким ревом тол¬
пы на ипподроме, торжественностью богослужения в храме
Св. Софии. На востоке трещит граница под натиском турец¬
ких всадников. Империя в опасности, общее благо висит на
волоске.
 Ясноглазый посвятил себя империи, которая для него и
есть общее благо. Он сражался за нее, он служил ей, он ве¬
рил в нее так же твердо, как в бога. Греческая империя —<
лучшая из стран, наследница римской славы и культуры
древних эллинов. И если ей плохо, то виноваты заговорщи¬
ки, предатели, наймиты чужеземных князей. Их надо выло¬
вить, казнить, запугать. И не только тех, кто действительно
виноват, но и тех, на кого просто пало подозрение. Пусть
будут схвачены тысячи невинных, только бы не ушел один
виновный.
 Я или не я — это ему не важно. Важно, что есть заговор.
Что должен быть заговор — иначе почему же в стране голод
и недовольство. Он отдаст своего сына, свою руку, свою
жизнь, если пятно подозрения падет на сына, на руку, на
него самого. И он уничтожит меня только затем, чтобы до¬
казать себе и другим, что заговор все-таки был.
 С Мавроподом можно еще сторговаться: он клюнет на
жирную приманку, если ее умело подсунуть. К эпарху,
наверно, можно подольститься —можно выбрать удачный мо¬
мент после вкусного обеда. Такие ясноглазые не знают жа¬
лости. Они карают не ради выгоды, не ради наслаждения*
Он, пожалуй, искренне жалеет меня, но им движет государ¬
ственный интерес, общее благо, и он перешагивает через
по

собственную жалость. А ночью он будет лить горькие слезы
и просить господа дать ему новых сил. Как это он сказал:
«Всякое порицание полезно душе человека»? А порицание
врага, негодяя, жулика?
 Помощник эпарха умолкает. Мучительная тишина. Все
ждут моих признаний, но я тоже молчу. И тогда раздается
крик эпарха:
 — Пусть войдут палачи!
 Какие-то люди срывают с меня рубаху, бросают меня на
пол, в воздухе свистят свежие каштановые прутья и бичи
из воловьей кожи. Я сжимаю зубы — только бы не закри¬
чать!
 —. Признаешь себя соучастником заговора? — унылым
голосом спрашивает эпарх.
 — Нет! Нет! Нет! — из последних сил отвечаю я и впа¬
дают в забытье. Меня обливают водой, дают отдохнуть, вли¬
вают в рот глоток вина.
 — Итак, ты не признаешь себя виновным, — замечает
эпарх. — Берегись, господь уличит тебя. Мы прибегнем к
способу, который применяем всегда, чтобы уличить воров,
отрицающих свою вину.
 По его приказу прислужник стирает яичный белок со
свинцом и этой краской рисует на стене магическое око.
Мне приказывает смотреть на него, смотреть внимательно,
не отрываясь, не моргая. Я креплюсь сколько могу, но силы
меня оставляют, и я чувствую, как слезы выступают в угол¬
ках глаз.
 — Виновен, виновен! — кричит помощник эпарха. — Не
выдержал взгляда магического ока, заплакал лживый него¬
дяй!
 Допрос кончается. Писцы дописывают протокол. «Отри¬
цал свою виновность, но был уличен божьим судом», — вот
что там сказано. Стражники берут меня за руку, толкают и
ведут по длинным коридорам. Скрипят замки, распахивают¬
ся и закрываются двери, и вот я, Димитрий, отрок князя
111

Ярослава, один из членов русского посольства, оказываюсь
в тюрьме.
 Тот, кто побывал в царьградской тюрьме, может не
бояться адских мучений. Темное подземелье, куда луч света
проникает лишь через узкую щель; смрад от скопления лю¬
дей в камере, которая никогда не проветривается; тут же
стоит параша; кроватей нет и в помине — люди валяются
прямо на полу, в немыслимой тесноте. Да и людьми их при¬
знаешь не сразу: тощие — кожа да кости, бледные, полуна-
гие, завшивевшие, они похожи на выходцев с того света.
У многих спины рассечены бичами, иные едва могут дви¬
гаться из-за колодок. Так вот где мне предстоит провести
долгие дни, покуда Судислав не разыщет меня, не рассеет
глупые наветы, не добьется освобождения. Внезапно страш¬
ная мысль: а вдруг не разыщет, уедет в Киев, бросив меня
здесь навсегда, в этом адском мраке, в этой зловонной яме?
Вдруг не преодолеет вежливого сопротивления чиновников,
не отстоит правды или — что хуже всего — поверит россказ¬
ням клеветников?
 Безумно болит иссеченная спина, хочется пить, ноги не
держат меня, и я сваливаюсь на холодный пол, чтобы за¬
снуть тревожным сном, полным кошмарных видений.
 Медленно бежит время в тюрьме. Смена дня и ночи здесь
почти незаметна. Круглые сутки горит в углу тусклый све¬
тильник, масло для которого приходится покупать у страж¬
ников. Пустая похлебка, недопеченный хлеб — после такой
пищи с благодарностью начнешь вспоминать угощение скря¬
ги Мавропода.
 Чем занять себя, чем отвлечь от скорбных размышлений?
Двое арестантов лениво играют в кости, кто-то пытается
петь. Внезапно вспыхивает ссора, вызванная неизвестно чем,
и так же внезапно утихает. Старик, несколько дней не вста¬
вавший с пола, хрипит, последняя судорога сотрясает его,
и он затихает — смерть пришла за ним, освободив от оков,
от издевательств и пыток.
 112

И так сутки за сутками — без занятий, без прогулок, без
света.
 Постепенно завожу знакомство с другими узниками, де¬
люсь своей бедой, спрашиваю совета. Подлость моих судей
здесь никого не удивляет: греки, видимо, привыкли к тому,
что жизнь человека зависит от странных случайностей, что
навет и донос могут привести невинного в тюрьму.
 — Зря ты полез в это дело, — говорит мне седой кра¬
сильщик тканей, вот уже два года сидящий в темнице. —
Пусть бы болтался твой Склир на оленьих рогах до сконча¬
ния века. Тоже нашел, кого спасать.
 — Да и с Ватацем нечего было болтать, — слышу я слова
длиннобородого монаха, бежавшего почему-то из своего мо¬
настыря и обвиненного игуменом в воровстве. — Человек
видный, значит, за ним следят. Ты и не заметишь, как попа¬
дешь в западню.
 Страна, утопающая в садах, страна густых нив и тучного
скота, страна, где множество городов и великолепных церк¬
вей, где пальцы умелых мастеров создают пурпурный шелк,
точеные коробочки слоновой кости, золотые серьги, укра¬
шенные эмалью, — кто подмешал яд безразличия в пищу
твоего народа, кто отравил его осторожностью и страхом?
Неужели безразличие и осторожность проникли в плоть и
кровь этих людей, впитаны ими с молоком матери?
 Но я слушаю истории тех, кто сидит вместе со мной в
грязной и вонючей камере, и постепенно понимаю, что сто¬
летия царства несправедливости и подлости не сумели уни¬
чтожить человека в человеке, не сумели растоптать в душе
человеческой жажду истины и красоты. Осторожность, о ко¬
торой говорят эти люди, не осторожность Мавропода, веду¬
щая его по пути карьеры, но понятное нежелание подвер¬
гаться глупому риску. Там же, где подлость и тупость на¬
ступают тяжелой пятой на то, во что они верят, — там не
остается места для сомнений и путь правды не переплетает¬
ся с путем кривды.
 5 У стен Царырада
 113

Рядом со мной лежит крестьянский парень, никогда не
ходивший в школу, не читавший о древних героях. Вместе с
отцом он шел за волами весной, он угонял летом скот на
горные пастбища, он собирал осенью виноград и выжимал
в давильне душистый сок. Зимой он мерз в плаще из козьей
шерсти, который мать выткала и сшила ему сама. Он плохо
понимал, что говорил священник в церкви.
 Но когда слуги Склира — того самого Романа Склира —
ворвались в его деревню и принялись шнырять по крестьян¬
ским дворам, угоняя скот, уводя людей, грабя нехитрое доб¬
ро поселян, тогда ему не пришло в голову напоминать себе
об осторожности! Нет, он выхватил кол из ограды и рас¬
кроил череп одному из грабителей; вместе со своими прия¬
телями он забросал камнями прихвостней Склира, угнал их
лошадей, а ночью поджег принадлежавшую Склиру усадьбу.
 Мой другой сосед — ткач. Мальчишкой овладел он этим
ремеслом, и его искусные руки создавали из нитей шелко¬
пряда прозрачные ткани, столь тонкие, что целую штуку
можно было, скатав, спрятать в полости тростника. Он при¬
шел в Константинополь, надеясь открыть здесь мастерскую.
Но не тут-то было! Не каждый может стать ткачом в Кон¬
стантинополе, но только тот, кто принадлежит к константи¬
нопольскому цеху.
 Мой сосед нанялся подмастерьем. Он жил в доме масте¬
ра, и все, что он делал, принадлежало другому. Он должен
был к тому же прислуживать в доме хозяина, выстроенном
тут же, близ мастерской. За все это он получал в месяц две
серебряные монеты, на которые едва может прожить в Кон¬
стантинополе один человек.
 Может быть, он примирился бы со всем этим: он был мо¬
лод, полон надежд и веры в себя. Но хозяин не нуждался в
прозрачных и тонких тканях — их изготовление было труд¬
ным, а хороший шелк-сырец стоит дорого. Куда выгоднее
и проще работать по старинке — товар разбирают все рав¬
но, и он заставлял подмастерье ткать побольше и подешевле.
 114

Мой сосед не выдержал, ушел от хозяина, завел себе ста¬
нок, стал работать тайно и продавать свои ткани из-под по¬
лы. Нашлись люди, которые предпочитали платить дороже
за прекрасную материю, изготовленную им, нежели поку¬
пать скверный товар, вытканный в цеховых мастерских. Он
мог бы жить безбедно. Правда, ему приходилось платить
втридорога за сырье, ибо он не имел разрешения покупать
шелк на открытых торгах, но зато он работал для себя, не
выделял хозяину львиной доли, не платил государству на¬
логов.
 Но даже в большом городе человеку не скрыться от за¬
вистников. Ткачи, которые работали хуже него, не могли
примириться с его успехами. На него донесли эпарху. Он
был обвинен в нарушении закона, запрещавшего изготов¬
лять шелковые ткани ткачам, не состоящим в цехе. Ему
обрили голову, выставили у позорного столба, должны бы¬
ли выслать из столицы. Но не выслали — его взял на рабо¬
ту начальник царских мастерских.
 Теперь мой сосед стал работать вместе с рабами, зако¬
ванными в колодки. О тонком искусстве не приходилось и
думать — он ткал грубый холст для парусов, бесплодно рас¬
трачивая редкое дарование. С каждым днем возмущение на¬
растало в нем. Он грубил надсмотрщикам, в раздражении
рвал нить, ломал челнок. Его били плетьми — он стал пьян¬
ствовать. Тогда его объявили смутьяном, забили в колодки,
бросили в тюрьму.
 А ведь человек хотел немного — хорошо работать, не за¬
рывать в землю данный ему талант.
 Мы все с глубоким уважением относимся к старику с
пустыми глазницами, который давно уже сидит в этой ка¬
мере. Когда-то он был преподавателем, писал стихи, пользо¬
вался известностью, если не достатком. В разговорах
друзьями он высмеивал суеверия, которые столь широко рас¬
пространились в наше время. Он издевался над предсказа¬
телями, бравшимися судить о будущем по форме облаков и
 115

уверявшими, что туча, напоминающая человека с мечом, су¬
лит войну. Он высмеивал женщин, веривших, что клочки
шерсти ручных медведей могут спасти от болезни или дур¬
ного глаза. Он нападал на гадалок, на истолкователей птичь¬
их полетов и особенно на астрологов, по мнению которых
расположение звезд на небе предвещает судьбу людей.
 Но вот беда — император верил астрологам, обещавшим
ему здоровье, долголетие и победы над врагом. Тогда поэт
обратился с письмом к царю. Подробно и толково рассказал
он о тщетности астрологических рассуждений и всяких
иных потуг разгадать судьбу. «Откуда у ворон чудесный дар
предсказывать будущее и заранее знать о смерти или изгна¬
нии человека? — вопрошал он. — Никогда еще по полету
птиц, по расположению звезд не удавалось предвидеть гря¬
дущие события».
 Представляете себе, какой гнев охватил императора?
Поэт был немедленно арестован, ослеплен, брошен в тюрь¬
му. Но он не потерял мужества и здесь, он развлекал нас
116

рассказами о пережитом и читал длинные стихи, написан¬
ные в тюрьме. Отдельные строки его стихов надолго запом-
нились мне:
 Темница — это словно смерть и хуже горькой смерти,
Темница — это словно печь и хуже жаркой печи.
Без моря утопаешь здесь, и без огня сгораешь,
И без меча ты рассечен на составные части.
В одном остались у тебя богатство и отрада —
В сладчайшем сне, слетающем, едва смежаешь вежды.
Но вновь — оковы, и конвой, и пытки, и колодки,
Варягов наглая толпа — и сна как не бывало.
 Среди узников нашей камеры один испытывал ко мне
особенно добрые чувства. Это был болгарин Добромир, ра¬
довавшийся возможности говорить с человеком, понимав¬
шим его язык.
 Добромиру было лет десять, когда Василий Болгаробой-
ца подчинил своей власти его родину. Добромир вырос в не¬
нависти к грекам, участвовал в восстании Деляна, чудом уце¬
лел после разгрома восставших. Он не вернулся в родную
деревню. Какой смысл было возделывать поле, если пшени¬
цу, ячмень и вино увозили греческие сборщики податей. Он
ушел в горы, где жили богомилы — люди, отвергавшие цер¬
ковь.
 Добромир рассказывает мне об учении богомилов:
 — Ты думаешь, благой господь создал этот мир, где тор¬
жествует зло и неправда, где возносится порочный вельмо¬
жа, а честный человек становится рабом, где монахи обма¬
нывают крестьян, а священник призывает повиноваться мо¬
шеннику судье? Нет и тысячу раз нет! Бог не мог создать
такую мерзость.
 В давние-давние времена, рассказывает Добромир, суще¬
ствовал добрый бог, который сотворил огромную Вселен¬
ную, где было семь небес. На высшем, седьмом небе бог по¬
ставил свой престол, а остальными небесами управляли его
посланцы — ангелы. Ниже небес были воздух, земля и море,
117

которые поддерживали на своих спинах две огромные рыбы,
запряженные, словно волы на пашне. Ниже воды плавали
огромные облака, а под ними, в самой глубине Вселенной,
помещалась преисподняя.
 Сын божий Сатана позавидовал власти бога и подвигнул
к возмущению многих ангелов. Он обещал им после победы
снизить подати, которые они вносили богу. Одному из ан¬
гелов он посулил уменьшить дань со 100 мер пшеницы до
60, другому вдвое сократил налог маслом. Но бог не дремал
и, узнав о заговоре, тут же низверг Сатану с небес вместе
с другими изменниками.
 Сатана, униженный, но сохранивший творческую силу,
принялся преобразовывать землю: он осушил земную твердь,
создал луну и звезды, сотворил град и снег, вывел зверей и
гадов, траву и деревья. Из глины вылепил он человека, но
душу не в силах был Сатана вдохнуть в мертвую глину. И то¬
гда он просил бога дать душу существам, созданным из зем¬
ного праха.
 — Ты видишь, — говорит мне Добромир, — все сущест¬
вующее на земле создано злым Сатаной. Он царит на земле
и терзает людей. Земные власти и служители церкви — по¬
мощники Сатаны. И только душа человеческая свободна от
зла и может устремиться к богу. Только душа человеческая,
сотворенная богом, сможет войти в царство небесное —
грешное же тело, порождение Сатаны, обречено на гибель,
обратится в пепел.
 Но не всякой душе уготован путь в царство небесное.
Человек должен подготовить себя, очиститься от земных
страстей, от земных помыслов. Надо довольствоваться скуд¬
ной пищей, отвергая мясо, рыбу, яйца. Надо забыть о вине,
сбросить роскошные одежды, отказаться от шумных разго¬
воров, от кровопролития, от насилия над ближним. Богач,
вельможа, военачальник не войдут в царство небесное.
 Не нуждаются люди и в церкви с ее поклонением крес¬
ту и иконам. Подумать только, священники целуют крест, а
118

ведь это измышленное Сатаной орудие казни, на котором
погиб Христос, пришедший на землю, чтобы бороться с цар¬
ством Сатаны. Не надо церковных обрядов, не надо священ¬
нослужителей — каждый человек может сам постом, молит¬
вой, праведным поведением заслужить место в царстве не¬
бесном. Не нужны и власти с их барщинами и податями —
все это порождение Сатаны.
 Наступит день, когда Христос победит, когда праведники
сядут на престолах, украшенные неувядаемыми венками, а
Сатана и его прислужники будут ввергнуты в преиспод¬
нюю — в бесконечно глубокую яму, куда камень, брошен¬
ный мужчиной в расцвете сил, долетит лишь через три года.
 Сидя в мрачной, зловонной темнице, легко поверить бо¬
гомильским рассуждениям и согласиться, что мир — порож¬
дение злого духа. Да, в таком случае хорошо объяснится
торжество несправедливости и незаслуженные несчастья не¬
винных страдальцев. Но я вспоминаю родину и друзей, мо¬
розные зимы и снег, хрустящий под ногами, разгоряченную
радость охоты на огромного медведя, внезапно встающего
над развороченной берлогой; я вспоминаю веселые застоль¬
ные беседы и мудрые книги, открывающие мир заново; я
вспоминаю радость пахаря, тянущего первую борозду по
еще влажной и жирной земле. А сады, где деревья клонят¬
ся долу под тяжестью зреющих плодов, великолепие храма
Св. Софии, тонкое искусство константинопольских ювели¬
ров? Неужели все это не более, как порождение Сатаны,
и нам нужно выломать мозаики, замазать известкой на¬
стенные фрески, разбить капители мраморных колонн, сжечь
стихи давно умерших поэтов? Неужели мы будем ближе
богу в черном рубище, с немытыми ногами, отворачива¬
ющие нос от мяса, не читающие ничего, кроме однообраз¬
ных молитв?
 Я перевожу слова Добромира слепому поэту, делюсь с
ним своими сомнениями. Тихим, ровным голосом, наклоня¬
ясь к самому уху, отвечает мне измученный старик:
 119

•— Ты хочешь знать, кто создал землю? Добромир гово¬
рит тебе, что ее сотворил Сатана и потому она полна зла
и несправедливости. Но послушай отцов церкви, и они да¬
дут тебе совсем другой ответ. По их словам, сам бог создал
Вселенную, и все сотворенное им справедливо, прекрасно и
благо. Даже гады ползучие и больно жалящие слепни — все
они служат на благо человека, ибо побуждают людей бодр¬
ствовать. Наказания и кары лишь кажутся тебе несправедли¬
выми, но они справедливы и необходимы в глазах бога:
страдая в этом узилище, ты готовишься к блаженству в цар¬
стве небесном. Значит, ты должен возлюбить свои муки, ибо
они от бога, и возлюбить своих мучителей, ибо нет власти,
кроме как от бога.
 Но так ли это, Димитрий? — неожиданно спрашивает
слепец. — Почему же тогда господь неравной мерой раздает
страдания людям, посылая одним муки, а другим блаженст¬
во? Пусть страдания спасительны, а блаженство на земле
сулит ад после смерти, почему же господь создал тысячи и
тысячи людей слабыми, жаждущими земных богатств, на¬
слаждений, власти? За что карать их в день Страшного суда,
если он сам сделал их такими? Чем виноват Мавропод, если
он таким вышел из рук господа — мелочным, коварным и
подлым? Чем виноват Роман Склир, если господь дал ему
богатства и власть, а не бросил несчастным рабом в трюм
триеры, чтобы грести и грести всю жизнь, не видя ни солн¬
ца, ни звезд?
 Мы долго молчим. Я не знаю, что мне ответить. Старик
переводит дух, касается пальцем воспаленных пустых глаз¬
ниц. •
 Потом продолжает:
 — Мудрецы Древней Эллады утверждали, что Вселенная
существовала от века и не была создана ни добрым, ни злым
божеством. Боги, говорили они, не вмешиваются в земные
дела, не поощряют добрых, не карают дурных. Боги не по¬
сылают предсказаний, не являются в снах. Они живут в меж¬
120

звездных просторах, в счастливой безмятежности, являя со¬
бой образец для поведения истинного философа.
 Зло на земле не от бога, а от самих людей. Сильные стра¬
сти движут людьми: одними — властолюбие и жажда бо¬
гатств, другими — чувство долга и справедливости. Эти
страсти переплетаются, сталкиваются, порождают войны.
Люди умирают — одни стараясь присвоить чужую хижину,
другие защищая свободу и справедливость. Вот почему, Ди¬
митрий, ты не должен отвечать добром на зло — нет бога,
который требовал бы такое. Но ты должен знать, для чего
ты живешь — для сладкой ли пищи и пестрых одежд или для
того, чтобы понять, где правда, и отстаивать ее...
 Понять, где правда... Я многое видел и о многом переду¬
мал. Я знаю, что моя правда не с Мавроподом — скопидо¬
мом, предателем, блюдолизом. Но она и не с Иоанном Вата-
цем, стройным и смелым юношей, не знающим жалости к
людям. Не с тобой ли моя правда, слепой поэт, дерзнувший
бросить в лицо всемогущему царю обличительные слова?
Ты умен и опытен, ты не мог не знать, какая ждет тебя ка¬
ра. Не в слепом отчаянии действовал ты, но, конечно, много
бессонных ночей провел, обдумывая свое письмо. Но ты не
мог молчать, спрятаться в свою раковину, смириться с
ложью — ты пошел по пути истины, наперед зная, что он
ведет в двойной мрак — ослепления и тюрьмы.
 И я наклоняюсь и целую худые, иссохшие руки, которые
никогда уже больше не будут держать волшебное перо.
 — Благодарю тебя, отец, за твои мудрые и душеполезные
речи.
 Дверь камеры со скрипом раскрывается. За стражником
мы видим плотную фигуру воина с секирой на плече. Он
смотрит с презрением на жалких людишек в рубище, валяю¬
щихся на полу. Он пришел сверху, оттуда, где щедрое солн¬
це разбрасывает свой свет, где розы цветут в царских садах,
где с моря веет соленый ветер. Ему противно, но он выпол¬
няет важное поручение и он входит в темницу.
 121

— Эй, вы! — говорит воин. — Всемилостивейший васи-
левс Константин Мономах дарует свободу тем из вас, кто
захочет сражаться в рядах славного воинства ромеев. Ваши
преступления будут прощены.
 Люди замирают — какое чудо свершилось? От радости
они не в силах кричать. Конечно, они готовы — пусть им да¬
дут мечи и копья, они покажут свои силу и ловкость. Да
славится справедливейший василевс Константин!
 А воин между тем продолжает:
 — Не здесь ли по ошибке находится посол русского кня¬
зя Димитрий?
 Посол русского князя? Я даже не сразу понимаю, что
речь обо мне. Я уже давно не посол, а узник, человек в ру¬
бище, с исполосованной плетьми спиной. Меня подталки¬
вают, я делаю шаг вперед.
 — Произошло досадное недоразумение, светлый госпо¬
дин Димитрий, — произносит воин. — Виновные будут нака¬
заны, они уже наказаны. Император в гневе, он мечет громы
и молнии. Прошу тебя, следуй за мной. Ты свободен.
 Я свободен! Я прощаюсь с теми, с кем делил мрак и скуд¬
ную пищу. В их объятиях нет и тени зависти. «Ничего, Ди¬
митрий, мы скоро увидимся. Будь здоров, Димитрий, не за¬
бывай нас». О нет, я не забуду! Забывается золотой песок
на морском берегу, веселые пляски и хмельное вино, забы¬
вается даже предательство друга и измена любимой — но
дружба, скрепленная общим горем, мудростью бесед во мра¬
ке, горькая чужая судьба, переплетенная с твоей судьбой, —
этого не забыть.
 Опять коридоры Претория, опять шустрые молодые чи¬
новники — сегодня почему-то притихшие, зала, где я испы¬
тал удары бичей и не вынес взгляда магического ока, и
наконец я на улице. У дверей Претория меня ждет Суди-
слав.
 Я кланяюсь боярину, он обнимает меня.
 —. Судислав, — спрашиваю я, — что произошло?,
 122

Царьград в осаде
 Что же действительно произошло за те недели, которые я
провел в тюрьме Претория?
 Среди византийских полководцев особенно популярным
был в то время Лев Торник. Судьба наделила его всем: это
был мужчина в расцвете сил, статный, богатый. Ему покро¬
вительствовала его тетка Евпрепия, младшая сестра импера¬
тора Константина, и Торник рано удостоился высокого чина
патрикия. Жил он в Адрианополе, а в окрестностях города
ему принадлежали обширные поместья.
 Местная македонская знать, особенно воинственная мо¬
лодежь аристократических родов, души не чаяла в Торнике
и втайне мечтала возвести его на престол. Верхушка армии,
недовольная Мономахом, готовила переворот, и одним из
активнейших участников заговора стал мой добрый знако¬
мец Иоанн Ватац.
 Правительство Константина Мономаха опасалось попу¬
лярного военачальника. Несмотря на просьбы Евпрепии, им¬
ператор отправил Торника на восточную границу, в Иви¬
рию, но и почетную ссылку вскоре сочли недостаточной ме¬
рой предосторожности. Торник был отозван, его постригли
в монахи, одели в черную рясу и приказали жить в Констан¬
тинополе под непрестанным надзором эпарха.
 Казалось, с опасным полководцем покончено. Тому, кто
претендовал на царский трон, суждено было кончить жизнь
в монастыре.
 Но слуги Мономаха просчитались. В ночь на 14 сентяб¬
ря кучка заговорщиков проникла в монастырь. Лев Торник
был предупрежден заблаговременно. Действуя где подку¬
пом, где силой, они выкрали своего вождя из-под стражи,
пронеслись по константинопольским улицам и устремились
в родной Адрианополь, где их с нетерпением ждал Иоанн
Ватац. Когда караульные подняли тревогу и прибежали к
123

императорским конюшням, оказалось, что преследовать бег¬
лецов невозможно: кони были искалечены заговорщиками.
 Пока столичные власти приходили в себя от потрясения,
Торник и Ватац не теряли времени даром. Во все уголки
Балканского полуострова рассылали они гонцов, собирали
недовольных правлением Мономаха. Одним они открывали
правду, другим писали, что император умер, не оставив на¬
следника, но всех призывали сплотиться вокруг Льва Торни¬
ка, умнейшего и энергичнейшего из полководцев, происхо¬
дившего к тому же от знатнейших предков.
 И вот в Адрианополь потянулись отставные командиры
и солдаты, не находившие службы; владельцы родовых по¬
местий со своими рабами и свободными слугами; вожди на¬
емных дружин, жаждавшие повышения платы; лесные раз¬
бойники, мечтавшие о грабежах. В один прекрасный день
толпа подняла Торника на щит и провозгласила василевсом
ромеев, и он тут же вошел в роль царя: надел багряные са¬
пожки, облачился в пышные одежды, принялся раздавать чи¬
ны и должности, торжественно обещал снижение податей.
 Не теряя времени, войска узурпатора двинулись к сто¬
лице.
 Между Адрианополем и Царьградом расположено не¬
сколько городов, преграждающих подступы к столице: Ар-
кадиополь, Цурул, Редесто, Селимврия. Можно было ожи¬
дать, что они задержат стремительный натиск Торника и
дадут правительству Мономаха время стянуть к Боспору
верные отряды. Коменданты крепостей единодушно сообща¬
ли о прекрасном моральном состоянии гарнизонов, об изо¬
билии вооружения и припасов, о своей готовности до конца
отстаивать вверенный город. Но все их донесения были лож¬
ными от начала до конца: во фракийских крепостях не было
ни оружия, ни хлеба, коменданты в растерянности поджида¬
ли Торника, но больше Торника они боялись инспекции из
столицы, боялись, что у них потребуют отчета в деньгах, ис¬
траченных на пиры и развлечения, на украшение собствен¬
124

ных домов и пригородных усадеб. Они боялись разжалова¬
ния, конфискации наворованного у казны имущества, боя¬
лись суда и ссылки.
 Македоняне (так называли в Царьграде войска Торника)
подошли к Цурулу. Солдаты гарнизона сделали вылазку и
захватили одного пленного. Прекрасный повод для комен¬
данта устроить триумфальное шествие по улицам осажден¬
ного городка! Пленник в действительности был рядовым
пращником, но его нарядили в роскошные одежды и торже¬
ствовали, словно в плену оказался кто-нибудь из ближай¬
ших помощников узурпатора. Но этого мало. Комендант
Цурула Давид Комнин тотчас отправил в Константинополь
донесение, описывая грандиозную победу верных его вели¬
честву войск.
 На следующий день удалось захватить (не знаю уж, ка¬
кой ценой) двух лошадей и шлем — опять комендант устраи¬
вает триумфальное шествие и строчит оптимистическое по¬
слание императору.
 Когда же офицеры в Цуруле жаловались, что у них не
хватает стрел, нет дерева, чтобы починить камнеметные ма¬
шины, — комендант только разводил руками и бурчал:
 — А где же мне взять?
 Если офицеры настаивали, Комнин приходил в ярость,
грозил побоями и ослеплением, а одному деятельному моло¬
дому командиру разбил голову палкой, ибо тот осмелился
критиковать действия начальства.
 В городе не хватало воды. Правда, незадолго до начала
мятежа Комнин потратил немало государственных средств,
чтобы починить цистерну на акрополе. Однако мастер, руко¬
водивший ремонтом, торопился закончить работу в срок,
установленный комендантом, поэтому цементной обмазке не
дали как следует просохнуть. Когда же цистерну наполнили
водой, обмазку размыло, стены цистерны начали протекать,
и вся работа пошла насмарку.
 Началась осада. Комнин разъезжал по городу на муле
125

в широкополой войлочной шляпе и был похож на кого угод¬
но, только не на полководца. Он держался подальше от стен,
боясь и вражеских стрел, и солнечного удара.
 Македоняне решительно приступили к делу. Город об¬
стреливали камнеметы, лучники не давали защитникам по¬
казаться на бруствере, а тем временем саперы вели подкоп
под стены. Комнин же, услышав о подкопе, воскликнул:
 — Прекрасно! Будем рыть им навстречу.
 Глупый человек! Он поступил словно начальник крепо¬
сти, который, узнав об обстреле городских стен извне, при¬
казывает своим людям обстреливать их еще и изнутри.
 И вот македоняне подожгли балки, поддерживавшие вы¬
рытый ими ход, земля осела, стены рухнули, и осаждающие
хлынули в пролом. Что тут делалось! Комнин с поразитель¬
ным проворством спустился по веревке с башни, откуда на¬
блюдал за ходом осады, вскочил на своего мула и во весь
опор помчался к акрополю. За ним устремились командиры,
рядовые воины, жители города. Никто уже не думал о со¬
противлении — только о бегстве.
 На акрополь вели одни ворота. В них столпилась масса
пеших и конных, началась давка, беглецы гибли, давимые сво¬
ими же, и скоро образовался настоящий холм, где громозди¬
лись тела людей и коней, брошенные возки и пожитки...
 Так пал Цурул. Другие фракийские города без сопротив¬
ления отворили ворота перед Торником. Один лишь Реде-
сто — большой порт, откуда везли хлеб в Константино¬
поль, — оказал сопротивление. Не задерживаясь у Редесто,
Торник уже в конце сентября подошел к стенам Царьграда.
 Положение правительства Мономаха было критическим.
Много лет подряд оно пренебрегало армией, сокращало рас¬
ходы на военные нужды, увольняло командиров, отказывалось
платить солдатам. Теперь армии фактически не было, кроме
тех отрядов, что действовали в Ивирии, отражая натиск ту¬
рок. В Константинополе оставались лишь незначительные
гвардейские части из личной охраны государя.
 126

Торник приступил к осаде столицы. К стенам были при¬
двинуты тараны, македонские лучники вели непрерывный
обстрел городских укреплений. Сам узурпатор верхом на бе¬
лом коне разъезжал вдоль стен, а по всей долине, простирав¬
шейся у Константинополя, стояли в боевом порядке его вой¬
ска. Здесь были катафракты — всадники в тяжелых доспехах,
в кожаных перчатках и наручах с металлическими бляхами;
поверх панциря катафракты носили плащ, голову закрывали
шлемом, ноги — поножами. В руках они держали пики и
большие щиты воловьей кожи, а лошади были защищены от
вражеских стрел длинными войлочными попонами. Были
в лагере Торника и конные стрелки из лука, и пехотинцы
в кафтанах, вооруженные мечами и секирами, и пращники.
Расположенные маленькими группами, войска осаждавших
составляли бесконечную цепь вдоль всей длины Сухопутных
стен.
 Император Константин тяжко болел. Его мучила подагра,
он страдал к тому же от расстройства желудка. Но ему нель¬
зя было оставаться в постели, как требовали осторожные вра¬
чи. Все упорнее по городу распространялись слухи о смерти
царя, все настойчивее становились предложения сдать город
Торнику.
 Константина перевезли во Влахернский дворец в северо-
западном углу города, где, если верить грекам, хранилось по¬
крывало самой богородицы. Влахернский дворец стоял у Зо¬
лотого рога, и попасть туда можно было с моря, другой же
стороной он выходил к городским укреплениям. Здесь-то, на
балкончике одной из башен, окруженном перилами, сидел
больной Мономах, время от времени шевеля рукой или ногой,
чтобы и свои и неприятель могли убедиться — царь жив.
 А македоняне, стоя напротив Влахернской башни, крича¬
ли о невзгодах, что им пришлось испытать по воле Мономаха.
Они убеждали жителей столицы открыть ворота и впустить
в город доблестного государя (они имели в виду Торника),
который сумеет разгромить варваров и водрузить победные
 127

трофеи. Больше того: македоняне соскочили с коней и приня¬
лись плясать и распевать песни, издеваясь в них и над бо¬
лезнью, и над расточительностью Мономаха.
 Защитники Константинополя отвечали им со стен отбор¬
ной руганью, метали камни из пращей, стреляли из луков.
Небольшой отряд всадников сделал вылазку, но был рассеян
неприятелем. Какой-то лучник из вражеского лагеря неза¬
метно прокрался к самым стенам и пустил стрелу в Констан¬
тина Мономаха. Только случай спас царя: просвистев у него
над ухом, стрела вонзилась в юношу-придворного, стоявше¬
го за спиной императора. До смерти напуганный Мономах
вместе со свитой поспешил покинуть балкон и перебраться
в более укромное место.
 Пока император с горечью и страхом наблюдал за пля¬
сками воинов Торника, его советники искали средства для
организации обороны. Были посланы гонцы на восток, что¬
бы вызвать войска из Ивирии. Вспомнили и о договоре с рус¬
ским князем, поспешно составили его текст (тут уж и перга¬
мен нашелся, и логофет был на месте) и просили Судислава
ходатайствовать о присылке северного войска на выручку
императора. Судислав тут же напомнил о беззаконном аре¬
сте его помощника — протест был выслушан с неожиданным
вниманием. Выяснилось, что это ошибка, Судиславу принес¬
ли глубочайшие извинения, и вот передо мной распахнулись
двери темницы, а быстроходное судно, покинув Золотой Рог,
устремилось на север, чтобы доставить князю Ярославу пи¬
сьмо василевса с просьбой о помощи.
 Советники императора спорили до хрипоты, обсуждая
планы обороны. Опытный полководец Аргир утверждал, что
стены Константинополя достаточно прочны, чтобы выдер¬
жать любые атаки Торника.
 — В городе много припасов, — говорил Аргир, — а море
позволяет нам поддерживать связь с малоазиатскими провин¬
циями и получать оттуда все необходимое.
 Он предлагал дождаться подхода восточных войск и от¬
128

рядов русского князя, а затем окружить Торника и уничто¬
жить его войска.
 Ему возражал Константин Лихуд, по должности протове-
стиарий — начальник царского гардероба, фактически же ру¬
ководитель всей внутренней политики государства. Лихуд
говорил мягко, просто, любуясь красотой своего звучного го¬
лоса, книжной округленностью периодов. Он говорил о воин¬
ской доблести Аргира, о своем уважении к талантам этого
человека, о ничтожности своих знаний в сравнении с энци¬
клопедической образованностью выдающегося военачальника.
 — Но, мои господа, — и тут Лихуд воздел ввысь свои тон¬
кие руки, — судьба людей в руках божьих, а бог за нас, за
всемилостивейшего василевса. С малой горсткой людей уда¬
рим мы на врага, подняв стяг с иконой богородицы, и нече¬
стивый зверь (он намекал на имя Торника — Лев) падет
перед благочестивым воинством, как пал некогда великан
Голиаф, пораженный камнем из пращи Давида. Нам ли до¬
жидаться подхода восточных армий, ежедневно, ежечасно
подвергаясь оскорблениям пьяных адрианопольских крику¬
нов? Нам ли терпеть издевательства, наблюдая со стен по¬
жары в пригородных поместьях? Нам ли ждать, пока беспо¬
рядочная столичная толпа увлечется призывами нечестивцев
и хлынет отворять ворота перед войсками тирана? Завтра мы
сами нападем на него, опрокинем его, обратим его в бег¬
ство.
 Лихуд излагал свой план. Надо открыть темницы, выпу¬
стить содержащихся там воинов, вооружить их луками и
копьями. Надо набрать добровольцев из ремесленников, куп¬
цов, нищих, толпящихся на городских площадях. Из них на¬
до создать большое войско, достаточное, чтобы победить
Торника.
 Лихуд был образованный человек, прекрасный оратор,
очаровательный собеседник, вежливый и скромный придвор¬
ный. Но он никогда не водил войска в атаку, никогда не вы¬
нимал меч из ножен, не натягивал звонкую тетиву лука. Он
129

не знал, что не числом воинов, а их опытом и искусством их
командира решается исход боя, что икона богородицы не
обратит в бегство даже самого малого воинского соединения,
если только за этой иконой не будет острых мечей и длин¬
ных пик. И подобный человек определял план военных дей¬
ствий!
 Слова Лихуда дышали такой любовью к императору, такой
уверенностью в превосходстве благочестивых жителей сто¬
лицы над дерзкими македонянами, что никто не рискнул воз¬
ражать ему. Аргир пробурчал какое-то ругательство себе
в бороду — и тем ограничился. По тюрьмам и площадям по¬
сланы были вербовщики. В храме Св. Софии Михаил Киру-
лярий возносил благочестивые молитвы. Церковные при¬
служники обтирали пыль со святой хоругви, которая завтра
должна была подняться над рядами константинопольских вои¬
нов. Шла лихорадочная подготовка к грандиозной вылазке.
Победа казалась близкой.
 Вот какие события предшествовали моему освобожде¬
нию.
 На следующую ночь, когда люди Торника отошли от го¬
родских стен в свой лагерь и расположились на отдых, Лихуд
приказал вырыть рвы перед Влахернским дворцом, чтобы
не подпускать противника к городу. Утром (было воскресе¬
нье) мятежники высыпали из палаток и неожиданно обнару¬
жили перед глазами вражеские окопы и засевших в них во¬
инов.
 В первый момент они опешили. Неужели так быстро уда¬
лось подтянуть с востока регулярные части? Но, приглядев¬
шись внимательно, они увидели, что рвы узки и не представ¬
ляют серьезного препятствия, а разношерстная толпа не со¬
блюдает боевого порядка. Истина открылась, и тогда, поняв,
что перед ними лишь случайно набранные горожане, воины
Торника долго и весело хохотали.
 Силы были неравными. После первой схватки мятежники
обратились в притворное бегство. Горожане, забыв об осто¬
130

рожности, преследовали их. Впереди скакали гвардейские ча¬
сти — немногочисленные настоящие воины в этой разномаст¬
ной толпе.
 Внезапно Торник дал условный сигнал. Лихуд мог бы
наблюдать со стен, как, натянув поводья, македоняне остано¬
вили взмыленных коней. В один момент царские гвардейцы
оказались окруженными, а из-за оливковой рощи уже скака¬
ли с пиками наперевес катафракты — отборные воины, цвет
армии узурпатора. Лихуд мог бы видеть, как лучшие из за¬
щитников города падали наземь, выбитые из седла, пронзен¬
ные пиками, порубленные мечами. Кони вставали на дыбы,
ржали, окровавленные вылетали из сечи, волоча за собой
всадника, запутавшегося ногой в стремени. Лучше бы тебе,
Лихуд, не видеть этой схватки, лучше бы густым облаком
пыли заслонило ее от твоего взора. Это ты послал на верную
смерть людей, ты виноват, ты — убийца!
 И вот уже скачут катафракты Торника к вырытым за ночь
рвам. Взлетают в воздух могучие кони и опускаются по дру¬
гую сторону игрушечного окопа. Испуганная толпа вчераш¬
них сапожников и корчмарей, едва владеющих оружием, смя¬
та: люди падают под конскими копытами, под ударами мечей
и пик. Какое уж тут сопротивление! Одни сдаются, молят
о пощаде, падают ниц перед победителем, другие улепеты¬
вают вовсю к городским воротам. Скорее, скорее, пока еще
можно унести ноги!
 Ворота не охраняются. Стража, напуганная разгромом, по¬
кинула свои посты. Многочисленные бездельники, глазев¬
шие с городских стен, бегут сломя голову по Месе, сворачи¬
вают в боковые улочки, прячутся в церквах. Весь город охва¬
чен паникой, еще мгновение — и все будет кончено, Торник
вступит в Царьград.
 Размышляя позднее о мятеже Торника, я никогда не мог
понять, почему узурпатор не воспользовался паникой и не
въехал в оставшиеся открытыми ворота. Что руководило
им — желание предотвратить резню или страх оказаться
131

в ловушке? Или, может быть, он был настолько уверен в побе¬
де, что думал отложить въезд до завтра, ожидая, пока Киру-
лярий открыто примет его сторону и торжественно пригла¬
сит победителя?
 Как бы то ни было, воины остановились у городских стен,
празднично настроенные, довольные. Множество пленных
уводили они в свои палатки, потери были ничтожными.
 Ночь в столице прошла тревожно. Кое-как сообразили за¬
переть ворота, расставили новую стражу. Теперь у защитни¬
ков города оставалась одна надежда — неприступные стены
великого города.

л\.

На следующее утро Торник подвел к городским стенам
пленных, взятых во время вчерашней битвы. Закованные
в цепи, они являли собой жалкое зрелище, и их жены и дети
на стенах проливали слезы сострадания.
 По требованию Торника пленники обратились к стояв¬
шим на стенах. Не с императором они говорили и не с его
приближенными, но с народной толпой — так им было при¬
казано.
 Жалобными голосами призывали они народ воздержаться
от братоубийственной войны, дабы не пришлось ему увидеть
еще более скорбные зрелища, чем он видит ныне. Они при¬
зывали принять нового государя, то есть Льва Торника, луч¬
ше которого не было никогда и не будет.
 — Посмотрите, как он милосерден, как ненавидит кро¬
вопролитие! — кричали они. — Мы обязаны ему самой жиз¬
нью.
 Они поносили Мономаха, который довел город до бед¬
ственной судьбы.
 — По его вине, — утверждали они, — авторитет империи
низвергнут с заоблачной высоты в зияющую бездну.
 В ответ в осаждающих полетели стрелы и булыжники.
Огромный камень, пущенный из баллисты, едва не угодил
в самого Торника. Ничего не добившись, узурпатор отвел
свои войска в лагерь. Наверно, не раз еще он вспоминал
о счастье, улыбнувшемся ему в воскресенье, и о том, как лег¬
комысленно отверг он представившуюся возможность.
 Примерно неделю тянулась томительная осада. Постепен¬
но македонянам становилось все более ясным, насколько не¬
приступной крепостью является Константинополь. У них не
было ни достаточно мощных осадных механизмов, способ¬
ных расшатать городские стены, ни мастеров, чтобы по¬
строить тараны и осадные башни. Македоняне показали се¬
бя прекрасными воинами в быстрых схватках на открытой
равнине, но они не умели осаждать большие крепости.
 К тому же в лагере Торника стали появляться подозри¬
J34

тельные личности. По виду то были нищие, босоногие мона¬
хи, но, оставаясь наедине с тем или иным из мятежников,
они доставали из глубины своей черной рясы кожаные ме¬
шочки с серебряными монетами. Никто не слышал, о чем они
шепчутся, но почему-то лагерь Торника начал постепенно ре¬
деть: тот вспоминал о больном отце, тот — о грудном младен¬
це, один возвращался домой, другой направлял своего коня
к Константинополю.
 Торник понял, что долго стоять у ворот Царьграда нель¬
зя — бездействие и безнадежность осады утомляют войско.
Если не удалось взять город одним ударом, лучше поки¬
нуть его.
 Однажды на заре сторожа на башнях заметили, что лагерь
Торника пуст.
 Когда толпы горожан хлынули туда, откуда еще вчера
узурпатор грозил столице, они нашли обильную добычу. Мя¬
тежники уходили ночью и заботились не о том, чтобы с ве¬
личайшей помпой обставить свой отъезд — напротив, они
покидали лагерь втайне. Не было ни времени на сборы, ни
вьючных животных — вот и приходилось бросать вещи, с ко¬
торыми уже успели сжиться, но которые не удавалось увез¬
ти: дорогие ткани, мебель, утварь — все досталось жителям
столицы.
 Некоторое время Торник метался с оставшимися у него
людьми по Македонии и Фракии. Снова подошел к Редесто,
пытался овладеть этим городом — безуспешно. В отчаянии
сжег какие-то деревни — только чтобы заставить себя
бояться. Призвал на помощь печенежскую орду, отдав на
разграбление кочевникам жилища и нивы в деревнях, при¬
надлежавших императору и его приверженцам. Торник не
мог сказать себе, что его дело проиграно, что надежды боль¬
ше нет.
 Тем временем подошли восточные войска под командова¬
нием магистра Михаила Иасита. Множество кораблей пере¬
возило их через Боспор. Население столицы приветствовало
135

солдат как освободителей. Начался последний этап войны
с Торником.
 По приглашению логофета дрома Судислав и другие чле¬
ны русского посольства приняли участие в походе Иасита.
Уже прибыл гонец от князя Ярослава, извещавшего об от¬
правке четырехсот отборных всадников к границам Грече¬
ской империи. Ожидалось, что русские союзники примут
участие в окружении и разгроме Торника.
 Мы ехали по холодной фракийской земле. Наступил де¬
кабрь. С гор дули резкие ветры. Иногда шел снег, но тут же
таял, оставляя жирную грязь. По ночам лужи подергивались
ледком.
 Далеко позади осталась столичная пышность. Крохотные
деревеньки лепились на горных склонах, люди жили здесь
в хижинах, крытых соломой и тростником. Тощий скот днем
пасся в рощах, уныло позванивая колокольчиками, — на ночь
его загоняли за плетеную изгородь возле дома. Люди ели
ячменный хлеб, испеченный прямо на очаге, измаранный
в золе, и были рады, если его хватало. Здесь не приходилось
встречать мраморные бани с искусственным отоплением,
с подачей холодной и теплой воды — крестьяне мылись в
жалких клетушках, где гулял ветер, и старательно закутыва¬
ли голову, чтобы не простудиться во время мытья.
 Междоусобная война тяжелой поступью прошла по фра¬
кийским городам и весям. Там и сям натыкались на сожжен¬
ные деревни, там и сям видели искалеченных, израненных
людей. С крестьян драли двойные подати: то в казну импе¬
ратора Константина Мономаха, то в казну императора Льва
Торника. Солдаты останавливались на ночлег, требовали мя¬
са, хлеба, вина, угоняли скот, отбирали домотканые плащи
козьей шерсти, а кому было жаловаться? Солдат приходил
и уходил, и назавтра нельзя было даже узнать, сражается он
за константинопольского василевса или за того, которого
македоняне подняли на щит в Адрианополе.
 При нашем появлении деревни пустели. Наученные горь¬
136

ким опытом крестьяне поспешно угоняли скот в ущелья, пря¬
тали свой нехитрый скарб. Мужчины молчали, глядя испод¬
лобья, думали, верно: «Когда же конец?» Михаил Иасит не¬
хорошо бранился, требовал к себе сельского старосту, нудно
объяснял, что войска его величества освобождают грязных
мужиков от тирании нечестивого Торника. Староста кланял¬
ся, хлопал глазами, пытался подсчитать, что потребует от
него этот властный вельможа, сидящий на откормленном
жеребце.
 Кольцо вокруг Торника постепенно сжималось. То один,
то другой из его соратников сдавался на милость императо¬
ра. Перебежчиков охотно принимали, правительство Моно¬
маха обещало им амнистию. К середине декабря из ближай¬
ших сподвижников Торника лишь один сохранял ему вер¬
ность. Это был Иоанн Ватац.
 Отчаявшись, Торник и Ватац прекратили сопротивление
и бежали в маленький городок Болгарофигон. Здесь они
скрылись в городской церкви и отказывались покинуть ее,
покуда представители царя не дали им торжественную клят¬
ву не посягать на их жизнь.
 По замиренной и ограбленной Македонии, мимо фракий¬
ских городов везли их в простом возке под надежной охра¬
ной варяжских наемников. Не спеша тянулся возок, скрипели
колеса, каждый ухаб отзывался во всем измученном и уста¬
лом теле.
 О чем думали эти скорбные пленники, люди, рожденные
в знатности и богатстве, чье честолюбие, однако, превосхо¬
дило их знатность и богатство? Наверно, еще и еще раз воз¬
вращалась их мысль к бурным событиям, развернувшимся
в последние месяцы. Сладкие картины поднятия Торника на
щит, стремительного марша к столице, разгрома несчастного
ополчения, столь опрометчиво брошенного Лихудом против
отборных македонских катафрактов. Почему же первые успе¬
хи оказались бесплодными? Почему не дрогнули башни Кон¬
стантинополя?
 137

Снова и снова думают они о причинах удивительной проч¬
ности Греческой империи — Империи ромеев. Нищая стра¬
на, ограбленная золотым Константинополем; страна, разо¬
ряемая и продаваемая тучами своекорыстных чиновников;
страна, где подданные, хоть и зовутся свободными, на самом
деле стонут в рабстве либо у вельмож, либо у государя, —
почему эта страна не разваливается от первого толчка, по¬
чему выдерживает она и натиск внешних врагов, и мятеж
знатных честолюбцев?
 И, может быть, Торнику и Ватацу вспоминаются отчуж¬
денные лица мужиков в залатанных рубахах. Крестьяне не
двинулись за катафрактами Торника, не приветствовали
узурпатора восторженными кликами. Крестьянам было все
равно, грабит ли их податный сборщик именем Константина
Мономаха или же управитель Иоанна Ватаца. Крестьяне тер¬
пели, покуда могли терпеть. Покуда у них еще был ячмень
для тяжелого, сырого хлеба, выпеченного в золе. Покуда бы¬
ли бобы да крапива для пресной похлебки. Покуда еще оста¬
валась хижина, и каменная зернотерка, и соха с железным
сошником. Покуда за изгородью еще пронзительно кричала
коза.
 Но, когда царьградские вельможи разворуют и сожрут
все добро греческих крестьян, когда нечем будет пахать и
нечего будет сеять на затвердевшей под солнцем земле, когда
голодные дети напрасно будут просить ячменную лепешку —
не кончится ли тогда долготерпенье великого народа? Не
поднимутся ли в этот день против Константинополя — нет,
не катафракты Торника, которых оказалось так просто ку¬
пить за пригоршню серебряных монет, сдобренных бесчис¬
ленными посулами, но мужики с косами в руках?
 Лев Торник и Константин Мономах — чего не поделили
вы? Из-за чего воевали? Почему не опомнились раньше, по¬
чему не задумались, что своею сварой вы еще больше ослаб¬
ляете государство, расшатываете власть и приближаете день
гнева голодных мужиков?.
 138

Может быть, об этом, а может быть, и не об этом думали
пленники, лежа на простой повозке и устремив глаза в серое
декабрьское небо. Может быть, они думали о тех, кто клял¬
ся в своей верности Торнику, а потом трусливо бежал, при¬
падал к ногам Иасита, молил о прощении. Может быть, воз¬
вращались памятью к годам своего детства, вспоминали
родных...
 На дороге из Цурула в Болгарофигон мы встретили Тор-
ника и Ватаца. Я подъехал к повозке, взглянул в последний
раз на юношу, с которым еще совсем недавно скакал, не раз¬
бирая пути, за уходившим от погони оленем. Нелегко далось
ему поражение: резкие морщины легли у уголков глаз, гор¬
ностаевым хвостом сверкнула в волосах седая прядь.
 — Вот мы и свиделись еще раз, господин Ватац, — ска¬
зал я.
 Прищурив глаза, сдвинув тонкие губы, Ватац молчал. По¬
том отвернулся и сплюнул на землю.
 Какой-то варяг оттолкнул меня. Повозка двинулась.
 Снова наши пути разошлись. Русские послы ехали на се¬
вер, навстречу дружине Ярослава, уже пересекавшей болгар¬
ские области, Ватаца везли в Константинополь.
 Потом я узнал, что расправа с вождями мятежников была
короткой. По приказанию царя их ослепили, несмотря на то
что Кирулярий ходатайствовал за них. Он говорил, что на¬
ступает большой церковный праздник — рождество, когда
грешно карать даже виновных. Услышав жестокий приказ
Мономаха, Торник потерял присутствие духа и стал горько
рыдать, моля о пощаде. Ватац же не дрогнул и в этот момент.
 — Напрасно, — сказал он, — государство губит храброго
воина.
 С такими словами он сам лег под раскаленный нож па¬
лача.
 По случаю победы над Торником на рождество было
устроено торжественное шествие. По Месе медленно ехала
серебряная колесница, запряженная четверкой белых как
139

снег лошадей, а на колеснице была водружена икона святой
и непобедимой богородицы. За колесницей шел пешком, пре¬
возмогая боль в суставах, император. Скромностью и сми¬
рением своим он подчеркивал, что победа над мятежником —
не его заслуга, ибо на то была воля божья. Толпы сановни¬
ков, гвардейские части, восточные войска во главе с маги¬
стром Иаситом сопровождали колесницу с иконой.
 Придворные ораторы славили победу Мономаха над Тор-
ником, восхваляли редкий ум и предвидение государя, про¬
клинали мятежника, ограбившего Фракию, уводившего
в плен и господ и рабов, обрекавшего на муки тех, кто не
оказывал ему божественных почестей.
 Стемнело рано, но весь Большой дворец был освещен.
Вельможи Мономаха пировали. Они победили!
 А мы тем временем двигались на север — от Адрианополя
через Ямбол к реке Дунай. Мы ехали мимо нищих сел, и
крестьянин в домотканой рубахе, с красными распухшими
руками, мерзнущий на пронизырающем грудь ветру, — вот
последний образ, который я уносил с собой из могуществен¬
ной Империи ромеев, простирающейся от великой реки Ду¬
ная до берегов великого Евфрата.

СЛОВАРЬ ОСНОВНЫХ ТЕРМИНОВ И ИМЕН
 Библия (буквально, «книги») — сборник текстов, которые церковь
считает священными, продиктованными самим богом. Библия состоит из
Ветхого завета — сборника древнееврейских легенд, хроник, публицисти¬
ческих произведений, составление которого завершилось ко II веку до
н. э., и Нового завета (см.).
 Богомилы — сторонники еретического движения, возникшего в Бол¬
гарии в X веке. Богомилы осуждали феодальное государство и церковь.
 В а л с н т — византийский император (364 — 378 гг.). Погиб в битве с
германскими племенами.
 Василий I М а к е д о н я н и н — византийский император (867—
886 гг.), основатель Македонской династии. По происхождению кресть¬
янин, он, однако, жестоко подавлял крестьянские движения.
 Василий II Болгаробойца — византийский император (976 —
1025 гг.), праправнук Василия I (см.). С пренебрежением относясь к пау¬
ке и искусствам, он подчинил свою деятельность укреплению военной
мощи Византии. После многолетних войн присоединил Болгарию и ряд
областей па Востоке.
 Василий Медная рука — вождь народного движения в Малой
Азии (30-е годы X века).
 Георгий М ан и а к — византийский полководец, успешно воевав¬
ший против арабов в Сицилии. В 1043 году поднял восстание против
Константина IX (см.), но пал в битве у Солуни.
 Голиаф — сказочный великан, о котором рассказывает Ветхий за¬
вет (см. «Библия»). По преданию, пастух Давид (см.) убил его в едино¬
борстве камнем из пращи.
 Давид — древнееврейский царь, правивший в начале X века. В юно¬
сти был пастухом и разбойником.
 3 о я — византийская императрица, племянница Василия II (см.). На¬
чиная с 1028 года, византийский престол занимают мужья Зои, третьим
и последним среди которых был Константин IX (см.).
 И а ф ё т — легендарный персонаж Ветхого завета (см. «Библия»), сын
Ноя. По преданию, от Иафета происходят народы, населяющие Европу.
 Квестор — один из высших судебных чиновников, который должен
был наблюдать за поведением лиц, прибывающих в Константинополь.
 Константин I — римский император (306—337 гг.). Он правил
первоначально в западных провинциях, затем подчинил Италию и, нако¬
нец, восточные области. Он был одним из создателей деспотического
режима, установившегося в империи в IV веке. Константин искал под¬
141

держку христианства и перед смертью сам принял новую религию.
В 330 году перенес столицу в Византий, названный Константинополем.
 Константин IX М о н о м а х — византийский император (1042—
1055 гг.). Он получил престол как муж Зои (см.) и мало вмешивался в
управление. Власть принадлежала видным сановникам, богословам и пра¬
воведам. К военной знати правительство Константина относилось с боль¬
шим недоверием. Империи с трудом удавалось сдерживать натиск соседей,
среди которых особенно опасными были печенеги и турки. В 1043 году
вспыхнула война с Русью, но через несколько лет был заключен союз.
 Константин Лих уд — видный политический деятель середины
XI века, в 1059 — 1063 гг. — константинопольский патриарх.
 Лев Торник — вождь аристократического мятежа против Констан¬
тина IX (см.) в 1047 году.
 Ликйний (в латинском произношении Лициний) — римский им¬
ператор, соправитель Константина I (см.). Отношения с Константином
были враждебными, несмотря на то что Ликиний женился на сестре Кон¬
стантина. Дело дошло до открытой войны; в 324 году Ликиний был раз¬
бит, сдался в плен и на следующий год был задушен.
 Логофет — название ряда высших должностей центрального госу¬
дарственного аппарата в Византии.
 Магистр — один из высших византийских титулов.
 Македония — византийская провинция на Балканском полуостро¬
ве, к югу от Болгарии. Македония иногда рассматривалась вместе с Фра¬
кией (см.) как единая провинция.
 Мамы (иначе Маманта) святого дворец — императорский дво¬
рец на Боспоре, к северу от Константинополя. В X веке там было уст¬
роено подворье для русских купцов.
 Мета — столб на ипподроме, вокруг которого поворачивали колес¬
ницы во время ристаний.
 Михаил III — византийский император (842—867 гг.). Вступив на
престол мальчиком, Михаил провел юность в забавах и пирах, заслужив
прозвище «Пьяница». На его правление приходится первый набег рус¬
ского флота на Константинополь в 860 году. Михаил успешно воевал
против арабов.
 Михаил К и р у л я р и й — константинопольский патриарх (1043 —
1058 гг.). Властный человек, он претендовал на то, чтобы управлять госу¬
дарством. При нем в 1054 году произошел раскол церквей: византийская
(православная) церковь обособилась от римской (католической).
 Никифор Ф о к а — византийский император (963 — 969 гг.). Он
захватил власть в малолетство Василия II (см.) и правил, опираясь на
своих солдат. В составленном против него заговоре участвовала и его
жена, которая помогла заговорщикам проникнуть ночью в император¬
ский дворец.
 Новый завет — вторая часть библии (см.), составленная на гре¬
ческом языке в I —II веках н. э. Новый завет содержит легенды об Иису¬
се Христе и его учениках (апостолах).
 Н о й — один из персонажей Ветхого завета (см. «Библия»). Соглас¬
но преданию, Ной и его жена были единственными людьми, которые
спаслись от всемирного потопа.
 Патрйкий — один из высших византийских титулов, следующий
после магистра (см.).
 Пафлагония — область на южном берегу Черного моря.
 142

Преторий — здание в Константинополе, где помещался суд я
тюрьма.
 Протовестиарий - придворная должность. Протовестиарий ве¬
дал обширным императорским гардеробом, а также одним из византий¬
ских казнохранилищ.
 П ротоспаф а р и й (буквально, «первый мечник») — высокий ти¬
тул, следующий после патрикия (см.).
 Протостратор — придворная должность. Протостратор ведал им¬
ператорской конюшней.
 С и м — один из сыновей Ноя (см.), от которого, согласно библейской
легенде, происходят семитические народы.
 Скарамангий — одежда, которую чиновники (а также и импера¬
тор) надевали, находясь на службе; своего рода мундир.
 Спафарий (буквально, «мечник») — титул, следующий за прото-
спафарием (см.).
 Стиль — металлическая или костяная палочка для писания на по¬
крытых воском дощечках.
 Тавроскйфия — Северное Причерноморье, населенное таврами и
и скифами (или тавроскифами) — так византийцы называли русских.
 Физиолог — сборник преданий о животных, составленный с нази-
дательной целью прославить божественную мудрость и человеколюбие.
 Фотий — константинопольский патриарх во второй половине IX ве¬
ка, один из образованнейших людей своего времени.
 Фракия — область на северном берегу Эгейского моря, непосред¬
ственно примыкающая к Константинополю.
 Хам — согласно библейскому преданию, один из сыновей Ноя (см.)м
от него произошли обитатели Африки.
 Шестоднев — сборник легенд о шести днях, за которые, соглас¬
но библии (см.), бог сотворил Вселенную. Шестоднев в соответствии с
учением церкви прославляет бога, разумно устроившего землю и небо.
 Эмаль — особая стекловидная многоцветная паста, которой визан¬
тийские ювелиры украшали изделия из драгоценных металлов.
 Э п а р х (градской) — чиновник, управлявший Константинополем.
 Юстиниан I — византийский император (527—565 гг.). Послед¬
ний государь, пытавшийся восстановить единую Римскую империю. При
Юстиниане составлен Свод гражданского права, послуживший образцом
для законодательства нового времени.
 Юстиниан II — византийский император (685—695, 705 — 711 гг.),
правивший в условиях чрезвычайно тяжелого внешнеполитического по¬
ложения и своим террором вызвавший всеобщую ненависть.

СОДЕРЖАНИЕ
 Из варяг в греки
 5
 В Большом дворце
 25
 Под сводами Св. Софии
 48
 Мой осторожный ХОЗЯИН
 64
 На царской охоте
 84
 Узник
 101
 Царьград в осаде
 123
 Словарь основных терминов и имен
 141
 Scan, Djvu
 Hillllllkill, (fllrfl
 Для среднего и старшего возраста
 Каждая Александр Петрович
 У СТЕН ЦАРЬГРАДА
 Ответственный редактор Г. Л. Дубровская. Художественный редактор
Л. Д. Бирюков, Технический редактор Г. А. Подольная. Корректоры Э. Л. Ло-
фенфельд и В. К. Мирингоф. Сдано в набор 12|ХП 1964 г. Подписано к пе¬
чати 31 |III 1965 г. Формат 60X84 */16-Печ. л. 9. Усл. л. 8,22. Уч.-изд. л. 7,08.
Тираж 95 000 экэ. ТП 1965 № 457. А00591. Цена 31 коп. Издательство «Дет¬
ская литература". Москва, М. Черкасский пер., 1. Фабрика „Детская
книга" № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета Совета Мини¬
стров РСФСР по печати. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ 1561.