Text
                    Неофициальная коммуникация
и «крутые повороты»
российской истории
СБОРНИК СТАТЕЙ

Южно-Уральский государственный университет Факультет права и финансов I (ciu p культурно-исторических исследований Германский исторический институт в Москве Челябинское* отделение Российского общества интеллектуальной истории Слухи в России XIX—XX веков. Неофициальная коммуникация и «крутые повороты» российской истории Сборник статей Челябинск «Каменный пояс» 2011
УДК 9(47+57) «19» ББК 63.3(2)5+63.3(2)6 С-47 Редакционная коллегия И. В. Нарский, доктор исторических наук, профессор О. С. Нагорная, кандидат исторических наук, доцент О. Ю. Никонова, кандидат исторических наук, доцент Б. И. Ровный, доктор исторических наук, профессор Ю. Ю. Хмелевская, кандидат исторических наук, доцент Слухи в России XIX—XX веков. Неофициальная коммуникация и «крутые повороты» российской истории : сб. ст. / [редкол.: И. В. Нар- ский и др.]. Челябинск : Каменный пояс, 2011. 368 с. Агентство CIP Челябинской ОУНБ Сборник статей, подготовленный по материалам одноименной Междуна- родной научной конференции (1—2 октября 2009 г., Москва), посвящен актуаль- ным проблемам изучения неофициальной и неподконтрольной государству ком- муникации. В издании представлены преимущественно исторические, а также социологические и политологические исследования, в которых слухи изучаются как социальная и культурная практика, соучаствующая в конструировании дей- ствительности и оказавшая существенное влияние на историю России XIX—XX вв. Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гумани- тарного научного фонда, проект № 10-01-16103д, и Германского исторического института в Москве. При оформлении обложки использована фотография С. Добки «Ходют слу- хи» (г. Сергиев Посад). ББК 63.3(2)5+63.3(2)6 ISBN 978-5-88711-087-7 © Визе Ш., Голубев А.В. и др., статьи, 2011 © Центр культурно-исторических исследований, сост., 2011 © Издательство «Каменный пояс», 2011
Теодору Шанину

СОДЕРЖАНИЕ Часть 1. Что такое слухи и как с ними работать? Теоретико-методические размышления Т. Джонстон. Слухи в СССР сталинского времени................18 Д. Горбатов. Слухи как коммуникативный феномен...............28 Часть 2: Что порождает слухи? Слух как продукт военных действий, гуманитарных катастроф и кризиса власти Б. Колоницкий. Вдовствующая императрица Мария Федоровна в слухах эпохи Первой мировой войны..........................39 Ю. Хмелевская. О некоторых аспектах неформальной коммуникации. О каннибализме в Советской России во время голода 1921—1923 гг.................................49 О. Никонова. Война, рассказанная «по секрету»: слухи и возможности их интерпретации...............................75 Е. Кринко, М. Потемкина. Шепотом о главном: мир слухов военного времени............................................104 Т. Джонстон. Подрывные разговоры? Слухи о новой войне в Советском Союзе в 1945—1947 гг............................127 М. Эли. Слух о бандитском разгуле в 1953—1954 гг............146 Часть 3. Среда бытования альтернативной коммуникации: крестьянские, городские, лагерные слухи И. Побережников. Типы слухов в традиционном обществе (восточные регионы России в XVIII—XIX вв.)..................169 Ю. Сафронова. Слухи во время террористической кампании «Народной воли». 1879—1881 гг...............................184
О. Нагорная. Слухи о немецком плене в российской общественной коммуникации Первой мировой войны............................204 Часть 4. Опыт содержательной типологизации неформальных нарративов: светские и религиозные слухи Дж. Маннхерц. Слухи о «непокойном» доме в России в эпоху модерна......................................................218 И. Нарский. Как коммунист черта расстрелять хотел: апокалипсические слухи на Урале в годы революции и Гражданской войны..........................................231 А. Голубев. Слухи как форма бытования представлений о внешнем мире в советском обществе 1920-х гг................256 У. Хун. «Красные церкви» и «печать антихриста». Церковное подполье, народное православие и слухи в контексте религиозного возрождения после 1943 г............276 Часть 5. Слухи как инструмент властных санкций, повод для насилия и массовой мобилизации Л. Ульянова. Слухи в инструментарии политической полиции, 1880—1905 гг.................................................290 Ш. Визе. Слухи и насилие: холерные бунты в Саратове в 1892 г.300 Т. Шукшина. «За веру, царя и Отечество!»: слухи и радикальный патриотизм в России октября 1905 г...........................321 Т. Шиллинг. «Слухи <...> шли из секретариата Кобы»: Неформальная коммуникация и господство при сталинском дворе..334 Н. Радина. К вопросу о возможностях анализа «сфабрикованных слухов»......................................349 Сведения об авторах..........................................358 Список сокращений............................................361
ПРЕДИСЛОВИЕ Предлагаемый вниманию читателей сборник является итогом рабо- ты одноименной международной научной конференции, состоявшейся 1—2 октября 2009 г. в Германском историческом институте в Москве. Конференция стала одним из завершающих событий российско-герман- ского коллективного исследовательского проекта «Слухи и насилие в Рос- сии (сер. XIX — сер. XX в.), поддержку которому с российской стороны в 2007—2009 гг. оказывал Российский гуманитарный научный фонд. Поми- мо восьми участников проекта из Берлина и Челябинска московский на- учный форум собрал пятнадцать исследователей из Великобритании, Франции и из десяти городов России от Санкт-Петербурга до Иркутска. (К сожалению, как часто бывает, не все приглашенные смогли прибыть в столицу для участия в конференции, более того, тексты не всех участни- ков встречи вошли в сборник.) Организаторами конференции выступили Центр культурно-исто- рических исследований факультета права и финансов Южно-Уральского государственного университета (Челябинск), Германский исторический институт в Москве и Челябинское отделение Российского общества ин- теллектуальной истории. По давней традиции авторские материалы к конференции были собраны и разосланы заблаговременно, чтобы основ- ная часть работы была посвящена дискуссиям. Проведение конференции такого формата не было бы возможно без финансовой и организационной поддержки Российского гуманитар- ного научного фонда и Германского исторического института в Москве (Deutsches Historisches Institut in Moskau), которым устроители форума выражают искреннюю признательность. Слухи являются столь «экзотическим» объектом исторического иссле- дования, что издатели сборника посчитали целесообразным предпослать статьям небольшое предисловие, которое, надеемся, поможет читателю в самом первом приближении сориентироваться в состоянии изучения, ак- туальных проблемных полях, постановке вопросов и методических под- ходах, практикуемых в современной историографии в целом и в данном
8 Предисловие сборнике в частности относительно неформальной и неофициальной ком- муникации в России XIX—XX столетий. С тех пор как феномен слухов стал объектом пристального интереса социологов, психологов и специалистов по теории коммуникации, все чаще признается, что слухи неизменно оставляют следы в истории. Явля- ясь древнейшей формой массовой коммуникации, они служили средством передачи и распространения новостей, сопровождали различные соци- альные потрясения, создавали и разрушали репутации правителей, спо- собствовали краху режимов, использовались как средство устрашения и предупреждения об опасности. В последнее время, когда в связи с разви- тием мультимедийных технологий сфера происхождения и бытования слухов стала рассматриваться как пра-пропаганда и прообраз современ- ной среды виртуальных, сетевых технологий, феномен слухов начал при- влекать все большее внимание исследователей. Однако, несмотря на почти необозримое количество социологиче- ской и психологической литературы о слухах1, за редким исключением как сами слухи, так и новейшие методы их изучения и интерпретации остаются недооцененными профессиональными историками, и в России — в особенности. Между тем, ретроспективное исследование коммуника- тивных процессов не только позволяет анализировать «видимую» сторо- ну исторических событий, но и помогает выявить «невидимые» социаль- ные механизмы прошлого и понять, что породило эти события и как к ним относились их современники. Первыми в российской историографии на важность исторического исследования «бытующих в народе слухов» как материала для изучения «настроений масс» и их политических действий обратили внимание пуб- лицисты XVIII—XIX вв.2, а затем — фольклористы и крестьяноведы, за- нимавшиеся эпохой отмены крепостного права: А. 3. Попельницкий, И. И. Игнатович, С. П. Чернов — в начале XX в.; К. В. Чистов и В. Г. Ба- занов — в 1960-е гг.3 Исследовательский ракурс некоторых из этих авто- ров был сужен приоритетными в XX в. рамками «революционной борь- бы», в связи с чем, например, работы 1960-х гг. уподобляли слухи и толки середины XIX в. формам «социально-утопических легенд», а изучение их носило политизированный характер. Преодолению односторонней политизации прошлого в немалой степени способствовало обращение историков к междисциплинарным культурно-антропологическим подходам, инициированное французской Школой Анналов, представители которой (М. Блок, Л. Февр и др.) одни- ми из первых обратили внимание на роль слухов в формировании кол- лективной ментальности4. Однако, несмотря на очевидные достижения этого направления и его последователей в России в изучении социальной и культурной истории Средневековья и раннего Нового времени, инстру-
Предисловие 9 ментарий и достижения этих новаторских методик практически не отра- жены в работах по современной российской истории. В отечественной научной литературе продолжает бытовать мнение о том, что слухи являются преимущественно негативным феноменом и атрибутом отсталости, в связи с чем они чаще всего рассматриваются как своего рода вторичный источник, который, как правило, используется для придания фонового колорита описаниям стихийных бедствий (не- урожая, голода) и социальных коллизий (крестьянских восстаний, войн, династических кризисов и т. д.). Даже в наиболее продвинутых исследо- ваниях по российской истории XX в., включая работы западных авторов за последние двадцать лет, слухи упоминаются нечасто, в основном при- менительно к коллективизации и Второй мировой войне или как «ору- жие слабых», используемое почти исключительно крестьянами и низ- шими классами в городах5, и лишь совсем недавно этот феномен стал рассматриваться как способ дискредитации официальных (письменных) текстов, проявления недоверия к власти, как медиум неподконтроль- ных государству толкований, выражение коллективных надежд, инстру- мент создания разнообразных идентичностей и конструирования реаль- ностей. Малочисленность работ и предвзятость историков по отношению к слухам объясняется отчасти традиционными убеждениями в том, что они представляют собой ложную информацию или заменитель иных форм информации. Именно мнение о том, что информативная ценность слухов невелика, является главнейшим недостатком текущего состояния изучен- ности этого феномена. В соответствии с представлением о том, что со слу- хами надо бороться, надо опровергать их, гораздо больше энергии тра- тится на их стигматизацию и доказательство недостоверности, чем на прояснение их истоков, социальной роли, механизмов распространения и содержащихся в них «посланий». Ярким примером такого отношения может служить обширная историография Смутного времени начала XVII в., в которой слухи о причастности Бориса Годунова к загадочной смерти царевича Дмитрия длительное время рассматривались исключи- тельно с точки зрения степени их «правдивости». Большинство истори- ков констатировало их неправдоподобность, в то время как собственная роль слухов о «невинно убиенном царевиче» в развитии династического кризиса при этом, как правило, не анализировалась. Другой причиной неохотного обращения историков к слухам, по-ви- димому, являются трудности источниковедческого порядка: при истори- ческом анализе исследователю приходится сталкиваться не столько со слухами как таковыми, сколько с их отголосками и отражениями, кото- рые подвержены забвению, рационализации и искажению. То есть изуча- ются не собственно «живые» слухи, а их следы и манифестации в челове- ческой памяти, текстах, визуальных образах, дискурсивных практиках и документах, что требует дополнительных аналитических навыков и ин- терпретационных усилий.
10 Предисловие Тем не менее, в современном историческом сообществе уже нет преж- него негативного единства мнений по поводу слухов, и в значительной степени этому способствовало развитие таких направлений, как история повседневности, микроистория и устная история. С одной стороны, устой- чивые позиции продолжает сохранять группа традиционалистски на- строенных «серьезных» авторов, стремящихся к «научному» и «объектив- ному» знанию. Они по-прежнему относят слухи к категории самых «нена- дежных» исторических источников, считая их синонимами лжи и сплетен, которые не заслуживают особого внимания как фактор общественной жизни в современном обществе и нуждаются, прежде всего, в опроверже- нии и разоблачении, а не в изучении. С другой стороны, в последние пол- тора десятка лет наблюдается явное повышение интереса к слухам не только как к источникам6, но и как к особым культурно-историческим практикам, играющим важную роль в кризисные времена7. Расцвет слухов как «альтернативного знания», а также попытки его подавления, представляются одним из центральных компонентов Нового времени вообще и российской истории XIX—XX вв. в частности. В этом отношении столетие российской истории между Великими реформами середины XIX в. и концом сталинизма выглядит особенно целостным пе- риодом, вопреки распространенному мнению о ее дисконтинуитете до и после 1917 г. Именно в это время российские политические элиты ясно сформулировали сверхзадачу страны на обозримую перспективу — «до- гнать и перегнать Запад» — и с нарастающей энергией приступили к ее реализации. Сопряженная с этой утопической целью цивилизаторская миссия в отношении населения страны породила неожиданные побоч- ные эффекты. Она стала вызовом традиционным институциям и жизнен- ным мирам. Стремительные перемены воспринимаемой действительности порождали у современников проблему ориентирования в ней, отразив- шись в остром ощущении как предреволюционными, так и советскими модернизаторами своего бессилия в крестьянской и полиэтнической стране, что достигло своей кульминации в массовой «общественной шизо- френии»8 восприятия и толкования реальности в эпоху сталинизма. Цивилизаторская миссия обусловила ряд острых и перманентных культурных конфликтов между элитами и антиэлитами, городом и дерев- ней, русскими и нерусскими. Эти противостояния достигли пика в россий- ских событиях первой половины XX в.— в революциях 1905 и 1917 гг., Гражданской войне, культурной революции, терроре 30-х — начала 50-х гг. Именно этот период был ознаменован беспрецедентным нагнетанием двух взаимосвязанных феноменов — слухов и насилия. Дополнительную остроту внутрироссийским кризисам придало участие страны в мировых войнах в 1914—1918 и 1941—1945 гг. Тем не менее, в российском случае представляется невозможным понять этот «век катастроф»9 без учета опыта формативного «порефор- менного» периода поздней Российской империи. В пореформенную эпоху, которую социальные историки лаконично, но неточно определяли как
11редисловие 11 «трансформационный кризис»10, сложился комплекс проблем, которые, будучи унаследованы и большевиками, создали основание для сохране- ния преемственности коммуникативных стратегий и социокультурного отклика на них. Несоответствие имевшихся в распоряжении государства материаль- ных, организационных и человеческих ресурсов поставленным перед стра- ной целям, сложное напластование кризисов управления и контроля, восприятия и поведения — все это обеспечило невиданный простор на- силию и слухам как альтернативным способам властвования, коммуника- ции и, в конечном счете, упорядочивания жизни. Не приходится удив- ляться, что во многих случаях эскалация слухов и насилия совпадала, со- провождая и структурируя кризисные моменты российской истории XIX—XX вв. Повышенную концентрацию обоих феноменов целесооб- разно рассматривать в качестве естественного эффекта и важного фактора этой фазы истории Российской империи и СССР. Слухи широко циркулировали и продолжают циркулировать во всех с лоях и стратах населения России, сопровождая многочисленные полити- ческие и социальные коллизии позднеимперского, советского и постсо- ветского периодов, деятельность политических лидеров и популярных личностей. Их важность недвусмысленно подтверждается пристальным вниманием, которое уделяли и продолжают уделять слухам разнообразные государственные органы, контролирующие и наблюдающие за настрое- ниями общества. Однако вплоть до настоящего времени практически единственной попыткой целенаправленного изучения способов и значе- ния слуховой коммуникации в СССР остается так называемый Гарвард- ский проект, осуществленный группой американских исследователей в конце 1940-х гг. на основе интервьюирования советских эмигрантов11. Многое свидетельствует о том, что пропаганда советского режима использовала элементы популярных слухов (например, о действиях про- тивника во время Гражданской и Великой Отечественной войн или о не- благонадежности и вредительстве евреев в годы позднего сталинизма), лингвистические конструкции, типичные для формулирования слуха (примером может служить обилие безличной формулы «говорят, что» в текстах большевистских вождей). Известно и то, что в управлении стра- ной использовались модели неясно сформулированных побудительных информаций («сигналы» от Сталина) и негласные каналы оперативного распространения секретной информации (как это происходило, напри- мер, с докладом Н. С. Хрущева на XX съезде), аналогичные техникам «ес- тественного» распространения слухов. Безусловно, анализ слухов и использование их как индикатора и ма- нипулятора умонастроениями общества не составляет сугубо российской особенности или принадлежности исключительно авторитарных и тота- литарных систем: в чрезвычайных условиях к ним прибегают и спецслуж- бы либеральных и демократических режимов (например, в Великобрита- нии во время Первой мировой войны или в США во время Второй). Одна-
12 Предисловие ко именно применительно к российской ситуации XIX—XX вв. изучение слухов представляется особенно актуальным. Повышенную концентра- цию этого феномена целесообразно рассматривать в качестве естествен- ного эффекта и важного фактора этой фазы истории Российской империи и СССР. *** Главными целями конференции «Слухи в России XIX—XX веков. Неофициальная коммуникация и “крутые повороты” российской исто- рии» и предлагаемого читательскому вниманию сборника стало обсужде- ние проблем дефиниции слухов и методологии работы с ними, продук- тивных именно для исторической науки, координация исследовательских усилий и расширение представлений о возможностях использования слу- хов в самых разнообразных их репрезентациях как ценного источника по новейшей истории России. Представляется, что дискуссия вокруг совре- менных междисциплинарных методических и практических наработок в этой области позволит лучше понять механизмы неподконтрольной ком- муникации в авторитарных, тоталитарных и посттоталитарных обществах. Основная гипотеза дискуссии на конференции и стержневая идея концепции, положенной в основу данного сборника, состоят в том, что слухи представляют собой не только медийное и коммуникативное сред- ство, но и мощный фактор, который оказывает глубокое воздействие на исторический процесс, с одной стороны, подстраиваясь под него, с дру- гой — влияя на его протекание. Главный акцент в этом издании сделан на прикладных функциях слухов, которые не только заполняли «дыры» в информационном поле, но и служили средством альтернативной интер- претации, разложения, критики и несогласия, а также создания нефор- мальных идентичностей и объяснения непонятного. Сборник открывает теоретико-методологический раздел, посвящен- ный критике устоявшихся и явно устаревших представлений о природе, отличительных признаках и качественных особенностях слухов (Д. Гор- батов) и размышлениям о конструктивных функциях слухов в тоталитар- ном обществе, каким был сталинский СССР, путях их изучения в качестве недооцененного источника по истории менталитета исторических акте- ров и их взаимоотношений друг с другом (Т. Джонстон). Общеизвестно, что циркуляция слухов резко усиливается в экстре- мальных и пограничных ситуациях, когда нарушение привычных соци- альных связей и неизбежно возникающий в этих условиях информацион- ный вакуум создают особенно благоприятную среду для неформальных толкований и молвы — будь то война, революция, смена политического руководства или массовые бедствия. Однако насколько продуктивно рас- сматривать эти толкования исключительно как альтернативу «официозу» и заполнения лакун в информационном пространстве? Каков стоящий за ними культурно-исторический фон? Чем объясняется их функциональная
Предисловие 13 специфика, и при помощи каких механизмов она эксплуатируется «свер- ху» и «снизу»? Ответам на эти вопросы посвящены статьи Б. Колоницко- го, Ю. Хмелевской, О. Никоновой, Е. Кринко и М. Потемкиной, Т. Джон- стона, М. Эли, размещенные во втором разделе сборника. В центре внимания авторов третьего раздела — слухи, бытовав- шие в различных социальных средах и на различных исторических эта- пах: толки, циркулировавшие среди крестьян и казаков в XVIII—XIX вв. (И. Побережников), столичных обывателей рубежа 1870—1880-х (Ю. Саф- ронова) и русских военнопленных Первой мировой войны (О. Нагорная). Авторам удалось продемонстрировать целый ряд особенностей возник- новения и распространения этой формы неформальной коммуникации, связанных со спецификой ее организации, а также каналов перераспре- деления информации в традиционных и современных обществах. Вместе с тем все три представленных исследования показывают функциональную схожесть слухов, которые, вне зависимости от степени «современности» социума, служили информационным источником для населения, спосо- бом коллективной интерпретации событий, средством формирования об- разов «своих» и «чужих» и побудителем к солидарным действиям. Статьи четвертого раздела сборника посвящены слухам, отражав- шим массовые представления исторических актеров о посюстороннем и потустороннем мирах. При этом выясняется проблематичность разделе- ния слухов на светские и религиозные. За слухами о «проказах» нечистой силы в доме священника (Дж. Манхерц) могли скрываться сугубо модер- ные настроения, а кривотолки о международном положении межвоенного СССР (А. Голубев) могли таить ожидание конца света. Апокалипсические слухи времен Гражданской войны (И. Нарский) служили трансцендент- ному толкованию горькой действительности, а молва вокруг церковного возрождения после 1943 г. (У. Хун) выступала эрзацем диалога, невоз- можного в иных формах, между населением и властями по волнующим обе стороны проблемам. Авторы статей, вошедших в пятый раздел сборника, уделяют основ- ное внимание вопросам о месте слухов в технологиях господства, а также об их роли в качестве катализатора организованного и стихийного наси- лия. И во властных институтах, и в стихийно возникшей толпе слухи вы- ступали в качестве объяснительных матриц и инструментов маркирова- ния «своего» и «чужого». В случае феномена погромов в России рубежа XIX—XX вв. (Ш. Визе, Т. Шукшина) слухи выполняли рационализирую- щую функцию. При этом решающими для массовой мобилизации на на- сильственные действия становились не сложные конструкции, а прямые указания на виновников и «врагов». В практике политической полиции (Л. Ульянова) слухи превратились не только в объект борьбы, но и в спо- соб позиционирования самого управления в структуре государственных институтов. В свою очередь слухи и другие проявления неформальной коммуникации в период раннего сталинизма (Т. Шиллинг) выступили ( редством конструирования и управления «придворным пространством».
14 Предисловие Завершает раздел статья, посвященная современным аспектам проблемы возникновения и бытования слухов: роли в этой сфере средств массовой информации и Интернета, деятельности PR-менеджеров (Н. Радина). Последняя статья, помимо прочего, может привлечь внимание историка демонстрацией живучести в современном российском политологическом дискурсе не разделяемого издателями сборника разоблачительного па- фоса по поводу «ложности» и «опасности» слухов. Таким образом, в отличие от специалистов по социальной психоло- гии и теории коммуникации, которые на основе преимущественно «тех- нологических» подходов оценивают и типологизируют слухи в зависи- мости от источника происхождения, механизмов распространения и сте- пени информационной достоверности12, издатели и большинство авторов сборника в качестве основного инструмента изучения слухов предлагают использование культурно-исторического подхода, который позволяет ис- следователю рассматривать слухи не только как заменитель недостаточ- ной информации, но прежде всего как особую культурную и коммуника- тивную практику. В этой связи наиболее продуктивным представляется использование теоретических наработок современной социальной фило- софии, давно отказавшейся от морализаторских представлений, харак- терных для социальных наук середины XX в., которым свойственно было акцентировать «стихийность» и «ложность» слухов, опасность искажения ими «реальности» и связанную с этим необходимость их «верификации». Ввиду принципиальной субъективности критериев «верифицируемости» и «неверифицируемости», «правдивости» и «ложности» более продуктив- ным представляется рассмотрение слухов как одного из способов субъек- тивного конструирования реальности, как «циркулирующей формы ком- муникации, с помощью которой люди, находясь в неоднозначной ситуации, пытаются на основе собственных интеллектуальных ресурсов сконструи- ровать наполненную смыслами (meaningful) интерпретацию»13. «Препа- рированная» в слухах реальность, таким образом, выступает не как «от- правная точка» и «объект» искажения, а как конечный продукт с собствен- ными логикой и смыслом и играет важную социальную роль, а сами слухи приобретают статус культурных техник, конструирующих и структуриру- ющих действительность и становящихся особенно востребованными в чрезвычайных условиях14. По мнению одного из известнейших специалистов по изучению слу- хов Жана-Ноэля Капферера, «слухи вызывают беспокойство не потому, что они “фальшивы” — если бы дело было в этом, то никто бы не обращал на них никакого внимания. В слухи верят именно потому, что они оказы- ваются “правдой”, как это бывает в случаях с утечкой информации или “политическими секретами”, которые на самом деле ни для кого не сек- рет. А беспокойство они вызывают потому, что представляют собой ис- точник информации, который не контролируется властью. Поворачива- ясь спиной к официальным версиям, на свет пробиваются другие версии, и каждая из них ведет к своей собственной правде»15.
Предисловие 15 Редакционная коллегия надеется, что эта публикация вызовет инте- рес как у профессиональных историков и специалистов по изучению слу- хов, так и у всех, кого волнует вопрос о превращении «невидимых», неза- метных и, на первый взгляд, незначительных социально-культурных процессов в крупные события «большой» истории. И. Нарекай, О. Нагорная, О. Никонова, Б. Ровный, Ю. Хмелевская ПРИМЕЧАНИЯ 1 Обзор современного состояния руморологии см.: Pendleton S. Rumor research revisited and expanded // Language & Communication. Vol. 1. No. 18 (1998). P. 69—86; Donovan P. One Hundred Years of Rumor Research // Diogenes. Vol. 54 (2007). P. 59—82. 2 См., например: Болотов A. T. Памятник претекших времен, или Краткие историче- ские записки о бывших происшествиях и носившихся в народе слухах. М., 1875 (репринт — М., 2004); Энгельгардт А. Н. Письма из деревни (1872—1887 гг.). М., 1987. 3 Подробнее об этом см.: Кабанов В. В. Источниковедение истории советского обще- ства. М., 1997. 1 Февр Л. Гигантский лживый слух: Великий страх июля 1789 г. // Бои за историю. М., 1991. С. 414—421; Bloch М. Reflexions d’un historien sur les fausses nouvelles de la guerre 11 Melanges historiques. V. 1. Paris, 1963, P. 41—57; Лефевр Ж. Гигантский лживый слух. Революционная толпа. Философия практики, революция и история // Восток. 2004. №12 (24). http://www.situation.ru/app/j_artp_720.htm 5 Moon D. Russian Peasant Volunteers at the Beginning of the Crimean War // Slavic Review. 51/4 (Winter 1992). P. 691—704; Viola L. The Peasant Nightmare: Visions of Apocalypse in the Soviet Countryside//Journal of Modern History. Vol. 62 (December 1990). P. 747—770; Viola L. Peasant Rebels Under Stalin: Collectivisation and the Culture of Peasant Resistance. Oxford, 1996; Viola L. Contending With Stalinism: Soviet Power and Popular Resistance in the 1930s. Ithaca, 2002; Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М., 2001; Фицпатрик Ш. Повседневный стали- низм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2001; Смит С. Небесные письмена и рассказы о лесе: «суеверия» против большевизма И Антропо- лог. форум. 2005. № 3. С. 280—306. 6 Кабанов В. В. Источниковедение истории советского общества; Кабанов В. В. Совет- ская история в слухах // История. 1997. № 29. 7 Побережников И. В. Слухи в социальной истории: типология и функции (по мате- риалам восточных регионов России XVIII—XIX вв.). Екатеринбург, 1995; Чеканце- ва 3. А. Устойчивые слухи в обществе как проявление «коллективного воображаемого» И Всеобщ, история. Соврем, исслед. : Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 11. Брянск, 2002; Колоницкий Б. И. К изучению механизмов десакрализации монархии (Слухи и «политическая порнография» в годы Первой мировой войны)// Поиски исторической психологии : сообщ. и тез. докл. междунар. науч. конф. СПб., 21—22 мая 1997 г. СПб., 1997. Ч. III. С. 105—108; Яров С. В. Слухи как феномен общественного сознания (Петроград, март 1921 года) // Там же. С. 137—138; Кринко Е. Ф. Слухи Второй мировой войны И Диалоги с прошлым : ист. журн. Майкоп, 2002. № 2. С. 58—63;
16 Предисловие Андрамонова И. М. Слух как форма межличностной и культурной коммуникации в истории России: XVI—XVIII вв. // Традиционное и нетрадиционное в культуре России / под ред. И. В. Кондакова. М., 2008; Johnston Т. Subversive Tales? War rumours in the Soviet Union 1945—47 I I Late Stalinist Russia. Society between reconstruction and reinvention / Ed. J. Fuerst. Basingstoke, 2006; Ghosh A. The Role of Rumour in History Writing// History Compass. 6:5 (2008). P. 1235—1243 и др. 8 Beyrau D. Petrograd, 25. Oktober 1917: Die russische Revolution und Aufstieg des Kom- munismus. Muenchen, 2001. 9 Hobsbawm E. The Age of Extremes. The short Twentieth Century. 1914—1991. London, 1994 (Рус. пер.: Хобсбаум Э. Век крайностей. Короткий двадцатый век. 1914—1991. М., 2004). 10 Geyer D. Die Russische Revolution : Historische Probleme und Perspektive. 4. Aufl. Goet- tingen, 1985; Hildermeier M. Die russische Revolution 1905—1921. Frankfurt/M., 1989; Bonwetsch B. Die Russische Revolution 1917: Eine Sozialgeschichte von der Bauernbefrei- hung bis zum Oktoberumsturz. Darmstadt, 1991. 11 Изложение результатов этого проекта см.: Bauer R., Gleicher D. Word of Mouth Com- munication of the Soviet Union // Public Opinion Quarterly. Vol. 17 (1953). P. 297—310; Inkeles A. Public Opinion in Soviet Russia. Cambrige, MA, 1950; Rossi P. H., Bauer R. A. Some Patterns of Soviet Communications Behavior//The Public Opinion Quarterly. Vol. 16, No 4. (Winter 1952—1953). P. 653—666. См. также статью T. Джонстона «Слухи в СССР сталинского времени» в настоящем сборнике. 12 Stem W. Zur Psychologic der Aussage. Experimentelle Untersuchungen ueber Erinne- rungstreue I I Zeitschrift fuer die gesamte Strafechtswissenschaft. Bd. XXII, 1902; Allport G. W., Postman L. The Psychology of Rumor. N. Y., 1947; Allport G. IT., Postman L. An Analysis of Rumor//The Public Opinion Quarterly. Vol. 10. No 4 (Winter 1946—1947). P. 501—517; Bonaparte M. Myths of War. London, 1946; Caplow T. Rumors in War// Social Forces. Vol. 25, 03. 1947. P. 298—302; Danzig E. R. The effects of a threatening rumor on a disaster-strick- en community. Washington, 1958; Festinger L., Back K. et al. Theory and Experiment in Social Communication. Ann Arbor, 1950; Knapp R. H. A Psychology of Rumor // The Public Opinion Quarterly. Vol. 8. 1944. P. 22—37; Peterson IT., Gist N. Rumor and Public Opinion //The American Journal of Sociology. Vol. 57. Issue 2 (1951). P. 159—167; Rosnow R. Rumor and gossip: the social psychology of hearsay. New York ; Oxford ; Amsterdam, 1976; Dunstan R. The Rumour Process //Journal of Applied Probability. 19, 1982. P. 759—766; Froissart P. La rumeur. Histoire et fantasmes. P. 2002, Kimmel A. J. Rumors and rumor control: a ma- nager’s guide to understanding and combatting rumors. Mahwah; N. J., 2004; Di Fonzo N. Rumor psychology: social and organizational approaches. Washington, 2007; Di Fonzo N. The Watercooler Effect: A Psychologist Explores the Extraordinary Power of Rumors. Lon- don ; New York, 2008 и др. Из русскоязычных авторов см., например: Почепцов Г. Г. Информационные войны в бизнесе и политике. Киев, 1999. 13 Shibutani Т. Improvised news: a sociological study of rumor. Indianopolis ; New York, 1966. P. 17. 14 Примеры такого подхода к изучению слухов см.: Dunbar R. Klatsch und Tratsch. Wie der Mensch zur Sprache fand. Muenchen, 1998; Knopf T A., Rumors, Race and Riots. New Brunswick ; N. J., 1975; Fine G. A. Rumors and gossiping// Handbook of Discourse Analy- sis. Vol. 3 : Discourse and Dialogue. Orlando, 1985. P. 223—237; Rosnow R. L. Rumor as Communication: A Contextualist Approach//Journal of Communication. Vol. 38 (1). 1988. P. 12—28; Kapferer J.-N. Rumors: Uses, Interpretation, Images. London ; New Brunswick, 1990; Neubauer H. Fama: Eine Geschichte des Geruechts. Berlin, 1998; Fine G. Л., Campion- Vincent V, Heath Ch. (ed.). Rumor mills : the social impact of rumor and legend. New York, 2004; FargeA., Revel J. Vanishing Children of Paris : Rumor and Politics Before the French Revolutions. Harvard University Press, 2006 и др. 15 KapfererJ.-N. Rumors: The World Oldest Media... P. 4, 7.
Часть 1 Что такое слухи и как с ними работать? Теоретико-метод ические размышления
Т. Джонстон СЛУХИ В СССР СТАЛИНСКОГО ВРЕМЕНИ Место слухов в системе советской устной коммуникации Одна из примечательных черт советского общества сталинской эры — живая сеть устного общения, внутри которой циркулировали идеи и ин- формация; их нельзя было почерпнуть из официальной прессы. Советские граждане слышали и передавали из уст в уста огромное количество исто- рий, шуток, анекдотов. Важную роль в рамках этой коммуникации (посредством молвы) играли слухи. Росноу и Файн, ведущие специалисты по психологии слу- хов, определяли их как «информацию, которую нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть»1. Сущность слуха лежит в его неверифицируемой нату- ре. Как только удается продемонстрировать его правдивость или фаль- шивость, он перестает быть слухом и становится либо фактом, либо ошиб- кой. В советском контексте единственным авторитетным источником, который мог подтвердить или же опровергнуть слух, являлись государ- ственные медиумы. Слухи именно и определялись как таковые, поскольку их посредством передавалась информация, недоступная через официаль- ную прессу. Они выступали альтернативной формой «устных новостей»2, при помощи которых предпринимались попытки придать связность и яс- ность ситуациям, неудовлетворительно объясненным другими, не устны- ми источниками. Одним из принципиальных отличий слухов от других устных медий- ных средств, циркулировавших в СССР, является их акцент именно на коммуникации, а не на развлечении или скандале. Так, например, сплет- ни обычно распространяют достоверную информацию о третьих лицах, служат средством оценки их поведения. Они оценочны и, передавая ком- ментарии по поводу поведения известных, но отсутствующих третьих лиц, служат установлению моральных норм3. Сплетни носят одновремен- но морализирующий и развлекательный характер, слухи же обсуждают и строят предположения о неподтверждаемых (неподтвержденных) реаль- ностях4. Еще одной важной, но совершенно особенной формой устной коммуникации в СССР были анекдоты. В позднесоветский период их хо- дило по стране огромное количество, а «рассказывание анекдотов» превра-
Т. Джонстон 19 гилось в популярный элемент общения5. Анекдоты язвительно высмеива- ли абсурдность жизни в позднем СССР, потешались над помпезностью официальной советской риторики. Они не передавали информацию и не ставили своей целью побуждение к действию, а пассивно комментирова- ли жизненный опыт советских граждан6. В функции же слухов входило не развлечение и комментирование, а представление информации и ана- лиз текущих условий современной жизни. Советская молва сталинской эры была наполнена также намеками и «подсказками» (tips). Дефицит товаров первой необходимости (особенно продовольствия) и недоступность развлечений (невозможность купить би- леты в кино) превращали устное общение в важный медиум, при помощи которого советские люди выясняли, где и когда можно было приобрести го, что нужно. Джон Стейнбек во время своего путешествия в СССР в 1947 г. описывал массовую лихорадку, возникшую, как только стало известно, что намечается распродажа пластинок7. Домыслы отличаются от слухов, по- скольку обычно не содержат элементов объяснения. Но некоторые до- мыслы, например, провозглашающие, что «правительство собирается по- низить цены на продукты, потому что оно боится народного недоволь- ства», могут являться и домыслом, и слухом. Различие же между этими двумя категориями не абсолютно, но слухи все же более склонны фокуси- роваться на объяснении причинно-следственных связей между описыва- емыми событиями. Важность слухов в СССР Как уже упоминалось, слухи представляли собой совершенно осо- бенную и важную черту устного общения в сталинском СССР. Впервые на эту важность слухов в жизни советского общества обратили внимание исследователи, принимавшие участие в реализации основанного на ин- тервью Гарвардского проекта по изучению советской социальной систе- мы начала 1950-х гг. Бауэр, Инкелес, Клакхон, Даллин и др. опросили 329 респондентов из числа советских эмигрантов в послевоенной Запад- ной Германии и США8. Один из разделов опросника был посвящен «ком- муникации» и предназначался для исследования отношений между раз- личными медийными каналами в СССР. В первом вопросе в самом общем виде респондентов спрашивали об источниках информации; 85% указали на советские газеты, в то время как 47% упомянули одновременно радио и «молву»9. Отвечая на следующий вопрос — какие источники являются для них наиболее важными,— 36% упомянули газеты, 28% — молву, и только 10% — радио10. Из 271 респондента, ответившего на вопрос, ка- кой из источников он считает наиболее надежным, 61% назвали устную информацию, 13% — газеты11. И только 6% респондентов заявили, что информация, передаваемая устным путем, лично для них во время их жизни в СССР не играла никакой роли12. Тем не менее, советские люди
20 Слухи в СССР сталинского времени передавали друг другу огромное количество слухов о большой политике, международных отношениях, колебаниях цен и внутренней политике. Исследователи, работавшие над Гарвардским проектом, пришли к заклю- чению, что слухи являлись характерной особенностью сталинского СССР13. Безусловно, в результатах, полученных Гарвардским проектом, име- ется ряд уязвимых мест. Например, многие из респондентов покинули СССР по собственному желанию, составив, таким образом, весьма антисо- ветски настроенную группу, которая вполне могла преувеличивать важ- ность слухов. Однако авторы проекта получили противоположный ре- зультат: те, кто был настроен к режиму наиболее оппозиционно, заявили, что на слухи как источники информации они полагались меньше14. Имен- но на основании того, что выборка получилась крайне антисоветской, ру- ководители проекта Бауэр и Инкелес пришли к заключению, что полу- ченные ими данные ведут к недооценке универсальности слухов как средства передачи информации в Советском Союзе. С другой стороны, возможно, респонденты Гарвардского проекта преувеличили важность слухов, поскольку считали, что это интересно для интервьюеров. Однако первые несколько вопросов были намерен- но открытыми и не содержали намеков на источники. И если последую- щие вопросы о содержании молвы и передаваемых через нее новостей, возможно, и были продиктованы интересом интервьюеров, то первые вопросы, где респонденты отметили важность слухов, таковыми не яв- лялись. И, наконец, еще одно потенциально уязвимое место получен- ных данных — для среднего советского гражданина того времени рес- понденты Гарвадского проекта были необычно образованны и поэтому, возможно, более любопытны к окружающему их миру15. Тем не менее, респонденты из всех социальных групп признали, что они слышали слухи и передавали их другим16. Поэтому заключение о том, что слухи в СССР были феноменом широко распространенным, выглядит вполне оправданным. Открытие архивов бывшего Советского Союза помогло подтвер- дить этот вывод. Слухи упоминаются в разнообразных архивных доку- ментах, от государственных судебных отчетов и обзоров общественного мнения до частной переписки советских граждан17. Слухи являлись мощ- ной силой, действовавшей внутри советского общества, способной в мо- менты крайнего напряжения провоцировать всеобщую панику и акты гражданского неповиновения18. Во время Второй мировой войны совет- ские плакаты громко агитировали против распространителей слухов, ко- торые рассматривались как угроза национальной безопасности19. Пред- ставление о широте и масштабности слухов, циркулировавших в то вре- мя, можно получить из письма Г. Левченко Сталину, датированного декабрем 1946 г.: «Сейчас, когда вы ушли на несколько дней, видимо, от- дыхать, весь народ спрашивает друг у друга: “Где Сталин?” Почему Ста- лин не был на торжественном заседании, посвященном 29-й годовщине Великого Октября? ...Одни говорят, что уехал в Америку, другие — от-
Т. Джонстон 21 дыхает, а третьи — что, наверное, болен, и т. д. ...Враги нашей партии и нашего народа... систематически распространяют разные клеветнические слухи и небылицы. В частности, по вопросу назначения маршала Жукова командующим Одесским военным округом, по вопросу вашего первого заместителя по руководству вооруженными силами Советского Союза ге- нерала армии Булганина, по вопросу политики нашей партии в области колхозного строительства... и т. д.»20. Слухи касались всех сфер жизни в СССР, их распространение явля- лось для большинства населения довольно обычным, повседневным актом. Чем объясняется важность слухов в СССР? Сама по себе всепроникающая система слухотворчества и хождения слухов не была присуща именно советскому периоду, но роль этого фено- мена чрезвычайно возросла при большевизме. Распространение слухов в России имеет долгую историю, и к этому наследию в своих работах уже обращались такие авторы, как М. Пери (в книге о Лжедмитрии и само- званцах Смутного времени21), Л. Хьюз (о Петре Великом и роли слухов в петровское время22), О. Файджес и Б. Колоницкий (в совместном исследо- вании символики и речевых практик 1917 г.23). Однако чрезвычайная роль слухов в советский период становится более понятной, если сопоставить ее не с культурными корнями импер- ского прошлого, а, напротив, с тоталитарной современностью СССР. В со- циологической и психологической литературе существует мнение, что в рас- пространении и существовании слухов решающую роль играют три фак- тора. В 1956 г. Г. Оллпорт и Л. Постмэн писали, что расползание слухов тесно связано с их важностью для того сообщества, внутри которого они циркулируют: так, например, слухи о цене на верблюдов не распростра- нялись в США, потому что они не были там интересны. Также Оллпорт и Постмэн показали, что распространению слухов способствуют их неопре- деленность и двусмысленность, а также тот факт, что чем больше предмет слуха окутывается неизвестностью, тем больше шансов для его дальней- шего распространения24. В 1976 г. Росноу и Файн добавили к этим аргу- ментам критерий «убедительность» (credibility), определяемый ими как некий порог, который переступает каждый индивид, прежде чем начать воспринимать слух серьезно25. Они предположили, что понижению этого порога и, как следствие, распространению слухов способствуют стрессы и эмоциональное напряжение. Эти три социально-психологических фактора подводят нас к объ- яснению, почему слухи имели такое большое значение в сталинском СССР и других тоталитарных обществах26. Слухи в Советском Союзе возникали и роились вокруг специфических вопросов, касавшихся жизненно важ- ных интересов тех, кто их распространял. Часто они были связаны с меж- дународным положением или переменами правительственного курса,
22 Слухи в СССР сталинского времени превращаясь в эндемию, поскольку как в Советском Союзе, так и в дру- гих тоталитарных государствах напряжение и двусмысленность ситуации были значительно выше. Хотя в условиях военного времени, когда вво- дилась цензура, драматический рост слухов был заметен даже в тех обще- ствах, которые были привычны к свободе прессы27. Советский же Союз воздерживался от транспарентности и существовал в состоянии постоян- ного цензурирования, представляя лишь ограниченную информацию по темам, которые затрагивали жизненно важные для населения вопросы. Официальное молчание по поводу «номенклатуры», отношений СССР с остальным миром или, как в 1980-е гг.— по поводу катастрофы в Черно- быле, создавало ту самую неопределенность и неизвестность и облегчало распространение слухов28. Таким образом, развитие культуры слухов под- питывалось тем, что П. Кенеш назвал «государством пропаганды»29. По- этому и тоталитарные общества, и царский режим начала XX в., опирав- шиеся на государственную цензуру, характеризовались живой слуховой коммуникацией вокруг лакун внутри официально санкционированных нарративов. Также разумно предположить, что в соответствии с предложенным Росноу и Файном определением «порога правдоподобности» в СССР ста- линской эры этот порог был достаточно низким. Опыт советского обще- ства в период с 1917 по 1953 г. был отмечен постоянными стрессами и по- трясениями. Революция, Гражданская война, первые пятилетки, террор, Вторая мировая и восстановительный период — все это подвергало тяже- лым испытаниям различные сферы жизни простых советских людей. Внут- ренние миграции, как добровольные, так и принудительные, разрушали традиционные социальные модели, а насилие превратилось в неотъемле- мую черту повседневной жизни. Особенно широкое распространение слухи получали в моменты усиления стрессов — во время коллективиза- ции30, военной тревоги 1927 г.31 или паники в Москве в октябре 1941 г.32 В СССР, как и в других тоталитарных государствах, создаваемое прави- тельственной политикой давление заставляло рядовых граждан стано- виться более восприимчивыми к воздействию спекулятивных слухов. Некоторые возможные пути исследования слухов Социальный капитал и доверие в СССР За пятьдесят лет, прошедшие со времени публикации результатов Гарвардского проекта, ни один историк в СССР не обратился к слухам ни как к предмету исследования, ни как к источнику. Однако изучение слу- хов представляет целый ряд инновативных перспектив для анализа со- ветского общества. Слухи и возникавшие вокруг них коммуникативные сообщества представляют большую ценность для понимания «социальных сетей до-
Т. Джонстон 23 верия», существовавших в сталинское время. В Советском Союзе они яв- лялись важными «предметами потребления», при помощи которых мож- но было проникнуть в суть всех насущных проблем — от большой поли- тики до цен на продукты — или, по крайней мере, претендовать на это. Способность отслеживать и передавать дальше важную информацию слу- жила ключевым маркером социального ранжирования. Так, например, большое количество респондентов Гарвардского проекта объясняло, что слухи зачастую проистекали из «верхов», а некоторые хвастались своим доступом к такой привилегированной информации: «Эти слухи... осно- вывались на утечке из служебных квартир; ...распространителями этих новостей были... дети многих высоких чиновников»33; «Больше всего я доверял своим друзьям, некоторые из которых принадлежали к верхам советской интеллигенции»34; «Другие хвалились тем, что получали ин- формацию прямиком от ведущих политических фигур — таких, как жена Молотова, которая “всегда болтала о политике”»35. Наряду с возвышением социального статуса носителя слуха распро- странение слуха формировало социальную связь между рассказчиком и слушателем. Процесс передачи слуха был сопряжен с ограниченным, но вполне реальным риском. Масштабы хождения слухов были столь вели- ки, что лишь небольшая часть комментариев по их поводу влекла за со- бой наказание. Однако некоторые люди и в самом деле подвергались преследованию за распространение слухов, особенно тех, которые при- влекали внимание властей и считались особенно разлагающими. Переда- ча слуха, таким образом, являлась маркой межличностного доверия, что заставляло носителя полагаться на доверие слушателя, который вполне мог и разоблачить его за распространение неофициальной информации. В результате между теми, кто делился слухами друг с другом, возникала особая солидарность и формировалось сообщество, которое А. Юрчак на- звал «свои». Не удивительно, что, когда респондентов Гарвардского про- екта спрашивали, каковы их источники информации, 77% упомянули членов семьи и 28% — друзей36. Исследование слухов позволяет также составить представление о физических пространствах, на которых действовали эти «доверительные сети». Обзор 61 личного дела граждан, привлеченных к суду за распро- странение слухов в период с 1939 по 1953 г., показывает, что 63% обви- нялись в том, что распространяли слухи среди коллег по работе, 25% поз- воляли себе комментировать их либо у себя дома, либо у кого-то в гостях, а 15% — в общественных местах, таких как базары, улицы и обществен- ный транспорт. Из тех, кто подвергся преследованию, приблизительно 70% жили в городах, 30% — в деревнях37. Эти результаты нужно оценивать с осторожностью. Возможно, они не являются подтверждением того, что распространение слухов осуще- ствлялось главным образом на работе. В уголовных делах зафиксирова- ны, скорее, случаи наказания и преследования, чем собственно распро- странения слухов. Передача слухов на рабочем месте, вероятно, сопро-
24 Слухи в СССР сталинского времени вождалась большим риском, чем в кругу семьи или общественном месте. Однако это указывает на разнообразие физических пространств, в преде- лах которых люди распространяли слухи, используя и рабочие места, и улицы как арены, на которых они позволяли себе свободно делиться по- следними сведениями и спекулятивными новостями. Готовность советских граждан участвовать в распространении спе- кулятивных слухов среди самых разных людей в различных социальных пространствах свидетельствует о том, что феномен, называемый антропо- логами «социальным капиталом», в глазах советских людей имел гораздо больший вес, чем можно ожидать от советского общества сталинского времени38. Удивительным образом советские граждане по собственной воле желали передавать потенциально недозволенную информацию и до- верялись друг другу. И это желание доверять другим пронизывало теку- чую и гибкую сеть взаимоотношений, по которой слухи проникали и рас- пространялись по городам и селам СССР. Ментальность Единственное, в качестве чего не могут использоваться слухи,— это в качестве барометра общественного мнения. Расползание какого-то конкретного слуха, противоречившего заявлениям официальной прессы, не обязательно указывало на то, что значительное количество советских граждан в то время было оппозиционно настроено к своему правитель- ству39. И в самом деле, слухи были слишком распространенным феноме- ном, чтобы функционировать, как подрывной механизм. Если слухи были средством сопротивления, то получается, что все советские граждане были сопротивленцами40. Для выявления того, насколько индивиды под- держивали советский режим или выступали против него, слухи являются слишком ненадежной меркой. Однако они могут служить своего рода срезами коллективной ментальности советского общества в конкретный отрезок времени. Многие сведения, особенно содержащиеся в секретных отчетах и следственных делах, представляют для историка-исследователя большую методологическую проблему, поскольку скорее дают представ- ление о том, какие виды слухов фиксировались и преследовались, чем о частоте, с которой они возникали и распространялись среди советских граждан41. Однако, если сопоставлять сводки и уголовные дела с мемуара- ми, дневниками, отчетами агитаторов, письмами и реминисценциями тех, кто жил в то время, можно составить картину слухов, которые тогда цир- кулировали или, по крайней мере, присутствовали в воображении креа- тивных чиновников из органов. Слухи, повторяющиеся в различных источниках и разных геогра- фических местах, были «успешными». Слухотворчество есть глубоко соци- альный акт. Т. Шибутани, ведущий социолог слухов, описывал процесс, при помощи которого слухи распространялись или, напротив, исчезали,
Т. Джонстон 25 как при «естественном отборе». Слухи, правдоподобные и убедительные для тех, кто их передает, получают распространение, неубедительные — не выживают42. Чтобы казаться правдоподобным, слух должен отвечать уже имеющимся предположениям и предрассудкам слушателя. Если слух вызывает когнитивный диссонанс, он отвергается и не получает хожде- ния43. Успешный слух, следовательно, приоткрывает для историка окно в коллективную ментальность общества, в котором он циркулирует. Р. Дарн- тон определяет ментальность как «космологию обычного человека... мне- ния, предположения и имплицитные идеологии специфических социаль- ных групп»44. Слухи, которые выжили посредством пересказа, обязаны были резонировать с мышлением и мировоззрением общества, внутри которого они имели хождение: для него они были понятны, имели смысл и потому распространялись. Такие успешные слухи являются ценным материалом для изучения способов мышления, влиявших на процессы восприятия советскими гражданами окружающего мира. Исследование ментальностей полезно сравнить с попыткой понять шутку45. Любая шутка является смешной настолько, сколько смысла она содержит для социальной группы своего хождения. Если нам незнаком символический и риторический мир обитания этой шутки, мы не пони- маем ее и не смеемся. Многие из слухов, имевших чрезвычайный успех в сталинскую эру, вполне могут завести в тупик историка начала XXI в. Именно такие случаи, когда нам не удается «понять шутку», позволяют историкам глубже всего проникнуть в коллективную ментальность совет- ских граждан. Перевод с английского Ю. Хмелевской ПРИМЕЧАНИЯ 1 Rosnow R. L., Fine G. Л. Rumour and Gossip: The Social Psychology of Hearsay. London, 1976. P. 4. Выводы подавляющего большинства социологических и психологических исследований слухов совпадают с этим мнением, см.: Di Fonzo N., Bordia P. Rumour Psychology. Social and Organisational Approaches. London, 2007. P. 17—8; Allport G. W., Postman L. The Psychology of Rumor. London, 1965. P. 1—4; Shibutani T. Improvised News: A Sociological Study of Rumour. London, 1966. P. 15—17. 2 Развитие идеи об «устных новостях», см. статью в этом же сборнике: Джонстон Т. Подрывные разговоры? Слухи о новой войне в Советском Союзе в 1945—1947 гг. 3 Allport and Postman, Psychology of Rumor. P. 165—167; Bordia P, Di Fonzo N. When Social Psychology became less Social: Prasad and the History of Rumour Research // Asian Journal of Social Psychology. 2002. 5.1. P. 49—50. 4 Di Fonzo N., Bordia P. Rumour Psychology... P. 19—22. 5 Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More. The Last Soviet Generation. Princeton, 2006. P. 274—275; Graham S. B. A Cultural Analysis of the Russo-Soviet Anekdot. PhD Dissertation, University of Pittsburgh, 2003.
26 Слухи в СССР сталинского времени 6 В некотором смысле они являлись юмористическими версиями того, что Ди Фонцо и Бордиа определяют как «городскую легенду»: Di Fonzo N., Bordia P. Rumour Psychology... P. 23—24. 7 Steinbeck J. A Russian Journal. London, 2000. P. 207. 8 Основные результаты проекта обобщены в: Inkeles A., Bauer R. A. The Soviet Citizen: Daily Life in a Totalitarian Society. Cambridge, 1961; Bauer R. A., Inkeles A., Kluckhohn C. How the Soviet System Works: Cultural, Psychological and Social Themes. Cambridge, 1956. В настоящее время они также доступны в электронной версии: http://hcl.harvard.edu/ collections/hpsss/about.html 9 HIP Code Book A, (Unpublished, Davis Centre Library, Harvard University). P. 57. Про- центное соотношение высчитано по 329 интервью, из которых 276 было осуществле- но в Мюнхене и 53 — в Нью-Йорке. 10 Ibid. Р. 57—58. 11 Ibid. Р. 80. 12 Ibid. Р. 62. 13 Inkeles A., Bauer R. A. The Soviet Citizen... Р. 164—165, 169. 14 Ibid; Kluckhohn C., Inkeles A., BauerR. A. Strategic Psychological and Sociological Strengths and Vulnerabilities of the Soviet Social System. A Final Report submitted to the Director Officer Maxwell Air Force Base, Montgomery, Alabama (Unpublished, Davis Centre Library, Harvard University). 15 Cm.: Bauer R. A., Gleicher D. B. Word of Mouth Communication // Public Opinion Quarterly. 1953. Vol. 17. № 3. P. 300—305. 16 Обсуждение отношения различных социальных групп к слухам, см.: Rossi Н., Bauer R. A. Some Patterns of Soviet Communications Behaviour// Public Opinion Quarterly. 1952. Vol. 16. № 4. P. 653—670. 17 На эти источники полагались многие авторы, писавшие о слухах, как то: Viola L. Peasant Rebels Under Stalin: Collectivisation and the Culture of Peasant Resistance (Oxford, 1996); Смит С. Небесные письмена и рассказы о лесе : «суеверия» против большевиз- ма И Антрополог, форум. 2005. № 3. С. 280—306. 2005. 3. Р. 280—306. 18 См.: Джонстон Т. Подрывные разговоры?..; Barber J. The Moscow Crisis of October 1941 // Soviet History 1917—53. Essays in honour of R. W. Davies / J. Cooper, M. Perrie (eds.). London, 1995. P. 201—218. 19 Caldwell E. Moscow Under Fire. A Wartime Diary: 1941. London, 1942. P. 25. Конечно, в это время такие плакаты были распространены во многих воюющих странах. 20 РГАСПИ, ф. 588, on. 11, д. 872, л. 26—28. 21 Perrie М. Substituted Tsareviches and Enemy Agents: The Case of Archimandrite Fedorit (1635—1636)// Russian History / Histoire Russe. 2007. № 34. (1—4). P. 365—381; Indecent, Unseemly and Inappropriate Words: Popular Criticism of the Tsar, 1648—50// Forschungen zur osteuropeischen Geschichte. 2001. № 58. P. 143—150; Popular Socio-Utopian Legends //Time of Troubles’ Slavonic and Eastern European Review. 1982. № 60 (3). P. 221—243. (Благодарю профессора Перри за привлечение моего внимания к этим работам.) 22 Hughes L. Peter the Great. A Biography. New Haven, 2002. P. 1—2, 25, 36—37. 23 Figes O., Kolonitskii B. Interpreting the Russian Revolution. The Language and Symbols of 1917. Yale University Press, 1999. 24 Они составили формулу R = I X А, где R — интенсивность слуха, I — важность, A — неясность (двусмысленность); см.: Allport G. W., Postman L. The Psychology of Rumor... P. 33—40. 25 Rosnow R. L., Fine G. A. Rumour and Gossip... P. 51—52. Они добавили к уравнению Оллпорта и Постмэна С, или «порог вероятности»: R = I х А / С. 26 Тот же принцип с применением в нацистской Германии см.: Loeffel R. Sippenhaft, Terror and Fear in Nazi Germany: Examining One Facet of Terror in the Aftermath of the Plot of 20 July 1944// Contemporary European History. 2007. № 16 (1). P. 51—69.
Т. Джонстон 27 27 Shibutani Т. Improvised News... Р. 59; Cornwall М. News, Rumour and the Control of Information in Austria-Hungary, 1914—1918 // History. 1992.Vol. 77. № 249. P. 55—57. 28 Cm.: Alexievich S., Gessen K. Voices From Chernobyl. An Oral History of a Nuclear Disaster. London, 2006. 29 Kenez P. The Birth of the Propaganda State. Soviet Methods of Mass Mobilisation, 1917— 1929. Cambridge, 1985. 30 Viola L. Peasant Rebels... 31 Velikanova O. The War Scare of 1927 in the USSR. Popular Reactions in Perspective // Paper Presented at AAASS. Washington, 2006. 32 Barber J. The Moscow Crisis... P. 201—218. 33 HIP A. 31, 1011, 50 (Schedule A, book 31, subject 1011, page 50). 34 HIP A. 32, 1123, 16. 35 HIP A. 8, 105, 34. 36 Эта пропорция относится к 272 респондентам (83% всех опрошенных по проекту), которые согласились ответить на этот вопрос. Треть из тех, кто упомянул «друзей», характеризовал их как «близких друзей». HIP Code Book А, р. 60. 37 Общее количество превышает 100%, потому что некоторых судили за то, что они распространяли слухи в различных местах. Данные высчитаны по описи Государ- ственной прокуратуры СССР: ГАРФ, ф. R8131, оп. 31а. 38 Putnam R. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community (2000). Пользуясь этим термином, я опираюсь скорее на его позитивное толкование (как у Путмана), чем на пейоративное, как у Бурдье, см.: Bourdieu Р. The Forms of Capital. London, 1986. 39 Тем же аргументом пользуется Торстон применительно к анекдотам и шуткам, см.: Thurston R. Social Dimensions of Stalinist Rule: Humor and Terror in the USSR, 1935— 1941 //Journal of Social History. 1991. № 24 (3). P. 541—562. 40 О развитии этой идеи см. мою статью «Подрывные разговоры...» в настоящем сборнике. 41 В этом заключается основная методологическая ошибка исследования Н. Ломаги- на о настроениях военного времени в Ленинграде; см.: Lomagin N. Soldiers at War: German Propaganda and Soviet Army Morale During the Battle of Leningrad, 1941—44 // The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. 1998. № 1306. 42 Shibutani T. Improvised News... P. 176—182. 43 Di Fonzo N., Bordia P. Rumour Psychology... P. 90—103. 44 Damton R. The History of Mentals; Recent Writings on Revolution, Criminality, and Death in France // Structure, Consciousness, and History / Brown R. H., Lyman S. M. (eds.). Cambridge, 1978. P. 112. См. также: Damton R. The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. London, 1984. P. 258—260 (рус. пер.: Дарнтон P. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из французской культурной истории. М., 2002). 45 Об этом же размышляет Дарнтон; см.: Damton R. Great Cat Massacre... P. 3—5.
Д. Горбатов СЛУХИ КАК КОММУНИКАТИВНЫЙ ФЕНОМЕН В психологии и социологии слухи изучаются почти столетие, одна- ко говорить о том, что это понятие уже получило однозначное и исчерпы- вающее толкование, пока не приходится. Так, Г. Оллпорт и Л. Постмэн описывают их как «актуальное суждение на веру, передаваемое от челове- ка к человеку, обычно устно, без надежных стандартов представленных подтверждений»1. Согласно Т. Кэплоу это сообщения «с выраженными коннотациями значимости, распространяемые посредством одной лишь неформальной коммуникации от человека к человеку в пределах группы»2. С точки зрения Т. Шибутани, речь идет не об информации как таковой, а о процессе ее обсуждения, «коммуникации, посредством которой люди, вместе оказавшиеся в неоднозначной ситуации, пытаются выстроить ее достоверную интерпретацию, объединяя свои интеллектуальные ресурсы»3. Для Д. В. Ольшанского слухи — не более чем «недостоверная информа- ция (и/или искажающая форма передачи любой информации), передаю- щаяся исключительно в устной форме как бы “по секрету”»4. А в соответ- ствии с формулировкой Н. Дифонзо и П. Бордиа данное понятие означа- ет «непроверенные и инструментально релевантные информационные утверждения, находящиеся в обращении, которые возникают в контек- стах неопределенности, опасности или потенциальной угрозы и служат то- му, чтобы помочь людям приобретать понимание и справляться с риском»5. Столь заметная разноречивость мнений во многом объясняется чрезвычайной многоаспектностью природы слухов, а также разнообрази- ем их проявлений в конкретных социальных ситуациях. Проблема ослож- няется тем, что в состав определений в ряде случаев оказались включены некорректно сформулированные или попросту неверные умозаключе- ния. Чтобы разобраться в этом, рассмотрим те классификационные кри- терии, которые традиционно применяются исследователями в отноше- нии данного феномена.
Д. Горбатов 29 Слухи как неподтвержденные сообщения Использование этого критерия ограничено тем, что он распростра- няется не только на слухи. Как справедливо заметил Т. Шибутани6, готов- ность действовать на основе непроверенных сведений проявляется в весьма широком диапазоне жизненных ситуаций. Трудно ожидать иного в условиях повседневной необходимости принятия множества решений, постоянной информационной перегрузки, нехватки времени на провер- ку данных, заметного ускорения темпа современной жизни. Тем не ме- нее, есть основание утверждать, что анализируемая формулировка ока- жется полезной при составлении определения. Для этого достаточно от- казаться от привычного противопоставления «неподтвержденной» и «подтвержденной» информации в пользу иной альтернативы — «не нуж- дающейся в подтверждении». Не случайно в целях научного анализа слу- хи, как правило, сравниваются со сплетнями и городскими легендами, при субъективном восприятии которых также учитывается аспект досто- верности, но не с анекдотами или сказками, развлекательный потенциал которых не предполагает соотнесения услышанного с действительностью. Отдельно отметим, что практическая опора на приведенную выше формулировку Г. Оллпорта и Л. Постмэна об отсутствии в слухах надеж- ных стандартов подтверждений (secure standards of evidence) представляет- ся весьма затруднительной. Это обусловлено тем, что распространители сомнительных сведений нередко пытаются выдать их за факты, самосто- ятельно восполняя наиболее заметные пробелы в содержании и аргумен- тации. В частности, имеющийся опыт изучения сообщений о техногенных катастрофах позволяет говорить нам об обилии ссылок на авторитетные источники, упоминаниях конкретных деталей событий, персонификации тех или иных «виновных», разнообразных свидетельствах пагубных из- менений окружающей среды или собственной симптоматики. Разумеется, процессы подлинной верификации сообщений по своей природе отлича- ются от их вольной или невольной имитации со стороны задействован- ных лиц. Однако итоги тех и других внешне выглядят совершенно иден- тичными. Переходя к следующему критерию, зададимся вопросом, какое под- тверждение должно считаться полноценным? Если, к примеру, спраши- вая дорогу и не желая «принимать на веру» указания первого встречного, мы обращаемся за помощью к другим прохожим, то чем такие действия принципиально отличаются от «проверки» слуха путем взаимодействия с несколькими его носителями? Давно известно, что повторное восприятие одного и того же сообщения от разных лиц усиливает впечатление досто- верности, становясь своеобразным доказательством того, что «дыма без огня не бывает»7. Не всегда могут помочь и свидетельства непосредствен- ных очевидцев пересказываемых событий. Так, Б. Харт во время Первой мировой войны беседовал с одним из творцов известного фактоида — солдатом британской армии, который, стоя на посту, «лично наблюдал»
30 Слухи как коммуникативный феномен перемещения мифических российских отрядов на берегах Альбиона8. Та- ким образом, очевидно, что подтверждение подтверждению рознь. Слухи как официально не удостоверенные сведения Многие исследователи готовы согласиться с тезисом Ж.-Н. Кэпфе- рера о том, что этот термин отражает «распространение в обществе ин- формации, которая публично еще не подтверждена официальными ис- точниками или же опровергнута ими»9. При этом обычно постулируется, что признание достоверности слухов со стороны представителей леги- тимной власти переводит их в иную категорию — категорию «фактов». Стало быть, если рассуждать последовательно, дезавуирование такого под- тверждения на другой ступени властной иерархии будет означать обрат- ное превращение «фактов» в «слухи», но, разумеется, лишь на то время, которое понадобится еще более высокопоставленным лицам для приня- тия своего решения о категориальной принадлежности конкретного со- общения. Вряд ли динамика публичного реагирования на информацию в среде уполномоченных на это государственных служащих может помочь при составлении определения самого этого феномена. Добавим, что значимость обсуждаемого критерия базируется на уверенности в большей достоверности материалов официальных сообще- ний, чем их «конкурентов», стихийно распространяющихся по каналам неформального общения. Однако, как подчеркивает А. П. Назаретян, многие события недавней истории не дают оснований для выражения столь категоричной позиции10. Борьба с дестабилизирующими слухами редко понимается как необходимость полного и правдивого информиро- вания общества об актуальных проблемах. Очевидным следствием того, что подобные опровержения сами не всегда способны выдержать провер- ку на соответствие действительности, является падение доверия к их ис- точникам. Поэтому априори квалифицировать любую информацию офи- циального происхождения в качестве «установленных фактов» и на этом основании противопоставлять их слухам, к сожалению, не приходится. Иррациональность слухов Представители первой «волны» исследователей данной проблема- тики охотно подчеркивали иррациональную природу слухообразования, отмечая их сходство с грезами, мечтами или даже псевдологическими фантазиями невротического свойства. Во многом это было обусловлено влиянием психодинамического подхода, в соответствии с которым слухи рассматривались как проявления «комплексов», совокупностей эмоцио- нально заряженных образов из бессознательного, направляющих мысли индивида в заданное русло11, а также защитных механизмов проекции,
Д. Горбатов 31 рационализации, смещения и др., способствующих уменьшению тревоги их распространителей12. Трудно спорить с тем, что передаваемые сообще- ния в той или иной мере воплощают вытесненные желания и страхи, содержат элементы приписывания другим собственных неприемлемых мыслей и чувств, отражают индивидуальные стремления к объяснению и оправданию актуальных переживаний. Однако во всем этом они не явля- ются чем-то уникальным, кардинально отличающимся от продуктов лю- бого коммуникативного взаимодействия, подвергнутого психодинамиче- скому истолкованию. Невозможно выделить какие-либо обмены репликами шутливого, критического, описательного или иного характера, совершенно свободные от обозначенных тенденций. В то же время акцентирование на подобных аспектах чревато иска- женным пониманием сущности рассматриваемого феномена. К примеру, офисные служащие, ремонтники, сборщики на конвейере или менедже- ры по продажам не действуют сколько-нибудь абсурдно и иррациональ- но, когда обсуждают неподтвержденную информацию о предстоящем со- кращении рабочих мест. Напротив, было бы крайне странным, если бы они полностью проигнорировали вероятность неблагоприятного разви- тия событий и оказались не готовы к столь значимым переменам в своей жизни. С этой точки зрения слухи представляют собой не что иное, как средство социальной адаптации, и уже поэтому достаточно рациональны. Заведомая недостоверность информации Неизбежность возникновения тех или иных искажений материалов сообщений при их устной передаче по коммуникативной цепи была убе- дительно продемонстрирована в нескольких лабораторных эксперимен- тах13. Однако выявление естественных ограничений человеческого вос- приятия и памяти, обусловливающих все увеличивающееся расхождение каждого нового пересказа с первоначальным текстом, еще не является доказательством ложности слухов как таковых. Дело в том, что предме- том упомянутых исследований явились вовсе не слухи, а лишь словесные описания соответственно распечаток или слайдов, не связанные с харак- терными переживаниями личной причастности испытуемых к субъек- тивно неясным событиям. Свою роль сыграла и специфика конкретного лабораторного контекста, отличающаяся от реальных условий слухообра- зования избыточным объемом предназначенного для запоминания, од- нократностью предъявления стимульного материала, ориентацией на до- словное воспроизведение вместо осмысления воспринимаемого, наконец, невозможностью исправить накопившиеся ошибки путем сопоставления сведений из разных источников. Повседневный опыт подсказывает, что нередко слухи отличаются поразительным неправдоподобием. Однако не все они таковы. В научной литературе14 приводятся данные, позволяющие судить о том, что иной
32 Слухи как коммуникативный феномен раз содержание передаваемых сообщений характеризуется вполне доста- точной мерой соответствия ходу дальнейших событий. Поэтому целесо- образно согласиться с мнением тех, кто выражает сомнение в обоснован- ности включения признака недостоверности информации в состав атри- бутивных характеристик слухов. Преимущественно устный характер передачи Ссылаясь на бурный рост интернет-коммуникаций, Р. Росноу впол- не определенно высказался против использования такого критерия как устаревшего15. Результаты проведенного нами исследования распростра- нения слухов о техногенных катастрофах свидетельствуют, что не менее трети респондентов получили предупреждения о «надвигающемся ртут- ном облаке» или «выбросе аммиака» (2009) посредством SMS-сообщений, от электронных СМИ, в социальных сетях и на молодежных форумах. Более того, часть из них могла наблюдать происшествие на экранах своих компьютеров и мобильных телефонов, попадая, таким образом, чуть ли не в разряд очевидцев того или иного события. Резонно ожидать, что по мере дальнейшего технологического развития относительная доля пере- дачи сообщений способом «из уст в уста» еще более уменьшится. Распространение «от человека к человеку» Долгое время в психологии слухов доминировал «индивидный» подход, согласно которому данная разновидность коммуникации рас- сматривалась в отношении некоего однородного конгломерата перенос- чиков сообщений16. При этом не учитывалось, что вхождение таких лиц в состав пусть даже кратковременных и небольших коммуникативных объ- единений (клик и диад) наделяет их новой характеристикой интеграль- ного свойства: они становятся носителями знания, признанного в ходе его предшествующего обсуждения достаточно важным, достоверным и, следовательно, заслуживающим внимания прочих членов сообщества17. В противоположность этому Т. Шибутани на основе идей интеракцио- низма утвердил понимание слухов как важного инструмента осмысления собеседниками общих проблем и принятия решений в субъективно неод- нозначных ситуациях18. Однако явного перехода парадигмы исследова- ний слухов с индивидного уровня анализа на микрогрупповой к настоя- щему времени еще не произошло. В то же время есть все основания полагать, что в ходе совместного обсуждения поступивших сведений члены временной микрогруппы не только получают доступ к знаниям, жизненному опыту, аналитическим способностям каждого, приобретают столь необходимую им социальную поддержку перед лицом возникшей угрозы, но и выступают в качестве
Д. Горбатов 33 совокупного субъекта слухообразования. В дальнейшем они передают пре- имущественно ту информацию, которая уже получила одобрение со сто- роны собеседников, а затем процесс вынесения «коллективного вердикта» в отношении актуальности и достоверности полученных сведений повто- ряется в пределах новых временных коммуникативных объединений. Рассуждая о диалогической природе слухообразования в кликах и диадах, следует оговорить, что подобное взаимодействие, например, в силу давления со стороны претендентов на информационную монополию, мо- жет ограничиться одними невербальными проявлениями, глухими наме- ками или какими-то односложными репликами неопределенного свойства, однако само его наличие представляется несомненным. Поэтому слухи следует рассматривать не в качестве продуктов индивидуального «твор- чества», но как результаты серии микрогрупповых обсуждений проблем сообщества. Правильнее утверждать, что они не передаются от одного индивида к другому, но посредством индивидов распространяются от од- ной микрогруппы к другой до тех пор, пока будут признаваться заслужи- вающими внимания всей доступной аудитории. Передача по каналам неформального общения Нередко слухи, например, в целях борьбы с ними, находят отраже- ние в сообщениях СМИ или упоминаются в различных материалах офи- циального характера. Однако, как правило, в таких случаях четко обозна- чаются их изначальная чужеродность, принадлежность к иной сфере коммуникации. Нет сомнений в том, что в силу спонтанности возникно- вения, неконтролируемости существования, относительной независимо- сти от признанных социальных институтов и высокой степени соответ- ствия актуальным интересам их носителей слухи относятся к разряду тех сообщений, для которых характерно распространение по каналам нефор- мального общения. Такое обозначение специфики передачи сведений представляется нам несколько более точным, чем близкая по смыслу формулировка «ка- налы межличностного общения», в меньшей степени соотносимая с микро- групповым контекстом феномена слухообразования. В силу того что рас- пространители слухов обычно имеют дело с уже согласованной и ратифи- цированной другими интерпретацией проблемы сообщества, они, скорее, выступают в качестве субъектов не собственно межличностного, но неко- его «межмикрогруппового» взаимодействия.
34 Слухи как коммуникативный феномен Существование на правах новости Краткие описания, объяснения или предсказания событий, распро- страняющиеся в виде слухов, представляют собой сообщения, недавно полученные самими распространителями, содержат сведения, еще не из- вестные (полностью или частично) их собеседникам, наконец, несут в себе информацию относительно значимых изменений социальной или при- родной среды. Так или иначе, это новости, некие отклонения от устояв- шейся рутины жизни. Констатируя правомерность использования критерия, отметим, что, по мнению авторов ряда научных публикаций, подобные известия до- полняют или заменяют собой новости официального характера, когда те несвоевременны, фрагментарны, противоречивы, субъективно недосто- верны или нерелевантны имеющимся ожиданиям19. Субъективная значимость информации Принято считать, что такие «импровизированные новости» отлича- ются своей неподтвержденностью. Однако не менее явное различие ле- жит в другой плоскости: сообщения, расходящиеся по официальным ка- налам, зачастую не имеют непосредственного отношения к текущим де- лам, проблемам и заботам аудитории, это, скорее, информация «о других», тогда как слухи — всегда «о себе», собственных тревогах и надеждах, о том, что имеет пусть даже небольшую, но неизменно персональную зна- чимость для активных распространителей. Не случайно Г. Оллпорт и Л. Постмэн в формулировке «основного закона слуха» на первое место поставили «важность предмета [разговора] для вовлеченных индивидов»20, а Р. Росноу в более современной его редакции особое внимание уделил вовлеченности коммуникаторов в «значимые последствия обсуждаемых событий»21. Те сведения, которые воспринимаются собеседниками как не имею- щие самого явного и прямого отношения к их собственной жизни, не спо- собны сколько-нибудь далеко пройти по каналам слуха. Однако, утверж- дая это, следует учитывать, что переживания особой значимости появля- ются в широком диапазоне социальных ситуаций, в том числе и у тех, кто иной раз имеет весьма отдаленную связь с происходящим. Так, в случае победы футбольной команды они возникают не только у игроков и тренера, но и у фанатов данного клуба, телезрителей захватывающего матча или иных лиц, испытавших личную гордость за чужие спортивные успехи. Применительно к слухам уместно вспомнить давнее замечание Р. Кнаппа о том, что передаваемые сообщения удовлетворяют совершен- но различные потребности сообщества, поэтому некоторые из них более «информативны», тогда как другие, напротив, «эмоциональны»22. Пред- ставляется вероятным, что среди последних велика доля тех, которые
Д. Горбатов 35 связаны не с восприятием действительной опасности для собственного благополучия, а с переживаниями угрозы сложившейся картине мира и своему месту в нем. Поэтому, к примеру, слухи о неких тайных силах, способных на тотальный общественный контроль ради сокрытия «факта» гибели Пола Маккартни в автокатастрофе и замены его в составе «Биттлз» двойником, могли долгое время путешествовать по Европе и Америке23. Иначе говоря, субъективная значимость передаваемой информации бы- вает обусловлена не только чувством личной причастности к прогнозиру- емым последствиям, но и эмоциональной вовлеченностью в происшествия, на первый взгляд весьма далекие от актуальных проблем жизнедеятель- ности распространителей сообщений. Ситуативная обусловленность возникновения Описывая специфику социального контекста, в котором возникают и распространяются слухи, Н. Дифонзо и П. Бордиа в одной из недавних публикаций особое внимание уделили двум характеристикам подобных ситуаций, а именно переживанию смысловой неоднозначности, запутан- ности и неясности событий, а также наличию в них угрозы для физиче- ского, материального или психологического благополучия24. Надо ска- зать, что такой взгляд на природу слухообразования, основанный на по- стулатах классических работ Г. Оллпорта и Л. Постмэна, Л. Фестингера (и соавторов), Р. Кнаппа, Т. Шибутани и Р. Росноу, разделяется большин- ством современных исследователей данной проблематики. Обоснован- но считается, что слухи, появляясь в проблемных ситуациях, позволяют осмыслить вероятные последствия, приобрести чувство контроля над по- ложением дел, проявить заботу о других, выразить тревогу, пережить со- лидарность с членами сообщества и, в итоге, совместно подготовиться к прогнозируемым переменам значимых условий существования. Однако, обсуждая тезис об их ситуативной детерминации, следует осветить другую «сторону медали»: способны ли поступающие сообще- ния сами по себе создать впечатления субъективной неопределенности и надвигающейся опасности там, где до сих пор их не было вовсе? Иначе говоря, могут ли они возникать как бы «на пустом месте», без особых на то причин? Предлагая отрицательный ответ на этот вопрос, мы склонны исходить из того, что слухи не всегда отражают проблемы сообщества непосредственным и явным образом, но подчас описывают их косвенно, в символическом виде, выполняя функцию, традиционно закрепленную за городскими (или современными) легендами25. К примеру, сообщения о прекращении поставок крупнозернистой соли в качестве «ответной меры» со стороны властей Украины, распространившиеся во многих регионах нашей страны в разгар «газовой войны» 2006 г., явно не относились к ка- тегории художественных повествований об опасностях, тревогах и иску- шениях нашего времени. Однако, действуя на манер городских легенд,
36 Слухи как коммуникативный феномен они в предельно конкретной форме смогли выразить общую атмосферу социального напряжения, сложившуюся под влиянием развернутой ин- формационной кампании. Подводя итоги предпринятому анализу, заметим, что дальнейшая опора на неспецифичные для слухов или попросту ошибочные классифи- кационные критерии чревата выстраиванием некой научной химеры там, где необходима взвешенность суждений. С учетом сказанного ранее опре- деление слухов принимает следующий вид: это неподтвержденные сообще- ния, в ситуациях проблемного характера распространяющиеся по неформаль- ным каналам общения на правах новостей о значимых изменениях социальной или природной среды. Таким образом, лишь пять критериев из представленных выше на- шли свое применение при определении сущности данного феномена. Повторим, что мы имеем дело со сведениями, которые: а) нуждаются в подтверждении; б) возникают в ситуациях, квалифицируемых сторонами как проблемные; в) распространяются по неформальным коммуника- тивным каналам; г) воспринимаются собеседниками в качестве новостей; д) характеризуются несомненной значимостью для них. В то же время нет оснований утверждать, что слухи являются заведомо ложными, ирра- циональными по своей природе, непременно устными по способу переда- чи, а их рассмотрение и далее следует ограничивать рамками противо- поставления официальным известиям и осуществлять, игнорируя микро- групповой контекст взаимодействия распространителей. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Allport G.PE, Postman L.J. The Psychology of Rumor. New York, 1947. P. IX. 2 Caplow T. Rumors in War// Social Forces. 1947. № 3 (25). P. 299. 3 Shibutani T. Improvised News: A Sociological Study of Rumor. Indianapolis, 1966. P. 17. 4 Ольшанский Д. В. Политический PR. СПб., 2003. С. 94. 5 Di Fonw N., Bordia P Rumor, Gossip and Urban Legends // Diogenes. 2007. V. 213. R 19—20. 6 Shibutani T. Improvised News... 7 Allport E H., Lepkin M. Wartime Rumors of Waste and Special Privilege: Why Some People Believe Them //Journal of Abnormal and Social Psychology. 1945. № 1 (40). P. 3—36. 8 Hart B. The Psychology of Rumour// Proceedings of the Royal Society of Medicine. 1916. V. 9 (Section Psychiatry). P. 1—26. 9 Kapferer J. N. Rumors: Uses, Interpretations and Images. New Brunswick, 1990. P. 13. 10 Назаретян А. П. Агрессивная толпа, массовая паника, слухи : лекции по социальной и политической психологии. СПб., 2003. 11 Hart В. The Psychology of Rumour... 12 Allport G. W., Postman L. J. The Psychology of Rumor...; Knapp R. H. A Psychology of Rumor//The Public Opinion Quarterly. 1944. № 1 (8). P. 22—37. 13 Kirkpatrick C. A Tentative Study in Experimental Social Psychology // The American Journal of Sociology. 1932. № 2 (38). P. 194—2Q&,AUport G. W., Postman L.J. The Psychology of Rumor...
37 Д. Горбатов 14 Bordia Р, Di Fonzo N. Psychological Motivations in Rumor Spread // Rumor Mills: The Social Impact of Rumor and Legend / (Eds.) G. A. Fine, C. Heath, V. Campion-Vincent, New York, 2004. P. 87—101; Caplow T. Rumors in War...; Kapferer J. N. Rumors: Uses, Interpretations and Images... 15 Rosnow R. L. Rumor and Gossip in Interpersonal Interaction and Beyond: A Social Exchange Perspective // Behaving Badly: Aversive Behaviors in Interpersonal Relationships I R. M. Kowalski (Ed.). Washington, 2001. P. 203—232. 16 Bordia R, Di Fonzo N. When Social Psychology Became Less Social: Prasad and the History of Rumor Research //Asian Journal of Social Psychology. 2002. № 5. P. 49—61. 17 Горбатов Д. С. Сплетничание как социально-психологический феномен// Психолог, журн. 2009. № 1. С. 64—72. 18 Shibutani Т. Improvised News... 19 Allport G. W., Postman L. J. The Psychology of Rumor...; Caplow T. Rumors in War...; Knapp R. H. A Psychology of Rumor... 20 Allport G. W., Postman L.J. The Psychology of Rumor... P. 34. 21 Rosnow R. L. Rumor and Gossip in Interpersonal Interaction and Beyond... P. 215. 22 Knapp R. H. A Psychology of Rumor... 23 Rosnow R. L. Rumor and Gossip in Interpersonal Interaction and Beyond... 24 Di Fonzo N., Bordia P Rumor, Gossip and Urban Legends... 25 Горбатов Д. С. Слухи, сплетни, городские легенды: психологическая природа раз- личий // Вопр. психологии. 2009. № 4. С. 71—79.
Часть 2 Что порождает слухи? Слух как продукт военных действий, гуманитарных катастроф и кризиса власти
Б. Колоницкий ВДОВСТВУЮЩАЯ ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА В СЛУХАХ ЭПОХИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ 23 октября 1916 г. в вагон третьего класса поезда, следующего в Киев, на станции Голендры вошла некая сестра милосердия. Впослед- ствии оказалось, что это была М. Уткина, жена каменецкого уездного вра- ча. Странное поведение Уткиной привлекло внимание пассажиров, кото- рые вскоре заподозрили в ней душевнобольную. При приближении поез- да к станции Казатин Уткина громко заявила попутчикам, что у нее был офицер-казак любовник, которого у нее «отбила Государыня Мария Фе- доровна», а затем она, придя в состояние сильного раздражения, стала выкрикивать: «Сволочь, мерзавка! Она отбила у меня любовника, несмот- ря на то, что содержит таких двадцать пять казаков. Я не буду молчать, я буду все кричать! Я ничего не боюсь, так как была уже два раза аресто- вана, но меня отпускали». По прибытии поезда в Казатин она была задер- жана представителями власти и во время следования в дежурную жан- дармскую комнату продолжала выкрикивать оскорбления в адрес вдов- ствующей императрицы. Против пассажирки было выдвинуто обвинение в оскорблении члена императорской семьи, однако обстоятельства совер- шения ею преступления заставили стражей порядка усомниться в здраво- сти ее рассудка. Уткина была доставлена в Киев и здесь помещена в пси- хиатрическое отделение земской Кирилловской больницы. При допросе Уткина признала себя виновной в предъявленном ей обвинении, но вме- сте с тем проявила явные признаки душевного расстройства. Произве- денным расследованием затем было установлено, что Уткина как при со- вершении приписываемого ей преступления, так и во время проведения следствия и обследования страдала душевным расстройством в форме ма- ниакально-депрессивного психоза. Киевский окружной суд, рассмотрев это дело, признал, что Уткина во время совершения ею преступления не могла понимать свойства и значения совершаемых ею действий. Уголов- ное преследование дальнейшим производством было прекращено1. Казалось бы, слова сумасшедшей женщины не могут представлять интереса для исследователя, изучающего политическую историю эпохи Первой мировой войны. Между тем, это дело любопытно именно своей
40 Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна... бесспорной искренностью, необычной болезненной откровенностью об- виняемой. В вагоне поезда Уткина открыто прокричала то, о чем обычно не говорили громко, но передавали «в своем кругу», в ее словах нашли отражение некоторые странные слухи, преследовавшие мать царя. Первая мировая война застала вдовствующую императрицу Марию Федоровну в Великобритании. Обеспокоенная осложнением международ- ной обстановки, она прервала свою поездку по Западной Европе, пытаясь как можно скорее оказаться в России. 19 июля она покинула Англию, на- мереваясь через Париж и Берлин вернуться в Санкт-Петербург. Однако, когда вдовствующая императрица добралась до германской столицы, не- мецкое правительство потребовало, чтобы мать российского царя немед- ленно покинула Германию. Императрица Мария Федоровна выехала в Данию, а затем через Швецию вернулась в Россию, приехала в столицу им- перии лишь 27 июля. Это путешествие, как увидим, оказало воздействие на появление некоторых слухов, главной героиней которых была мать царя. Возможно, на восприятие образа матери царя в народной среде по- влияло также то обстоятельство, что и после смерти своего мужа, женить- бы сына вдовствующая императрица Мария Федоровна некоторое время продолжала играть первую роль в различных церемониях, на торжествен- ных выходах, приемах и балах. Дни рождения и тезоименитства ее про- должали праздноваться как официальные государственные праздники. Иначе говоря, в символической репрезентации монархической власти вдовствующая императрица продолжала играть важную, хотя и не перво- степенную роль. Косвенно об этом свидетельствует то обстоятельство, что мать импе- ратора продолжала оставаться объектом оскорблений. Очевидно, к 1914 г. уже существовала некая традиция оскорбления матери царя, вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Можно предположить, что эта традиция имела фольклорные источники (фигура вдовы нередко предстает как не- гативный и активный персонаж). Весьма вероятна и связь с традицией богохульства: ругая царя «по матери», легко вспоминали и Мать Марию. Показателен случай оскорбления императора и вдовствующей императ- рицы двумя пьяными крестьянами Томской губернии. С ними заговори- ли сборщики денег на Красный Крест. Один из крестьян живо отреаги- ровал: «... я твой Красный Крест». Второй поднял уровень оскорблений: «А я ... ЦАРЯ, Россию и мать его Марию» (здесь и далее в цитатах сохра- нены шрифтовые выделения источника, многоточия означают вымаран- ные места). После этого его приятель также произнес площадную брань по адресу императора2. Очевидно, как и в ряде случаев оскорбления императрицы Александ- ры Федоровны, оскорбление матери царя было продолжением оскорбле- ния императора. Так, царя, а также его жену и мать обругал в пылу ссоры с односельчанами пьяный 26-летний крестьянин Пермской губернии3. Все же в большинстве известных нам случаев оскорбления адресова- лись лично вдовствующей императрице Марии Федоровне.
Б. Колоницкий 41 По-видимому, ряд оскорблений имел место в праздничные дни, свя- занные с чествованием вдовствующей императрицы. Очевидно, некото- рые предприниматели и их агенты стремились сделать эти дни, не самые главные, с их точки зрения, «царские праздники», рабочими днями, а на- емные работники и работницы, наоборот, считали, разумеется, их выход- ными, они в данной ситуации были заинтересованы в том, чтобы оказы- вать матери императора все знаки почтения. Демонстративный монар- хизм в данной ситуации был им выгоден. Так, нам известны три случая оскорбления Марии Федоровны 21 и 22 июля 1915 г. Это не случайно — 22 июля отмечался день ее тезоименитства. Некий дорожный мастер не- осторожно заявил рабочим: «Много их таких ... (брань), а все будем празд- новать». О том же говорил служащим и некий мастер железнодорожного депо: «Мы празднуем только Рождение и Тезоименитство ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, а маленьких ЦАРЕНКО В не признаем». А два тюремных надзирателя в ответ на отказ арестантов выйти в этот день на работу позво- лили себе в присутствии свидетелей заявить: «Праздник 22 июля был рань- ше, но теперь отменен, т. к. ГОСУДАРЫНЯ Мария Федоровна является сторонницей германского народа и изменницей России». Возможно, впро- чем, арестанты просто хотели так отомстить придирчивым тюремным слу- жителям, но интересно, что для этого они использовали именно такой при- ем, а обвиняемым приписывали подобную характеристику матери царя4. В оскорблениях, как это ни странно, пожилая вдовствующая импе- ратрица описывалась прежде всего как... развратница. Показательна озорная песенка, исполнение которой послужило основанием для судеб- ного расследования: Николай вином торгует, Сашка булки продает, Машка Трепову дает, А наследник счет ведет5. В В этой непристойной песне каждому члену императорской семьи от- ведена своя роль. Николаю II в вину вменяется то обстоятельство, что он лишь торговал водкой (намек на винную монополию), а не готовил страну к войне (весьма распространенное в то время обвинение). Царицу Алек- сандру Федоровну подозревают в том, что она покровительствует контра- бандным поставкам хлеба и зерна во враждебные страны, что является причиной дефицита продовольствия. А вдовствующая 67-летняя импе- ратрица является олицетворением разврата: ей приписывается связь с каким-то представителем известного бюрократического клана Треповых. Удивительно, но тема распутного поведения матери царя получила из- вестное распространение в годы Первой мировой войны. Можно предположить, что мать императора стала жертвой своей собственной репрезентации. Необычайно привлекательная, носившая в молодости кокетливую челку, смущавшую многих строгих дам девятна-
42 Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна... дцатого века, вдовствующая императрица давала немало поводов для разговоров о своей внешности и в XX в. — она запомнилась своим под- данным молодой и красивой женщиной. Даже в 1917 г. обыватели не- редко рассуждали о «фарфоровом личике» и «осиной талии» матери царя. Ходили даже слухи, что она носит на лице некую фарфоровую маску. Оче- видно, Мария Федоровна желала выглядеть молодой и привлекательной и на своих официальных портретах. Именно такой она изображена на замечательном портрете работы В. Е. Маковского, выполненном в 1912 г. Копии этого портрета, хранящегося ныне в Государственном Русском му- зее, воспроизводились на календарях и в дешевых изданиях в годы Пер- вой мировой войны. Жители империи, рассматривавшие эти многочис- ленные официальные изображения прекрасной молодой царицы, вовсе не воспринимали вдовствующую императрицу как пожилую женщину. Журнал «Огонек» в связи с началом войны опубликовал портре- ты главных членов царской семьи6. Читатели могли увидеть фотографию очаровательной юной Марии Федоровны, которая выглядела как млад- шая прекрасная сестра изображенной рядом с ней хмурой невестки — царицы Александры Федоровны. Правда, порой публиковались и совре- менные фотографические снимки вдовствующей императрицы, дававшие представление об ее внешности во время войны7. Однако по случаю раз- личных официальных торжеств, например дня тезоименитства Марии Федоровны, в иллюстрированных изданиях продолжали публиковаться портреты юной матери царя8. Во всяком случае, пожилая вдовствующая императрица продолжала являться объектом странных слухов и эротических фантазий ее мало- образованных современников. В августе 1914 г. некий 52-летний нищий утверждал, что Мария Федоровна якобы «слюбилась со Столыпиным и от него прижила ребенка». Этот вымышленный любовный роман могуще- ственной матери царя и покойного влиятельного министра имел де важ- ные политические последствия: поэтому «крестьянам земли и не дали»9. Можно предположить, что оба утверждения имели известную распро- страненность накануне войны: в том же месяце было возбуждено еще одно дело против человека, утверждавшего, что между вдовствующей им- ператрицей и покойным премьером существовала любовная связь (интерес- но, что обвиняемый по мобилизации был зачислен в гвардейскую часть)10. С другой стороны, встречалось и утверждение о том, что именно Мария Федоровна мешает проведению аграрной реформы в пользу крестьян. В марте 1915 г. хлеботорговец Л. И. Ольмерг утверждал: «...земли дали бы, но мешает старая ...»и Иногда в качестве любовника вдовствующей императрицы упоми- нался «Трепов» (об одном из них уже упоминалось выше). Очевидно, в не- которых случаях явно имелся в виду министр путей сообщения А. Ф. Тре- пов12. Но вернее было бы предположить, что разные образы представите- лей этого известного и влиятельного рода смешивались в сознании современников.
Б. Колоницкий 43 Среди других возможных сожителей Марии Федоровны назывались также германский император Вильгельм II, престарелый министр двора граф В. Б. Фредерикс, которому к началу войны было уже 74 года13. В сен- тябре 1914 г. 51-летний казак утверждал, что мать царя состоит в связи с генералом Ренненкампфом14. Если учесть, что в то время начали распро- страняться слухи об измене этого военачальника, то можно предположить, что тень его предательства падала и на вдовствующую императрицу. Благотворительная деятельность вдовствующей императрицы Ма- рии Федоровны в некоторых слухах служит лишь прикрытием для ее раз- врата. В декабре 1915 г. приказчик И. X. Забежинский утверждал: «Ста- рая Государыня, молодая государыня и ее дочери ..., для разврата на- строили лазареты и их объезжают»15. Развратное поведение вдовствующей императрицы наверняка влекло за собой и должностное преступление. Так, в декабре 1914 г. некий 33-летний ратник заявил девушкам, вязав- шим теплые вещи для фронтовиков, что труд их напрасен, солдаты и офицеры все равно ничего не получат: «Злая Царица Матерь Государя Императора Мария Федоровна все вещи прокутит и прогуляет со своими любовниками и развратниками»16. Показателен образ «злой царицы-ма- тери», напоминающий сказочные персонажи; в подобном слухе разврат- ной злой старой царице дела нет до страшной войны и суровых страда- ний простых людей. В марте 1916 г. 44-летний казак утверждал: «Старая Государыня Мария Федоровна держит при дворе для себя Распутина, так как у него большой член; ей не нужна война, а нужен большой член»17. Это единственное известное нам упоминание Распутина в выявленных делах по оскорблению членов императорской семьи; странно, что «старец» не фигурировал в делах по оскорблению императрицы Александры Фе- доровны. В другом слухе именно развратное поведение вдовствующей импе- ратрицы повлекло ее государственную измену, а затем и стало причиной международного конфликта. В мае 1915 г. два крестьянина Ставрополь- ской губернии рассуждали о том, что императрица Мария Федоровна яко- бы просила поминать в церквах своих незаконнорожденных детей. После отказа она, обозленная, уехала де в Германию, поэтому и началась вой- на18. Информация о возвращении вдовствующей царицы домой в начале войны буквально «выворачивалась наизнанку». Особое значение имела весть о временном ее пребывании на вражеской территории. В том же месяце и другие крестьяне разных губерний говорили о том, что вдов- ствующая императрица бежала в Германию: «...уехала не на войну, а в Германию»19. Встречается и слух о том, что императрица Мария Федоровна едет к врагу не с пустыми руками: «.. .везет деньги за проданную Россию»20. Восемнадцатилетнего крестьянина Пермской губернии обвиняли в том, что он в гостях рассказывал: «У нас дело плохо на счет войны. Мать ГОСУДАРЯ отправилась в Германию, значит изменила». Правда, вину свою он отри- цал, признавая, впрочем, что в действительности сказал: «ГОСУДАРЫНЯ уехала в Германию и там попала в плен»21.
44 Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна... Тема злополучной зарубежной поездки, включающая также и эроти- ческие слухи, содержалась еще в одном обвинении. Неграмотный 54-лет- ний донской казак сказал соседям по хутору: «Если бы наша старая ГОСУДАРЫНЯ не ездила в Германию (площадная брань) с королями, то нам повезло бы»22. Подчеркивалось и иностранное происхождение Марии Федоровны, но нигде императрица не названа датчанкой23. Иногда же она считалась... еврейкой; в августе 1915 г. 28-летний крестьянин заявил: «Государыни наши тоже из евреев»24. Но, разумеется, чаще всего она упоминается как «немка», сочувствующая врагу (действительно, вдовствующую императ- рицу Марию Федоровну отличала явная германофобия). Первые обвине- ния такого рода относятся уже к февралю 1915 г. Они неоднократно по- вторялись и впоследствии: «Николай Николаевич вместе с матерью Госу- даря за немцев стоит»; «Его мать — немка, ...! Держит руку немцев»; «Какая у нас может быть правда, когда у нас Государыни старая и мо- лодая... германки»25. Тридцатидвухлетний торговец так прокомментиро- вал весть о поражении русской армии в феврале 1915 г.: «Подвела мать ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, которая сама германка»26. В декабре 1915 г. 38-летний неграмотный оренбургский крестьянин был обвинен в том, что произнес при свидетелях: «У нас и ГОСУДАРЬ немец, у него Мать немка». После этого он выругался площадной бранью. Правда, на следствии обвиняемый объяснил, что говорил лишь, что мать государя — из Германии, но государя «немцем» не называл и площадной брани по его адресу не произносил27. Очевидно, однако, что он был искрен- не уверен в немецком происхождении императрицы Марии Федоровны. Сорокасемилетняя ярославская крестьянка говорила в июне 1915 г.: «Старая государыня у нас несчастная немка, переписывается с германца- ми, когда русских солдат бьют, то радуется, а когда наши бьют германцев, то плачет». Затем, произнеся бранное слово, она добавила: «Таких надо давить». Этот образ старой императрицы, оплакивающей разбитых немцев, напоминает обвинения в адрес императрицы Александры Федоровны, он встречается еще в одном оскорблении, окрашенном, впрочем, и весьма редкой в те времена американофобией. Грамотный 30-летний крестья- нин Томской губернии сказал в январе 1916 г.: «Старая ГОСУДАРЫНЯ немка, Она плачет, когда наших солдат немцы бьют... ГОСУДАРЬ и МАТЬ Его еще до войны отправили золото в Америку; Америка и побря- кивает им». В дальнейшей беседе он назвал Марию Федоровну «старою чертовкою»28. Раненый на войне сибирский казак доказывал в июле 1915 г., что Россия не одержит победы: «Наша никогда не возьмет, нас продадут нем- цы, сама ГОСУДАРЫНЯ немка. Дом Романовых пропил всю Россию, и старая ... ГОСУДАРЫНЯ,... ее мать, когда я лежал в лазарете, подходила и вела разговоры только с немцами, а к русским не подходила»29. В июне 1916 г. некий приказчик из лавки оскорбил сразу несколь- ких членов императорской фамилии, но особое внимание уделил Марии
Б. Колоницкий 45 Федоровне. В разговоре с покупателями он сказал в присутствии свидете- лей: «Война у нас идет плохо, везде измена, потому что правительство у нас все немецкое, Государь наш тоже немецкой крови. Мать ГОСУДАРЯ — тоже немка. Митрополит в разговоре с ней сказал: “Раз вы — немка, то не должны жить в России”»30. В некоторых оскорблениях «злая мать» царя даже противопоставля- ется положительному Николаю II: «Государь страдает на войне, а мать его ... с немцами»31. Иногда вдовствующая императрица, подобно своей невестке цари- це Александре Федоровне, считалась предательницей-контрабандисткой. Уже в апреле 1915 г. появились слухи о том, что она поставляет провизию противнику: «... тайно снабжает Германию и хлебом, и деньгами». В ав- густе 1915 г. шли разговоры о том, что «Наша старая государыня немка, в какой-то город передавала провизию для германцев, и ее теперь аресто- вали». В сентябре 1915 г. крестьянин-латыш заявил, что она «германка и доставляет германцам разные предметы. Государь хотел ей за это отру- бить голову, но одумался и посадил в тюрьму». Слух об аресте вдовствую- щей императрицы зафиксирован осенью 1915 г. и в Томской губернии, при этом обвиняемый ссылался на заметку в газете «Жизнь Алтая»32. Оче- видно, таким образом «переводились» читателями некоторые информа- ционные сообщения, публиковавшиеся в подцензурной печати. В октябре того же года 41-летний подрядчик вел разговор в москов- ском трамвае о недостатке сахара: «Весь сахар в России скуплен Марией Федоровной и куда-то отправлен. Если дадут ответственное министер- ство, то всех чиновников перевешают, да и Марию Федоровну повесят»33. Обвиняемый раскаялся, признав факт произнесения этих слов, но он не опровергал самого обвинения; очевидно, что подобные слухи имели не- которое хождение. Можно предположить, что подобное заявление болт- ливого предпринимателя воспринималось его слушателями как некая экспертная оценка. В ноябре 1915 г. слух о контрабандных поставках продовольствия врагу продолжал циркулировать. Крестьянин Нижегородской губернии говорил: «Старая ... Мария Федоровна в город Ковно после занятия его немцами доставила обоз с провиантом»34. Это напоминает обвинение, со- державшееся в уже упомянутом оскорблении. Даже отсутствие сухарей у солдат иногда приписывалось действиям матери царя. Неграмотный крестьянин 53 лет из Томской губернии в декабре 1916 г. говорил в во- лостном правлении: «Те сухари, которые были собраны по деревням, до них не дошли, так как ГОСУДАРЫНЯ ИМПЕРАТРИЦА Мария Федоровна те сухари отослала в Германию своим сыновьям ... незаконнорожден- ным»35. Повторяется уже отмеченный слух о неких незаконнорожденных детях вдовствующей императрицы, якобы проживающих во враждебной стране. В некоторых слухах Мария Федоровна предстает не только как сабо- тажница, но и как шпионка и диверсантка. В мае 1915 г. И. И. Фельдман,
46 Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна... крестьянин Томской губернии (очевидно, ссыльный), в разговоре с одно- сельчанами заявил, подразумевая императриц: «Обе немки и всеми сила- ми способствуют поражению России в войне с Германией». Он утверждал даже, что «по их указаниям в Петрограде, Японии и еще где-то в один день были взорваны склады оружия и снарядов, а обвиняют для вида евреев и Мясоедова»36. Тридцатишестилетний крестьянин Вятской губернии в январе 1916 г. утверждал: «Наша война с Германией проиграна, т. к. Мать ГОСУДАРЯ МАРИЯ ФЕДОРОВНА провела в Германию телефон и передавала нем- цам все, что делалось у нас». Показательно, что и на дознании, и на предва- рительном следствии он признал себя виновным37. Наконец, в некоторых слухах вдовствующая императрица явно на- поминает фольклорную вдову-царицу, злую и властолюбивую. Этниче- ской немке, русской дворянке Э. М. Барановской приписывались слова о том, что Мария Федоровна якобы стреляла в Николая II, чтобы царство- вать самой и великому князю Михаилу Александровичу. Весьма возмож- но, впрочем, что в данном случае имел место оговор; показательно, одна- ко, что доносчик приписал обвиняемому именно такие слова, очевидно, он полагал, что полицейские, дознаватели и судьи поверят в то, что они действительно были произнесены. Даже ложный донос свидетельствует об известной распространенности самых невероятных слухов. Неграмот- ная же крестьянка из Тамбовской губернии так рассказывала о возвраще- нии Марии Федоровны из зарубежной поездки: «Какая она ЦАРИЦА, Она хуже Саратовской ... Она хотела НАСЛЕДНИКА сварить в ванне, а на Его место поставить какого-то ...; вот какая Она ЦАРИЦА»38. Молва о предательстве матери царя повлекла во время Февральской революции и некоторые практические действия. 5 марта 1917 г. в Киев- ский дворец, служивший резиденцией вдовствующей императрицы, яви- лась комиссия от городского революционного комитета. В задачи комис- сии входило обнаружение во дворце некоего «беспроволочного телегра- фа», по которому якобы «государыня сносилась с немцами». Разумеется, эти поиски не дали никаких результатов39. Как видим, иногда ответственность за свои преступные «деяния» Ма- рия Федоровна разделяет с молодой императрицей. Правда, в несколь- ких случаях Александра Федоровна противопоставлялась вдовствующей императрице как положительный персонаж40. Отметим, что для памфле- тов 1917 г. характерна иная оппозиция: Мария Федоровна порой противо- поставляется отрицательной Александре Федоровне. В одном случае ее имя упоминается рядом с именем великой княгйни Елизаветы Федоров- ны. В ноябре 1915 г. один из обвиняемых заявлял: «Машку и Лизку нуж- но удавить, тогда и война будет выиграна»41. В известных нам дневниках, письмах, памфлетах 1917 г., то есть в источниках, характеризующих сознание образованной части общества, вдовствующая императрица не упоминается как отрицательный персо- наж. В общем потоке разоблачительной «антиромановской» литературы
Б. Колоницкий 47 того времени она стоит особняком, обычно мать царя в них не упомина- ется (впрочем, тема развратного поведения вдовствующей императрицы развивалась в одной заметке, опубликованной в бульварной газете вскоре после Февральской революции42). Не удалось пока обнаружить отзвуки подобных слухов и в воспоминаниях современников. Можно, разумеется, допустить, что какие-то источники пока еще не введены в научный оборот, однако вернее было бы предположить, что в образованном обществе мать царя явно не рассматривалась как домини- рующий внутренний враг. Правда, весьма вероятно, что некоторые слухи об императрице Александре Федоровне «искажались», адресовались мате- ри царя, персонаж менялся, но его характеристики сохранялись. Но неко- торые слухи явно подразумевают именно «мать царя», царица Александ- ра Федоровна никак не может быть их персонажем. В иных слухах упоми- наются обе императрицы, поэтому здесь никак не может быть подмены. Слухи о вдовствующей императрице условно можно назвать наиболее «народными» по сравнению со слухами о других членах царской семьи, их появление никак нельзя объяснить намеренным и целенаправленным воздействием образованной элиты на простодушных крестьян. Современник событий и известный историк революции С. П. Мель- гунов впоследствии писал в своем исследовании об ответственности обра- зованной элиты, фабриковавшей в годы войны самые невероятные до- мыслы: «И если то, что говорили шепотом, на ухо, стало общим криком всего народа и перешло... на улицу... то в этом повинно само общество. Оно само революционизировало народ, подчас не останавливаясь перед прямой, а иногда и довольно грубой демагогией»43. Слухи о вдовствую- щей императрице Марии Федоровне свидетельствуют о том, что «народ» революционизировался порой и без всякого влияния образованного «об- щества». ПРИМЕЧАНИЯ 1 ЦГИАК (ЦД1АК), ф. 317, on. 1, д. 5956. л. 1—3. 2 РГИА, ф. 1405, оп. 521, д. 476, л. 186 об.— 187. 3 Там же, л. 323—323 об. 4 Там же, л. 155—155 об., 239, 251 об.— 252. 5 Там же, л. 129 об. 6 Огонек. 1914. № 30. 27 июля (9 авг.). 7 Там же. 1915. № 19. 10 (23) мая; 1916. № 5. 31 янв. (13 февр.); Столица и усадьба. 1915. № 36—37. 1 июля. С. 19; 1916. № 55. 1 апр. С. 20; № 60—61. 1 июля. С. 26. 8 Новое время. 1914. 27 июля; Летопись войны 1914 года. 1914. № 4. (13 сент.). С. 58; 1915. №49. 25 июля. С. 777. 9 РГИА, ф. 1405, оп. 521, д. 476, л. 377. 10 Там же, л. 219 об.— 220. 11 Там же, л. 480—480 об.
48 Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна... 12 «Железную дорогу строила Государыня Мария Федоровна с генералом Треповым, который на нее скакал, а она ему подпячивалась жопой»: РГИА, ф. 1405, оп. 521, д. 476, л. 155. 13 Там же, оп. 530, д. 1035, л. 2 об.; ГАСО, ф. 53, on. 1, д. 12, л. 297—298. 14 РГИА, ф. 1405, оп. 521, д. 476, л. 230. 15 Там же, л. 481 — 481 об. 16 Там же, л. 4, 524. 17 Там же, оп. 530, д. 1035, л. 2 об. 18 Там же, оп. 521, д. 476, л. 354. 19 Там же, л. 312—312 об. 20 Там же, л. 27. 21 Там же, л. 226 об.— 227. 22 Там же, л. 208—208 об. 23 В одном случае доносители вспомнили, что обвиняемый как-то назвал вдовствую- щую императрицу дочерью датского короля, но они отказались в это поверить. Неве- роятным им казалось и то, что жена царя — немка: Там же, л. 320 об.— 321. 24 Там же, л. 404. 25 Там же, л. 317 об.— 318; 527, 538 об. 26 Там же, л. 229, 529. 27 Там же, л. 339 об. 28 Там же, л. 170—170 об., 358—358 об.; Поршнева О. С. Менталитет и социальное по- ведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914 — март 1918 г.). Екатеринбург, 2000. С. 122. 29 РГИА, ф. 1405, оп. 521, д. 476, л. 188. 30 Там же, оп. 530, д. 1035, л. 14. 31 Там же, оп. 521, д. 476, л. 523. 32 Там же, л. 326, 483 об., 499, 531 об. 33 Там же, л. 435; оп. 530, д. 1035, л. 47. 34 Там же, оп. 521, д. 476, л. 101. 35 Там же, л. 193. 36 Там же, л. 92. 37 Там же, л. 342. 38 Там же, л. 336, 397. Слух о «бабушке-убийце» появлялся и позднее. В 1924 г. в нор- вежской прессе сообщалось следующее: полицейский генерал Комиссаров утверж- дал, будто вдовствующая императрица настолько ненавидела Александру Федоров- ну, что мечтала провозгласить наследником вместо царевича Алексея вел. князя Ми- хаила Александровича. Эта история основывалась на слухе, будто Мария Федоровна с помощью двух садовников пыталась лишить царевича жизни в одном из дворцовых парков. Енсен Б. Среди цареубийц: Вдовствующая императрица, семья последнего русского царя и Запад. М., 2001. С. 186. 39 Дневниковые записки офицеров Собственного е. и. в. Конвоя при императрице Марии Федоровне (Киев, 1916 — 1917; Дания, 1921—1928 гг.) // Рядом с императри- цей: Воспоминания лейб-казака / Т. К. Ящик; ред. С. И. Потолов. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2007. С. 193—194. 40 РГИА, ф. 1405, оп. 521, д. 476, л. 83 об.— 84, 171. 41 Там же, л. 54. 42 Сергеевич. Развратная династия (Голая правда о низложенном царе и его холопах) //Живое слово. 1917. Пг., 11 марта. 43 Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту (заговоры перед революцией 1917 года). М., 2003. С. 38.
Ю. Хмелевская О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ НЕФОРМАЛЬНОЙ КОММУНИКАЦИИ О КАННИБАЛИЗМЕ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ ВО ВРЕМЯ ГОЛОДА 1921—1923 гг.* Репертуар слухов, получивших широкое хождение в 1920-е гг., раз- нообразен и в значительной степени преемственен с незадолго до этого закончившейся Гражданской войной. Их тематический диапазон прости- рался от апокалипсических сюжетов о пришествии дьявола и антихри- ста до более «прагматических» и приземленных версий о падении новой власти, смерти Ленина, продолжении войны и т. д.1 Массовый голод, при- ведший к дальнейшему снижению жизненных стандартов, криминализа- ции и возрождению самых радикальных стратегий выживания, добавил в этот репертуар еще один чрезвычайно брутальный и противоречивый сюжет, который получил широкое хождение в 1921—1922 гг.,— людоед- ство. Этот феномен, табуизированный «цивилизованным» обществом, из- давна привлекает внимание антропологов, культурологов, криминологов, беллетристов и просто любителей сенсаций. Литература по этой теме об- ширна. Однако в основном она посвящена ритуальным, семиотическим и психологическим аспектам2, крайне редко затрагивая отражение этого феномена в коммуникативных и политических практиках3. Работы, где каннибализм фигурирует как вынужденная стратегия выживания, в ос- новном носят научно-популярный характер4. Применительно к России «исторические» проявления каннибализма чаще всего носят характер до- полнительного драматизирующего акцента, особенно в истории стали- низма и ГУЛАГа5. В целом каннибализм как ритуал «диких племен» и особо извращен- ное проявление криминальности был для российской публики начала XX в. явлением известным — по крайней мере, для тех, кто читал газеты, буль- варную и приключенческую литературу. Не относились к абсолютно за- крытой для общества информации и примеры этой шокирующей практи- Статья подготовлена в рамках коллективного проекта «Слухи и насилие в России (сер. 19 — сер. 20 вв.)» при поддержке РГНФ, проект 07-01-94-001 А/Д, 2007—2009.
50 О некоторых аспектах неформальной... ки на почве алиментарного голодания, в том числе и из ис- тории России6. Однако счита- лось, что со времени средневе- ковых голодовок цивилизую- щие рефлексы, тормозящие людоедство, настолько окреп- ли, что оно стало чрезвычайно редким явлением7. Смысловая же нагрузка термина усилия- ми литераторов и публицистов была смещена в символизацию невежества, грубости и отста- лости. Принципиальным отли- чием 1920-х гг. стало то, что в это время каннибализм пере- стал быть умозрительной кон- струкцией и «вернулся» к свое- му прямому значению. Случаи реального людоедства и тру- поедства стали чрезвычайно многочисленны и в первый и последний раз в советской ис- тории преданы публичности: они открыто озвучивались на съездах Советов, обсуждались Обвиненные в каннибализме крестьянки Пугачевского уезда Самарской губернии и ужасные улики их преступления. Февраль-март 1922 г. в центральной и местной прессе, транслировались за рубеж. По этому поводу проходили выставки8 и выпускались издания агитационно- просветительского характера9. И вполне естественно, столь пугающий и шокирующий феномен не мог не стать предметом слухов и толков. Стан- дартной формулой, распространенной как в разнообразных нарративах тех лет, так и в современной публицистике, описывающей первый совет- ский голодомор, являлась примерно следующая: «Глухо в народе шла молва о страшном безнравственном преступлении — о людоедстве». Од- нако так ли уж «глуха» была эта молва? И как можно ее услышать? Историческое исследование коммуникации, и слухов в частности, сопряжено с целым рядом трудностей и вызовов, прежде всего источни- коведческого и методологического порядка. Разнообразные сведения о каннибализме в 1921—1922 гг. многочисленны и в архивных документах, и в прессе, и в эго-источниках, прежде всего в дневниках и мемуарах совре- менников. Именно на них в последние 10—15 лет опирались многие рос- сийские авторы, когда экстремальная повседневность голодного лихо- летья стала привлекать внимание исследователей и публицистов10. Одна- ко насколько репрезентативны эти материалы и какие приемы можно
Ю. Хмелевская 51 использовать для работы с ними, чтобы вычленить элементы слуховой коммуникации, а не просто слепо следовать за источником? Процесс приспособления инструментария руморологии к истори- ческим исследованиям в настоящее время находится в начальной стадии. С точки зрения культурной истории, интересующейся социальными прак- тиками и социальным конструированием, наиболее близким и продук- тивным представляется подход к слухам не как к девиации и акту непо- виновения, а как к рутинному, «нормальному» или «нормализующему» социальному действию. Согласно этому подходу слухи — это акты «обще- ственной коммуникации», которая усиливается в кризисных ситуациях и курсирует как «импровизированные новости» между устной молвой и официальной культурой СМИ. «Пополняясь догадками и атрибуциями, основанными на косвенных уликах», они «помогают придать смысл неяс- ным ситуациям»11. Таким образом, слухи и молва не разрушают социальное пространство, а, напротив, служат установлению и поддержанию особых сетей неформальной коммуникации, обеспечивая в то же время простран- ство для коллективного обсуждения и выражения мнений по важным во- просам. Обладая коллективным и коллективизирующим свойством, «слу- хи создают общую культуру, внутри которой одновременно могут осу- ществляться лидерство, мобилизация и срежиссированное действие»12. Слухи также являются не только средством, но и продуктом констру- ирования, воплощающимся в нарративах. Собственно, именно со следа- ми этих нарративов в текстовых источниках и работают историки, ли- шенные возможности «живого» доступа к слухам прошлого. В этой связи особую ценность приобретают наработки современной нарратологии, выдвинувшей гипотезы о взаимосвязи сюжета нарратива с опытом, име- ющимся у рассказчика на момент рассказа: «Нарратив обретает свое полное значение, когда он очерчивает особенности временного опыта»13. Фольк- лористы и этнологи, изучавшие слухи как часть массовой ментальности в традиционных обществах, указывают на то, что они не только являются средствами коммуникации, но и коммуницируют между собой. Они не могут выжить в изоляции и постоянно вступают в диалог с другими слу- хами, обмениваясь с ними образами и мнениями и подпитываясь друг от друга14. Коллективная природа слухотворчества подразумевает и совме- щение в сюжете слуха множества самых разных «опытов», в том числе «подслушанных» у других. Поэтому оправданным представляется приме- нение к слуху метафоры «видение боковым зрением»; в результате общая картина складывается не «сверху» или «снизу», а «со стороны»15. Данная статья не претендует ни на историографическую сенсацию, ни на исчерпывающее изложение всех сторон общественной коммуника- ции вокруг столь шокирующей темы, а представляет собой попытку на основе сопоставления различных источников «подслушать», о чем, кроме собственно ужасов, говорят слухи времен голода, и подсмотреть, что они «видели со стороны».
52 О некоторых аспектах неформальной... Событийный контекст Прежде чем приступить к «прослушиванию» и интерпретации, следу- ет в самых общих чертах обрисовать «фактологический» фон, сопутствую- щий складыванию коммуникации вокруг феномена людоедства. И пер- вое, что следует сразу же подчеркнуть,— массовые случаи проявления этой крайности голода не были досужим вымыслом. Надежных статисти- ческих данных об этом не существует — отчасти по причине разрушения прежней системы уголовной и медицинской статистики, отчасти — из-за чисто физической и институциональной невозможности вести адек- ватный учет в столь экстремальной ситуации. Однако даже отрывочные данные позволяют предположить многочисленность случаев каннибализ- ма во время первого советского голода, особенно в Поволжье и на Урале. К зиме 1921 г. власти признали наличие этого феномена, опублико- вав в официальной советской печати доклад о голоде, зачитанный на оче- редном съезде Советов, где говорилось и о людоедстве, и об употреблении в пищу умерших16. По данным казанского доктора Виолина, занимавшего тогда должность начальника санитарно-эпидемического и статистическо- го бюро здравотдела Татарской Республики, с ноября 1921-го по май 1922 г. в Татарской Республике было зарегистрировано 223 случая людоедства и 72 случая трупоедства, в Самарской губернии — соответственно 200 и 60, в Башкирской Республике — 220 и 58. Причем, «низкие цифры» трупо- едства объяснялись тем, что к нему «настолько привыкли, его стали счи- тать таким обыденным явлением, что перестали даже регистрировать», а данные по Башкирии сопровождались пометкой, что, по мнению пред- ставителя здравотдела, представившего сведения, «они далеки от исти- ны, он полагает, что действительная цифра в десять раз больше»17. Доктор Василевский, выпустивший свою брошюру ранней весной 1922 г., по-видимому, не располагал такой «закрытой» статистикой, как его казанский коллега, и основывался на материалах прессы конца 1921 — начала 1922 г. Но трудно не согласиться с его замечанием: «Если сейчас имеется по далеко не полной сводке десятка три случаев людоедства, про- никших в печать, то действительное число случаев в глухой деревне уже теперь должно исчисляться многими десятками, если не сотнями. А ведь до будущего урожая еще несколько месяцев...»18 О серьезном размахе этого явления свидетельствуют и шаги, пред- принятые властью: так, в Башкирии было принято постановление «О борь- бе с людоедством»19, а местному Помголу в марте 1922 г. секретным цир- куляром предписывалось ввести цензурные ограничения на распростра- нение информации: «...в некоторых местах людоедство и трупоедство в последнее время принимает характер распространяющегося массового психоза. Поэтому всякая мысль, пример и т. д. такого деяния отражается весьма плохо на голодающую среду, вызывая идею о возможности и до- пустимости пользования человеком как пищею... ввиду этого прошу вас принять соответствующие меры через губком РКП, Исполком, губкомтруп
Ю. Хмелевская 53 и т. д., чтобы по возможности утаить от голодных факты и слухи о людо- едстве. Соответственно с этим руководите также деятельностью ваших фотографов в печати и пр.» 20. Ситуация начала медленно улучшаться к посевной кампании 1922 г.— с подвозом семенного материала и более массированными поставками продовольствия разнообразными организациями помощи. «Прибытие на места до сел и деревень семенного хлеба оказало громадную мораль- ную поддержку. У населения приподнято настроение и призрак голодной смерти остановил упадок моральных сил. Материальная помощь АРА уве- личилась, эти два фунта21 изменили голодное состояние БССР, наступил перелом, людоедство почти прекращается за исключением редких еди- ничных случаев...»22 С конца весны 1922 г. советская пресса практически перестала публиковать сообщения о каннибализме «по свежим следам», хотя отдельные случаи его регистрировались и летом, а к осени было объ- явлено, что голод преодолен и начинается борьба с его последствиями. Мнения по этому поводу различны. Просоветские версии настаивают на том, что с новым урожаем опасность обострения ситуации исчезла. В ан- тибольшевистской литературе нередки утверждения, что голод был пре- кращен только на бумаге, потому что заграница отказала Советам в кре- дитах. Но даже иностранные очевидцы из «буржуазных» миссий помощи, которые явно не симпатизировали советской власти, считали, что в срав- нении с осенью 1921-го — весной 1922 г. вторая половина 1922-го была намного благополучнее, хотя, по специфическим западным меркам, ситуа- ция и в это время, и в 1923 г. могла быть квалифицирована как «голод»23. Источники информации и каналы медиализации Предположительно, в распространении и обсуждении жутких «но- востей» о крестьянах-людоедах основным каналом должна была высту- пать устная коммуникация. И действительно, до рубежа 1921—1922 гг. большинство свидетельств личного характера прямо или завуалированно ссылается именно на такой неофициальный способ получения информа- ции — из разговоров, услышанных на базаре, со слов «очевидцев» и т. д. «С ноября [1921 г.] до нас доходили рассказы о людоедстве; в декаб- ре эти истории стали частыми и оказались правдой. Целые семьи убивали и поедали отцов, дедушек и детей»24,— отмечает в своих записках профес- сор Яковлев из Симбирска, работавший в Американской администрации помощи (АРА). «Слышала сегодня от продовольственников, приехавших с Волги, что есть места, где не только едят своих мертвых, но установили плановое распределение живых людей — кого когда съесть. В первую голову ста- риков, а затем ребят, которые послабее. Бросают жребий»25,— записала в своем дневнике в декабре 1921 г. жена Горького М. Ф. Андреева, занимав-
54 О некоторых аспектах неформальной... шая тогда должность наркома внешней торговли и прибывшая в Москву с отчетом о торговых операциях за границей. «Я мало видел, но много слышал в Казани от очевидцев,— вспоми- нал М. Осоргин, работавший в “первом” Помголе, а зимой 1921 г. выслан- ный в Казанскую губернию.— Из всех рассказчиков самым остроумным был следователь, которому вначале были поручены дела о людоедстве; после, когда эти дела умножились, их предали забвению, тем более что большинство “преступников” явиться на человеческий суд уже не могло. Следователь, человек новой формации, без всякого образования, но уже успевший усвоить казенный “юридический” язык, возмущенно повество- вал, как в большой крестьянской семье ели умершего собственной смертью деда, которого перестали кормить. В протокол по этому делу следователь записал: “Означенные граждане варили из головы суп, который и хлебали, даже не заправив его крупой или кореньями”. Я запомнил эту фразу — она гениальна!»26 П. Сорокин, побывавший зимой 1921 г. в Самарской и Саратовской губерниях, а до этого изучавший «голодные психозы» в бехтеревском Ин- ституте мозга в Петрограде, наряду с констатацией краха своей собствен- ной нервной системы, которая «не выдержала зрелища настоящего голода», приводит и характерный диалог с сельским кладбищенским сторожем у ам- бара, куда помещали умерших от голода: «...запирая дверь, он прошептал: — Запирать надо... Воруют. — Воруют... что? — Да... чтобы есть. Вот до чего мы дошли. В деревне охраняют клад- бище, чтобы не растащили трупы из могил. — А были ли убийства с этой целью? — заставил себя спросить я. В нашей деревне голода в России» — статьи в «Нью-Йорк Таймс» нет, НО В других были. Не- и «Чикаго Дейли Трибьюн», повествующие о людоедстве СКОЛЬКО дней назад в дерев- в голодающих регионах. 1922 год. не Г. мать убила ребенка, отрезала ему ноги, сварила и съела. Вот до чего мы до- шли»27. Американская журна- листка Анна-Луиза Стронг, работавшая в 1921 г. в Са- маре и Москве, воспроизво- дит разговор с коллегой по квакерской миссии помо- щи: «Он видел людей, аре- стованных за каннибализм, они убили и съели малень- кого мальчика. Другие лю- доеды не убивают, а крадут трупы. Кто-то спросил аре- STARVING RUSSIANS DIG UP THE DEAD William Shafroth, Himself Re- ported Devoured, Brings New Tales of Cannibalism. СА1ШШШ1 PREVAILS IN VOLGA FAMINE OKI'S Soviet Officially Exhibits Proofs of It as Argument for Need of Aid. AMERICAN FINDS CHILDREN EAT KIN IN RUSSIA Actual Evidence of MANY INSANE FROM HUNGER PARENTS KILL CHILDREN Cannibalism Seen. (СЫгм. Trlbsssjfsv Tsrb Лам CsbK) (CwHshl, 1ИВ.1 MOSCOW. Feb. M —(Delsyed.)- -For the tint Ums thors la Amsnssn tssu- many to lbs reality st csnnlbsllsm In tile famine area. An American relief admlnlatratton America a ** Holy Name ** for Relief Given—Thinks Soviet Will Remain In Power. French Writer Chea Photo- graphs Showing Bodlee of Victims Partly Consumed. KNOWN TO ALL RUSSIANS LONDON. June 8 (Associated Press) .- ▲ shocking story of despair, death and cannibalism In. Russia was narrated to The Associated Press‘today by William Shafroth, son of former Governor Sha- froth of Colorado, who has arrived In London after a year's work with the American Relief - Administration in the Rueclan famine regions. OffsaSsra by Mesas of Insrlml- sating Photographs. cats. Cemeteries are being dug up long-buried bodies snatched as food. _ .their hungr- Mealtng bodfa Stals to eat.
Ю. Хмелевская 55 стованных, каково на вкус человеческое мясо, и они сказали — “Очень вкусное, не нужно много соли”. Эти люди были полубезумны»28. Русский монархист-черносотенец Н. Д. Жевахов, проживавший к тому времени в эмиграции в Сербии, ссылался на беженцев из России: «Прибывшие из голодных мест сообщают, что людоедство настолько за- разительно, что люди перестали искать даже другой пищи»29. Примеры такого рода, некоторые из которых кочуют из одной пуб- ликации в другую, можно продолжить, но они скорее свидетельствуют не о «неформальности» источника данных, а об участии авторов в нефор- мальном их обсуждении. При всех непредсказуемых возможностях устного «радио» прихо- дится признать, что в условиях плачевного состояния путей сообщения в первые годы советской власти все-таки у официальной прессы, обладав- шей фактической монополией на технические средства, и в частности на телеграф, было больше возможностей для оперативного «вброса» инфор- мации. В том, что касалось «подтвержденных фактов» людоедства в голо- дающих районах, с рубежа 1921—1922 гг. пресса перехватила инициати- ву у молвы. Сообщения о каннибализме появились в советской печати с декабря 1921 г., а пик газетных историй такого рода приходится на зиму и весну 1922-го. Причем, первоначально местная печать в подборках о голоде акцентировала внимание на «ужасах голода» в других губерниях (Крым, Царицын, Самара, Тамбовская губерния), перепечатывая бюлле- тени РОСТА и лишь во вторую очередь приводя примеры своих. (См., например, номера челябинской газеты «Советская правда» за январь — февраль 1922 г.) С начала 1922 г. именно пресса стала основным источником такого рода сведений для рядовой «читающей публики», и уже потом обсуждае- мые в кругу семьи и друзей эти новости, пропущенные сквозь личные и групповые культурные фильтры, кооптировались в молву и распростра- нялись далее по сетям устной коммуникации. Подробные реляции о ле- денящих кровь преступлениях стали повторяться в советских газетах на- столько часто, что еще в начале 1922 г. наркомздрав Н. Семашко счел нужным указать на «нездоровое увлечение печати случаями людоедства на почве голода» и отметить, что «случаи эти газеты часто смакуют, опи- сывают их с подробностями бульварной сенсации и при этом даже не дают себе труда предварительно проверить точность своих сообщений». Как объяснял советский чиновник, «сообщения такого рода печатаются с агитационной целью, а между тем преследуемая при этом “ставка на нервозность” недостойна неимоверного трагизма задачи. “Гораздо ужас- нее самый факт голодной смерти ребенка, чем дальнейшая судьба его трупа”»30. И, наконец, именно пресса была главным средством трансляции и поставщиком образов для конструирования представлений о голодном каннибализме за пределами Советской России. Естественно, наиболее живо на такие новости реагировала оппозиционная большевистскому ре-
56 О некоторых аспектах неформальной... жиму эмиграция, наделяя их политическим подтекстом. «Два года тому назад “пальчики в супе” были истерическим вымыслом легковерной мол- вы,— писал эсер В. Чернов. — А теперь? А теперь — совсем недавно боль- шевистская пресса принесла нам потрясающий, леденящий душу рассказ одного из видных большевистских комиссаров, Антонова-Овсеенко, о том, что творится в голодающих губерниях. “Человеческие трупы уже пошли в пищу... Родственники умерших от голода вынуждены ставить на первое время караулы около могил... Умершего ребенка разрубают на куски и кладут в котел”. Так говорит этот сподвижник известного Кры- ленко в официальном докладе на съезде советов. И это перепечатывала официальная пресса, в которой с тех пор не перестают появляться длин- ные скорбные списки официально зарегистрированных случаев голодно- го каннибальства...»31 (курсивом выделено в источнике). Иностранные журналисты, которых советская власть была вынуж- дена допустить в страну вместе с миссиями помощи осенью 1921 г., пер- вое время не верили в чрезмерно драматические, как они считали, исто- рии из российской провинции, демонстрируя, таким образом, «просве- щенное» отношение к недостоверным слухам. Так, У. Дюранти, один из первых иностранных корреспондентов, официально аккредитованных в Советской России в это время, удивлялся «наивности» русского репорте- ра, читая ранней осенью 1921 г. отчет в «Правде»: посетив вместе с совет- скими чиновниками некоторые города и деревни Поволжья, русский ре- портер не увидел «крайних признаков голода», которые там ожидалось найти, учитывая поступавшие в центр жалобы. Отнеся это «несоответствие» на якобы присущую русскому народу склонность к драматизации и ро- мантике, американец пришел к выводу, что «средний русский скорее ска- жет вам то, что вы хотите от него услышать, особенно если вам хочется чего-нибудь душераздирающего, а не просто неприкрашенных фактов... Каковы бы ни были причины, если иностранные визитеры попросят рус- ских рассказать об ужасах, страданиях и горе, они получат их в полной мере, льющимися через край...»32 К рубежу 1921—1922 гг. подозрения в «чрезмерности» практически полностью развеялись. Важным опосредующим звеном в этой связи по- служила деятельность разнообразных зарубежных организаций помощи голодающим, которые по роду своей работы и вследствие своей фактиче- ской продовольственной монополии получили беспрецедентный доступ в самые отдаленные районы и возможность увидеть то, чего никогда не видели другие иностранцы в России. В начале 1922 г. сотрудники Крас- ного Креста, Нансеновского комитета и АРА уже нисколько не сомнева- лись в существовании зловещего феномена в подконтрольных им голода- ющих регионах. «Разговоры о людоедстве поражают воображение совре- менного человека,— писал один из работников АРА в серии статей о своей работе в Уфимской губернии.— Лично у меня нет сомнений, что про- шлой зимой и весной имели место тысячи случаев каннибализма. Совет- ское правительство весьма скоро вершило суд над теми, кого ловили на
Ю. Хмелевская 57 месте преступления. Они очень мало говорили об этом американцам, [очевидно] полагая, что это является отражением их цивилизованности. Однако время от времени мне сообщали о случаях людоедства и о судах над каннибалами. Однажды я видел судебный протокол и снятые поли- цией фотографии, на которых были обвиняемые и улики — сваренная человеческая голова. Самыми частыми жертвами, как я слышал, были дети, которых убивали и поедали обезумевшие от голода матери»33. Через миссии помощи, сотрудничавшие с крупнейшими новостны- ми агентствами («Рейтерс», «Ассошиейтед Пресс» и др.), сведения о голод- ном каннибализме, как почерпнутые из советской печати, так и получен- ные от местных органов, попадали в международную прессу. Советская сторона при этом иногда сама проявляла инициативу, снабжая иностран- цев подробной информацией и представляя им фрагменты сводок РОСТА, милицейские протоколы и фотоматериалы, большое количество которых отложилось в зарубежных архивах. В АРА сбором таких данных ведал спе- циальный исторический отдел, провозгласивший своей целью описание истории этого голода и своей миссии в России34. Не веря Советам на слово, американские «охотники за заголовками» предпочитали искать или подтверждать «надежные свидетельства» само- стоятельно, опрашивая своих соотечественников, работавших в отдален- ных регионах, присутствуя на судах, допросах и обысках подозреваемых. Результатом этой «охоты» стали несколько фотографий «улик» и «преступ- ников», снятых самими американцами в конце февраля — марте 1922 г. в Самарской губернии на судебных процессах над людоедами35, после чего в американской прессе появились шокирующие заголовки «Амери- канец подтверждает, что в России дети едят своих близких. Получены фактические улики» («American find children eat kin in Russia. Actual evi- dence of cannibalism seen»)36. А в европейских газетах такие сообщения появились еще раньше. Тем не менее, еще в феврале 1922 г. руководитель московского пресс-отдела АРА А. Уилкинсон провел беседу с аккредитованными в Москве журналистами, в ходе которой «все согласились, что эта тема столь ужасна и нетипична для общей ситуации на Волге, что было бы заблуж- дением выпускать релизы по этому поводу», и «лучше ограничиться чест- ным заявлением, что, насколько нам известно, каннибализм имел место в отдельных местностях»37. Одновременно рекомендовалось всячески избе- гать упоминания АРА как источника информации38. Таким образом, Аме- риканская администрация помощи не хотела выступать распространите- лем «слухов» о людоедстве и придавать таким новостям излишний сенса- ционализм. В результате зимой и ранней весной 1922 г.— период, когда было действительно зарегистрировано множество случаев людоедства,— сообщения американских СМИ об этом отличались сухим констатирую- щим характером без подробностей, морализаторства и попыток усмотреть в них «эпидемию» или «распространение заразы людоедства», как это было присуще советским газетам.
58 О некоторых аспектах неформальной... Политика «сглаживания» приносила порой совершенно обратные результаты в виде запоздалых сенсаций. Зачастую истории о людоедах, популяризации которых сопротивлялся московский пресс-отдел, попада- ли в западную прессу не через официальные каналы АРА, а частным обра- зом — через сообщения местных источников и интервью, взятые журна- листами в пограничных портах у отбывающих на родину американских сотрудников, русских эмигрантов и беженцев. В апреле 1922 г., когда с наступлением весны и началом подвоза американской кукурузы положение в голодающих регионах несколько улучшилось, представитель «Рейтерс» в Ревеле со слов беженцев передал сообщение о голодных бунтах в Самаре и о том, что сотрудник АРА якобы стал жертвой людоедов. 21 апреля все парижские газеты написали, что убит и съеден был не просто американец, а руководитель Самарского окру- га АРА; пресс-отделу миссии пришлось дать специальное опровержение этой громкой «сенсации»39, а сам бывший окружной супервайзор Самар- ского дистрикта, сын бывшего губернатора штата Колорадо Уилл Шафрот по возвращении в США после почти года работы в России дал «Нью-Йорк Таймс» обширное интервью40. После того как в мае того же 1922 г. в «Нью-Йорк Таймс» появилось еще несколько сообщений о «повсеместном» распространении канниба- лизма в России41, явно попавших на газетные полосы в обход АРА, руко- водство пресс-службы русского отдела признало прежнюю практику «мягкой подачи» ошибочной. Одновременно, очевидно, с целью избежать упреков в «замалчивании», был разработан специальный меморандум, объясняющий причины столь сдержанного отношения к такой сенсаци- онной информации и указывающий, как нужно воспринимать эту «вспыш- ку интереса к устаревшим новостям»42. Примечательно, что, обсуждая эту запоздалую реакцию СМИ на людоедские истории, руководство АРА по- дозревало, что она была прицельно спровоцирована советской стороной, которая в сугубо политических целях подбросила журналисту П. Эрио информацию об «ужасах», имевших место на несколько месяцев раньше. «Новые» шокирующие факты должны были выступать аргументами в пользу продолжения помощи и морального оправдания в глазах осталь- ного мира дальнейших конфискационных и репрессивных мер по отно- шению к православной церкви43. Нарративизация: некоторые сюжеты и попытка прочтения Таким образом, обсуждение шокирующей темы развивалось как по формальным, так и по неформальными каналам, и по некоторым данным можно предположить наличие коммуникации по этому вопросу также среди тех акторов, которые не только говорили об этом «в теории», но и имели опыт применения «на практике». Так, в одном из дел о случаях людоедства в Челябинской губернии имеются показания подростка Рос-
Ю. Хмелевская 59 тислава Бочкарева, вместе с подельником убившего своего знакомого: «С 20 января и до дня убийства мальчики совершенно ничего не ели. 27 января, обессиленные от голода, они лежали на полу и обдумывали: откуда бы что-нибудь достать и утолить хоть немного голод? Размышляя таким образом, Стропченко обратился к Бочкареву с вопросом: “Едятли вообще где-нибудь людей?” Бочкарев на это ему ответил, что есть такие племена, которые употребляют в пищу человеческое мясо. После этого разговор как-то оборвался...», а через десять минут кровожадные подро- стки уже придумали план убийства44. На первоначальном дознании в конце января 1922 г. показания были несколько иными — менее подроб- ными и связными, что сам обвиняемый объяснил боязнью самосуда. На повторном допросе в октябре он предстает не как людоед, а лишь как исполнитель убийства и сбытчик краденого, отрицая участие в соб- ственно людоедстве. К этому времени юный преступник провел под стра- жей около восьми месяцев (дело было передано в Троицкое уездное бюро юстиции), а его подельник умер45. Был ли этот рассказ малолетнего убий- цы окрашен опытом общения с другими, более бывалыми и образо- ванными заключенными, которые вполне могли «просветить» его насчет наклонностей диких племен, остается загадкой. Но наличие активного обсуждения каннибальских историй подтверждается сводками ГПУ, вы- ражавшими тревогу по поводу того, что именно в Троицке «дом малолет- них преступников представляет собой кошмарную картину: голодающие дети занимаются разговорами, кто сколько раз участвовал в людоедстве»46. Одним из наиболее встречающихся сюжетов усугубления людоед- ских историй, бытующих за пределами следственных изоляторов, являл- ся мотив «коммерциализации», который тиражировался в разных вариа- циях. Так, например, среди сотрудников АРА циркулировала устная ис- тория об убийце из Оренбурга, который продал тело своей жертвы на рынке владельцу ресторана. После ареста «продавца» и «покупателя» от городского отдела здравоохранения якобы последовал приказ запретить продажу в городе «тефтель, котлет и любых видов изделий из фарша»47. Аналогичные истории, якобы приватно рассказанные осведомленными людьми, курсировали в Поволжье — о том, что в Самаре по этой причине было закрыто с десяток мясных лавок48, а в Сызрани полностью запреще- на продажа «телячьих котлет»49. «Жуткие слухи о сосисках, изготовлен- ных из человеческих трупов (техническое выражение было “перемолоть в сосиски”), хоть и официально опровергались (тюрьма за публичное их распространение), но были повсеместны. На базаре в ругани базарных торговок можно было услышать угрозы превратить в колбасу любого, имевшего несчастье навлечь на себя их гнев»50,— писал в 1922 г. профес- сор Яковлев из Симбирска. «В Пугачев каждый день из отдаленных районов привозят бочки с засоленной человечиной, которые конфискуются властями»51,— отмечал в своем дневнике в феврале 1922 г. Алексей Бабин из Саратова. Из той же Саратовской губернии приходили вести о том, что там «вместе с одним
60 О некоторых аспектах неформальной... людоедом был арестован колбасник, приготовляющий колбасы из чело- веческого мяса»52. Со ссылкой на публикацию доктора Франка, в 1922 г. исследовавшего данные о каннибализме на юге Украины и предположи- тельно установившего подлинность «7 случаев, когда после убийства тела были проданы с целью получения выгоды, а человеческое мясо перерабо- тано в колбасу для свободной продажи на рынке», этот сюжет присутство- вал и в официальной медицинской отчетности АРА53. Французский жур- налист, чей репортаж был воспроизведен в «Нью-Йорк Таймс», с глухой ссылкой на «большевистские газеты» сообщал о том, что «в одном ресто- ране, который открылся в Понгчере (Pongstcher — очевидно, имеется в виду Пугачев.— Ю. X.) в Самарской губернии, единственным блюдом было человеческое мясо»54. Примечательно, что в информсводках ГПУ, неоднократно фиксирующих собственно случаи каннибализма и трупо- едства, торговля человечиной и переработка на продажу не отражены, хотя теоретически именно в это ведомство должна была стекаться подоб- ная информация из уголовного розыска и милиции55. При рассмотрении этих версий «заострения» и без того чудовищных историй в первую очередь бросается в глаза нестыковка с собственной экстремальной логикой ситуации каннибализма вообще. Так, например, изготовление колбас и продукции из рубленого мяса требовало больших технических усилий, особых ингредиентов и временных затрат, что для голодающих субъектов, жаждущих как можно более быстрого насыще- ния, выглядит сомнительно. Ни колбасные изделия, ни фарш не прина- длежали к крестьянским кулинарным традициям — а большинство слу- чаев людоедства относилось именно к сельской местности, причем, как подчеркивалось и в сообщениях прессы, и в свидетельствах современни- ков, и в оперативных сводках, к самым отдаленным районам, куда не до- ходили ни государственная помощь, ни адекватный властный контроль. Однако, если попытаться абстрагироваться от фактологических и эмоци- онально-морализаторских оценок этих «мясных ужасов» с точки зрения современного здравого смысла и рассмотреть их в контексте повседнев- ности раннего нэпа, то «колбасный мотив» становится более понятным. Разговоры о сомнительном качестве сырья для изготовления мясо- продуктов начали ходить в России задолго до революции. Например, еще в 1910 г. разбиралась жалоба владельца «утилизационного завода» Пор- ша московскому городскому голове, в которой говорилось, что «админи- страция боен продает трупы павших животных с торгов, вместо того, что- бы отдавать их по утвержденной управой таксе на его утилизационный завод. Порш указывает, что около темного дела уничтожения трупов пав- ших животных всегда вертится значительное число темных личностей, которые готовы на все, до сбыта мяса павших животных в мелкие колбасные»56. Общая ситуация, сложившаяся зимой и весной 1922 г., ког- да в голодающих регионах в дефиците оказались не только «нормальные» продукты, но и пищевые суррогаты, а с улиц городов и деревень исчезли даже кошки, собаки и прочая мелкая живность, способствовала актуали-
Ю. Хмелевская 61 зации таких сомнений. На фоне общей криминогенной обстановки и дра- матических сообщений прессы, смакующей подробности, они начинали осознаваться как малоприятная, но вероятная перспектива, причем, по- видимому, не только российскими, но и зарубежными современниками. Как отмечал один американец, работавший в 1922 г. в Казанской губер- нии, «как-то вдруг мы все стали добропорядочными вегетарианцами — если только не удавалось найти какую-нибудь костлявую корову или даже лошадь, еще стоящую на собственных ногах»57. Следующая группа версий «творческого» достраивания случайно узнанных «улик» касалась способов завлечения преступниками потенци- альных жертв. В принципе, уголовная хроника подробно описывала основ- ные способы ловли «добычи» людоедами — заманивание на ночлег, убий- ство беззащитных нищих и беспризорников, похищение детей и т. д.58 Однако со временем к этим «обыденным» приемам молвою были добав- лены более изощренные. Так, например, в одном из сообщений из Воль- ского уезда Саратовской губернии говорилось: «Наши улицы стали ули- цами безумного ужаса. Детей боишься выпускать — много пропадает де- тей безвозвратно... Сумерки, вечера, ночи — сплошное мученье. В 6 часов вечера люди боятся ходить по тротуарам, а стараются идти посредине дороги, т. к. на идущих по тротуарам через заборы накидываются арка- ны.. . Человек охотится на человека. Человек боится человека как страшно- го зверя»59. Совершенно аналогичная история, касавшаяся, правда, Орен- бурга, бытовала среди сотрудников Главной конторы АРА в Москве — о том, что в темное время суток оренбургские пешеходы передвигаются только посередине улицы из опаски быть пойманными людоедами, кото- рые забрасывают лассо с верхних этажей домов60. Хождение в ночное время по центру неосвещенных улиц, по-види- мому, было одной из простейших и распространенных мер предосторож- ности — об этом упоминают и американские очевидцы, которым довелось работать в российской провинции: «Возможно, в Уфе когда-то и были уличные фонари, но теперь от них не осталось и следа. Снег и луна — вот единственное освещение. Случаи грабежей стали настолько частыми, что я предпочитаю идти строго посередине улицы, чтобы никакой граж- данин, каковы бы ни были его намерения, не мог неожиданно возник- нуть у меня на пути...»61 Однако мотив «заарканивания» придавал этому сюжету дополнительные акценты. У американцев, находящихся в совер- шенно незнакомой среде, он, возможно, ассоциировался с атмосферой фронтира и покорения Дикого Запада — по крайней мере, подобные «ко- лониальные» аллюзии встречаются в американских нарративах, описы- вающих опыт пребывания в отдаленных частях страны большевиков в 1921—1923 гг.62 Из перспективы российского обывателя ловля на аркан заключала в себе совершенно иные символические коды. Прежде всего, и в фолькло- ре, и в реальной повседневности это орудие относилось к традиционному арсеналу конокрадов, цыган, просто лихих людей-«разбойников» и раз-
62 О некоторых аспектах неформальной... личных тюркских народностей, основным способом хозяйства которых было скотоводство. И современники, и исследователи обращали внима- ние на то, что среди национальных групп, населявших голодающие реги- оны, наибольшее количество случаев каннибализма приходилось именно на эти народы — по причине их «хозяйственной слабости», меньшей «окультуренности» и неприспособленности к длительному протеиновому голоданию63. Возможно, прямое увязывание символики «аркана» с наци- ональной принадлежностью умозрительно. Однако, если принять в рас- чет заметный рост национальной розни на почве голода и связанного с этим уголовного бандитизма64, предположение о намеке при помощи это- го символа на потенциальный источник опасности и потенциальных пре- ступников не выглядит таким уж безосновательным. Еще одним примером креативного переиначивания «косвенных улик» может служить уже упомянутая история с окружным управляющим Самарского дистрикта АРА Шафротом, якобы убитым и съеденным мест- ными жителями весной 1922 г. Воспроизведенная в европейских газетах с подачи ревельского бюро «Рейтерс», она была перепечатана и русской эмигрантской прессой. Вот что писали по этому поводу «Последние ново- сти» русского Парижа: «Съеден агент АРА. Лондон, 21 апреля. Агентство Рейтерс сообщает: “В Самарской губернии убит крестьянами и съеден американец, агент АРА, прибывший для организации помощи голодаю- щим”... Сообщение агентства Рейтерс, что в Поволжье крестьяне убили и съели американского представителя АРА, произвело сильное впечатле- ние в Парижском отделении Хуверовской организации. Директор отде- ления полк[овник] Брайант по телеграфу запросил Московского делегата АРА, подтверждается ли сообщение Рейтера, и просил телеграфировать подробности. Одновременно полк[овник] Брайант запросил Лондон»65. С одной стороны, эта сенсация была классическим образцом газет- ной утки: громкое опровержение последовало сначала от пресс-службы АРА в Москве, а затем от самого Уильяма Шафрота. Прибыв в июне 1922 г. живым и невредимым на родину, он тем самым, как писала «Нью-Йорк Таймс», «представил доказательства, что голодающие не пытались убить его ради употребления в пищу, как это сообщалось во время его пребыва- ния в России»66. С другой стороны, в ней отразился диалог нескольких ходивших в голодающей России слухов и образов, в которых так или ина- че затрагивался феномен каннибализма и криминальности. Сообщение о похищении голодающими тела одного из русских ра- ботников АРА в Самарской губернии было отправлено окружным управ- ляющим в московский офис американской миссии еще в середине января 1922 г.67 Американцами эта информация была оценена как строго конфи- денциальная, в российской прессе она не фигурировала, однако три меся- ца спустя дошла до журналистов в российском приграничье «естествен- ным путем», будучи по пути «усиленной» еще и убийством. В самой России в это время подобные «новости» уже перестали быть сенсацией, однако у этой истории имелось одно существенное отличие — неординарность
Ю. Хмелевская 63 жертвы. В разнообразных источниках, живописующих действия деревен- ских людоедов, в качестве жертв обычно фигурировали люди, принадле- жавшие к той же социальной категории, что и сами преступники (члены семьи, родственники, соседи, жители той же местности), или рангом ниже (нищие, бродяги, беженцы, брошенные дети), хотя имеются упоминания о посягательствах и на более статусные персоны. Например, в дневнико- вой записи Алексея Бабина за февраль 1922 г. рассказывается история о том, как изголодавшиеся крестьяне съели труп деревенского фельдшера, помощника доктора: «...он был крупный дородный человек, и когда он умер, его пациенты не захотели, чтобы его тело пропадало зазря»68. При- мерно та же версия была позднее публично изложена и Уильямом Шаф- ротом, который подтвердил, что русский сотрудник АРА, умерший от тифа, «был выкопан ночью из могилы и съеден обезумевшими от голода людьми»69. Возможно даже, что речь идет об одном и том же эпизоде, по- скольку Бабин, уроженец Саратова, имел американское гражданство, ра- ботал в саратовском отделении АРА и мог узнать об этой истории по внут- ренним каналам АРА. Усиление фабулы как убийством иностранного гражданина, так и упоминанием о миссии помощи наполняло этот слуховой нарратив доба- вочными смыслами. Прежде всего, это свидетельствует о прочувствован- ности опасности для более благополучных «чужаков». В контексте «охоты на людей» большое значение имел компонент корпулентности «объекта». В некоторых источниках есть указания на то, что при выборе жертвы, если имелась возможность, сельские каннибалы предпочитали более сы- тых70, а связь с АРА, распределявшей продовольствие и выдававшей сво- им сотрудникам хороший паек, или с государственными инстанциями добавляла таким мотивам убедительности, тем более что были зафикси- рованы случаи «агитации» со стороны голодающих, «чтобы прежде чем погибать всем, заколоть и съесть председателя и членов исполкома как получающих государственный паек»71. Примечательно, что такая мотива- ция показалась вполне правдоподобной и современному автору, который в совсем недавнем научно-публицистическом очерке о голоде 1920-х гг. сослался на сообщение парижских «Последних новостей» с комментари- ем: «Не пренебрегали в Поволжье и упитанными иностранцами: весной 1922 г. крестьяне Самарской губернии убили и съели сотрудника АРА, наблюдавшего за поставками продовольственной помощи»72. Кроме того, «чужими» в глазах необразованного, живущего в своем «безмолвном» миру крестьянства выступали не только иностранцы, но и врачи, а Американская администрация помощи активно привлекала к со- трудничеству именно местный медицинский персонал. Отношения «про- стого народа» с пришельцами, пытающимися осуществлять в сельской (и не только) местности просветительские и в особенности санитарно-ги- гиенические мероприятия, были весьма сложными и варьировались от глухого сопротивления до погромов и физических расправ73. Особой же- стокостью, вплоть до убийств и осквернения трупов, отличалась волна
64 О некоторых аспектах неформальной... холерных бунтов, прокатившаяся по югу России и Поволжью в 1891— 1892 гг. и совпавшая с сильнейшим массовым голодом74. Эпидемическая обстановка 1920-х была еще хуже. Однако и тридцать лет спустя меди- цинская служба АРА, развернувшая по согласованию с советским нарко- матом здравоохранения массовую программу вакцинации против тифа и холеры, столкнулась, помимо всего прочего, и с сопротивлением местно- го населения, истолковывающего прививки как «дьявольское изобрете- ние» и «наложение американской метки»75. Косвенным подтверждением того, что сюжет о посягательствах лю- доедов именно на медицинский персонал выглядел правдоподобным и принимался в расчет, может служить принятая в мае 1922 г. резолюция 5-го съезда губернского медико-санитарного совета уфимского губздрав- отдела по докладу о борьбе с голодом. Одним из ее пунктов было требова- ние о «заклеймении на страницах печати» недостойного поведения вра- чей из Петрограда. Будучи откомандированными в голодающую Уфим- скую губернию и получив аванс, железнодорожные билеты и подъемные, они так и не прибыли на место, чтобы помочь своим коллегам. Подчерки- вая «равнодушие работников центра», возмущенные медики Уфы посчи- тали «необходимым успокоить трусливых работников центра, что людоеды Уфимской губернии ценят человеческое отношение к ним, и пока еще не съели ни одного из медперсонала губернии, не съедят и тех, кто с искрен- ним желанием принести помощь приедет в голодающий район... В боль- шинстве своем они не потеряли даже человеческих чувств, чего нельзя сказать о медработниках центра, оставляющих без помощи товарищей в тяжкую минуту непосильной работы... именно их, а не темных башкир, Мед совет считает настоящими людоедами...»76 Таковы в общих чертах некоторые сюжеты, которые условно можно квалифицировать как «обывательские». Людоеды 1920-х сквозь интеллигентское «пенсне» Большинство имеющихся источников «связной» информации, в ко- торой прямо или косвенно отражены каннибальские истории, представ- ляет собой интеллигентскую, урбанизированную реконструкцию, про- шедшую сквозь призму «просвещенного» восприятия и отразившуюся в специфическом вокабуляре и оценочных суждениях. В принципе, имен- но «просвещенная» часть общества склонна была заострять особое внима- ние на этом феномене, обсуждать его и выражать по этому поводу более или менее артикулированные мнения с привлечением библейских цитат или дантовских аллегорий77. Как уже упоминалось, для образованной или, по крайней мере, «чи- тающей» публики начала XX в. «людоедский» дискурс не был принципи- альной новинкой. Благодаря широкому резонансу вокруг «Мултанского дела» и «дела Бейлиса», в которых была задействована тема ритуального
Ю. Хмелевская 65 каннибализма «инородцев», общество получило представление и о мани- пулятивных технологиях с использованием этого феномена. Однако в це- лом ко второй декаде века исходный смысл этого понятия — как «поеда- ния себе подобных» — по умолчанию выступал настолько откровенной дикостью, что даже служил поводом для юмора. Достаточно вспомнить искрометный фельетон В. Дорошевича начала 1900-х гг. «Дело о людо- едстве» — блестящую пародию на медийную шумиху о загадочной пропаже околоточного надзирателя в провинциальном городишке, где обыгрыва- лись как нелепость домысла, послужившего поводом для возникновения слуха, так и коллективность усилий молвы, государственных учреждений и прессы в его раздувании78. Рост преступности и общая брутализация эпохи революции и Граж- данской войны несколько скорректировали смысловые поля этого фено- мена, особенно в связи с практиками взаимного обнародования крайно- стей красного и белого террора. И примерно тогда же, параллельно с рез- ким ухудшением продовольственного снабжения городов, в криминальной хронике стали появляться описания случаев явно неритуального канни- бализма. Однако и в эти годы советский культурный бомонд мог позво- лить себе салонные шутки по этому поводу. Так, например, К. Чуковский в записи от второго дня Рождества 1920 г. воспроизводит рассказ Горько- го о недавней частной встрече с советским наркомом просвещения: «Смешно Лунач[арский] рассказывал, как в Москве мальчики товарища съели. Зарезали и съели. Долго резали. Наконец один догадался: его за ухом резать нужно. Перерезали сонную артерию — и стали варить! Очень аппетитно Луначарский рассказывал. Со смаком. А вот в прошлом году муж зарезал жену, это я понимаю. Почтово-телеграфный чиновник. Они очень умные, почтово-телеграфные чиновники. 4 года жил с нею, на пя- тый съел.— Я, говорит, давно думал о том, что у нее тело должно быть очень вкусное. Ударил по голове — и отрезал кусочек. Ел он ее неделю, а потом — запах. Мясо стало портиться. Соседи пришли, но нашли одни кости да порченое мясо. Вот видите, Марья Игнатьевна, какие вы, женщи- ны, нехорошие. Портитесь даже после смерти. По-моему, теперь очередь за Марьей Валентиновной (Шаляпиной). Я смотрю на нее и облизываюсь»79. Размах, который приняло это явление в 1921—1922 гг., привел «про- свещенную публику» в состояние сродни культурному шоку, который развивался по двум направлениям — моральной квалификации этого фе- номена и поиска объяснений, что отразилось и на языке описания. Одна- ко, если с первой частью ясность так и не наступила, то вторая часть на- шла более или менее четкое выражение, которое в том числе снимало и моральный вопрос. В текстах очевидцев-наблюдателей, отмеченных явно дистанцированным стилем, присутствуют не только морализирующая риторика о нравственности, страдании, интеллекте и гражданских чув- ствах, но и специфическая терминология «бестиализации», «безумия», «не- нормальности», «троглодитского существования», «скатывания к пещерной жизни», «озверения», возвращения к примитивным инстинктам, вытеснив-
66 О некоторых аспектах неформальной... шим мораль, нравственность и гражданские чувства, и прочая морализи- рующая риторика. Официально подтвержденная реальность людоедства в самом пря- мом его «биологическом» смысле обогатила этот словарь биомедицинской лексикой. Пытаясь объяснить «зверства» голодающих крестьян, система- тизаторы людоедских историй склонны были с уверенностью интерпре- тировать их в категориях «голодного психоза», «психопатии» и «психи- ческих сдвигов», приобретших массовый характер. П. Сорокин, который одним из первых обратил внимание на угрозу вырождения общества именно под влиянием голода, подавляющего все общественные рефлек- сы80, в своих обобщениях пользуется термином «психоз» очень осторож- но, возлагая основную вину за снятие цивилизационных «тормозов» на деградацию нравственности, вызванную революцией, а не наоборот. Про- винциальные медики старой школы, привлеченные советской властью для агитационной работы, были в этом вопросе более категоричны: «Нет сомнения, что эти намеченные выше настроения заключают в себе значи- тельную примесь душевной болезни или хотя бы уклона от душевной нормы. И если они не выливаются в определенные психиатрические нор- мы, это прежде всего потому, что голодающие еще до прямого психоза успевают умереть с голоду. А затем — кто же в деревенской России, осо- бенно в наше жуткое, голодное время может констатировать психоз, на- блюсти его сколько-нибудь научно?»81 Примечательны, однако, некоторые приемы и аргументы, при по- мощи которых «посвященные» в тему авторы иллюстрировали эту «не- нормальность» в дополнение к описанию фактов собственно антропофа- гии. Так, например, критикуя заметку в «Правде» от 27 января 1922 г., доктор Василевский указывает на имевшую место, по его мнению, «недо- стоверность», которая позволила ему усомниться в правдивости этой ис- тории вообще: «Крестьянин спрятал труп своей жены — “легкие и печень он съел уже раньше”; общеизвестно, в каком состоянии бывают легкие и печень в трупе, и ясно, что голодающий с’ел бы прежде мясо, чем эту от- вратительную склизкую кашу»82. Его коллега из Казани также обращает внимание на странный для «нормального» человека порядок потребле- ния ужасного «продукта». Приводя в своем обзоре случаи поедания в первую очередь головы и внутренностей, Я. А. Виолин авторитетно ука- зывает: «Обычно ведь самым лакомым мясом являются филейные части, но никак не кишки и голова»83. По-видимому, истории, описывающие именно такую последователь- ность людоедских пиршеств, повторялись слишком часто, и некоторые современники приходили к иным выводам. Так, например, М. Осоргин видел в этом феномене явный эмпиризм: «С ужасом и презрением писали [в Европе] о “случаях каннибальства”, не зная, что это были уже не слу- чаи, а обыденное явление и что выработалось даже правило сначала есть голову, потом потроха и лишь к концу хорошее мясо, медленнее подвер- гавшееся порче»84. Разумеется, в употреблении в пищу сердца и отреза-
Ю. Хмелевская 67 нии головы при желании можно усмотреть и ритуальные элементы85, од- нако в гораздо большей степени такие истолкования «ненормальности» свидетельствуют о проекции на людоедские перверсии сугубо интелли- гентских и городских пищевых предпочтений, не совпадающих с «про- стонародными» привычками86. Еще большими отклонениями от «нормы» интеллигентным наблю- дателям казались случаи обращения крестьян-людоедов к властям за своеобразной «лицензией» на убийство и употребление в пищу мертвечи- ны. В деревнях Самарской губернии были зафиксированы случаи хода- тайств перед волостными исполнительными комитетами о разрешении выдачи умерших для распределения их между голодающими87, а в Злато- устовском уезде Уфимской губернии — обращения родителей в местные советы за разрешением на убой собственных детей88. Комментируя по свежим следам факт подачи этого «крайне характерного заявления», док- тор — современник событий использует традиционную для просвети- тельского пафоса риторику: «Ужасна та спутанность и духовная неустой- чивость, когда людям может придти в голову просить официального раз- решения на детоубийство и людоедство!»89 Сходными формулировками оперирует и писавший о каннибализме харьковский психиатр Д. Франк, указывая на «такое сильное состояние нравственного и, соответственно ему, интеллектуального одичания» народа, «за которое один голод не мо- жет быть ответственен»90. Разумеется, вопрос о психических отклонениях, связанных с канниба- лизмом на почве голода, являлся весьма деликатным и дискуссионным и, как показывают источники, вызывал явное замешательство как у властей, так и у самих сторонников «психотической» интерпретации, поскольку ча- сто при проведении следственной врачебной экспертизы в случаях, когда людоеды попадали под официальное следствие, оказывалось, что психиче- ски они совершенно нормальны91. И уже совсем тупиково выглядели случаи каннибализма среди не «рядовых крестьян», а членов комсомольской ячей- ки: «Член политической организации, как предполагается, более или менее сознательный и, во всяком случае, современный человек — в роли пещер- ного потребителя человеческого мяса, в роли первобытного людоеда!..»92 Распространенная вплоть до настоящего времени готовность обра- зованной публики рассматривать такие явления исключительно в катего- риях криминализации и манифестации ментальной ненормальности93 мешает предположить за ними своеобразные проявления социализации и рационализма, какими бы перверсивными они ни выглядели. Об этом говорят коллегиальность и сам прецедент обращения к власти за санкци- ей на действие, явно воспринимаемое как нелегитимное. А в совершенно антиобщественной с точки зрения властных структур «агитации» со сто- роны голодающих об употреблении в пищу местных представителей власти, получавших госпаек, правомерно увидеть не только и не столько протест против власти и криминальный умысел, сколько требование со- циальной справедливости и установления порядка.
68 О некоторых аспектах неформальной... В интеллигентских характеристиках антропофагии явно присут- ствует также и обеспокоенность вероятностью распространения «заразы людоедства»: «Не забудем, наконец, и влияния психической инфекции, в силу которой после одного случая людоедства в данной местности вто- рой случай может появиться уже гораздо легче, особенно в виду мягкого отношения к таким преступлениям со стороны народных судей, судей совести»94. Применение биомедицинской терминологии («эпидемия», «психи- ческая зараза» и т. д.) для характеристики социальных явлений отражает приобщение образованных слоев российского общества к сформировав- шемуся в конце XIX — начале XX в. модерному дискурсу о дегенерации и девиантности, предлагавшему убедительные критерии для определе- ния асоциального поведения и экспертные методы его коррекции95. Шо- кирующие истории о каннибальстве не только служили «наглядным» подтверждением девиации голодных крестьян, сознательность и граж- данская зрелость которых уже априорно виделись сомнительными96, но и подталкивали к идее более активного модернизаторского вмешательства извне для направления отклонений «толпы» в «правильное» обществен- ное русло. Таким образом, просвещенная часть общества культивировала свой собственный миф о каннибализме, который с некоторыми оговорка- ми может быть квалифицирован как слух, мифологизирующий народную отсталость и вытекающую из нее «психическую опасность». Во многих от- ношениях он оказался гораздо более универсальным и инструменталь- ным, чем классические «обывательские» слухи. * * * После страшного бедствия 1920-х гг. советское общество еще не раз переживало массовые голодовки, во время которых также имели место случаи каннибализма. Современные публицисты, оседлавшие тему людо- едства в СССР в 1930-е и 1940-е гг., выдвигают весьма риторичные обви- нения в «подавлении правды» об этом явлении97, не учитывая логики ре- жима и уроков первого коммуникативного опыта власти и общества в обращении с этим феноменом в 1921—1922 г., когда правда прозвучала. Детальное выяснение вопроса, почему в это время наличие случаев людоедства было предано огласке, а в более поздние периоды разговоры такого рода квалифицировались как политическое преступление, требует отдельного исследования, тем более что сталинская эпоха кардинально отличалась от раннесоветской. В качестве гипотезы можно предполо- жить, что одной из первоначальных целей именно такой политики в пер- вые годы советской власти было отслеживание реакции общества как «особый тип сбора и обработки информации... не ради простого описа- ния состояния умов населения, а в целях управления этим состоянием и придания ему определенной формы»98. Перехватывая у молвы инициати- ву в информировании общества о самой ужасной крайности голода, офи- циальные источники сигнализировали об озабоченности и встревожен-
Ю. Хмелевская 69 ности этим феноменом и одновременно превращали ее в фон для мифа о строительстве нового общества. Факт официального признания случаев людоедства на почве голода придавал развернувшейся вокруг него молве санкционированность и леги- тимность, однако противоречивость «людоедской» темы как с морально- этической, так и с политико-правовой точки зрения делала ее чрезвычай- но проблематичной для явного мобилизационного посыла. В экстремаль- ной повседневности начала 1920-х гг. с гораздо большей готовностью молва реагировала на криминогенную сторону этого феномена, поэтому «популярные», или «обывательские» версии истолкования темы в слухах имели выраженный криминально-асоциальный характер с вовлечением уже имеющихся стереотипов, предрассудков и фобий. «Просвещенные» толкования отличались тем, что не только акцентировали аномальность и опасность этого явления, но и пытались выявить его этиологию. «Диаг- ноз» и методы «лечения», которые они предлагали, не только не противо- речили официальным властным стратегиям, но в некоторых аспектах их опережали и предвосхищали. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Подробнее см.: Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: будни населения Урала в 1917— 1922 гг. М., 2001. С. 386—434. См. также статью Нарского в настоящем сборнике. 2 См.: Arens W. The Man Eating Myth: Anthropology and Anthropophagy. New York, 1979; Sagan E. Cannibalism: Human Aggression and Cultural Form. New York, 1974; Sunday P. R. Divine Hunger: cannibalism as Cultural System. Cambridge University Press, 1986; TannahilR. Flesh and Blood: The History of Cannibal Complex. New York, 1975; Guest K. Eating Their Words: Cannibalism and the Boundaries of Cultural Identity. State University of New York Press, 2001; Petrinovich L. Cannibal Within. Transaction Publishers, 2000; Diehl D., Donnelly M. Eat Thy Neighbour: A History of Cannibalism. Stroud, 2006; Avramescu C., Blyth A. An Intel- lectual History of Cannibalism. Princeton University Press, 2009; Богданов К. А. Канниба- лизм и культура: превратности одного табу. Повседневность и мифология. Исследо- вания по семиотике фольклорной действительности. СПб., 2001 и др. 3 Единственной крупной работой, детально исследующей слухотворчество о предпо- лагаемом каннибализме как средство социальной мобилизации, является книга А. Кор- бена, см.: Corbin A. The Village of Cannibals: Rage and Murder in France, 1870. Harvard University Press, 1993. См. также статьи: Samper D. Cannibalizing Kids: Rumor and Resis- tance in Latin America //Journal of Folklore Research. Vol. 39. № 1 (Jan.— Apr., 2002). P. 1—32; Martel H. E. Hans Staden’s Captive Soul: Identity, Imperialism, and Rumors of Cannibalism in Sixteenth-Century Brazil //Journal of World History. Vol. 17. № 1. (March 2006). P. 51—69. 4 Philbrick A. In the Heart of the Sea: The Tragedy of the Whaleship Essex. Harmond- worth, 2001; Simpson Brian A. W. Cannibalism and the Common Law: a Victorian Yachting Tragedy. L., 2003; Askenasy H. Cannibalism: From Sacrifice to Survival. New York, 1994; Constantine N. A History of Cannibalism: From Ancient Cultures to Survival Stories and Modern Psychopaths. Edison NJ, 2006; Travis-Henikoff C. A. Dinner with a Cannibal: The Complete History of Mankind’s Oldest Taboo. Santa Monica, 2008 и др.
70 О некоторых аспектах неформальной... 5 Figes О. A People’s Tragedy: The Russian Revolution 1891—1924. New York, 1996; Vardy S. B., Vardy A. H. Cannibalism in Stalin’s Russia and Mao’s China // East European Quarterly. 2007. № 41. P. 224—238; Werth N. Cannibal Island. Death in Siberian Gulag. Princeton, 2007, Верт H. Террор и беспорядок. Сталинизм как система. М., 2010 и др. 6 См., например: Новый энциклопедический словарь / под общ. ред. акад. К. К. Ар- сеньева. Т. 14. СПб., 1913. С. 39—46: «...в отдаленные времена народ прибегал в не- урожайные годы к употреблению суррогатов. В 1121 г. в Новгороде “ядяху люди лист липов, кору березовую, а инии мох, конину”; также и в 1214—15 гг., а в 1230— 31 гг. “инии простая чадь резаху люди живые и ядяху, а инии мертвые мяса и трупие обрезаече ядяху, а другие конину, псину, кошки”. Особенно распространено было употребление суррогатов в злосчастный 1601—02 гг., когда ели солому, сено, собак, кошек, мышей, всякую падаль, такую мерзость, что, как говорит летописец, писать недостойно; в Москве человеческое мясо продавалось на рынках в пирогах» (htpp:// www.vehi.net/brokgauz/all/029/29736.shtml. 7 См.: Сорокин П. Социология революции // Человек, цивилизация, общество. М., 1992. С. 274—275. 8 Выставка пищевых суррогатов и фотографических свидетельств каннибализма была проведена в Москве незадолго до Гаагской конференции под лозунгом «Людоеды не те, кто от голода едят мертвецов, а те, кто не делится излишками с голодными». 9 Так, бывший земский врач Л. М. Василевский, известный еще до революции меди- цинский просветитель, собрал информацию обо всех случаях людоедства, какую ему удалось найти в газетах и сводках местных органов здравоохранения и Помгола за январь — март 1922 г., результатом чего стала брошюра, предназначенная для рас- пространения исключительно в неголодающих губерниях (Василевский Л. М. Жуткая летопись голода. Самоубийства и антропофагия. Издание Уфимского Губполитпро- света. Уфа, 1922). Многие примеры, приведенные П. Сорокиным в его исследовании «Голод как фактор», были заимствованы именно из этой работы. См. также: Василев- ский Л. М., Василевская Л. А. Книга о голоде. Популярный медико-санитарный очерк. Самара, 1922. Василевский Л. М. По следам голода: (Письма из Уфы) // Экономист. 1922. № 4—5. С. 229—248. Аналогичная работа с использованием тех же источников была проделана в Казани доктором Я. А. Виолиным, выпускником Императорской Военно-медицинской академии и специалистом по китайской медицине (Виолин Я. А. Ужасы голода и людоедства в России в 1921—1922 гг. Казань, 1922. Машинопись. HIA. ARA Russia. 94: 10) и заведующим кафедрой психиатрии в Харькове профессо- ром Д. Б. Франком (Франк Д. Б. Голод и психика. Харьков, 1922). См. также сборник: О голоде / под ред. К. Н. Георгиевского, В. М. Когана. Харьков, 1922 (в нем имеются фотографии людоедов) и др. 10 Нарский И. В. Жизнь в катастрофе...; Орлов И. Б. Между «Царь-голодом» и «Товари- щем Урожаем» (1921—1922 гг.) // Социальная история : ежегодник, 2001/2002. М., 2004. С. 467—485; Непеин И., Боже В. Жатва смерти. Челябинск, 1994; Тополянский В. Год 1921-й: покарание голодом // Континент. 2006. № 130 (http://magazines.russ.ru/ continent/2006/130/topo 15.html; Мельник С. На почве голода // RELGA. № 1 [103]. 18.01.2005 (http://www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/MainPtextid=308& level l = main&level2=articles) и др. 11 Shibutani Т. Improvised News: A Sociological Study of Rumor. New York, 1966; Rosnow R. Rumor as Communication: A Contextualist Approach //Journal of Communication. Vol. 38. № 1. 1988. Vol. 38. №1.P. 12. 12 Knopf T. A. Rumors, Race, and Riots. New Brunswick, 1975. R 168. 13 См.: Рикёр П. Время и рассказ / пер. с фр. Т. А. Славко. Т. 1. М. ; СПб., 1998. С. 65. 14 См.: Guha R. Elementary Aspects of Peasant Insurgency in Colonial India. Delhi, 1983. P. 264—265; Yang A. A Conversation of Rumors: The Language of Popular Mentalites in
Ю. Хмелевская 71 Late Nineteenth-Century Colonial India // Journal of Social History. 1986—87. № 20. P. 485—486; Turner P. I Heard It through the Grapevine: Rumor in African-American Cul- ture. Berkeley; Los Angeles, 1993. 15 Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Visions and Experimental Life in the Russian Revo- lution. New York, 1989. VII. Подробнее о «боковом зрении» (sideshadowing) см.: Mor- son G. S. Narrative and Freedom. The Shadows of Time. New Haven; London, 1994. P. 6—9. 16 Известия ВЦИК. 1921. 25 дек. 17 Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 14—15. Как считают некоторые исследователи, по косвенным данным, только в Челябинской губернии количество случаев людоед- ства обозначалось четырехзначной цифрой, см.: Нарский И. В. Жизнь в катастрофе... С. 553. 18 Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 10. 19 ЦГИА РБ, ф. 933, on. 1, д. 132; Рассказов Л. П. Деятельность карательно-репрессив- ных органов по реализации нового политического курса большевиков (1921—1927 гг.). Уфа, 1993. С. 10. 20 ГАРФ, ф. 1064, оп. 7, д. 34, л. 84. 21 Имеется в виду программа Американской администрации помощи по выдаче куку- рузных пайков для взрослых — по два фунта в день на человека. 22 ЦГАОО РБ, ф. П-22, on. 1, д. 36, л. 44 об. 23 НI A. ARA Russia. 319:7. 24 Yakovlev А. ARA Men. Typescript. HIA. ARA Russia. 6:6. 25 Андреева M. Ф. Дневниковые записи (Вступительная заметка, публикация и приме- чания Г. Э. Прополянис) // Знамя. 1994. № 6. С. 142. 26 Осоргин М. А. Времена... С. 131. 27 Сорокин П. Жизнь в царстве смерти: 1919—1922 // Долгий путь : автобиограф, роман. Сыктывкар, 1991. С. 153—155. 28 Strong A. L. I Change Worlds: the Remaking of an American. New York, 1937. P. 123. 29 Жевахов И. Д. Князь Н. Д. Жевахов : воспоминания. В 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 162. 30 См.: Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 7—8. 31 Чернов В. М. Кровавые психозы (вместо предисловия) // Че-ка : Материалы по де- ятельности чрезвычайных комиссий. Берлин, 1922. С. 3—10 (http://www.hrono.ru/ libris/libch/chkaO 1 .html) 32 Duranty W. I Write as I Please. New York, 1935. P. 124—125. Уолтер Дюранти, рабо- тавший с 1921 по 1936 г. руководителем Московского бюро «Нью-Йорк Таймс», впо- следствии заслужил сомнительную славу самого просоветски и просталински настро- енного журналиста за всю историю отношений СССР с США. В 2003 г. вокруг его имени разразился скандал, когда по инициативе заграничной украинской диаспоры было выдвинуто требование о посмертном лишении его Пулитцеровской премии 1932 г. за слишком предвзятое освещение сталинского СССР и игнорирование голо- да 1932—1933 гг. Однако в начале 1920-х гг. он был одним из первых репортеров, писавших о голоде 1921—1922 гг. См., например: New York Times. 1921. August 31. 33 New York Times. 1922. October 5. 34 HIA ARA Russia 332:6. Результатом явилась книга историка Г. Фишера, вышедшая через четыре года после окончания миссии, см.: Fisher Н. The Famine in Soviet Russia, 1919—1923. The Operations of the American Relief Administration. New York, 1927. 35 Patenaude B. The Big Show in Bololand. The American Relief Expedition to Soviet Rus- sia, 1921. Standart University Press, 2002. P. 268—269; Хмелевская Ю. Ю. Смертельный репортаж: Будни и трагедии русского голода 1920-х гг. в свидетельствах американ- ских очевидцев // Очевидная история. Проблемы визуальной истории России XX сто- летия. Челябинск, 2008. С. 254—255. 36 Chicago Daily Tribune. 1922. February 28. 37 HIA. ARA Russia. 94: 10.
72 О некоторых аспектах неформальной... 38 Ibidem. 39 Patenaude В. The Big Show... P. 267. 40 New York Times. 1922. June 9. 41 Ibidem. May 28. 42 HIA. ARA Russia. 94: 10. 43 Ibidem. 44 ОГАЧО, ф. 380, on. 2, д. 2, л. 12—13. 45 Подробное изложение этого случая см.: Непеин И., Боже В. Жатва смерти... С. 27— 29, Нарский И. В. Жизнь в катастрофе... С. 556—557. 46 ОГАЧО, ф. 77, on. 1, д. 504, л. 158; ЦДООСО, ф. 1494, on. 1, д. 85, л. 1. 47 ARA Russia. 68: 6 (Story of Orenburg District), P. 8—9; Fisher H. The Famine... P. 109; Patenaude B. The Big Show... P. 266. 48 New York Times. 1922. June 9. 49 Patenaude B. The Big Show... P. 266. 50 Yakovlev A. ARA Men. Typescript. HIA. ARA Russia. 6:6. 51 Babine A. A. Russian Civil War Diary: Alexis Babine in Saratov, 1917—1922 (ed. D. Ra- leigh). Duke Univ Press (Tx), 1988. P. 207—213. 52 Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 20 53 Beeuwkes Н. Report of the Medical Division, ARA Russian Unit //ARA Bulletin, Series 2. XXIX. P. 37; Fisher H. The Famine... P. 436n. 54 New York Times. 1922. May 29. 55 См.: Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД (1918—1939): Документы и материалы в 4 т. Т. 1 (1918—1922). М., 1998. С. 553—718. 56 Утро России. 5 мая (22 апр.) 1910 г. Газетные Старости (http://starosti.ru/archive. php?y= 1910&m=05&d=05). 57 Veil Ch. Adventure’s a Vench. The Autobiography of Charles Veil. N. Y, 1934. Цит. no: Patenaude B. The Big Show... P. 266. 58 См.: Непеин И., Боже В. Жатва смерти... С. 24—30; Нарский И. В. Жизнь в катастро- фе... С. 555—556. 59 Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 22. 60 HIA. Haskell W. Memoirs (1932). Unpublished manuscript. P. 106G. 61 Kelley W. Extracts from the letters of William J. Kelley, written during the winter and spring of 1922 from the city of Ufa. (HIA). Frank Golder Papers. 23: 5). 62 Kelley W. Descriptive Memorandum of the Work of the ARA District of Ufa. P. 23. // HIA. ARA Russia. 133: 2; Kelley W. Extracts... February 26, 1922; HIA. ARA Russia. 132: 12 и др. 63 См.: Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 18; Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 15, 26; Нарский И. В. Жизнь в катастрофе... С. 556. 64 Подробнее см.: Хмелевская Ю. Ю. Борьба с голодом 1921—1923 гг. на Урале: амери- канская «атака», местное сопротивление и взаимная адаптация // Soviet and Post-Sovi- et Review. 2006. Vol. 33. № 2—3. P. 297—299. 65 Последние новости (Париж). 1922.22 апр. (http://old.russ.ru/ist_sovr/express/1922_17. html). 66 New York Times. 1922. June 9. 67 HIA. ARA Russia. 97: 6. 68 Babine A. A Russian Civil War Diary... P. 210. 69 New York Times. 1922. June 9. 70 ЦГИА РБ, ф. P-101, on. 1, д. 78, л. 29—29 об.; Нарский И. В. Жизнь в катастрофе... С. 556. 71 ЦГИА РБ, Р-101, on. 1, д. 78, л. 23; Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 20; Нарский И. В. Жизнь в катастрофе... С. 555. 72 Тополянский В. Год 1921-й: покарание голодом // Континент. 2006. № 130 (http:// magazines.russ.ru/continent/2006/130/topol5.html).
Ю. Хмелевская 73 73 Подробнее см., например: Энгелстейн Л. Нравственность и деревянная ложка: си- филис, секс и общество глазами российских врачей (1890—1905) //Американская ру- систика: Вехи историографии последних лет. Императорский период. Самара, 2000. С. 217—268; Frieden N. М. The Russian Cholera Epidemic, 1892—93, and Medical Profes- sionalization //Journal of Social History. 1977. Vol. 10. № 4. P. 538—559. 74 «В Покровской Слободе (возле Саратова) произошли беспорядки. Больница и квартира земского врача разрушены. Несчастный фельдшер убит (врача не нашли). В Хвалынске убит доктор Александр Матвеевич Молчанов (28 лет). Его обвинили в том, что он “дал пропуск холере”, травил воду и т. д. В течение многих часов тело Молчанова не давали хоронить. Женщины плевали в лицо “травителя”, а мальчишки издевались над трупом» (Новости. 1892. 6 июля) (Цит. по: Поповский М. Люди среди людей: Повести. М., 1972. С. 376—377). См. также: ВереинЛ. Е. Холерный бунт 1892 года в городе Астрахани // Астраханский государственный медицинский институт : труды. Т. 10. 1952. С. 334—354. См. также статью Штефана Визе «Слухи и насилие: холерные бунты в Саратове в 1892 г.» в настоящем сборнике. 75 HIA. ARA Russia, 6:4, 132:4. 76 ГАРФ, ф. Р-1058, on. 1, д. 277, л. 54. 77 «Проклят ты будешь в городе и проклят будешь в поле. Прокляты да будут плоды тела твоего, плоды земли твоей, приплод вола и шерсть овец твоих. Господь ниспошлет тебе проклятие, беды и болезни. И ты пожрешь плоды тела своего, плоть твоих сыно- вей и дочерей» [Второзаконие, 28: 9, 17, 53]. (Сорокин П. Долгий путь... С. 154—155). 78 Дорошевич В. М. Дело о людоедстве. Рассказы и очерки. М., 1962. С. 271—287. 79 Чуковский К. И. Дневники 1901—1969. В 2 т. Т. 1 (1901—1929). М., 2003. С. 138. По всей видимости, эти же оба случая, о которых много писали советские газеты, упоминает и П. Сорокин, см.: Sorokin Р. Man in Calamity: The Effect of War, Revolution, Famine and Pestilence upon Human Mind, Behavior, Social Organization and Cultural Life. New York, 1942. P. 68. 80 Исследование П. Сорокина «Голод как фактор» было подготовлено к печати в 1922 г., но так и не было опубликовано. На Западе книга увидела свет в сокращенном переводе в 1975 г. (Sorokin Р. Hunger as factor of Human Affairs. Gainesville FL, 1975), хотя отдельные ее части были включены автором в другие, более ранние работы, см.: (Сорокин П. Современное состояние России. Прага, 1922; Sorokin Р. Leaves from a Rus- sian Diary. New York, 1924; Sorokin P. Man in Calamity... и др.). Первое полное издание на русском языке было осуществлено лишь в 2003 г., см.: Сорокин П. Голод как фак- тор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь М., 2003. 81 Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 4. 82 Там же. С. 7—8. 83 Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 21, 24. 84 Осоргин М. А. Времена. М., 1989. С. 131. 85 См.: Нарский И. В. Жизнь в катастрофе... С. 558. 86 См., например, свидетельство челябинца, бывшего акцизного чиновника К. Н. Теп- лоухова от 10 января 1922 г., когда проблемы с продовольствием были уже налицо: «...лошадь легла и не встает. Сыновья пошли, привели домой. Володя разыскал мель- ника-татарина; тот ее заколол за голову и 50 000 деньгами. У нас остались шкура, мясо около 16 пуд — хватит надолго. Потроха и кишки хотели выбросить,— я вос- противился,— съели потом и их» (Теплоухов К. Н. Челябинские хроники: 1899—1924. Челябинск, 2001. С. 400). 87 Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 16, 24. 88 ЦГИА РБ, ф. Р-101, on. 1, д. 78, л. 23; Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 19—20; Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 20; Нарский И. В. Жизнь в катастрофе... С. 555.
74 О некоторых аспектах неформальной... 89 Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 20. 90 ФранкД. Голод и психика. Цит. по: Мельник С. На почве голода... 91 Виолин Я. А. Ужасы голода... С. 25: Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 21. См. также протокол медицинского освидетельствования, подписанный врачом- психиатром, приват-доцентом кафедры психологии Самарского университета, стар- шим врачом Ситдом в 1922 г. Василевский Л. М., Василевская Л. А. Книга о голоде... (http://www.cofe.ru/blagovest/article.asp?heading=28&article=9796) 92 Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 12. 93 Такой подход характерен не только для публицистики, но и для совсем недавних исследований по голоду 1920-х гг., см., например: Орлов И. Б. Между «Царь-голодом» и «Товарищем Урожаем»...: «Действительно, никогда в дореволюционное время го- лод не сопровождался такими разрушающими саму человеческую природу явления- ми, когда человек был вынужден переступать грань между им и животным. Автор сознательно выводит проблему трупоедства и людоедства за рамки витализма, так как, по его мнению, достаточно распространенные факты каннибализма лежат ско- рее в сфере психопатологии и криминализации, нежели определяют императив лич- ного (а тем более коллективного) выживания, не сводимого к чистой физиологии». 94 Василевский Л. М. Жуткая летопись голода... С. 10. 95 Подробнее об этом см.: Beer D. Blueprints for change: The human sciences and the coercive transformation of deviants in Russia, 1880—1930// Osiris. 2007. № 22. P. 26—47; Beer D. “Microbes of the Mind”: Moral Contagion in Late Imperial Russia // Journal of Modern History. 2007. № 79. P. 531—571; Beer D. Renovating Russia: the human sciences and the fate of liberal modernity, 1880—1930. Ithaca, 2008. 96 Подробнее о процессе конструирования «просвещенным сообществом» образа от- сталости российского крестьянства см.: Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России. 1861—1914. М., 2006. 97 Типичный пример «разоблачающей» публицистики такого рода, основанной имен- но на записях слухов, см.: Тогулев В. «Вы поели наших баранов, за это мы съедим ва- ших детей!» Каннибализм в Кемерове в 1930-е годы (http://kuzbasshistory.narod.ru/ Ist_Pub/Text/20_30/Kannib_30.html); http://kuzbasshistory.narod.ru/Ist_Pub/Text/20_30/ Kannib_30.html) 98 Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы»: Надзор за настро- ениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: антология. Самара, 2001. С. 48.
О. Никонова ВОЙНА, РАССКАЗАННАЯ ПО СЕКРЕТУ: СЛУХИ И ВОЗМОЖНОСТИ ИХ ИНТЕРПРЕТАЦИИ* Одна из ключевых проблем при работе со слухами — выявление механизмов их возникновения и распространения. Известно, что важной характеристикой этой формы неформальной коммуникации является ее анонимность1. Исторические источники чаще всего фиксируют лишь со- держание, ареал циркуляции, социальную среду (группу), в которой «хо- дят» слухи, и изредка — отдельные звенья в цепочке передачи информа- ции (распространителей). В связи с этим любые реконструкции процесса возникновения слухов страдают некоторой условностью и основаны, чаще всего, на косвенной аргументации. Тем не менее, они имеют право на существование, даже и сформулированные в виде трудно верифициру- емых гипотез. Подобные реконструкции, при всей их уязвимости, вносят свою лепту в воссоздание конкретно-исторического контекста бытования неформальной коммуникации, а вместе с этим приближают исследователя к пониманию ее особенностей, функций и результатов. Попробуем проде- монстрировать это утверждение на примере слухов о войне в СССР 1920— 30-х гг. На протяжении полутора десятков лет, предшествовавших началу Великой Отечественной войны, грядущее столкновение первого социа- листического государства с «миром капитала» нередко становилось темой неформальной коммуникации. Если исходить из формулы интенсивности циркуляции слухов Олпорта — Постмана, то самое непосредственное влияние на толки о грядущей войне должны были оказывать такие фак- торы, как релевантность будущего события и неоднозначность, недоста- точность или непонятность сведений о нем2. Чтобы понять, почему слухи о войне имели в СССР столь широкое хождение, и представить механиз- мы их возникновения и распространения, попробуем обратиться к исто- рической конкретике, для чего охарактеризуем общую психологическую ситуацию в стране, обозначим социальные институты и акторов, которые намеренно или случайно могли быть генераторами слухов о войне, рас- * Статья подготовлена в рамках коллективного проекта «Слухи и насилие в России (сер. 19 — сер. 20 вв.)» при поддержке РГНФ, проект 07-01-94-001 А/Д, 2007—2009.
76 Война, рассказанная по секрету: слухи... смотрим явления и события, в большей или меньшей степени влиявшие на содержание неформальной коммуникации. Ожидание войны Десятилетие после заключения Версальского договора нередко на- зывают периодом относительной стабилизации в Европе, который в числе прочих обнадеживающих экономических и политических тенденций озна- меновался ростом популярности пацифизма среди европейского населе- ния. Усилия политиков по урегулированию послеверсальского общества порождали надежды на то, что новой мировой катастрофы удастся избе- жать. Даже среди проигравших, глубоко уязвленных версальским поряд- ком, потрясение от пережитого в годы войны было столь велико, что воин- ственность и милитаристские лозунги уступили место мечтам о мирной жизни. Лишь военные, для которых война была профессией, незамед- лительно приступили к изучению опыта баталий 1914—1918 гг. и прогно- зированию нового меж- дународного конфликта3. Вместе с этим в по- слеверсальской Европе продолжали существовать профессиональные, соци- альные и национальные группы и институты, пред- ставлявшие милитарист- ские тенденции и дискур- сы, а в населении наряду с надеждами жили стра- хи и опасения, связанные с войной. Хрупкое соци- ально-психологическое равновесие было наруше- но Великой депрессией 1929 г. Ухудшение эко- номического положения населения привело к рос- ту фобий и милитарист- ских настроений в обще- стве, в первую очередь в странах, потерпевших по- ражение и стремившихся к реваншу. Как отмечает Схема опубликована в: Трамм Б. Походы в противогазах (Методика организации и проведения походов в противогазах) /Подред. С. Белицкого. М., 1937.
О. Никонова 77 В. Ветте, в Германии еще до прихода Гитлера был отмечен рост интереса к литературе и фильмам о войне, и определенная часть немцев стала вновь подумывать о ней как о «нормальном» способе решения внутрен- них проблем. Ситуация усугубилась после 1933 г. вследствие целенаправ- ленного стимулирования милитаристских настроений среди немцев, про- водившегося под прикрытием мнимого пацифизма Гитлера4. В Советской России тяжелейшая экономическая разруха, голод и насильственные методы социальной реорганизации общества, проводи- мой большевиками, мало благоприятствовали распространению фанта- зий о мирном будущем. Оказавшийся в международной изоляции боль- шевистский режим всячески способствовал формированию биполярного восприятия мира и использовал концепцию «враждебного окружения» для стимулирования страхов среди населения. Неизбежность будущей битвы социализма с капитализмом была коньком советской пропаганды. Историк Б. Г. Тартаковский, уже в пре- клонном возрасте вспоминая о событиях прошлых лет, писал, что «уве- ренность в неизбежности военного столкновения “двух миров — двух систем”» воспитывалась с детских лет5. По результатам педологического исследования конца 1920-х гг. более 70% школьников охарактеризовали отношения СССР с буржуазными странами как «враждебные»6. Выдержанная в милитаристском духе пропаганда, подкреплявшаяся милитаризацией различных сторон советской жизни и постоянными «вой- нами» на внутреннем «фронте», вероятно, была успешнее альтернативных репрезентаций советской «миролюбивости». Пацифистская риторика ста- линского режима и инициативы, с которыми СССР выступал на междуна- родных конференциях (например, о всеобщем сокращении вооружений — на Генуэзской конференции в 1922 г., о всеобщем разоружении — на Же- невской конференции в 1932 г.), не всем советским гражданам казались убедительными. Признаки недоверия среди собственного населения фик- сировали, например, политорганы, наблюдавшие за настроениями среди терармейцев (военнослужащих территориальных частей Красной армии) в глубокой уральской провинции. Среди разнообразных «антисоветских» высказываний были и такие, которые ставили под сомнение советскую «политику мира». Некоторым красноармейцам казалось подозрительным увеличение расходов на вооружение и армию — «ведь это все равно под- готовка к войне». Другие критически оценивали помощь СССР «рево- люционным» силам за рубежом. Красноармеец-башкир Карам Салимов, регулярно присылавший письма в газеты «Башкурдстан» и «Яш-Комму- нар», в 1931 г. дал следующую оценку тактике СССР на международной арене: «Наше стремление — сохранить мир в стране, но этот лозунг оста- ется только на языке, а на деле помогаем испанцам для продолжения войны, для кровопролития трудящихся. Само по себе видно, мы нарушаем устав Лиги наций, теряем авторитет мира перед другими государствами»7. А. В. Голубев цитирует попавшего в сводки ОГПУ советского гражданина, который считал, что «русские коммунисты» «сами же эту войну вызывают»8.
78 Война, рассказанная по секрету: слухи... Таким образом, официальный дискурс в СССР, оперировавший од- новременно тезисами о миролюбивых устремлениях советского руковод- ства на международной арене и агрессивной риторикой нагнетания пред- военных страхов, вызывал у населения по меньшей мере двойственное впечатление. Попадая на подготовленную опытом прошедших войн психологи- ческую почву, предсказания кремлевских «оракулов» о неизбежности но- вого столкновения с мировым «империализмом» «прорастали» на ней со- циальным беспокойством, страхами, фантазиями, в которых присутство- вали оружие, кровь и страдания. Об этом, в частности, свидетельствуют и слухи о грядущей войне, имевшие широкое хождение в межвоенном СССР. Такое психологическое состояние, которое в западной историогра- фии чаще всего характеризуется как ожидание войны9, нередко упомина- ется в исследованиях как одна из черт, присущих раннесталинскому обще- ству. Первые попытки объяснить этот феномен были связаны с изучением роста психологической напряженности в советском обществе в 1939— 1941 гг. И лишь в последнее время появились работы, рассматривающие его на более раннем материале10. Истоки состояния ожидания войны в предвоенном сталинском об- ществе представляются по меньшей мере двоякими. Самое простое объ- яснение сводит его исключительно к специфике мобилизационных тех- нологий большевистского режима, что представляется не совсем верным. В ряде исследований, посвященных эксплицитно выраженной милитант- ности сталинского режима или большевистским технологиям господства, обращено внимание на роль беспрецедентного по своей значимости опы- та Первой мировой и Гражданской войн. Чаще анализируется, каким образом этот опыт оказал влияние на властные механизмы большевист- ского режима11, реже — то, как он «отформатировал» социальное знание населения, изменил ментальность и поведенческие стереотипы россий- ских/советских людей12. Выражаясь словами известного немецкого историка Р. Козеллека, Первая мировая война (а для российского/советского государства — и Гражданская) привела к «прорывам» и «сдвигам» в социальном опыте в масштабах, которые ранее были «немыслимы»13. Отталкиваясь от его же рассуждений о тесной взаимосвязи таких метаисторических понятий, как «пространство опыта» и «горизонты ожидания»14, можно предположить, что в конкретно-исторической ситуации предвоенного советского обще- ства катастрофический опыт предыдущих войн оказался прочно вписан- ным в страхи, надежды, футурологические проекции определенных групп советского населения. И наоборот, присутствие войны в проектах будущего трансформировало интерпретации исторических событий, вли- яло как на официальный дискурс о прошлом, так и на рассказы о нем «маленького человека». Постоянная, повседневная актуализация войны, основанное на опыте чувство всеобщей причастности к этому событию
О. Никонова 79 превращали ее в явление, релевантное для большинства советских граж- дан15. А это, в свою очередь, согласно классике руморологии, было одним из «ключиков», заводивших механизм рождения и распространения слу- хов16. Исследования последних лет в целом подтверждают роль ожидания войны в повышении уровня тревожности в межвоенном СССР. Так как тогда не существовало (и не могло существовать!) социологических опро- сов, историки оперируют, главным образом, косвенными и единичными фактами (дневниковыми записями, воспоминаниями, наблюдениями орга- нов политического контроля и пр.), экстраполируя их на социальную группу или социум в целом. При этом, естественно, возникает немало спорных сюжетов. До сих пор остается дискуссионной проблема отноше- ния к будущей войне партийно-политической верхушки сталинского режи- ма и самого диктатора. При общей убежденности историков в том, что угро- за войны была важным пропагандистским паролем сталинских мобилиза- ционных кампаний, остается открытым вопрос о субъективных установках самого диктатора и его ближайшего окружения, об интенсивности и ню- ансах использования фактора «враждебного капиталистического окруже- ния» во внешней и внутренней политике, агрессивных намерениях и им- перских амбициях большевистского режима. В исторических трудах нередко упоминаются свидетельства интел- лектуальной и творческой интеллигенции того периода, мысли и настро- ения которой отражались в их дневниках и написанных позднее воспо- минаниях. Как свидетельствуют эго-документы, оставленные Вс. Виш- невским, К. Симоновым, В. Вернадским, М. Пришвиным и др., грядущий конфликт был так или иначе «вписан» в их личные и общественные «го- ризонты ожидания»17. Тема неизбежной и скорой войны присутствовала и в литературных произведениях эпохи, которые, с одной стороны, вы- полняли «социальный заказ», а с другой, бесспорно, отображали умона- строения граждан18. Ожиданиями, сомнениями, страхами и надеждами, связанными с войной, полны и письма советских граждан в газеты и раз- личные властные инстанции, которые легли в основу многочисленных публикаций последних десятилетий. В них можно встретить и указания на курсировавшие по деревням и городам слухи о войне, и использова- ние образа войны в качестве аргумента с целью «запугивания» власти или, напротив, вербализации своей преданности и лояльности19. Таким образом, самые разные источники и основанные на них ис- следования подтверждают тот факт, что новая «империалистическая вой- на» как футурологическая проекция была частью советской повседнев- ности 1920—30-х гг. Слухи были, с одной стороны, производным этого пронизывавшего советский социум «ожидания войны», а с другой — эле- ментом, подстегивавшим процесс внедрения «воображаемого» конфлик- та в повседневную жизнь. Тема войны была одновременно чрезвычайно актуальной, затрагивавшей все слои и категории советских граждан и весьма многозначной с точки зрения возможностей ее интерпретации.
80 Война, рассказанная по секрету: слухи... В случае со слухами о грядущей войне можно предположить, что они должны были охватывать самые разные слои советского населения и имели широкое хождение как в сельской местности, так и в городах, при- чем не только на приграничных территориях, но и в глубокой провин- ции. «Ожидание войны» и такие его последствия, как слухи о войне, нахо- дились, вероятно, в динамичном состоянии, проявляясь на протяжении 1920—30-х гг. с различной интенсивностью, что не в последнюю очередь зависело от внешней и внутренней политики режима. Программа «военизации» и ее последствия Как отмечает А. В. Голубев на основе анализа сводок ОГПУ за первое межвоенное десятилетие, к возникновению слухов о скорой войне приво- дило любое изменение международного положения СССР в этот пери- од20. Нередко ключевым звеном в механизме появления слухов о войне видятся советские СМИ, и в частности газеты, даже если этот тезис не совсем согласуется с утверждениями о массовой неграмотности советско- го населения21. Между тем, даже современники признавали, что в совет- ской глубинке зачастую газет совсем не читают, и деревенские жители «питаются» слухами22. Попробуем предположить, что пути воздействия на умы советских граждан были многообразными и комплексными, а «каналов» получения информации, приводившей к возникновению слухов, было несколько. Наверное, понять механизм возникновения и распространения слухов о грядущей войне невозможно без учета роли, которую играли в межвоен- ном советском обществе такие социально-политические институты, как армия и военно-патриотическая организация Осоавиахим. Они вторга- лись в повседневную жизнь советских лю- дей гораздо агрессив- нее и настойчивей, чем это представляется се- годня. Причиной это- го был ряд законода- тельных мероприятий и стратегических реше- ний военно-политиче- ского руководства стра- ны, основанных на уче- те опыта прошедших войн, к которым в мас- совых масштабах при- влекалось население стран-участниц. Были Гражданская война на Урале. Издание Свердловского областного музея революции. Свердловск, 1939. (Набор плакатов формата А4, в основу которых легли фотоматериалы)
О. Никонова 81 приняты во внимание и общемировые тенденции развития вооруженных сил национальных государств, в которых армии все больше превращались в сообщество воинов-граждан и становились «инструментами» конструи- рования наций23. В 1923—1928 гг.24 в СССР проводилась военная реформа, в ходе ко- торой был введен кадрово-территориальный принцип строительства во- оруженных сил и утвержден25 закон об обязательной военной службе. Со- гласно закону военнообязанными стали считаться все трудящиеся граж- дане страны в возрасте от 19 до 40 лет включительно. Проходившими действительную военную службу считались не только солдаты и офице- ры, служившие в кадровой армии, но и допризывники, военнослужащие территориальных частей, числившиеся в «запасе», и так называемые «вне- войсковики»26. Нетрудовые элементы, которые не допускались к службе в РККА, привлекались в тыловое ополчение. Таким образом, в сферу влия- ния такого института, как армия, попадали самые разные возрастные, профессиональные и социальные группы мужского населения. В самом начале реформы вооруженных сил кадровая армия, по под- счетам Управления РККА, могла охватить лишь одну треть подлежавших призыву мужчин. Декретом ЦИК и СНК СССР от 8 августа 1923 г.27 было закреплено создание территориальных частей Красной армии, которые до середины предвоенного десятилетия составляли больше половины всех воинских подразделений и были окончательно ликвидированы лишь в 1939 г.28 Создание территориальных формирований призвано было компенсировать дефицит боеспособных красноармейцев и способство- вать обучению и накоплению мобилизационных резервов. Одновремен- но терчасти стали армейским «институтом», максимально приближенным к населению страны, так как в них призывали граждан, проживавших в Парад членов осоавиахимовских кружков Мотовилихи по случаю 10-летия Красной армии, 1928 г. (ГАПО, ф. Р-1719, on. 1, д. 384) местах размещения та- ких формирований. Другим интересую- щим нас аспектом явля- ются создание масштаб- ной сети организаций парам илитаристского характера и мероприя- тия, направленные, по выражению одного из советских военных тео- ретиков, на «борьбу с па- цифистическими укло- нами мышления»29. К ним относились в том числе распространение элемен- тарных военных знаний и воспитание воинствен-
82 Война, рассказанная по секрету: слухи... « Поджигатели войны». Фото из альбома «Город Пермь в дни 15-й годовщины Октября», 1932 г. (ГАНИОПДПО, ф. 8043, on. 1, д. И-58). ного по своему характе- ру патриотизма. На язы- ке эпохи весь этот ком- плекс мер, нацеленный на повышение обороно- способности СССР, по- лучил название «воени- зации». Выдвинутая совет- скими военными идея «военизации» основыва- лась на представлениях о характере будущего во- оруженного конфликта. В числе основных черт, которые приписывались будущей войне, были ее всеохватный («полный», по определению советских военных30) и механи- зированный характер. Анализируя опыт Первой мировой войны и сле- дуя тенденциям развития европейской военной мысли, советские теоре- тики прогнозировали, что особую роль в будущем конфликте предстоит сыграть авиации, танкам и моторизованным соединениям. С легкой руки М. Н. Тухачевского в обиход вошло определение «война моторов»31. Тотальная война32 предполагала тотальную мобилизацию всех ре- сурсов воюющих государств, в том числе человеческих. На основе этих представлений в межвоенном СССР сложился официальный дискурс о не- обходимости подготовки всего советского населения к будущей войне уже в мирное время. Выступая на первом Всесоюзном совещании военно- научных обществ в мае 1925 г., нарком по военным и морским делам М. В. Фрунзе призвал «покрепче внедрить в сознание всего населения нашего Союза представление о том, что современные войны ведутся не одной армией, а всей страной в целом, что война потребует напряжения всех народных сил и средств, что война будет смертельной, войной не на жизнь, а на смерть, и что поэтому к ней нужна всесторонняя тщательная подготовка еще в мирное время. Надо, чтобы все у нас хорошенько про- думали и отчетливо осознали значение того факта, что СССР продолжает оставаться осажденной крепостью...»33 Преемник Фрунзе на посту нарко- ма К. Е. Ворошилов год спустя также убеждал членов военно-научных обществ, что Красная армия должна быть лишь «остовом», «костяком для той многомиллионной армии, которая потребуется в случае, если на наше государство нападет недруг», и призывал «военизацию страны начать сейчас же и самым решительным образом»34. Идея военизации35, так и не превратившаяся в целостную государ- ственную программу36, все же способствовала закреплению и расцвету в сталинском обществе явлений, намеченных уже в дореволюционный пе-
О. Никонова 83 риод и порожденных опытом войн. Так, военное обучение на постоянной основе было введено в учебные курсы образовательных учреждений, на- чиная со школ и заканчивая вузами37, в СССР была создана многомилли- онная (пусть и формально!) и охватывавшая самые удаленные уголки страны военно-патриотическая организация Осоавиахим. Неотъемлемой частью жизни в эпоху предвоенного сталинизма стали масштабные пат- риотические мобилизационные кампании, военизированная культура досуга и праздники с ярким привкусом милитантности. Осоавиахим постепенно превратился в одно из устойчивых звеньев большевистской программы формирования «нового советского челове- ка», важными характеристиками которого считались воинственный пат- риотизм и лояльность к режиму. В функции оборонного общества входи- ли массовое военное обучение советских граждан обоего пола, организа- ция и культивирование различных форм военизированного активизма, пропаганда военных знаний, внедрение «химизации» сельского хозяй- ства в деревне, помощь Красной армии и другая парамилитаристская де- ятельность. Военные уголки в избах-читальнях и на предприятиях, клу- бы, музеи, дома обороны, постоянные выставки на военную тему и библи- отеки военной литературы, военно-учебные пункты и военизированные лагеря — благодаря всем этим учреждениям Осоавиахим «присутство- вал» в самых отдаленных уголках советской страны и с большей или мень- шей активностью выполнял задачу военного просвещения и военного обучения. И хотя большинство обладателей членской книжки военно-патрио- тического общества были «пассивными» плательщиками взносов38, а воен- ные кружки различного профиля, согласно официальной статистике, в раз- ное время охватывали лишь 25—30% общей численности организаций, многие советские граждане, далекие от мысли о военной службе, сталки- вались с деятельностью Осоавиахима39. Попробуем теперь более конкретно обрисовать, каким образом Крас- ная армия и разветвленная парамилитаристская организация могли по- влиять на возникновение, распространение и содержание слухов о гряду- щей войне в межвоенном СССР. Красноармеец и осоавиахимовец в роли «хорошо информированного гражданина» Межвоенный Советский Союз трудно назвать обществом, в кото- ром царил информационный вакуум. Скорее наоборот: модернизатор- ские устремления большевиков стимулировали развитие многопрофиль- ной сети информационных, просветительских, воспитательных институций, начиная от газет, журналов, радиоточек и кинопередвижек и заканчивая лекторами и политинформаторами. Благодаря избам-читальням и ленинским уголкам, обязательной политучебе или киносеансу на советского горожа-
84 Война, рассказанная по секрету: слухи... ПРИОБРЕТАЙТЕ ИЛПМ13 ЛОТЕРЕИ осоавиахима! ИЖЯВЯЯЮ! А. П. Бельский. Готов к ПВХО. Приобретайте билеты 13-й лотереи Осоавиахима! 1939 г. нина и деревенского жителя обрушивался целый шквал информации о событиях в стра- не и за рубежом. Военно-патриотическая организация Осоавиахим и армия были дополнительными «каналами» пропагандистского воздействия сталинского режима на советских граждан, через которые происходило получение этой информации. Эти «медиумы» коммуника- ции, с одной стороны, обладали всем набо- ром необходимых инструментов воздействия (собственные печатные издания, библиоте- ки, институт политруков, распространявших и контролировавших оборот информации). С другой стороны, они имели свою специфи- ку — топики войны и защиты отечества фор- мировали «ядро» коммуникации внутри и вокруг армии и Осоавиахима. Тема грядущего военного конфликта чаще всего возникала в контексте «расска- зов» о событиях в мире, в беседах о том, ка- ким должен быть защитник социалистической родины, в ритуализиро- ванных «воспоминаниях» о «мировой бойне» 1914—1918 гг. и боях Граж- данской, на массовых празднествах, посвященных революции и юбилеям Красной армии. В ходе бесед политруков с красноармейцами, прослуши- вания приглашенных лекторов, просмотра кинофильмов и театрализо- ванных постановок на военную тему предлагались ее визуальные и вер- бальные образы, начиналось проникновение этой пока «воображаемой» войны в систему жизненных координат советских людей, что, как можно предположить, и было одной из причин появления слухов. Терармейцы, допризывники или вневойсковики, проходившие во- енное обучение в армии, и гражданское население (в том числе женщи- ны), получавшее военные навыки в полевых лагерях Осоавиахима, высту- пали в системе циркулирования информации одновременно в качестве ее реципиентов и распространителей. Так, призванные на службу или до- призывную подготовку военнообязанные советские граждане получали не только военные навыки. Важной составной частью подготовки красно- армейца была политучеба, так как политическая грамотность считалась неотъемлемой характеристикой будущего защитника социалистической родины. Различные формы политического просвещения и индоктринации, практиковавшиеся в армии, хоть и медленно, но приносили свои плоды. Специальное социологическое исследование «Язык красноармейца», про- веденное в 1924—1925 гг. по заказу политуправления РККА в войсках МВО, показало, с одной стороны, чрезвычайно низкий культурный и по-
О. Никонова 85 литический уровень красноармейцев и небольшой эффект от политработы, но с другой, зафиксировало обогащение их словаря новой терминологией и рост элементарных познаний об окружающем мире за время службы40. Тема «враждебного окружения» и неизбежности столкновения с ми- ром капитала присутствовала в учебных пособиях и рекомендациях по организации политзанятий с начала 1920-х гг. и активно пропагандиро- валась даже в годы нэпа и «мирного сосуществования»41, не говоря уж о более позднем периоде «военных тревог» и локальных конфликтов. В по- собии для руководителей политзанятий «Политработа с допризывника- ми», изданном в 1925 г., теме «опасности новых войн», на первый взгляд, посвящена лишь одна беседа. Но при внимательном знакомстве с реко- мендациями по построению других бесед, в том числе посвященных ис- тории и внутренней политике советской власти, оказывается, что военная угроза, «враждебное капиталистическое окружение» и необходимость мо- ральной и материальной подготовки к новой войне тематизировались постоянно. Так, занятия, посвященные значению допризывной подго- товки, рекомендовалось начинать с сентенций о том, что «СССР окружен врагами» и что «советская власть не хочет воевать, но враги могут напасть на нас». Разъяснение причин перехода к смешанной системе организа- ции Красной армии также начиналось с тезиса о непрекращающейся подготовке капиталистических стран к новым войнам, а рассказ об обя- занностях допризывника был аранжирован фактами о росте военных рас- ходов в буржуазных государствах, совершенствовании смертоносных во- оружений и изобретении новых ядовитых газов42. Инструктируя политруков, как правильно проводить беседы, авто- ры пособия давали, между прочим, такие рекомендации: «Например, проводим беседы о задачах Советской власти. Если мы станем рассматри- вать этот вопрос, сосредоточив сначала все свое внимание на задачах Сов- власти в данном селе, городе, то слушатель упустит одну из самых глав- ных задач Соввласти — оборону нашего союза. Ведь в его, допризывника, деревне и около нее нет внешнего врага, и он выпустит оборону из поля своего зрения. А ведь без понимания этого ему не будет вполне ясно, по- чему Соввласть не может уменьшить единого сельскохозяйственного на- лога, ему не будет ясно, почему в данной волости пошли в Красную ар- мию льготники и так далее.. .»43 Учитывая возрастной состав допризывни- ков (19—20 лет, а иногда и старше), нетрудно подсчитать, что на момент начала Первой мировой войны им было по 7—14 лет и они вполне могли зафиксировать в памяти связь между войной, мобилизацией и уходом на фронт мужчин из их деревни. Таким образом, можно предположить, что в размышлениях над связью между призывом льготников и необходимо- стью обороны СССР скорая война не казалась невероятным сценарием. В брошюре можно найти не только пассажи, стимулировавшие рост тревожности среди призванных на военную службу, но и сюжеты, конкре- тизировавшие образы будущей войны. Так, она рекомендовала активно использовать в работе наглядные пособия, в том числе и географические
86 Война, рассказанная по секрету: слухи... карты, на которых можно было бы показать ближайших и наиболее веро- ятных врагов СССР. В 1925 г. выходило, что «главным забиякой и врагом, ненавистницей Советской России» была Польша44. Предлагавшийся ме- тодический прием, который должен был подвести допризывников к само- стоятельному выводу о враждебности Польши, демонстрирует, как про- шлое использовалось в практиках политической индоктринации: «При проведении беседы следует исходить из известного слушателям. Это значит, что прежде, чем руководитель станет сообщать сам сведения, факты и выво- ды, он должен попытаться узнать, что известно самим слушателям и, исходя из этого, вести дальнейшую беседу. Так, например, нам нужно провести беседу о Польше. Руководитель пытается выяснить, что слушатели знают о Польше, для этого он путем вопросов старается добиться ответов, что мы воевали с Польшей. Таким образом, слушатели уже составили себе мнение, что панская Польша наш враг. Исходя из этого, и следует строить даль- нейшую беседу, выяснить, почему Польша наш враг, какую роль играет буржуазная Франция в наших взаимоотношениях с Польшей, и т. д.»45 К числу «врагов», названия которых в результате неоднократных упоминаний, демонстраций на картах и диаграммах должна была запе- чатлеть память допризывников, были отнесены также США, Франция и Румыния46. Тематизация военной угрозы на политзанятиях для красноармей- цев продолжалась и во второй половине 1920-х гг., следуя за нараставшей истерией материалов съездов и выступлений высших партийных руково- дителей. Так, в 1927 г. планы работы с допризывниками-комсомольцами в Башкирии предполагали проведение беседы на тему «Международное положение и оборона СССР». В ходе беседы юноши 1905 г. рождения знакомились с «капиталистическим окружением СССР», узнавали о «рос- те вооружений в капиталистических странах, развитии военной техники и усовершенствовании боевых средств», а затем с помощью беседчика приходили к выводу о том, что «темп приближения войны усилился» и «СССР должен быть готов к обороне»47. В полевых лагерях Осоавиахима в 1935/36 учебном году допризыв- ники «прорабатывали» темы «Международное положение и задачи обо- роны страны», «Красная Армия на страже социалистической родины», «Задачи Осоавиахима» и «Текущая политика», вневойсковики — «Наша родина — могучая социалистическая индустриальная страна». Политучеба не ограничивалась обязательными занятиями, предусмот- ренными программой. В свободное время курсанты лагерей и военно- учебных пунктов изучали речи партийных руководителей и тексты пар- тийных постановлений уже в рамках «массовой политической работы» и ежедневных политинформаций. Расширение политического кругозора не- редко завершалось патриотической «прививкой» в форме киносеанса48. Каким же образом красноармеец превращался из получателя ин- формации в ее распространителя? Территориальные части Красной армии размещались, за редким исключением, в аграрных районах советской
О. Никонова 87 страны и формировались преимущественно из местных крестьян49. Учебные пункты и лагеря, в которых проходили военное и по- литическое обучение «переменники»50, не всегда удавалось организовать в ближайших деревнях. Из-за царившей повсюду бедно- сти и дефицита средств казарм не хватало даже для кадровых военнослужащих, поэто- му будущие красноармейцы терчастей во время учебных сборов нередко жили не в специально оборудованных помещениях, а располагались «на постой» в обычных дере- венских избах. Помимо этой, длившейся несколько недель вынужденной «смычки» армии с де- ревней присутствие вооруженных сил в по- вседневной советской жизни было весьма многоликим. Политсостав армии «просве- щал» крестьян, красноармейцы помогали им убирать урожай, участвовали в ударном строительстве. Нередко допризывники и «переменники» вместо того, чтобы отраба- «Ты записался ли в Осоавиахим?», 1927 г. Реплика с популярного плаката Д. С. Моора «Ты записался добровольцем?», созданного в 1920 г. тывать военные навыки, с успехом исполь- зовались в качестве бесплатной рабочей силы на лесозаготовках. Случа- лось, будущие красноармейцы нарушали и без того неспокойную жизнь советской деревни кулачными боями, пьяными дебошами и столкновени- ями с местными жителями51. Таким образом, контакты красноармейцев с сельчанами были весьма разнообразными и достаточно тесными, особен- но в тех губерниях и областях, где размещались территориальные части52. Можно предположить, что в процессе общения не раз возникала и тема будущей войны. Помимо «случайных» разговоров, во время которых происходила передача информации и участники которых вряд ли надолго фиксирова- лись в памяти самих деревенских жителей, красноармейцы, допризывни- ки и демобилизованные военнослужащие намеренно превращались госу- дарством в агентов по распространению нужной ему информации. Одна из памяток для допризывников разъясняла, что «через Осоавиахим мы готовим наши резервы для Красной армии и подготавливаем население к пониманию характера будущей войны...» Допризывникам рекомендова- ли принять «горячее участие» в работе военно-патриотической организа- ции, напоминая о том, «что дело обороны страны не может быть выпол- нено силами одной лишь Красной армии, что и в глубоком тылу нужны будут всему населению военные знания», так как «в будущей войне авиа- ция и химия противника будут глубоко проникать в наш тыл...»53 Допри- зывнику по возвращении домой предлагалось «собрать односельчан и
88 Война, рассказанная по секрету: слухи... рассказать, чему учился на допризывной подготовке», «рассказать, что запомнил из бесед политрука о Красной армии, о гражданской войне и о враждебных нам капиталистических государствах»; обустроить в избе- читальне военный уголок, если его еще нет, или принять активное уча- стие в его работе, если тот уже организован54. Подобные инструкции по- лучали также и члены осоавиахимовской организации, отправлявшиеся в отпуск в родную деревню55. Приведенные выше примеры «вербовки» государством агентов по распространению информации необходимо прокомментировать замеча- ниями о социальном статусе этих агентов. Для допризывников и моло- дых членов Осоавиахима56 служба в армии или работа в военно-патрио- тической организации нередко были сопряжены с активной жизненной позицией и широкими карьерными возможностями. Это касалось как мо- лодых людей с «правильным» (по классификации режима) пролетарским или бедняцким происхождением, так и изгоев советского общества, кото- рым эти институты давали шанс удачной социальной мимикрии57. Жела- ние «конструирования» собственной биографии и обретение новой иден- тичности (Н. Козлова), возможно, перекликалось с положением «своих» красноармейцев в деревнях. Официальные источники военного ведом- ства, характеризуя отношение населения к территориальной армейской системе, указывали на прагматичную позицию крестьян («и государству выгодно и крестьянству удобно»), высокую явку на сборы и интерес к уче- бе в терчастях58. Совокупность этих факторов, вероятно, способствовала превращению красноармейца или осоавиахимовца в «хорошо информи- рованного гражданина», каким его описывал А. Шютц59. Осоавиахимовская литература и образы будущей войны в слухах Повышению градуса тревожности в советском обществе способство- вала осоавиахимовская популяризаторская литература. В 1927 г. Госу- дарственным издательством в специальной осоавиахимовской серии «Оборона СССР» была выпущена брошюра «Как нам готовиться к буду- щей войне», в которой на основании опыта прошедшей «империалисти- ческой» войны читателю предлагался весьма неутешительный прогноз: «Мировая война доказала, что если теперь началась где-нибудь война между двумя государствами, то ни одно из прочих государств не могло бы твердо надеяться, что оно все время останется в стороне и будет мирно заниматься своими собственными делами. Нет, оно может быть втянуто в войну и помимо своей воли. А нынешняя война так сильно и так глубоко задевает интересы даже “мирного” населения, что каждый должен знать об этом заранее и как следует к войне подготовиться»60. Словами о «гроз- ных тучах», которые вновь нависли над «первой в мире республикой Со- ветов», начиналось издание, агитировавшее женщин вступать в военные кружки Осоавиахима61.
О. Никонова 89 В брошюрах оборонного общества «капиталистический мир» не обя- зательно выступал в качестве непосредственной угрозы СССР. В полном согласии с пропагандистскими клише европейские государства и Европа в целом представлялись как потенциальный источник новой «драки» им- периалистов между собой. Характеризуя будущую войну как неизбежное следствие современных ему тенденций, А. И. Верховский писал в состав- ленной им популяризаторской книжке, что «английский генеральный штаб не жалеет денег на развитие могущественнейшей техники», что по- ляки — «наши ближайшие противники», что «оставшиеся от мировой вой- ны 12 тысяч орудий стоят в арсеналах Франции, готовые потрясти гро- мом своих выстрелов зеленеющие поля Европы»62. Война, пророчество- вал Верховский, начнется «воздушными рейдами по крупным населенным центрам», а авиационные эскадрильи будут состоять из «тяжелых самоле- тов типа Фарман-Голиаф № 68 (только прошлой осенью купленных поля- ками у Франции)». В исследованиях, затрагивающих проблему слухов о будущей вой- не, отмечается, что они нередко рисовали весьма конкретные картины грядущего конфликта63. А. В. Голубев приводит пример слухов об «усып- ляющем белом газе» или других «усыпляющих зельях», которые «выбра- сывались» из танков или распылялись с аэропланов64. По мнению иссле- дователя, «это объяснялось как воспоминаниями о газовых атаках времен Первой мировой войны, так и стараниями прессы, которая постоянно пи- сала об ужасах химической войны»65. Представляется, что в значительной степени за содержательную сторону слухов о войне был «ответственен» Осоавиахим. Пропаганда мирного и боевого применения химии и авиации была одной из самых ярких и запоминающихся сторон деятельности оборонного общества. Убежденность военных руководителей Осоавиахима в широком приме- нении отравляющих веществ в будущей войне заставляла их форсировать распространение знаний о химическом оружии и навыков противовоз- душной и химической обороны среди населения. К обучению привлека- лись самые разные категории советских граждан, в том числе домохозяй- ки, а создание ячеек противохимической обороны и «групп самозащиты» в жилтовариществах всячески поощрялось. Показатели выполнения ком- плекса норм ПВХО I ступени среди осоавиахимовцев были наиболее мас- совыми66. Одним из аргументов в пользу важной роли парамилитаристской организации в порождении толков видится любопытная особенность, подмеченная историком: газы в слухах часто выступали в качестве «гу- манного» оружия, не убивавшего, а лишь усыплявшего людей или выво- дившего из строя технику и стрелковое вооружение. А одной из особен- ностей просветительской работы Осоавиахима было культивирование среди советских граждан представлений о том, что «технику можно пре- одолеть» и что, обладая определенными навыками, можно выжить во время авианалета.
90 Война, рассказанная по секрету: слухи... Так, уже упоминавшийся А. И. Верховский в брошюре «Характер будущей войны и задачи Осоавиахима», изданной в 1928 г., приводил примеры возможного развития событий, опираясь на фантастические описания неизвестного советской публике французского писателя. Основ- ной пафос его брошюры был направлен против преувеличения возмож- ностей техники. Приведем небольшой пример из части, которая называ- ется «Общественная подготовка к химической обороне»: «Представьте себе, что за окном, у которого вы читаете эту брошюру, разрывается пудо- вая бомба, сброшенная с Фармана № 68, начиненная хотя бы, для просто- ты,— хлором. Опасно ли это для вас или не очень опасно, или совсем безопасно? Проработан ли этот вопрос во всех ячейках Авиахим’а? Все ли мы знаем, что нужно делать в случае налета самолетов? Я обращаю ваше внимание на то, что армия не может думать о защите каждого дома, каж- дого учреждения, пусть каждый думает о себе. Обязанность обществен- ных организаций, в первую очередь Авиахим’а, направить самодеятель- ность масс. Если принять нужные меры, то падение аэро-бомбы может быть абсолютно безопасно; приняв нужные меры, можно создать такую обстановку в каждом доме, в каждой деревне, при которой вы из окон вашей квартиры будете спокойно смотреть на волны зелено-желтого га- за...»67 В условиях повышенной психологической тревожности общества — следствия недавно прошедшей кампании «Наш ответ Чемберлену» и пер- вой недели обороны — конечно, спорно, что оказывалось эффективнее: картины возможных бомбежек и химических атак или уверения в их от- носительной «безопасности». Однако информация о принципиальной воз- можности избежать губительных последствий газовой атаки, вероятно, и приводила к появлению «оптимистических» по своему характеру слухов, связанных с войной. Осоавиахимовская печать предлагала образы будущей войны в фор- ме литературных произведений и на оборонных плакатах. В 1933 г. жур- нал «Осоавиахим» опубликовал фрагмент рассказа Д. Фибиха «Ровесник», главным героем которого был мальчик Володя Соловьев. Автор сообщал, что Володя знает капиталистов «по плакатам», Гражданскую войну — по ки- но и книгам: он «рационалист, материалист, практик» и одновременно — романтик и патриот, для которого «Майн-Рид покажется скучным как прейскурант». В рассказе Володе снился сон: «...он летит на аэроплане, забрасывая бомбами фашистов. В облаках зеленого газа разбегаются кро- шечные солдаты. Армия капиталистов разбита. Вот и Нью-Йорк. На всех небоскребах красные флаги»68. Человек в противогазе и аэропланы, сбрасывающие бомбы, а также различная военная техника были обязательными «персонажами» и на боль- шинстве патриотических плакатов эпохи межвоенного сталинизма. Благодаря Осоавиахиму различные мероприятия военизированно- го характера превратились в неотъемлемую часть повседневной жизни сталинского общества межвоенной эпохи. Можно сказать, что призыв од-
О. Никонова 91 ной из брошюр-инструкций сделать военную подготовку «бытовым явле- нием в нашем Союзе»69 осуществился. В ироничной форме эта милитант- ность была изображена в «Золотом теленке» Ильфа и Петрова, насмеш- ливо описавших исчезновение Корейко под шумок учебной химической тревоги, а затем флирт Остапа с Зосей на фоне лекции по ПВХО. После знакомства с хроникой военно-спортивных мероприятий Осоавиахима по всей стране сюжет, нарисованный Ильфом и Петровым, вовсе не кажет- ся гротескным. С 1927 г., например, большую популярность среди молоде- жи приобрели военизированные походы и походы в противогазах. Осо- авиахимовское издание — «пособие для обучаемого и для инструктора» — в занимательной форме описывало подготовку и ход такого мероприятия. Целью военной прогулки, по словам одного из главных персонажей по- вествования — председателя заводского совета Осоавиахима Сапожнико- ва, было «показать на практике, как пехота совершает поход и как она на походе защищается от неожиданных нападений врага». В книге, больше похожей на сборник сценариев для кино или театральных постановок, реакция заводчан на предложение совершить прогулку была представле- на «картинкой», весьма близкой к тому, что вспоминали свидетели эпо- хи70: «До выхода оставалось четыре дня. Огромный плакат, объявляющий о прогулке, постоянно осаждался толпой и прочитывался по нескольку раз»71. Нередко обязательным элементом военизированных походов было прохождение отрезка пути в противогазах. Такие военно-спортивные ме- роприятия, требовавшие хорошей физической подготовки и выносливо- сти, пользовались особой популярностью у молодежи. Автор пособия по их организации отмечал, что только за декабрь 1935-го — февраль 1936 г. в девяти городах СССР прошло пятнадцать таких маршей. В советских мегаполисах численность участников походов достигла нескольких де- сятков тысяч человек72. Помимо пеших проводились конные, шлюпоч- ные переходы, практиковалась также работа в противогазах на предпри- ятиях. В провинции военизированные походы проводились, конечно, не столь масштабно. Но и здесь было немало инициативных осоавиахимов- ских руководителей или просто увлеченных романтикой похода молодых людей, надевавших осоавиахимовскую форму, противогаз и маршировав- ших по окрестностям, пугая деревенских жителей. Другим признаком милитаризации повседневной жизни были воен- но-спортивные игры и праздники. Конечно, наиболее впечатляющие де- монстрации воинственных настроений советского руководства и «боевого духа» рядовых граждан проходили в столице. Однако благодаря Осоавиа- химу провинция также не отставала в демонстрациях мобилизационной готовности. В сентябре 1938 г. в Перми широко праздновались Междуна- родный юношеский день и 20-летие комсомола. В списке праздничных мероприятий значился и спортивный праздник на реке Каме, во время которого был показан военный бой на воде. По сообщению источника, несколько тысяч трудящихся Перми вышли на улицу и «с большим инте-
92 Война, рассказанная по секрету: слухи... ресом следили за военной игрой»73. В это же время в Уфе была организова- на межрайонная тактическая игра «оборона-наступление», в которой было задействовано 800 человек из двух районов города и два звена самолетов74. Зачастую подобные мероприятия не приносили никакой практи- ческой пользы военно-патриотическому обществу. Недаром осоавиахи- мовские функционеры в провинции жаловались, что военизированные мероприятия и праздники воспринимаются населением как развлечение и не приводят, например, к росту численности «значкистов»75. Но важно другое — в процессе подобных «развлечений» их участникам и зрителям навязывались определенные представления о наиболее вероятном харак- тере войны. К вопросу о динамике слухов Повышение или уменьшение градуса психологической «напряжен- ности» в стране, за которыми следовали подъем или спад волны слухов о грядущей войне, было процессом, в котором переплетались стихийность и контроль. Так, неожиданные для режима всплески панических слухов вызывали очередные призывы и опытные мобилизации, проводившиеся в 1920-е гг.76 Эти факты фиксировали не только органы ОГПУ, но и воен- ные инстанции. Например, первая опытная мобилизация, проведенная в 1925 г. для «проверки мобработы местного военного и гражданского аппарата»77, охватила несколько военных округов СССР — Московского, Украинского, Закавказского и Приволжского. «Ввиду опоздания разъяс- нительной кампании большинство населения приняло опытную мобили- зацию за действительную и считало, что начинается война,— сообщалось в докладе о ходе мобилизаций.— Все же явка призываемых и поставка населением лошадей, повозок и упряжи были довольно высоки, прибли- жаясь во всех случаях к 100%. Многие волости являлись организованным порядком. В отдельных районах имелись случаи усиленной закупки кресть- янами соли и керосина, пьянство, проводы с плачем и иконами»78. Совершенно очевидно, что действенным «инструментом» манипули- рования массовым сознанием были патриотические мобилизационные кам- пании. Первыми такими массовыми кампаниями были акция «Наш ответ Чемберлену» и «неделя обороны» в 1927 г. Поводом для их организации послужило ухудшение отношений между СССР и Великобританией, раз- дутое советской пропагандой до масштабов конфликта, чреватого войной. Сводки местных и центральных партийных органов, как правило, отсле- живали ход и проведение патриотических мобилизационных кампаний. В 1927 г., анализируя проведение «недели обороны» в Перми, городской комитет ВКП(б) отмечал как успехи, так и провалы антипацифистской агитации. При этом достаточно сложно определить, была ли убежден- ность в неизбежности скорой войны у работников горкома лишь воспро- изводством спущенных сверху пропагандистских клише или реакцией на
О. Никонова 93 «военную тревогу»: «...работа по внедрению в сознание масс неизбежно- сти войны еще проведена недостаточно. У рабочих и служащих существу- ет весьма успокоительное настроение, что войны не будет и что беспо- коиться пока не о чем. Что война неизбежна, что она будет не сегодня- завтра, и что поэтому все силы надо отдавать на восстановление еще не восстановленного и на развитие работающих фабрик и заводов, каждому увеличить производительность труда, твердого сознания этого у некото- рых рабочих и служащих еще нет»79. Одним из последствий мобилизационных кампаний становились слухи. Как писал М. Кокорин по результатам «военной тревоги» 1927 г., «разговоры о войне выволокли определенное количество обывательских, панически-нелепых, провокационных и антисоветских слухов. Появи- лись в городах “хвосты” на муку, соль, сахар, и вообще замечался искусст- венно повышенный спрос на продукты питания и промтовары, зарегист- рированы случаи продажи скота в деревне»80. Комсомолец И. Филонц писал в этом же году Сталину, что в их селе «стали ходить слухи, что в Одессе стоят уже английские войска»81. Другой корреспондент «вождя» из села Верхний Шкафт делился своими соображениями по поводу тол- ков о войне, которые ходят в «толпе крестьян» и на базарах82. Активная циркуляция слухов о войне в 1927 г. свидетельствовала о том, что первая патриотическая мобилизация в целом оказалась для режима весьма ус- пешной. В 1929 г. во время мобилизационной кампании, развернутой вокруг событий на КВЖД, органы ОГПУ отмечали, что чрезмерное рвение аги- тационно-пропагандистских организаций привело к ложной интерпрета- ции событий населением83. Так, часть рабочих заводов Пермского округа восприняли мобилизационные призывы за «чистую монету» и стали обсуж- дать возможное развитие событий. Так как ОГПУ фиксировало преиму- щественно антисоветские высказывания, в документах нашли отражение, главным образом, «пораженческие выступления»: «Советская власть сама виновата, допустив агитацию в Китае; Китай все равно набьет нам... ра- бочие других стран нам помогать не будут — буржуазные страны нас ра- зобьют. Пусть коммунисты воюют одни»; «Определенно Китай нам на этот раз набьет...»; «На посменных собраниях нам говорили быть готовы- ми дать отпор буржуазным странам, но мы, прежде всего, скажем комму- нистам и комсомольцам, чтоб они первые шли, а мы подождем — нам война не нужна». Эта же сводка сообщает, что были факты, когда конф- ликт на КВЖД интерпретировался как начавшаяся война84. Впрочем, двусмысленность официального дискурса о международ- ной ситуации, подчеркивавшей одновременно ее ухудшение и опасность скорой войны и миротворческие усилия СССР, приносила свои плоды. В 1930 г. генеральный секретарь Осоавиахима Л. П. Малиновский в до- кладной записке второму съезду оборонного общества писал: «...несмот- ря на растущую и бесспорную угрозу войны, отчасти в связи с известными успехами борьбы Советского Союза за мир, отчасти вследствие сосредото-
94 Война, рассказанная по секрету: слухи... чения усилий на разрешении внутренних задач, представление о непо- средственной военной угрозе в сознании масс притупилось. Известно, что в прошлом момент непосредственной военной угрозы являлся весьма не- маловажным стимулом и роста, и работы общества (в настоящем году, как известно, даже при проведении “недели обороны”, согласно решению П. Б.85, мы значительно сглаживали вопрос о непосредственной опасности»)86. Одновременно записка Малиновского, предназначенная для узкого круга посвященных из числа военно-политического руководства стра- ны,— свидетельство манипуляторской деятельности режима в вопросе повышения/понижения градуса психологической тревожности в обще- стве. Об этом же говорят и другие «откровения» осоавиахимовских функ- ционеров. Так, в 1931 г. представитель Центрального совета Осоавиахи- ма Лебедев, выступая на пленуме Уральской оборонной организации, начал свою речь с описания проблем международной обстановки: «Неза- долго перед нашим пленумом был пленум ИККИ87, и вслед за ним наш пленум должен был сказать, что как никогда опасность войны надвигает- ся, что никогда, как сейчас, с такой реальностью надвигается угроза вой- ны, она сейчас больше, чем когда бы то ни было, и пленум ИККИ сказал, что война нависает над нами, прежде всего интервенция, и каждый день приносит соответствующие подтверждения»88. Затем Лебедев плавно пе- решел к вопросам военной агитации, заявив, что здесь общество имеет «зияющий прорыв» и что «даже в наших пограничных районах, которым по штату положено все время держаться на известном подъеме агитации об опасности войны, там вопросы агитации сейчас поставлены чрезвы- чайно слабо, или их почти совсем нет. Мы разучились агитировать...»89 Слухи как повод для анализа опыта и социальных практик Характер слухов и реакция на них существенно зависят от культур- ного опыта членов сообщества, поэтому анализ толков, молвы и других форм неформальной коммуникации может выступать для историка кор- релятом между опытом и поведенческими реакциями исторических акто- ров. В воспоминаниях людей старшего поколения, жившего в межвоен- ный период, прошедшие войны и революция слились в одну бесконеч- ную междоусобицу, на фоне которой происходило все остальное — смена режимов, постепенная деградация привычного «порядка», появление но- вых политических институтов. В некоторых случаях этот опыт оказывался доминирующим фактором, стиравшим социальные и локальные разли- чия, в других — превращался в генератор специфических поведенческих реакций. При интерпретации определенных жизненно важных аспектов, например при оценке экономических последствий войны, групповой опыт был схож и в городе, и в деревне. Поэтому при появлении слухов о войне культурный «багаж», накопленный в 1914—1922 гг., вызывал схо-
О. Никонова 95 жее «экономическое» поведение. Органы, регистрировавшие реакцию крестьян и горожан на слухи, отмечали появление очередей, повышен- ный спрос на продукты питания — муку, соль, сахар, а также некоторые промышленные товары. В деревне были зафиксированы случаи продажи скота90. Панические настроения распространялись среди всех слоев насе- ления, независимо от степени их предполагавшейся «сознательности». В 1927 г. пермские партийные ячейки сообщали о своих членах, что «мно- гие бросились запасать продукты питания, мануфактуру». Год спустя в Висимском районе отмечались факты закупки муки «отдельными партий- цами», Тагильский окружком ВКП(б) в это же время информировал вы- шестоящие инстанции, что «коммунисты в очередях не исключение»91. Наблюдалась и обратная взаимосвязь: дефицит продуктов первой необходимости (в первую очередь продуктов питания) вызывал к жизни слухи о войне, как основной интерпретационный образец92: «По всем приметам будет война, хлеба не стало, надо полагать, что его придержи- вают к войне...» (1928); «Правительство хлеб запасает для армии на слу- чай военных действий. Война будет на днях» (1928); «Хлеба нет потому, что его сейчас отправляют в Польшу с той целью, чтобы не было войны» (1928); «Мануфактуры, в особенности сукна, нет, потому что наше прави- тельство задалось целью изготовления обмундирования на армию, т. е. к подготовке войны» (1928); «Они добьются [неразборчиво] как рабочие в 1905 году ходили к царю за хлебом. Рабочие сейчас не дураки, чтобы [не- разборчиво], а хлеб забирать для армии» (1929); «Пятилетка — виновник недостатка продуктов, причина недостатков — близость войны, дорого- визна, частный рынок, паек мал» (1930)93. В случае, когда слухи выступали как интерпретационная модель, призванная объяснить актуальную экономическую ситуацию, опыт вы- ступал дифференцирующим фактором. Слухи о войне как «ответ» на пере- бои с хлебом были характерны, главным образом, для горожан и рабочих, что можно объяснить экстраполяцией пережитого в годы Первой миро- вой и Гражданской войн на текущую ситуацию (голод и карточки в горо- де и относительное благополучие в деревне). Чтобы уточнить этот аспект, вероятно, имеет смысл проанализировать и сравнить слухи, возникшие как реакция на «продуктовые» затруднения в городе и деревне, напри- мер слухи-объяснения, курсировавшие в сельской местности в период го- лода 1932—1933 гг. Наряду с демонстрацией моделей экономического поведения слухи традиционно рассматриваются и как индикатор взаимоотношений между системой господства и обществом. Если следовать актуальным исследова- ниям по истории коллективной памяти, настоящее и будущее всегда осмыс- ливается в модусе прошлого. Вероятно, недавнее прошлое, в котором вой- на и смена политического режима оказались тесно связаны в событийном ряду, воздействовало на форму, в которую облекались слухи о «желатель- ном» будущем. Нередко поэтому грядущая война выступала в крестьян-
96 Война, рассказанная по секрету: слухи... ских устных рассказах в образе восстания против большевиков или как причина такого восстания: «Это вы с нас берете налог, все равно плотить не буду, а вот скоро будет война, тогда мы с вами посчитаемся» (1928), «...Скоро увидим свою власть, свое право, наши движутся уже с востока, а этой сволочи... мы здесь покажем кузькину мать. Я вам предлагаю сей- час хлеб не сдавать, всеми силами держать и прятать от коммунистов до желанного дня» (1929); «Советская власть доведена до конца, теперь бы только дело о войне, и готово дело... Стращайте скорее народ, скорее война будет, мы ее ждем, как красного солнышка в окошечко»94. Необходимо отметить, что связь двух воображаемых событий — войны и падения советской власти — также часто встречалась и в город- ских «антисоветских» слухах. И в городе, и в деревне устойчиво возникал интерпретационный образец, связывавший будущую войну с вторжением на территорию России зарубежных государств. Довольно типичной реак- цией на слухи о войне в деревне были рассказы о том, что после нее отме- нят колхозы95. Спецификой крестьянских слухов о войне была их религи- озная окраска: нередко они возникали в форме распространенных в пе- риоды катастроф «апокалипсических видений», а интервенция в СССР увязывалась с концом света и, соответственно, крушением режима96. Слухи о войне, фиксировавшиеся органами политического контро- ля, вне зависимости от их локализации, в большинстве своем носили про- тестный характер и в этом аспекте были способом выражения несогласия определенных групп населения с политикой режима. Именно таким об- разом — как «антисоветские» настроения — интерпретировали их сотруд- ники ОГПУ. В официальных документах констатация фактов циркуля- ции слухов была поводом для воспроизведения пропагандистских сте- реотипов эпохи — об «усилении классовой борьбы в деревне по мере приближения к социализму», об антагонизме между «кулаками» и «бедня- чеством» и др. Информаторы регулярно отмечали факты использования слухов различными категориями населения в городе и деревне с целью обозна- чения групповой дифференциации, самопозиционирования и групповой идентификации: «Ко всем рабочим Урала. А мы при царе жили все как один, была полная воля, если будет война, то все пойдут воевать, кулаки, бедняки, батраки на коммунистов» (1931); «В Пригородном районе, дер. Чусовая, ку- лаки ведут усиленную агитацию и распространяют слухи о предстоящей войне. Они запугивают бедноту тем, что если она будет организовывать коммуну, то при перемене власти их всех расстреляют, как коммунистов» (1929); «Троцкий и Рыков чуть не подрались. У них сейчас в партии борьба и весной будут воевать по-настоящему. Сейчас собирают деньги, чтобы за- готовить снаряды, да рабочим заработок дать. Рабочие будут у нас, кресть- ян, хлеб отбирать и коммуну защищать» (1928)97. В территориальных воинских частях Башкирии, формировавших- ся, главным образом, из крестьян окрестных деревень, слухи о войне так- же служили поводом для выражения недовольства условиями службы и
О. Никонова 97 несогласия с политикой режима. Сравнение реакции на известия о буду- щей войне среди крестьян и среди красноармейцев выявляет специфику, в которую окрашивало слух пребывание в новой социальной среде — ар- мии. В территориальных частях война иногда выступала условием народ- ного восстания против режима. Однако крестьяне, облаченные в воен- ную форму, уже ощущали себя по другую сторону «барьера», и их страхи были иного свойства, нежели в деревне: «Случись война, то народ всех нас раздавит, так как народ сильно голодует, у крестьян хлеб отобрали по дешевой цене, а продают по дорогой»98. И все же распространение слухов о войне среди красноармейцев чаще всего было формой выражения недо- вольства муштрой, плохими казарменными условиями и дисциплинар- ными требованиями: «К чему у нас так усиленно готовиться, ведь японцы все равно в Белебей не придут, у них планы только до Урала» (командир отделения, кандидат в члены партии); «Что же это все время готовиться и готовиться, биться — так биться и покончить с этим делом» (командир отделения, беспартийный)99. * * * Как становится очевидным из исследований слухов, этот вид нефор- мальной коммуникации не имеет конкретного «автора», зафиксировать момент их зарождения весьма непросто, а объяснить «траекторию» и ди- намику распространения иногда невозможно. В данной ситуации важ- ным элементом объяснительной модели слухов является, по-видимому, тщательная реконструкция исторического контекста, в котором они воз- никают и распространяются. При выяснении причин возникновения этой формы коммуникации необходимо учитывать такую категорию культурно- исторического анализа, как социальный опыт. Учет фактора накопленно- го культурно-социального «багажа» помогает понять, почему в той или иной ситуации возникают слухи определенного содержания или на опре- деленную тему. При анализе современных обществ, как показывает изучение слухов о грядущей войне, возникновение, циркуляцию и содержательное напол- нение толков невозможно реконструировать без рассмотрения таких важных элементов, как пропаганда, особенности передачи и распределе- ния информации. Определенные социальные и политические институты, такие, например, как армия или парамилитаристские организации, могут выступать активными катализаторами слухов наряду со средствами мас- совой информации. Их деятельность, связанная с целенаправленной и идеологически заданной репрезентацией политических реалий или ожи- даний, может оказывать формирующее влияние на содержание слухов. Анализ слухов как антропологической константы, имеющей форма- тивное значение не только для традиционных, но и для современных об- ществ, существенно дополняет перспективы реконструкции системы не- формальной коммуникации, функционирующей в любом историческом сообществе. В периоды кризисов и катастроф, глобальных исторических
98 Война, рассказанная по секрету: слухи... преобразований слухи выступают еще одним (наряду с дискурсом) спосо- бом конструирования «социальной реальности». Они помогают обнару- жить трудно реконструируемые социальные фобии и надежды, выявить альтернативные властному дискурсу интерпретации действительности, объяснить те или иные поведенческие практики исторических актеров и социальных групп. Слухи, как правило, «локализуются» в рамках определенной соци- альной группы и концентрируют в себе ее культурные характеристики. Иногда, однако, они становятся «кросс-культурным» феноменом, что опять же порождается современностью с присущими ей характеристика- ми — например разрушением социальных, культурных и прочих барье- ров в результате роста масштабов катастроф, глобализации преобразований и т. п. Реконструкция даже «локальных» вариантов слухов демонстрирует тот факт, что они и в современных обществах с легкостью превращаются в мобилизующий фактор, активирующий поведенческие реакции и изме- няющий (или конструирующий) поведенческие стереотипы. ПРИМЕЧАНИЯ 1 См.: Почепцов Г. Г. Теория коммуникации. Опубл, на: http://cukure.niv.ru/doc/ communications/pocheptso v/092. htm 2 См.: Караяни А. Г. Слухи как средство информационно-психологического противо- действия И Психологический журн. 2003. № 6. С. 47—54. 3 О тенденциях развития послеверсальского общества в Европе см.: Berghan V. Europa im Zeitalter der Weltkriege. Die Entfesselung und Entgrenzung der Gewalt. Frankfurt/M., 2002. S. 95—96; An der Schwelle zum Totalen Krieg. Die militaerische Debatte ueber den Krieg der Zukunft 1919—1939 / S. Foerster (Hg.). Paderborn, 2002. 4 Wette W. Zur psychologischen Mobilmachung der deutschen Bevoelkerung 1933—19391I Der Zweite Weltkrieg. Analysen, Grundzuege, Forschungsbilanz / W. Michalka. (Hg.). Muenchen, 1989. S. 205—223. 5 Тартаковский Б. Г. Все это было... М., 2005. С. 116. 6 Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» М., 2008. С. 91—92. 7 ЦГАОО РБ, ф. 122, оп. 13, д. 64, л. 7—6; РГВА, ф. 25892, оп. 8, д. 94, л. 240—241, 272—272об. Степень распространенности в неизбежности будущей войны нельзя, ко- нечно, абсолютизировать. Органы ОГПУ фиксировали также высказывания, утверждав- шие, что войны не будет. См.: ЦГАОО РБ, ф. 122, оп. 13, д. 64, л. 7—6; РГВА, ф. 25892, оп. 8, д. 139, л. 20—21. 8 Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» С. 101. 9 См., например: Duelffer J. Kriegserwartung und Kriegsbild in Deutschland vor 1914 // Der Erste Weltkrieg. Wirkung, Wahrnehmung, Analyse / W. Michalka (Hrsg.). Weyarn, 1997. S. 778—798. 10 См.: Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...»; Голубев А. В. Совет- ское общество и «военные тревоги» 1920-х годов И Отечеств, история. 2008. № 1. С. 36—58; Кудюкина М. М. Красная армия и «военные тревоги» второй половины 1920-х годов И Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Вып. 4. М., 2007. С. 153—174 и др.
О. Никонова 99 11 См., например: Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы»: Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропей- ский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Совет- ский период : Антология. Самара, 2001. С. 45—93; Beyrau D. Der Erste Weltkrieg als Bewaehrungsprobe. Bolschewistische Lernprozesse aus dem «imperialistischen» Krieg // Journal of Modern European History. 2003. № 1. S. 96—123; Neutatz D. Die Suggestion der «Front». Ueberlegungen zu Wahrnehmungen und Verhaltensweisen im Stalinismus Stalinistische Subjekte // Individuum und System in der Sowjetunion und der Komintern 1929—1953 I H. Haumann, B. Studer (Hg.). Zuerich, 2006. S. 67—80 и др. 12 Пример такого исследования: Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917—1922 гг. М., 2001. 13 Koselleck R. Der Einfluss der beiden Weltkriege auf das soziale Bewusstsein H Der Krieg des kleinen Mannes / W. Wette (Hg.). Muenchen, 1992. S. 324—343, цит. S. 324. 14 Cm.: Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt/M., 2000. S. 354—375. 15 В рассуждения о релевантности военной угрозы необходимо внести одно существенное замечание. Известно, что интерпретация тех или иных «переживаний», которая и явля- ется по сути «опытом», зависит от самых разных факторов. В их числе принадлежность к определенной гендерной группе, социальной страте, поколению, а также языковой общности, нации, государству и пр. (см.: Koselleck R. Der Einfluss der beiden...). Примени- тельно к предвоенному советскому обществу необходимо, вероятно, также дифференци- ровать состояние «ожидания войны» в соответствии с вышеназванными критериями. 16 Дмитриев А. И. Слухи как объект социологического исследования // Социологиче- ские исслед. 1995. № 1. 17 См. об этом: Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев». 1939—1941. М., 1997; Голубев А. В. «Если мир обру- шится на нашу республику...». 18 См., например: Токарев В. А. Пропагандистский образ будущих войн (советская антиципация кануна Второй мировой) // Проблемы российской истории. Вып. II. Магнитогорск, 2003. С. 498—534. 19 См., например: Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о со- бытиях 1918—1932 гг. / отв. ред. А. К. Соколов. М., 1997. С. 213, 259, 281, 285, 288— 289; Письма во власть. 1917—1927. Заявления, жалобы, доносы, письма в государ- ственные структуры и большевистским вождям / сост. А. Я. Лившин, И. Б. Орлов. М., 1998. С. 576, 581—584, 585—588; Общество и власть. Российская провинция. 1917— 1985: док. и материалы (Пермская, Свердловская, Челябинская области). В 6 т. Т. 1. Общество и власть. Российская провинция. 1917—1940. Пермский край : док. и мате- риалы. Пермь, 2008. С. 511 и др. 20 Голубев А. В. Пространство и время будущей войны в представлениях советского общества 1920-х годов // Хронотоп войны: пространство и время в культурных ре- презентациях социального конфликта : Материалы Третьих междунар. науч, чтений «Мир и война: культурные контексты социальной агрессии» и науч. конф. «Мир и война: море и суша». СПб.— Кронштадт, 21—24 окт. 2007 г.; М.— СПб., 2007. С. 225— 228. См. также статью А. В. Голубева «Слухи как форма бытования представлений о внешнем мире в советском обществе 1920-х гг.» в данном сборнике. 21 См.: Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» С. 31—33. 22 М. фон Хаген, упоминая этот факт, ссылается на известную публикацию Я. Шафира «Газета и деревня». См.: Уот Hagen М. School of the revolution: bolsheviks and peasants in the Red Army, 1918—1928. Stanford, 1985. P. 363—364. 23 О влиянии военного строительства на «конструирование» русской нации см.: Sanborn J. Drafting the Russian Nation. Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905—1925. Illinois, 2003.
100 Война, рассказанная по секрету: слухи... 24 Подробнее о реформе Красной армии см.: Фрунзе М. В.: Военная и политическая деятельность. М., 1984; Реформа в Красной Армии : док. и материалы, 1923—1928 гг. В 2 кн. / отв. сост. Н. С. Тархова, П. М. Шабардин. М. ; СПб., 2006. 25 18 сентября 1925 г. 26 К «вневойсковикам» причислялись все граждане, проходившие военное обучение вневойсковым порядком, то есть на кратковременных сборах в территориальных частях или лагерях Осоавиахима. См.: Приказ РВСР № 1742 с объявлением декрета ЦИК и СНК СССР от 8 августа 1923 г. «Об организации территориальных частей и проведении военной подготовки трудящихся», И августа 1923 г. И Реформа в Крас- ной Армии. Кн. 1. С. 33—38. 27 Там же. 28 См.: Клевцов В. Г. Социальные и организационные проблемы военных реформ 20— 30-х годов И Армия и общество: 1900—1941 гг. : ст. и док. / редкол.: В. П. Дмитренко (отв. ред.) и др. М., 1999. С. 138—184. 29 См.: Свечин А. Стратегия. М., 1926. С. 157—159. 30 См.: Алексинский М., Мехоношин К. Осоавиахим и Красная Армия. М., 1928. 31 Тухачевский М. Н. Избранные произведения. В 2 т. Т. 1. М., 1964. С. 9. 32 Об особенностях европейских и советских представлений о тотальной войне и про- исхождении термина см.: An der Schwelle zum totalen Krieg...; Beyrau D. Totaler Krieg. BegrifF und Erfahrung am sowjetischen Beispiel Ц Formen des Krieges. Von Antike bis zur Gegenwart / D. Beyrau, M. Hochgeschwender, D. Langewiesche (Hg.). Paderborn, 2007. S. 327—353; русскоязычная версия статьи см.: БайрауД. Понятие и опыт тотальной войны (на примере Советского Союза) И Опыт мировых войн в истории России : сб. ст. / под ред. И. В. Нарского. Челябинск, 2007. С. 28—48; Никонова О. Ю. Воспитание патриотов: Осоавиахим и военная подготовка населения в уральской провинции (1927—1941 гг.) М., 2010. С. 105—123. 33 Фрунзе М. В. Наше военное строительство и задачи военно-научного общества // Фрунзе М. В. Избр. произв. М., 1965. С. 438—453, цит. С. 443. 34 Очередные задачи ВНО. Речи тт. Калинина, Ворошилова и Уншлихта на I Всесо- юзом съезде ВНО. М., 1926. С. 16. 35 Подробнее о «военизации» см.: Никонова О. Ю. Воспитание патриотов... С. 116— 123. См. также стратегические размышления по вопросу военизации главного инспек- тора РККА С. С. Каменева в: Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 471—475. 36 Даже сам термин «военизация» вышел из употребления к концу 1920-х гг. 37 В 1926 г. постановлением ЦИК и СНК во всех гражданских высших учебных заве- дениях было введено вневойсковое военное обучение. Еще через два года (19 сентяб- ря 1928 г.) было издано постановление РВС СССР «О проведении военной подготов- ки в техникумах, рабфаках и совпартшколах 2 ступени». См.: РГВА, ф. 33989, on. 1, д. 35, л. 173—175, 266—267; РГАСПИ, ф. 17, оп. 60, д. 804, л. 85. См. также: Доклад зам. председателя РВС СССР И. С. Уншлихта в ЦК РКП(б) «О военизации учебных заве- дений Наркомпроса», составленный в июле 1925 г. И Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 378—379. См. также: Vom Hagen М. School of the revolution... P. 279—282. 38 Подробнее об этом см.: Никонова О. Ю. Воспитание патриотов... С. 182—197. 39 Уже упоминавшийся выше историк Б. Г. Тартаковский, будучи далек от мысли о военной карьере, тем не менее проходил обязательную военную подготовку в студен- ческом лагере. Как правило, такие лагеря находились в ведении Осоавиахима. См.: Тартаковский Б. Г. Все это было... С. 181. 40 См.: Образцов И. В. Военная социология: проблемы исторического пути и методоло- гии. Ч. II Ц Социологические исслед. 1994. № 1. С. 89—90; Vom Hagen М. School of the revolution... P. 335—336. 41 Vom Hagen M. School of the revolution... P. 310—311. Первая единая программа «во- енно-политического обучения красноармейца» появилась в 1924 г.
О. Никонова 101 42 Политработа с допризывниками (пособие для руководителей). М., 1925. С. 4, 15, 17—18, 22—23 и др. 43 Там же. С. 12. 44 Там же. С. 12, 21 и др. 45 Там же. С. 12. 46 Подробнее о динамике представлений о внешнеполитических врагах СССР см.: Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» С. 104—115. 47 См.: ЦГАОО РБ, ф. 341, on. 1, д. 232, л. 130. 48 ОГАЧО, ф. 1052, on. 1, д. 103, л. 376—336, 413—412 об. 49 Согласно докладу начальника ГУ РККА В. Н. Левичева в РВС СССР от 16 августа 1925 г., в сельских районах соотношение крестьян и рабочих в терчастях было 90% к 10%, в промышленных районах количество рабочих увеличивалось до 25—30%. См.: Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 396. 50 «Переменниками» в повседневной переписке называли военнообязанных граж- дан, зачисленных в переменный состав территориальных войск. В момент нахожде- ния в частях они считались находящимися на действительной военной службе. См.: Приказ РВСР № 1742 с объявлением декрета ЦИК и СНК СССР от 8 августа 1923 г. «Об организации территориальных частей и проведении военной подготовки трудя- щихся», 11 августа 1923 г. И Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 33—38. 51 См.: Никонова О. Ю. Воспитание патриотов... С. 313—314. 52 «Районы комплектования территориальных дивизий следующие: почти все губер- нии Украины, 7 губерний Московского округа, 4 — Ленинградского, 2 — Западного, в том числе и Белорусская республика, 8 губерний Поволжья и Урала, в том числе Татарская и Башкирская республики, 4 области Северного Кавказа и 1 губерния Си- бири. Из крупных рабочих центров комплектования охвачены: Иваново-Вознесенск, Ленинград, Харьков, Екатеринослав, Артемовск, Киев, Урал, Донбасс. Социальный состав территориальных дивизий таков: в крестьянских районах — 90% крестьян и 10% рабочих, в промышленных процент рабочих достигает 25—30%». См.: Доклад начальника ГУ РККА В. Н. Левичева в РВС СССР о милиционно-территориальных формированиях РККА от 16 августа 1925 г. И Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 395—396. 53 Артеменко Н. Допризывная подготовка и ее значение. М. ; Л., 1928. С. 44—45. 54 Там же. С. 46—47. 55 См.: Авиахим, в чем его задачи и как он их выполняет: Наказ-памятка для отпуск- ников. М., 1926. С. 18—22; Подгорецкий К. Военная подготовка молодежи. М. ; Л., 1927. 56 Допризывную подготовку, согласно закону об обязательной военной службе 1925 г., проходили юноши 18—21 лет. Членами военно-патриотических организаций могли стать юноши и девушки, достигшие 18-летнего возраста, а с 1927 г., после успешной мобилизационной кампании «Наш ответ Чемберлену», возрастной ценз был снижен до 14 лет. См.: Никонова О. Ю. Воспитание патриотов... С. 249. 57 См.: Козлова Н. Н. Горизонты советской повседневности... С. 130—131. 58 См.: Доклад начальника ГУ РККА В. Н. Левичева в РВС СССР... С. 394—395. 59 См.: Шютц А. Хорошо информированный гражданин // Смысловая структура по- вседневного мира. Очерки по феноменологической социологии. М., 2003. С. 232—237. См. также трактовку идей Шютца применительно к слухам: Дубин Б. В., Толстых А. В. Слухи как социально-психологический феномен // Вопр. психологии. 1993. № 3. С. 77—80. 60 Как нам готовиться к будущей войне. М., 1927. С. 2. 61 Богат А. П. Работница и крестьянка на страже СССР. М., б/г. С. 5. 62 Верховский А. Характер будущей войны и задачи Осоавиахима. Л., 1928. С. 17, 22. 63 Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» С. 115—118. 64 Там же. С. 116—117.
102 Война, рассказанная по секрету: слухи... 65 Там же. 66 См.: Никонова О. Ю. Воспитание патриотов... С. 214. 67 Верховский А. Характер будущей войны и задачи Осоавиахима... С. 21—22. 68 ФибихД. Ровесник// Осоавиахим. 1933. № 21. С. 10—12. 69 См.: Подгорецкий К. Военная подготовка молодежи... С. 31. 70 См. о воспоминаниях молодежи того времени: Никонова О. Ю. Воспитание патрио- тов... С. 124—132. 71 Юшков С. Военные прогулки. М., 1936. С. 3. 72 Трамм Б. Походы в противогазах. (Методика организации и проведения походов в противогазах) / под ред. С. Белицкого. М., 1937. С. 71. 73 Там же. 74 ЦГАОО РБ, ф. 122, оп. 18, д. 561, л. 1—6. 75 Там же, д. 527, л. 22—23. 76 См.: Vom Hagen М. School of the revolution... P. 364—365. 77 Реформа в Красной Армии. Т. 1. С. 542. 78 РГВА, ф. 33989, on. 1, д. 20, л. 261—277. Тезисы для доклада «Об итогах опытных мобилизаций 1925 года». 79 Общество и власть. Российская провинция 1917—1985 : Документы и материалы (Пермская, Свердловская, Челябинская области). В 6 т. Т. 1: Общество и власть. Рос- сийская провинция. 1917—1940. Пермский край. С. 511. 80 Кокорин М. За качество военной пропаганды. М., 1928. С. 24—28. 81 Письма во власть... С. 583. 82 Там же. С. 581. 83 Там же. С. 624. 84 Там же. С. 645—646, 653. 85 Политбюро. 86 РГВА, ф. 33989, on. 1, д. 65, л. 90—94 об. Докладная записка заместителю председа- теля Осоавиахима РСФСР С. С. Каменеву от 5 февраля 1929 г. 87 Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала. 88 ГАСО, ф. Р-2516, оп. 1,д. 162, л. 192—193. 89 Там же, л. 194. 90 Кокорин М. За качество военной пропаганды... С. 24—28; РГВА, ф. 33989, on. 1, д. 20, л. 261—277. См. также: Леконцев О. И. Крестьянство и мир в 1920-е — начале 1930-х го- дов (на материалах Вотской автономной области и Вятской губернии) // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Вып. 5. М., 2009. С. 104—120. 91 Общество и власть. Российская провинция 1917—1985 : Документы и материалы (Пермская, Свердловская, Челябинская области). В 6 т. Т. 1. Общество и власть. Рос- сийская провинция. 1917—1941. Свердловская область. Екатеринбург, 2005. С. 434— 435, 437; Общество и власть. Российская провинция. 1917—1940. Пермский край : док. и материалы. С. 511. 92 Другим наиболее распространенным объяснением дефицита продуктов (главным образом хлеба) была отправка их за границу. См.: Общество и власть. Российская провинция. 1917—1940. Пермский край. С. 608, 677; Общество и власть. Российская провинция. 1917—1941. Свердловская область. С. 436; Общество и власть. Россий- ская провинция. 1917—1985 : Документы и материалы (Пермская, Свердловская, Челябинская области). В 6 т. Т. 1. 1917—1945. Челябинская область. Челябинск, 2005. С. 218 93 Общество и власть. Российская провинция. 1917—1940. Пермский край. С. 575, 608, 677; Общество и власть. Российская провинция. 1917—1941. Свердловская об- ласть. С. 436. 94 Общество и власть. Российская провинция. 1917—1940. Пермский край. С. 581; Об- щество и власть. Российская провинция. 1917—1941. Свердловская область. С. 482, 491.
О. Никонова 103 95 Об этих слухах, ссылаясь на воспоминания современников периода, пишет Ш. Фиц- патрик (Повседневный сталинизм. Социальная история советской России в 30-е годы: город. М., 2001. С. 220). 96 Viola L. Peasant rebels under Stalin. Collectivization and the culture of peasant resistance. Oxford, 1996. P. 57—58. 97 Общество и власть. Российская провинция. 1917—1941. Свердловская область. С. 421,468, 556. 98 ЦГАОО РБ, ф. 122, оп. 13, д. 64, л. 7—6. 99 Там же.
Е. Кринко, М. Потемкина ШЕПОТОМ О ГЛАВНОМ: МИР СЛУХОВ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ* Почему историки изучают слухи? Обращение историков к слухам выглядит вполне обоснованным, и не только вследствие того, что они давно и небезуспешно изучаются «кол- легами по цеху» — культурологами, социологами, социальными психоло- гами. Главную роль в этом играют «антропологический поворот» в исто- риографии и связанный с ним поиск новых источников, в той или иной степени отражающих чувства и настроения, социальные практики и нрав- ственные ценности человека в контексте определенного исторического времени. В данном отношении слухи, представляющие собой неподтверж- денную, но значимую и широко распространяемую информацию, оказы- ваются ценными свидетельствами о прошлом. Особенностями слуха, как вида вербальной коммуникации, являют- ся эмоционально окрашенный характер, личная заинтересованность рас- сказчика, отражающая его надежду, тревогу, отчаяние, страх и другие чувства. В основе слуха лежит событие, информация о котором полностью не известна, что создает возможность ее свободной интерпретации. Цир- куляция слухов происходит через неофициальные каналы, в процессе межличностной коммуникации. В то же время слухи могут оказывать зна- чительное влияние на общественное мнение и массовое поведение. Они мо- гут оказаться забытыми уже на следующий день, а могут передаваться из поколения в поколение, превращаясь в стереотипы массового сознания. Устойчивость, с которой слухи периодически возникают и порой так же легко исчезают в различные исторические эпохи, позволяет отнести их к культурным универсалиям, природа которых кроется в самих осо- бенностях формирования общественного сознания. Слухи рождаются в любом обществе, но особенно активно там, где граждане лишены права на открытый и свободный доступ к информации, что превращает их в * Статья подготовлена в рамках проекта «Повседневный мир советского че- ловека: стратегии выживания и механизмы адаптации в условиях социальных трансформаций 1920—1940-х гг.». Программы фундаментальных исследований Отделения историко-филологических наук РАН «Генезис и взаимодействие со- циальных, культурных и языковых общностей».
Е. Кринко, М. Потемкина 105 необходимый канал неформальных сообщений. Наиболее интенсивно слухи распространяются во время войн, революций, экономических и по- литических кризисов, стихийных бедствий, других природных и соци- альных катаклизмов. Они ведут к ухудшению условий жизни значитель- ной части населения, угрожают разрушить привычный порядок. В резуль- тате у человека возникают страх и тревога за свою судьбу и судьбы близких ему людей. Длительное эмоциональное напряжение вызывает ощущение усталости от происходящего, желание найти выход из ситуации, даже с возможными негативными последствиями, ибо само ожидание оказывает- ся невыносимым. Подобное социально-психологическое состояние стано- вится питательной средой для быстрого возникновения и массового рас- пространения слухов. Постепенно исследователи обращаются и к слухам времен Второй мировой войны1. Вплоть до настоящего времени им уделялось недостаточ- но внимания, поскольку в отечественной историографии в изучении об- щественного сознания и массового поведения в годы войны господствовал поиск проявлений «высоких» гражданских чувств. Слухи же, являющиеся частью жизненного мира обывателей, рассматривались как отрицатель- ные явления в обществе, изначально получая негативную оценку. Слухи доступны историку только в опосредованной форме, через ис- точники, возможности которых ограничены. Прежде всего, это источни- ки личного происхождения: воспоминания, дневники, устные рассказы очевидцев, отражающие события военного времени сквозь призму опыта их участников. Отличительным признаком, позволяющим считать при- водимое в них сообщение слухом, как правило, являются такие обороты речи, как «ходят слухи...», «говорят...», «одна гражданка сказала...». Об- ращает на себя внимание, что в этом случае сам автор (мемуарист, респон- дент) идентифицирует сообщение в качестве слуха. Однако обезличен- ный речевой оборот «прошел слух» может отражать выработанную в ус- ловиях сталинского режима привычку советских граждан скрывать источник информации. Слухами могут являться и сообщения, не воспринимавшиеся авто- рами в подобном качестве. В связи с этим решение задачи по соотнесению содержания такой информации с реально происходившими событиями и определению источника ее происхождения, что, собственно, и позволяет считать ту или иную информацию слухом, в данном случае осложняется. Еще одним видом источников выступают официальные документы: нормативно-правовые акты, закреплявшие меры борьбы с их распростра- нением, делопроизводственная документация — донесения, оператив- ные и агентурные сводки, фиксировавшие общественные настроения. Как правило, они фиксировали слухи, содержавшие негативную инфор- мацию, закрепляя, таким образом, мнение властей по поводу того, что считалось слухом, а это далеко не всегда соответствовало реальности. С учетом того, что период активного существования большинства слухов был невелик, значительная часть их не оставила следа в источни-
106 Шепотом о главном: мир слухов... ках, а доступные исследователям сведения вызывают серьезные сомнения в их репрезентативности. Указанные обстоятельства в немалой степени затрудняют анализ слухов, распространявшихся в советском обществе в годы Второй мировой войны, в качестве самостоятельного предмета изу- чения и отдельного вида источников. В то же время без обращения к ним невозможно реконструировать полную картину общественного сознания, выявить механизмы адаптации социума к чрезвычайным обстоятельствам военного времени. Все это позволяет считать изучение слухов военных лет перспективным направлением современных исследований. Советская информационная политика и возникновение слухов Основными причинами массового распространения слухов в 1941— 1945 гг. стали возникновение новых и усиление прежних социальных страхов в результате отсутствия достоверной информации о событиях, происходивших на фронте и в тылу, а также неэффективность действий советского руководства в информационной сфере. Истоки данного явления кроются в особенностях реагирования человеческой психики на эмоцио- нальную перегрузку. Как известно, передача слухов позволяет сделать «не- известную» ситуацию известной, «сняв» психологическое напряжение. 24 июня 1941 г. было образовано Советское информационное бюро при СНК СССР, сводки которого систематически передавались по радио и печатались в газетах. Главной задачей данного учреждения являлось, однако, не столько информирование советских граждан о происходив- ших событиях, сколько придание сведениям «правильного» характера, в результате чего их смысл нередко совершенно менялся. С первых дней войны преднамеренно искажалась информация об истинном положении на фронтах, замалчивались данные о советских потерях. Получение ин- формации из других источников, кроме централизованных радиоточек, было затруднено. На основании постановления СНК СССР от 25 июня 1941 г. граждане и организации сдали радиоприемники, чтобы не допу- стить прослушивания иностранных передач. Впрочем, часть населения быстро разобралась с неправдоподобно- стью официальной информации. 31 июля 1941 г. в приемную В. М. Моло- това поступило письмо, автор которого, гражданин Котов, обращал вни- мание руководства страны на «логическую неувязанность между собой сведений, публикуемых Совинформбюро». К этим выводам он пришел, сравнив приводимые в сводках цифры потерь: «За первые 8 дней войны противник потерял в среднем 188 самолетов в день, мы — 106, в последу- ющие 13 дней противник терял самолетов в день — 62, мы — 81, танков противник — 54, мы — 100. Выходит, наши потери в последующие дни больше, чем у противника. Между тем, в первые дни мы должны были терять больше ввиду внезапности нападения»2. Однако гораздо чаще критика советской информационной политики принимала скрытый, ано-
Е. Кринко, М. Потемкина 107 нимный характер. В сентябре 1941 г. Совинформбюро получило письмо, неизвестный автор которого писал: «Вы систематически ничего не сооб- щаете о положении на фронте, вместо этого в сводках уже более недели стереотипная фраза — “бои на всем фронте”... Ваше молчание сеет самые нелепые слухи о несуществующих наступлениях и отступлениях. Все это только нервирует тыл. Что за презрение ко всем гражданам страны держать в полном неведении о самом важном... Слухи распространяются но вашей вине»3. Прямо связывает возникновение слухов с информационным вакуумом первых месяцев войны и О. М. Фрейденберг: «С мучительной жадностью ждали сводок. И они становились все скупее и скупее. Чем больше каждый из нас волновался по известиям, тем меньше их давали. Голодной душе советского гражданина информбюро начало подносить формулы, почти гомеровские стоячие фразы, которые оставляли во рту вкус горечи и от- вращения. Заработали слухи. Города оставлялись один за другим и слу- хами пробирались по всей России; была создана особая система вуалиро- вать в сводках несчастье, но и своя система понимать и открывать эту вуаль»4. Выработанная с годами привычка обходить информационные барь- еры, несмотря на всю жесткость запретительных мер, привела к тому, что слухам порой доверяли в большей степени, нежели официальным источ- никам5. Уже 23 июня 1941 г. в Москве были зафиксированы высказыва- ния: «Эта война начата нашим правительством с целью отвлечения вни- мания широких народных масс от того недовольства, которым охвачен народ,— существующей у нас диктатурой»6. Подобные слухи распростра- нялись и среди военнослужащих, включая достаточно высокопоставлен- ных. Помощник начальника Военно-политической академии по матери- ально-техническому обеспечению генерал-майор Петров, ссылаясь на разговор «с каким-то родственником Вадимом», утверждал, что СССР на- чал войну еще до 22 июня 1941 г.7 Даже представители командного соста- ва Красной армии, не веря официальным сообщениям, искали иные трак- товки происходивших событий. Отразился на содержании слухов и психологический шок первых месяцев войны. В надежде, что военный кошмар скоро закончится, люди цеплялись за самые невероятные сведения. С. М. Зеликин вспоминает: «Среди нас, детей, ходили всякие слухи. Один, например, был такой. Вы слышали: Буденный сказал, что если немцы возьмут Киев, он сбреет свои усы. Представить себе Буденного без усов было невозможно, поэтому ка- залось, что Киев не отдадут никогда»8. Но Киев сдали врагу, отступление Красной армии продолжалось не только в 1941-м, но и в 1942 г.
108 Шепотом о главном: мир слухов... Классификация как метод: опыт систематизации слухов Постепенное расширение самого количества вводимых в научный оборот слухов военного времени неизбежно ставит перед исследователя- ми задачи их обобщения и систематизации. Без решения указанных за- дач собранный эмпирический материал неминуемо превращается в бес- связные и мало что проясняющие «коллекции» слухов. В то же время классификация представляет собой лишь первичную обработку слухов, выражающуюся в их распределении по отдельным группам (категори- ям), каждая из которых, в свою очередь, может выступать предметом са- мостоятельного анализа. Данная исследовательская процедура позволяет лучше представить все многообразие слухов военного времени и создает необходимые условия для их дальнейшего изучения. Междисциплинар- ный характер рассматриваемой проблемы обуславливает целесообраз- ность использования анализа слухов, накопленного в других областях знания опыта, включая различные критерии и опирающиеся на них сис- темы классификации слухов. На основе информационной характеристики слухи нередко разде- ляют на следующие типы: абсолютно недостоверные, недостоверные с эле- ментами правдоподобия, правдоподобные, достоверные с элементами не- правдоподобия9. Однако определить степень правдоподобия того или ино- го события порой оказывается достаточно сложно. Так, в сентябре 1941 г. заместитель прокурора Краснодарского края И. И. Плющий в докладной записке, составленной по результатам проверки Славянского, Черноерков- ского, Темрюкского и Красноармейского районов, писал: «Во всех районах и колхозах, где я был, “ходят” слухи о разных небылицах. Вражеские язы- ки нашептывают в уши населению всевозможные версии: “Тимошенко расстрелян за измену” — эта брехня распространена повсеместно; “будут мобилизовать детей с 8 лет”, “в Анастасиевке высажен воздушный фа- шистский десант, телефонная связь с Темрюком прервана”...»10 Все эти слухи оказались недостоверными. В то же время сопоставле- ние с реальными событиями позволяет увидеть в них определенные эле- менты правдоподобия. Как известно, ответственность за первые пораже- ния И. В. Сталин возложил на советских военачальников: в июле 1941 г. были расстреляны генералы Д. Г. Павлов, В. Е. Климовских, А. Т. Григорь- ев, А. А. Коробков. Необоснованные обвинения в трусости ряда других командиров содержались и в приказе Ставки Верховного Главнокоман- дования № 270. Показательно, что месяцем позже, в октябре 1941 г., мос- ковский журналист Н. К. Вержбицкий, относящийся к совершенно дру- гой, более образованной социальной группе, чем кубанские колхозники, после публикации постановления ГКО, в котором был назван новый коман- дующий Западным фронтом Г. К. Жуков, записал в своем дневнике: «Зна- чит, бывший командующий Западным фронтом Тимошенко снят или во- обще изъят. А про бывшего коменданта Москвы Ревякина говорят, что он расстрелян»11. Оба этих предположения не подтвердились, С. К. Тимо-
Е. Кринко, М. Потемкина 109 шенко в тот момент командовал Юго-Западным фронтом, а В. А. Ревякин был направлен на фронт и после гибели И. В. Панфилова назначен коман- диром 116-й стрелковой дивизии. Наряду с правдоподобными и относительно правдоподобными слу- хами распространялись и совершенно неправдоподобные: якобы авиакон- структор А. Туполев передал чертежи своего истребителя фирме «Мессер- шмитт», а знаменитый полярный летчик Герой Советского Союза А. Ле- ваневский не пропал, а воюет на стороне немцев. Их возникновение стало результатом довоенной политики, в частности процессов над «врагами на- рода», обвинявшихся в «измене Родине». По происхождению слухи разделяются на стихийно возникшие и целенаправленно распространяющиеся. Значительная часть слухов во- енного времени возникала стихийно, некоторые инициировались совет- скими органами власти и, как сообщалось в документах, «тайными аген- тами Германии». В начале июля 1941 г. на территории колхоза «Красный Восток» Ладожского района Краснодарского края были обнаружены ли- стовки, рассказывавшие, что на фронт народ гонят, как на бойню, хотя уже убиты десятки тысяч красноармейцев, уничтожено три тысячи советских самолетов12. На захваченной противником территории слухи нередко распро- странялись по инициативе оккупационной администрации. Сведения о новых «блестящих» победах вермахта, захвате Москвы, Ленинграда, Ста- линграда, Баку, Тбилиси и других советских городов, бегстве Сталина из Москвы, падении советского правительства публиковались в оккупацион- ной прессе. В частности, сообщалось, что новое руководство страны воз- главил В. М. Молотов, решивший заключить мир с Германией. При этом наряду с прямой дезинформацией публиковались материалы о массовых репрессиях 1930-х гг., коллективизации и раскулачивании, что придава- ло ей правдоподобный характер. В результате слухи стали одним из глав- ных средств ведения информационной войны, успех в которой был дале- ко не всегда на стороне советского руководства. Необходимо отметить, что даже целенаправленно «запускавшаяся» дезинформация становилась слухом, только если получала массовое стихийное распространение. Ряд исследователей в зависимости от вызываемых эмоций выделяет слух-желание, слух-пугало и агрессивный слух. Слух-желание отражал надежды людей, но их нереализованность в дальнейшем порождала чув- ство разочарования. Например, часть советских граждан, в основном мо- лодых, первоначально верила в быстрое завершение войны, во многом вследствие пропагандировавшейся «быстрой победы над врагом на его территории» в предвоенное время. Вновь слухи о победе стали широко распространяться на завершаю- щем этапе войны. Людям так хотелось дожить до этого момента, что они называли конкретные сроки завершения войны, придавая данным сведе- ниям иносказательный характер. Поэтому по форме зачастую эти слухи выглядели, как традиционные «сказки-страшилки». 31 июля 1944 г.
ПО Шепотом о главном: мир слухов... О. А. Болтянская пересказывает в своем дневнике слух, переданный со- седкой: «Одна актриса увидела во сне, как спросила у какого-то гражда- нина: “Когда кончится война? — Через 3 месяца после твоей смерти”. Когда она рассказала этот сон на работе, все засмеялись и сказали, что она так молода, что слишком долго придется ждать. Через несколько дней актриса попала под авто и умерла». Автор дневника сделала напрашивав- шийся вывод: «Значит, через 3 месяца кончится война»13. Не меньшую значимость в военное время получил слух о роспуске колхозов. Он оказался чрезвычайно устойчивым и периодически возни- кал на той или иной территории практически на протяжении всего воен- ного периода, вплоть до самой победы и после нее. Например, в 1943 г. в Еловском районе Молотовской (Пермской) области появились слухи о том, что председателей сельсоветов вызывали в областной центр на сове- щание, чтобы разъяснить, как делить землю после роспуска колхозов14. Масштаб и география распространения толков о роспуске колхозов поз- воляют отнести их к числу наиболее массовых слухов военного времени. Причина этого кроется в том, что они отражали подлинные чаяния мно- гомиллионной массы крестьян, искренне надеявшихся на изменение со- ветской политики в данном вопросе. Слух-пугало вызывал тревогу, неуверенность и страх. Главную угро- зу представлял противник, которому стали приписывать самые невероят- ные действия: «Боря рассказал мне ужасную вещь. У его товарища недав- но родился мальчик. Через 2 недели он заболел острым воспалительным процессом в кишечнике. Его привезли в больницу. Там такие же и только мальчики. Провели расследование, и оказалось, что это вредительство по указанию немцев: всем мальчикам, родившимся в роддоме, впрыскивали какую-то инфекцию, чтобы уменьшить мужское население к моменту бу- дущей войны. Эти немцы какое-то исчадие зла...»15 Немало опасений было связано и с соответствующими действиями советского руководства. В первый год войны распространялись слухи о том, что «у колхозников будет взят весь хлеб». В результате, как отмечалось в справке заместителя уполномоченного Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю, наблюдалось «проявление нездоровых тенденций попридержать хлеб»16. Агрессивный слух порождал неприязнь к конкретным лицам или социальным группам. В начале войны отдельные граждане, прежде всего в западных районах страны, недавно вошедших в состав СССР и раньше других оккупированных противником, скептически воспринимали сведе- ния о его жестокости17. Однако, чем дальше наступали войска вермахта, чем больше потерь несла Красная армия, тем убедительнее звучали рас- сказы о репрессиях оккупантов, инициируя новые слухи. Впрочем, один и тот же слух был способен вызывать различные эмоции, что позволяет счи- тать данную классификацию, как, впрочем, и другие, достаточно условной. В рамках рассматриваемой проблемы наиболее целесообразным представляется разделение слухов на основе содержащихся в них ожида-
Е. Кринко, М. Потемкина 111 ний на пессимистические и оптимистические. Наиболее часто в военные годы фиксировались пессимистические слухи о больших потерях на фрон- те и дальнейшем ухудшении материального положения. Подобные на- строения порождала сама тяжелая обстановка военного времени. Житель блокадного Ленинграда Д. И. Каргин вспоминал, как «досужие люди из самых верных источников распространяли одну сочиненную легенду за другой. Будто бы Ворошилов ранен и настаивает на сдаче Ленинграда немцам, что будТо бы Буденный в плену. И эти сплетни разукрашивались другими фантазиями, несмотря на очевидную их нелепость и противоре- чие официальным сведениям, печатаемым в газетах»18. На фронте пессимизм усиливался в моменты отступления, перед ли- цом крупных потерь, недостатков в снабжении войск. Документы особых отделов НКВД свидетельствуют о том, что среди лиц, демонстрировав- ших подобные настроения, были не только рядовые красноармейцы, но и командиры. Так, командир 214-го артиллерийского полка 38-й стрел- ковой дивизии подполковник Гурылев в разгар немецкого наступления летом 1942 г. заявил: «Скоро будет заключен мир с Германией, ибо борь- ба с ней бессмысленна, да нам и воевать нечем»19. Впрочем, человеку свойственно испытывать надежды на лучшее в самых, казалось бы, нелегких ситуациях. Все годы войны распространя- лись не только тревожные, но и успокаивающие, оптимистические слухи. В дневнике М. М. Пришвина 1 февраля 1942 г. появилась следующая за- пись: «Из семьи заведующего почтой Захарова под секретом сообщили, что в Германии революция... Мы, конечно^не верим (как был слух о де- санте в Гамбург), но независимо от веры — оченьцтриятно, и на все лады обсуждаем приятные выводы из такого факта»20. СогХаецо воспоминани- ям очевидцев большинство слухов в блокадном Ленинграде Так^ке «были по содержанию бодрыми. Однако они редко оправдывались. Особенно много возлагалось надежд на легендарного генерала Кулика, шедшего будто бы на освобождение Ленинграда. Во всяком случае, эти слухи под- держивали надежду и бодрое настроение. Много говорилось о том, что уже освобождены железные дороги как на восток, так и к Москве, и мно- гое другое»21. Показательно, что наиболее оптимистично звучали слухи в немец- ких концлагерях и еврейских гетто. Здесь очевидным казалось, что худ- шего положения уже не могло быть. По словам В. Гроссмана, в лагере слухи «всегда были хороши и лживы, опиум лагерного народа»22. Заклю- ченные верили в новое оружие союзников, раздоры среди нацистских ли- деров: «То, задыхаясь от радости, сосед сообщает, что наши войска пере- шли в наступление, и немцы бегут. То вдруг рождается слух, что Совет- ское правительство и Черчилль предъявили немцам ультиматум, и Гитлер приказал не убивать евреев. То сообщают, что евреев будут обменивать на немецких военнопленных»23. Самые невероятные слухи дарили лю- дям несбыточные надежды, инстинкт жизни заставлял сопротивляться, не принимать страшную реальность. Возвращая силы, слухи не позволя-
112 Шепотом о главном: мир слухов... ли опускать руки, но тем страшнее становилось последующее разочаро- вание. Громадное разнообразие слухов, циркулировавших в советском об- ществе в 1941—1945 гг., позволяет предложить и другие способы класси- фикации. В частности, критерием для систематизации может выступать уровень их распространения, на основе которого выделяются локальные, региональные, национальные и международные слухи. Локальные рас- пространялись внутри одной социальной группы, конкретного населен- ного пункта или их совокупности, особенно быстро — в условиях замкну- того пространства — в воинских казармах и оборонительных порядках войск, тюрьмах и госпиталях, высокогорных аулах. Региональные слухи имели хождение в одном или нескольких реги- онах. Осенью 1942 г. в Калмыкии по инициативе противника распростра- нился слух о том, что командир 110-й Калмыцкой кавалерийской диви- зии полковник В. А. Хомутников «ушел в банду»24. В любом другом реги- оне эта информация не вызвала бы широкого интереса и не стала слухом. На Северном Кавказе фиксировались слухи о том, что Турция вступила в войну с СССР и заняла четыре города, а Гитлер ставит условием переми- рия выделение Германии 30 тысяч голов скота25. Когда слухи охватывали большую часть страны, они приобретали межрегиональный или общесоюзный характер. К таковым, например, от- носятся уже рассматривавшиеся слухи о скором роспуске колхозов и ожи- даемом Окончании войны, фиксировавшиеся в разное время в различных регионах СССР. На территории целого ряда стран в годы Второй мировой войны получили самое широкое распространение слухи, преувеличивавшие возможности противника, рассказывавшие о применении им какого-то сверхмощного секретного оружия (отравляющих веществ, смертоносных лучей и др.), парашютных десантах, переодетых шпионах и диверсантах, попытках уничтожения мостов и других стратегических объектов. Страх перед опасным и жестоким врагом побуждал мирных граждан спасаться бегством, а паника порождала негативное отношение в европейских стра- нах к немцам, в США — к японцам, проживавшим на их территории. Но на практике значительная часть слухов о действиях «пятой колонны» не подтвердилась. Например, многочисленные случаи подачи световых сиг- налов при проверке нередко оказывались мерцанием свечи, случайным повторным включением ламп, отражением солнечных лучей и т. п.26 Еще одним критерием выступает субъект и объект слуха — та или иная социальная среда, порождавшая и воспринимавшая его: партийно- государственная номенклатура, рабочий класс, крестьянство, интелли- генция и другие социальные группы. Каждую из них отличала своя сте- пень информированности, собственные ценности и социальные установ- ки, вызывавшие особые социальные ожидания. В народных рассказах, записанных в сельской местности, предсказа- ния о грядущих потрясениях, пролитой крови, смерти родных и близ-
Е. Кринко, М. Потемкина 113 ких, несобранном урожае вкладывались в уста полумифических персона- жей — женщины в прозрачном одеянии, белого, как лунь, старика, неиз- вестно откуда появлявшихся и неизвестно куда исчезавших27. Приведем пример подобного «слуха-былички»: «Ехал шофер по дороге поздно вече- ром, вдруг навстречу вышла голая женщина. Просила купить ей платье. Шофер уехал. Когда ситуация повторилась еще раз, он привез милиционе- ра. Милиционер выстрелил, но ничего не произошло, а женщина сказала: “Вот наступит следующий год, все будете ходить голые”». Несмотря на различия в содержании и сюжете, вывод о связи толков с фольклором позволяют сделать и другие слухи: «Шла по лесу женщина, вдруг навстре- чу вышел мужчина и попросил купить ему три носовых платка. Женщина купила и принесла ему платки. Развязал он первый платок — вокруг по- явилось множество трупов, развязал второй платок — вокруг полилась кровь рекой, развязал третий платок — вокруг заколосилось поле пшени- цы. И мужчина сказал: “В 1940-м году будет хороший урожай, но его бу- дет некому убирать, потому что всех угонят на войну”»28. От этих рассказов, восходящих к религиозным истокам народной культуры, существенно отличались городские слухи, содержавшие сведе- ния о применении новой военной техники, действиях власти и других сюжетах. Они также нередко основаны на страхе или непонимании тех или иных явлений, но это страхи модернизирующегося, а не традицион- ного общества. Таким образом, форма и содержание слуха прямо зависят от социальной среды: сказки или легенды распространены среди мало- грамотного сельского населения, а среди образованной столичной интел- лигенции циркулировали более реалистичные и разнообразные по тема- тике слухи. Различия слухов объясняются разницей в переживаниях военных событий представителями отдельных социальных и профессиональных групп. Фронтовиков больше волновало прибытие подкреплений, а жите- лей тыла — изменение норм карточного довольствия. Впрочем, зоны рас- пространения слухов не были полностью автономными. Через различные каналы коммуникации (переписку, периодическую печать, личный кон- такт) слухи порой гораздо легче, чем сами люди, пересекали все видимые и невидимые границы. Широкое распространение отдельных слухов сви- детельствует об общности процессов, протекавших в массовом сознании в военные годы. Представленный материал не позволяет полностью распределить слухи по гендерному признаку. Тем не менее, можно предположить, что мужчины в большей степени участвовали в распространении слухов, свя- занных с качествами новой военной техники, расстрелами в среде высшего руководства, развитием событий в ходе конкретных военных операций. Специфически «женскими» являлись слухи, связанные с дальнейшим ухуд- шением бытовых условий, порядка снабжения населения в тылу и т. д. В целом женская аудитория была более благоприятной средой для цир- куляции слухов (женские дневники и воспоминания военных лет в значи-
114 Шепотом о главном: мир слухов... тельно большей степени «пестрят» рассказами о различных слухах). В то же время война как фактор, кардинально менявший условия жизни и по- ведение огромных масс населения, порождала слухи, приобретавшие об- щий для всех характер. По содержанию можно выделять слухи, связанные с определенны- ми событиями военного времени (например ходом сражений), действия- ми советского руководства, его союзников и противников (мобилизацией, открытием второго фронта), отдельными предметами и их свойствами (характеристиками новых танков, самолетов), наконец, судьбой того или иного участника войны. Так, после поражения вермахта под Москвой стали распространяться слухи о способностях Г. К. Жукова одерживать успех. Одновременно предметом слухов становились и действия других популярных полководцев. Степень известности того или иного человека, а также соответствующая ситуация во многом определяли то, насколько широко его судьба отражалась в слухах. В то же время содержание мно- гих слухов одновременно включало и действия, и события, и информа- цию об отдельных личностях, что не позволяет отнести их к одной опре- деленной группе. Доминирующей тематикой в 1941—1945 гг. являлись военные, война и порожденные ею обстоятельства. Наряду с этим в период Великой Оте- чественной войны продолжали распространяться и обычные слухи на раз- личные бытовые темы, присущие мирному времени. Например, Р. М. Нап- пельбаум вспоминала: «Прошел слух, что в Тавриз приезжают москов- ские артисты». «Внезапно Фербера отстранили от должности и отозвали в Советский Союз. До нас дошел слух, что он растратил государственные средства»29. «Словно мухи, тут и там,,,»: зоны и механизмы распространения слухов в 1941—1945 гг, «Закрытый» характер советского общества и жесткий контроль госу- дарства над средствами массовой информации превращали слухи в годы войны в одну из основных форм неформальной коммуникации. С момен- та нападения Германии на СССР количество слухов существенно возрос- ло, став своеобразным ответом общества на экстремальную ситуацию. Особенно интенсивно они распространялись в прифронтовых районах: враг приближался к ним, несмотря на сводки Совинформбюро, сообщав- шие о его больших потерях. Не случайно в Москве наибольшее количество пессимистических слухов было зафиксировано в самый опасный момент для столицы — в середине октября 1941 г. Н. К. Вержбицкий 17 октября записал в днев- нике: «Стенная литература, кроме газет, никакая не появляется. Вместо нее кругом кипит возмущение, громко говорят, кричат о предательстве, о том, что “капитаны первыми бежали с кораблей” да еще прихватили
Е. Кринко, М. Потемкина 115 ( собой ценности». Далее он отмечал: «Слышны разговоры, за которые 3 дня назад привлекли бы к трибуналу... Истерика наверху передалась массе». Именно в таких условиях «начинают вспоминать и перечислять все обиды, притеснения, несправедливости, зажим, бюрократическое из- девательство чиновников, зазнайство и самоуверенность партийцев, дра- коновские указы, лишения, систематический обман масс, газетную брехню подхалимов и славословия... Страшно слушать. Говорят кровью сердца»30. В директивном письме Краснодарского крайкома партии от 16 июля 1942 г., незадолго до оккупации Кубани, сообщалось: «В городах и рай- онах края имеют место факты распространения провокационных и лож- ных слухов»31. Страх перед возвращением противника сохранялся и на недавно освобожденной территории. В мае 1943 г. строительство новых оборонительных рубежей вызвало слухи о том, что «немец скоро снова придет», что уже захвачены Краснодар и Кропоткин. Но постепенное восстановление прежней жизни позволяло не допустить перерастания слухов в панику32. Жители недавно освобожденной территории не знали, что происхо- дило в стране, пока они находились по другую сторону фронта, и это, безусловно, вызывало у них тревогу. О том, что в реальности волновало колхозников освобожденных районов Смоленской области, свидетель- ствуют вопросы, которые они задавали в мае — июне 1944 г. приехавшим в села лекторам-пропагандистам: «Говорят, что Германия просила Рос- сию о перемирии, не придется ли воевать с Америкой за то, что мы у нее в долгах? А куда калек после войны будут отправлять? Бывает ли това- рищ Сталин на фронте? Правда ли, что вместе с нашей армией на наших фронтах воюют чешская и польская армии? Куда наших девок мобилизу- ют, говорят, на Украину, не на войну ли? Куда нас погонят, говорят, что на фронт (вопрос задан мобилизованным)? Не будут ли нас эвакуировать, будут ли колхозы после войны?» Иногда, не зная «правильной идеологи- ческой установки», колхозники прямо отрицали официальные сообще- ния: «Мы не верим слухам, что Красная армия пошла по Румынии и ведет бои на ее территории»33. В содержании этих вопросов видна попытка со- отнести циркулировавшие в общественном сознании слухи-прогнозы с реальной перспективой. В тыловых регионах в начальном периоде войны информацию о ходе событий на фронтах, противоречившую официальным сообщениям, нередко сообщали эвакуированные граждане. Многие из них видели сво- ими глазами ужасы войны: бомбежки и массовую гибель людей, отступле- ние Красной армии, взрывы и пожары; некоторые пережили оккупацию. Гак, эвакуированный Бушук рассказывал: «В Смоленске было много вре- дительства, вот налетят немцы, бомбят наш город, а наших самолетов нет, и появляются они только тогда, когда немцы уже улетают». Эвакуи- рованная Бочкарева утверждала: «В газетах пишут неправду, все пишут, что Красная армия борется хорошо, а города отдают немцам». Шедшие вразрез с официальной информацией рассказы эвакуированных власть
116 Шепотом о главном: мир слухов... расценивала как «антисоветские слухи». Первый секретарь Удмуртского обкома ВКП(б) А. П. Чекинов 27 марта 1942 г. направил на места письмо с требованием развернуть массовую разъяснительную работу о героизме воинов Красной армии, рабочих и интеллигенции на Ленинградском фронте. Поводом для такого решения послужила поступившая в обком информация о том, что прибывавшие в эвакуацию ленинградцы якобы «распространяли различного рода небылицы, граничившие с антисовет- ской агитацией, о положении трудящихся Ленинграда»34. Тревожные слухи о том, что враг близко, возникали и на последнем этапе войны, причем в областях, находящихся далеко от линии фронта. На- пример, О. А. Болтянская записала в своем дневнике 26 мая 1944 г.: «Мос- ква полна тревожными слухами, что немцы сконцентрировали 3 тыс. са- молетов дальнего действия для налета на Москву, что за Смоленском скапливаются крупные силы для наступления на нас». Впрочем, тут же автор дневника успокоила себя словами сына о том, что все эти слухи — не более чем обывательские сплетни, «наша авиация сильнее немецкой и не допустит до Москвы»35. Слухи активно циркулировали в конце войны и на территориях, присоединенных к СССР в 1939—1940 гг.: в Эстонии, Латвии, Литве, За- падной Украине, что объяснялось враждебным отношением значительной части их населения к советскому строю, страхом перед неизвестностью, целенаправленной пропагандой со стороны местных националистов. Так, осенью 1944 г. среди эстонского населения появились слухи о том, что «в районе мыса Ахья русские вырезали эстонское население» и что «в бли- жайшее время эстонская молодежь будет угнана в Сибирь, где ее уморят голодом»36. На фронте возникновению толков способствовали внезапное появ- ление противника, применение им нового оружия, отсутствие у солдат веры в свои силы и в командиров, моральное и физическое утомление войск, большие потери и другие факторы. Значимость происходящих со- бытий возрастала с усилением внушаемости людей, которые в состоянии перевозбуждения и неопределенности верили в то, что они отвергли бы при здравом размышлении. В целом на распространение слухов в годы войны влияли различные факторы, как исторические, социокультурные, связанные с определенными традициями взаимоотношений власти и об- щества, так и ситуативные, социально-психологические, следовавшие из самой обстановки. Поражает скорость распространения новостей посредством слухов. Ленинградка Р. М. Наппельбаум уехала в начале войны в эвакуацию в Нальчик. 16 октября 1941 г. в ее личном дневнике появилась запись: «То и дело возникали ложные слухи. Особенно много их было о моем родном Ленинграде: Ленинград в развалинах, разбиты бомбой Медный всадник и Исаакий. Но вдруг прошел слух и сразу все примолкли: стало ясно, что это реальность. Немцы подошли к Москве»37. Реальная опас- ность ситуации подтвердилась, когда эвакуированные граждане попыта-
Е. Кринко, М. Потемкина 117 лись заказать телефонные переговоры с Москвой, но московские номера не отвечали. Главными зонами распространения слухов выступали места массо- вых скоплений людей: рынки и магазины, общественный транспорт, сто- ловые и поликлиники, бани и парикмахерские, предприятия и учрежде- ния — там, где возникали неорганизованные социальные сообщества и неформальные контакты. Сам факт передачи сведений означал иденти- фикацию собеседника в качестве «своего», которому можно доверять, конституируя вербальные сообщества. Не случайно, что красноармеец 972-го стрелкового полка К. П. Бунин, сообщая об антисоветских разго- ворах однополчан, указывал, что вчерашние колхозники сначала остере- гались его, поскольку он «был городским человеком»38. Слухи передавались в разговорах дома и на работе с членами семьи, близкими, друзьями, знакомыми, соседями, сослуживцами, но особенно часто они распространялись в очередях. В воспоминаниях очевидцев со- бытий военных лет сохранились яркие описания очередей как своеобраз- ного символа эпохи, ставших непременным атрибутом жизни советского общества военного времени: «Очереди, очереди без конца, без края: крик- ливые, нервные, драчливые, мучительные»39. Очереди уравнивали пред- ставителей различных слоев, стирая между ними социальные границы: рядом могли оказаться университетский профессор и рабочий с началь- ным образованием, инженер и домохозяйка. При этом различный уровень образования и владения информацией создавал благоприятные условия для коммуникации, не всегда возможной в другой жизненной ситуации. Вынужденное и утомительное стояние в очередях в магазинах и уч- реждениях скрашивал разговор, в ходе которого человек нередко терял осторожность, расслаблялся и позволял себе достаточно резкие высказы- вания, недопустимые в другой беседе. Проявлялся эффект коммуника- тивной близости незнакомых людей: человеку было легче вести откро- венный разговор с неизвестными собеседниками, а не с теми, кого он хо- рошо знал и чье мнение имело для него существенное значение. Подобный разговор мог возникнуть и во время обеденного переры- ва, случайной встречи на улице или на кухне в коммунальной квартире. Более высокая степень осведомленности позволяла приобретать допол- нительную значимость в собственных представлениях и в глазах окружа- ющих, передача новых сведений в условиях информационного «голода» выполняла функцию повышения престижа. Н. К. Вержбицкий в своем дневнике записал красноречивый диалог в одной из московских очере- дей, показывающий, как рождается и развивается слух: — Почему нет хлеба? — Еще не привезли. — Почему не везут? — Нет транспорта. — А где транспорт? — На нем коммунисты удрали40.
118 Шепотом о главном: мир слухов... Приведенный текст свидетельствует о том, что обыватель оказывал- ся далек от трактовок событий, которые ему предлагала власть. Поэтому очереди представляли собой достаточно благодатное место и для фикса- ции правоохранительными органами «антисоветских и пораженческих» взглядов граждан. Отношения власти и общества складывались далеко не просто даже в условиях стремления первой к полному и всеобъемлю- щему контролю над всеми сферами жизни. От слов к действию: последствия распространения слухов Достигая определенной степени интенсивности, слухи могут пере- расти в массовые действия: неконтролируемую скупку товаров, паниче- ское бегство, погромы, избиения начальства, массовые беспорядки, непо- виновение власти. Краснодарский крайком партии докладывал в конце июля в ЦК ВКП(б) о том, что в колхозе «Красное знамя» Ейского района «отдельные враждебные элементы, чтобы сорвать нормальную работу в поле колхозников, распространили слух, что немцы прорвали фронт и подходят к Ейску». Услышав это и несмотря на то, что линия фронта в реальности проходила на расстоянии нескольких сотен километров, «мно- гие колхозники, особенно женщины, захватили своих детей и разбежа- лись по домам. Таким образом, работа в поле была частично сорвана»41. В начале войны, когда фронт стремительно приближался к Ярослав- лю, по словам первого секретаря Ярославского обкома ВКП(б) Н. С. Па- толичева, «на местном уровне было решено население не эвакуировать. Но по городу поползли слухи: “Начальству что, они, наверное, своих уже отправили в тыл”. Чтобы успокоить людей, в горкомы и райкомы даем указание: членам семей партийных и советских работников чаще бывать в общественных местах»42. Действия местного руководства в данном слу- чае позволили предотвратить массовую панику, но чаще ситуация скла- дывалась по-другому. В прифронтовом городе Иваново в октябре 1941 г. местные власти в обстановке строгой секретности приняли решение о демонтаже оборудо- вания предприятий и подготовке его к эвакуации. Эта информация «про- сочилась в народ». Катализатором нарастания агрессивных настроений стало бегство из города части партийных и хозяйственных руководителей. Рабочие боялись остаться без средств к существованию, если оборудова- ние вывезут, а предприятия взорвут, в их среде раздавались высказыва- ния: «Все главные сбежали из города, а мы остаемся одни»; «Наркомат текстильной промышленности, НКВД, обком вывезли свои семьи, а наши остались»43. На самом деле работники наркомата текстильной промышленности эвакуировались вместе с семьями, а семьи руководителей комбината и ра- ботников НКВД никуда не выезжали. Однако в данном случае классиче- ски соединились все элементы, способствовавшие развитию интереса к
Е. Кринко, М. Потемкина 119 слухам и переходу от них к практическим действиям: значимость темы, ощущение нехватки информации, высокий уровень тревожности людей, вера в истинность слухов44. Усиление напряженности привело к стихий- ным протестным действиям. На Меланжевом комбинате, на фабриках им. Дзержинского, им. Балашова и других предприятиях 19—20 октяб- ря 1941 г. рабочие разбивали упаковки с оборудованием, бросали работу, избивали начальство45. В итоге на всех предприятиях были проведены собрания рабочих, эвакуация остановлена, зачинщики беспорядков аре- стованы. Понесли наказание и местные руководители, допустившие мас- совые беспорядки в городе. Блокада Ленинграда принесла огромные человеческие жертвы. 11 июля 1941 г. было принято решение ГКО об эвакуации из Ленинграда, начался массовый вывоз промышленных предприятий и населения. Но к началу блокады в городе еще оставались 2 миллиона 554 тысячи граждан- ских лиц, в том числе 400 тысяч детей46. Многие исследователи признают, что при эвакуации из Ленинграда было допущено промедление. К тому же предложения эвакуироваться вызывали негативную реакцию со сто- роны ленинградцев вследствие неправильно организованного вывоза де- тей47. Вот как об этом вспоминает жительница Ленинграда О. М. Фрей- денберг: «Началось бегство из города. Тогда-то, в условиях нараставшей опасности и тревоги, наши головотяпы из Ленсовета “организовали” эвакуацию детей. Десятки тысяч детей, эшелон за эшелоном, отправля- лись со школами, с жактами (объединениями домов), с детскими домами и учреждениями... Расквартирование не было подготовлено. Детей по- селяли в грязных крестьянских избах, в деревнях тех местностей, кото- рыми немец шел на Ленинград; уже в пути начались массовые детские заболевания»48. Эшелоны попали под бомбежки противника, часть детей погибла, оставшихся в живых ребят вскоре начали возвращать обратно в город. К 10 августа 1941 г. было эвакуировано 175,4 тысячи детей и сопровож- давших их взрослых. Официальной информации о происшедшем не было, но слухи стремительно расползались по городу, заостряясь и пере- ходя в протестные действия. Ленинградка А. А. Майорова заявила: «Эва- куацию придумали евреи. Сами они испугались и давно сбежали, а мы не боимся и никуда не поедем. Нас научила эвакуация на Валдай — мно- гие матери потеряли своих детей. Нас повезут на расстрел к фашистам»49. Работницы прекращали работу, уходили из цехов, штурмовали заводо- управления, требуя оформить им отпуска для поездки за детьми. Напря- жение нарастало50. Руководство города направило по домам агитаторов для разъяснения обстановки. Вот слова Г. А. Комардиной (Донской): «По квартирам ходили женщины и агитировали наших матерей эвакуиро- ваться. Но мама сказала, что она родилась в Ленинграде и умрет здесь, а детей не отдаст никуда, пока жива»51. Бурное сопротивление вызвали у людей слухи о принудительной эвакуации. Перелом в настроениях на- ступил только после того, как кольцо блокады замкнулось.
120 Шепотом о главном: мир слухов... Борьба со слухами: преступление и наказание Советское государство стремилось строго пресекать распростране- ние «провокационных и ложных слухов». Уже утром 22 июня 1941 г. был принят специальный «План агентурно-оперативных мероприятий УН КГБ и УНКВД г. Москвы и Московской области по обеспечению госбезопас- ности г. Москвы и области в связи с нападением гитлеровской Германии на СССР». Наряду с другими оперативными мероприятиями в нем пре- дусматривались меры по выявлению «лиц, проявляющих пораженческие и повстанческие настроения»52. В Директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 ию- ня 1941 г. содержалось требование вести беспощадную борьбу с дезорга- низаторами тыла, дезертирами, паникерами и распространителями слу- хов53. Это требование повторил И. В. Сталин в своем выступлении 3 июля 1941 г. и подчеркнул, что «враг коварен, хитер, опытен в обмане и рас- пространении ложных слухов»54. Особое внимание уделялось пресечению «пораженческих» слухов на фронте. Директива начальника Главного управления политической про- паганды Красной армии (ГУПП КА) от 24 июня 1941 г. призывала армей- ские политические органы принять меры для повышения бдительности, стойкости, организованности и дисциплины войск, решительной борьбы с провокационными слухами, ротозейством, с трусами и паникерами55. Конкретизировала меры борьбы против «паникеров, трусов, шкурников, дезертиров и пораженцев» директива ГУПП КА от 15 июля 1941 г., тре- бовавшая «немедленно изгонять» их из партии и комсомола и предавать суду военного трибунала56. 6 июля 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР принял специ- альный Указ «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения». По приговору военного трибунала виновные в их распространении карались тюремным заключением на срок от двух до пяти лет, если это действие не влекло за собой по закону более тяжкого наказания57. Таким образом, распростра- нение слухов почти с самого начала войны стало рассматриваться как го- сударственное преступление, власть опасалась возникновения паники, которая могла иметь самые непредсказуемые и нежелательные послед- ствия. Следует отметить, что в передаче слухов участвовали не только ме- нее «сознательные» беспартийные граждане, но и коммунисты, подвер- гавшиеся за это партийным взысканиям, вплоть до исключения из рядов ВКП(б). Например, в Дагестане только за два месяца, с 1 июля по 1 сентяб- ря 1941 г., из партии за распространение «провокационных слухов» и анти- советскую агитацию были исключены 18 человек, что составило 3,2% всех лиц, исключенных из ВКП(б) в республике заданный период58. Замести- тель прокурора Краснодарского края И. И. Плющий также связывал рас- пространение слухов, прежде всего, с тем, что «не все коммунисты и ком-
Е. Кринко, М. Потемкина 121 сомольцы придают значение этим “бабьим сплетням”, не разоблачают вра- жеских болтунов перед всем населением, не сообщают об этом органам НКВД»59. Применение указа от 6 июля 1941 г. началось незамедлительно. Уже во второй половине июля 1941 г. военный трибунал в Краснодарском крае за распространение ложных слухов приговорил к лишению свободы 18 человек (одного — на семь, тринадцать — на пять лет, остальных — на два и один год лишения свободы). За тот же период за контрреволю- ционную агитацию по ст. 58—10, ч. II Уголовного кодекса РСФСР было осуждено 49 человек, из них 14 приговорено к расстрелу, 17 — к десяти годам лишения свободы. Эти две категории дел в крае стали преоблада- ющими в судебной практике преступлений, связанных с военным поло- жением60. Всего за распространение слухов за месяц, с 22 июля по 22 ав- густа 1941 г., краевая прокуратура передала 34 дела на 34 человека в военный трибунал61. Позже количество осужденных по указу стало сокра- щаться, в первой половине октября 1941 г. в Краснодарском крае были осуждены 74 человека за контрреволюционную агитацию и 8 человек за распространение ложных слухов62. В Москве за распространение слухов с 27 октября по 1 декабря 1941 г. к ответственности привлекли 15 человек, или 0,4% всех обвиняе- мых. Осудили 14 человек, 7 обвиняемых приговорили к лишению свобо- ды на срок от трех до пяти лет, 7 — от года до двух лет. В докладе воен- ного трибунала Московского военного округа в Московский горком ВКП(б) отмечалось, что при расследовании данных дел был допущен ряд грубых ошибок, некоторые дела «следовало рассматривать по ст. 58—10, ч. II Уголовного кодекса. Сессии Военного трибунала, работающие в районах, не всегда различают распространение ложных слухов от явной контрреволюционной агитации». Поэтому рассмотрение всех дел пред- лагалось сосредоточить непосредственно в сессиях при руководстве воен- ного трибунала г. Москвы63. Судебная практика военного времени содержит различные приме- ры как осуждения граждан по откровенно сфальсифицированным делам, так и реализации вполне законных в рамках существовавших систем пра- вопонимания и правоприменения «мер социальной защиты». Трудности в применении указа от 6 июля 1941 г. были связаны с необходимостью доказать «ложность» того или иного слуха, а также его распространение, то есть передачу другим лицам. Поскольку «ложными» считались любые сведения, не соответствовавшие официальной информации, это создава- ло почву для необоснованных репрессий. В то же время отдельные граж- дане, обвинявшиесяАю указу от 6 июля, были освобождены за недоста- точностью улик. 8 ноября 1941 г. в Кировской области было прекращено дело А. С. Тутырина, так как «ложные слухи», распространение которых вменялось ему в вину, «частично не являлись, по существу, ложными», а в части, где они были признаны таковыми, материал расследования не содержал необходимых доказательств для предания его суду64.
122 Шепотом о главном: мир слухов... В целом осужденные по указу от 6 июля составляли в сравнительном отношении незначительную долю от общего количества советских граж- дан, привлеченных к судебной ответственности в военные годы. По не- полным данным, представленным 19 декабря 1941 г. заместителем на- чальника следственного отдела Прокуратуры СССР М. Альтшулером ис- полняющему обязанности прокурора СССР Г. Н. Сафронову, на 1 ноября 1941 г. в стране по данному указу были привлечены 1423 человека, в том числе в тыловых местностях, где не было объявлено военное положение, 513 человек. На срок до трех лет осуждено 266 человек, до пяти лет — 220. Характер распространяемых слухов определялся как «самый разно- образный», по содержанию преобладали слухи «о положении на фронте, экономическом положении в стране, отношении немцев к пленным крас- ноармейцам и мирному населению»65. Наиболее «злостные» и опасные слухи квалифицировались как контр- революционная пропаганда, а распространявшие их лица привлекались к ответственности по ст. 58—10 Уголовного кодекса СССР, предполагав- шей более строгое наказание, вплоть до смертной казни. Так, 16 июля 1941 г. трибунал войск НКВД в Краснодарском крае приговорил к рас- стрелу гражданина Д. за то, что 22 июня, будучи в состоянии алкогольно- го опьянения, он заявил: «Хлеб дают только коммунистам, нет справедли- вости. Надо сдаваться Гитлеру без боя. Все равно разницы нет — будет у власти Сталин или Гитлер. Рыков и Пятаков были партийцы, а остальные ничего не стоят»66. Поэтому главной функцией указа от 6 июля 1941 г. являлось не наказание лиц, уже распространявших слухи, поскольку су- ществовавшее советское законодательство предоставляло для этого доста- точно возможностей, а предупреждение их дальнейшего возникновения. Наряду с репрессивными мерами существенную роль в борьбе со слухами должна была сыграть и пропаганда «революционной бдитель- ности» как «драгоценного качества советского человека»67. Специальные брошюры и другие пропагандистские материалы разъясняли, что распро- странение ложных слухов — своего рода «моральная диверсия», в которой прежде всего заинтересован враг. Источником вздорных и панических слухов назывались шпионы и лазутчики противника: «Вражеский агент пускает лживый слушок. Любитель сенсации, обыватель, паникер под- хватывает его и начинает распространять среди населения. Слух растет, ширится. А фашистским агентам только этого и надо!». Власти призывали советских граждан «беспощадно разоблачать и выводить на чистую воду всех и всяческих шептунов и паникеров»68. Призыв лег на «благодатную» почву: граждане добросовестно со- общали в партийные и правоохранительные органы о многих подозри- тельных случаях. Например, 12 октября 1941 г. в Горьковский обком ВКП(б) поступило заявление от начальника местной теплоцентрали Фе- сенко, сообщившего, что мастер П. И. Чайкин «среди рабочих распро- страняет провокационные слухи, пускаемые фашистами». В ходе рассле- дования выяснилось, что Чайкин действительно имел радиоприемник и,
Е. Кринко, М. Потемкина 123 видимо, принимая на нем иностранные передачи, делился их содержа- нием с коллегами69. Подводя краткие итоги Рассматривая слухи в качестве своеобразного зеркала развития об- щества, можно согласиться с тем, что вся «наша история — это во многом история слухов»70. Слухи военных лет охватывали весь мир «обычного» человека, затрагивая наиболее значимые для него вопросы. Они фикси- ровали отношение советского населения к первым успехам вермахта и впечатление от новых средств, применявшихся в войне, страх перед же- стоким противником и реальные тяготы жизни. Тематика слухов в годы войны отражала, прежде всего, положение на фронте и экономическую ситуацию в стране, отношение немцев к мирному населению и пленным, прогнозы скорой победы. Наиболее интенсивно слухи распространялись в прифронтовой зоне, особенно в начале войны, а также на территориях, освобожденных от оккупации. Именно в начальный период войны, в условиях стреми- тельно приближающейся линии фронта слухи превращали людей в тол- пу и провоцировали на спонтанные массовые действия. Поскольку война сопровождалась усилением контроля государства над информационной сферой, слухи стали «теневым рынком» информации. В то же время слухи поддерживали в людях веру в победу и лучшее будущее по окончании войны. Информация, полученная посредством слухов, давала возмож- ность выстроить соответствующую событиям стратегию поведения. Власть с самого начала вела решительную борьбу против слухов. При этом под запрет попадали не только пессимистические, но и опти- мистические слухи. Расширительно трактовалось само понятие «слухи», к которому зачастую добавлялись эпитеты «антисоветские» и «контррево- люционные». В результате любые отрицательные эмоции, проявленные в разговорах на политические темы, или высказывания, идущие вразрез ( официальной позицией, расценивались как «антисоветские ложные слу- хи». Это объясняется стремлением представителей власти сохранить пол- ный контроль над информационной сферой. В целом, слухи в годы войны превратились в альтернативный офи- циальной пропаганде информационный канал, а их распространение стало одной из форм массового поведения, неподконтрольной власти. Эти раз- говоры «шепотом» о самых насущных проблемах на самом деле «кричали» о неудовлетворенности советского общества проводимой политикой, не- доверии к государству и источникам официальной информации. Поэтому слухи военных лет представляют собой своеобразную неофициальную, народную версию истории войны. Она, разумеется, полна искажений, но гем и интереснее, ибо позволяет узнать, как воспринимали события сами их участники, что они при этом думали и чувствовали.
124 Шепотом о главном: мир слухов... ПРИМЕЧАНИЯ 1 См.: Голубев А. В. Антигитлеровская коалиция глазами советского общества (1941— 1945 гг.) // Военно-историческая антропология : ежегодник, 2002. Предмет, задачи, перспективы развития. М., 2002. С. 334—345; Кринко Е. Ф. Слухи Второй мировой войны // Диалоги с прошлым : ист. журн. Майкоп, 2002. № 2. С. 58—63; Мельтю- хов М. И. Материалы особых отделов НКВД о настроениях военнослужащих РККА в 1939—1941 гг. // Военно-историческая антропология : ежегодник, 2002. Предмет, задачи, перспективы развития. М., 2002. С. 306—318; Голубев А. В. Советское общество и «образ союзника» в годы Второй мировой войны // Социальная история : ежегод- ник. 2001—2002. М., 2004. С. 126—146; Голубев А. В. Союзники в пропаганде и массо- вом сознании советского общества в годы войны // Россия в XX веке. Война 1941— 1945 гг.: современные подходы. М., 2005. С. 151—172; Голубев А. В. «Враги второй очереди»: советское общество и образ союзников в годы Великой Отечественной вой- ны // Проблемы российской истории. Вып. 5. Магнитогорск, 2005. С. 320—359; Крин- ко Е. Ф. Слухи военных лет (1941—1945 гг.) как исторический источник // Человек в экстремальных условиях военного времени: историко-психологические исследова- ния : материалы XVIII Междунар. науч, конф., Санкт-Петербург, 12—13 дек. 2005 г. В 2 ч. СПб., 2005. Ч. 1. С. 273—277; Кринко Е. Ф. История Второй мировой войны в слухах // Вести. Сочин. гос. ун-та туризма и курортного дела. Сочи, 2008. Вып. 1—2 (3—4). Март — июнь. С. 194—203; Сомов В. А. Потому что была война... Внеэкономи- ческие факторы трудовой мотивации в годы Великой Отечественной войны (1941— 1945 гг.). Н. Новгород, 2008. С. 126—133 и др. 2 РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 413, л. 171. 3 Костъгрченко Г. В. Советская цензура в 1941—1952 годах // Вопр. истории. 1996. № 11—12. С. 88. 4 Фрейденберг О. М. Осада человека // Минувшее : ист. альм. Вып. 3. М., 1991. С. 10. 5 Рожнева Ж. А. К вопросу об особенностях информационных процессов в советском обществе // Открытый междисциплинарный электронный журнал «Гуманитарная информатика». Вып. 1. Режим доступа: httpV/huminf.tsu.ru/e-jurnal/magazine/l/rojneva. htm 6 Москва военная. 1941—1945. Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 49. 7 Мелътюхов М. И. Материалы особых отделов НКВД... С. 316. 8 Документальный сериал «Эвакуация». Фильм первый «Дети теплушки». Фонд «Арт- проект», 2006. 9 Караяни А. И. Слухи как средство информационно-психологического взаимодей- ствия И Психолог, журн. 2003. Т. 24. № 6. 10 Кубань в годы Великой Отечественной войны. 1941—1945: Рассекреченные доку- менты. Хроника событий. В 3 кн. Кн. 1. Хроника событий 1941—1942 гг. Краснодар, 2000. С. 74. ” Москва военная. 1941—1945. С. 479. 12 Зайцев В. П., Туков В. В. Участие органов внутренних дел Кубани в битве за Кавказ в годы Великой Отечественной войны. Краснодар, 2007. С. 18—19. 13 РГАЛИ, ф. 2057, оп. 2, д. 30, л. 257—258. 14 Шевырин С. А. Проявление оппозиционных настроений политике Советской вла- сти в крестьянской среде // Астафьевские чтения. Вып. 3 (19—21 мая 2005 г.). Совре- менный мир и крестьянская Россия. Пермь, 2005. Режим доступа: http://www.booksite. ru/fulltext/3as/tap/hiev/12.htm
Е. Кринко, М. Потемкина 125 15 РГАЛИ, ф. 2057, оп. 2, д. 31, л. 42—43. 16 Кубань в годы Великой Отечественной войны... Кн. 1. Хроника событий 1941— 1942 гг. С. 34. 17 Горинов М. М. Будни осажденной столицы: жизнь и настроения москвичей (1941— 1942 гг.) Ц Отечеств, история. 1996. № 3. С. 12. 18 Каргин Д. И. Великое и трагическое. Ленинград. 1941—1942. СПб., 2000. С. 31. 19 Сталинградская эпопея. Материалы НКВД СССР и военной цензуры из Централь- ного архива ФСБ РФ. М., 2000. С. 149. 20 Пришвин М. М. Из дневников 1942 года // Человек. 1990. № 2. С. 162. 21 Каргин Д. И. Великое и трагическое... С. 63. 22 Гроссман В. Жизнь и судьба. М., 1988. С. 20. 23 Там же. С. 82. 24 РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 126, л. 6. 25 Кубань в годы Великой Отечественной войны... Кн. 1. Хроника событий 1941— 1942 гг. С. 33. 2 ,i Де ИонгЛ. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. М., 1958. 27 Спустя полвека. Народные рассказы о Великой Отечественной войне 1941—1945 гг. М., 1994. С. 8—10. 28 РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 44, л. 43, 44; ф. 82, оп. 2, д. 890, л. 57—58. 29 РГАЛИ, ф. 3113, on. 1, д. 24, л. 34, 38. 30 Москва военная. 1941—1945. С. 478. 31 Центр документации новейшей истории Краснодарского края, ф. 1774-а, оп. 2, д. 288, л. 50. 32 Кубань в годы Великой Отечественной войны. 1941—1945: Рассекреченные доку- менты. Хроника событий. В 3 кн. Кн. 2. Ч. 1. Хроника событий. 1943 год. Краснодар, 2003. С. 310. 33 РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 235, л. 67, 70, 74, 78. 34 Центр документации новейшей истории Удмуртской Республики, ф. 16, оп. 14, д. 417, л. 45. 35 РГАЛИ, ф. 2057, оп. 2, д. 30, л. 223. 36 РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 235, л. 80. 37 РГАЛИ, ф. 3113, on. 1, д. 24, л. 175. 38 Мельтюхов М. И. 9 дней боевого пути красноармейца Бунина и его размышления о порядках в армии (1941 год) И Военно-историческая антропология : ежегодник. 2005— 2006. Актуальные проблемы изучения. М., 2006. С. 144. 39 Москва военная. 1941—1945. С. 478. 40 Там же. С. 479. 41 РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 60, л. 14. 42 Патоличев Н. С. Испытание на зрелость. М., 1977. С. 132—133. 43 РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 573, л. 127. 44 Дмитриев А. В., Латынов В. В., Хлопьев А. Т. Неформальная политическая коммуни- кация. М., 1997. С. 96. 45 РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 573, л. 127. 46 Ковальчук В. М. Эвакуация населения Ленинграда летом 1941 г. И Отеч. история. 2000. №3. С. 17,22. 47 Соболев Г. Л. Блокада Ленинграда в свете перестройки исторической науки // Вопро- сы истории и историографии Великой Отечественной войны. Л., 1989. С. 64—72. 48 Фрейденберг О. М. Осада человека... С. 10. 49 Ковальчук В. М. Эвакуация населения Ленинграда... С. 18. 59 Дзенискевич А. Р. Блокада и политика. Оборона Ленинграда в политической конъ- юнктуре. СПб., 1998. С. 49. 51 Кармазин В.Д. Добро, спасающее мир. Киев, 1989. С. 74.
126 Шепотом о главном: мир слухов... 52 Москва военная. 1941—1945. С. 36—37. 53 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов ЦК. 8-е изд. М., 1971. Т. 6. С. 221—223. 54 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. 5-е изд. М.» 1950. С. 26. 55 Русский архив: Великая Отечественная. Т. 17—6 (1—2). М.» 1996. С. 25. 56 Там же. С. 37. 57 ГКО постановляет... // Воен.-ист. журн. 1992. № 3. С. 17. 58 РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 118, л. 53—54 (подсчеты авторов). 59 Кубань в годы Великой Отечественной войны... Кн. 1. Хроника событий 1941— 1942 гг. С. 74. 60 За уклонение от призыва в армию в рассматриваемый период был осужден один человек, за нарушение светомаскировки — три человека. См.: Кубань в годы Вели- кой Отечественной войны... Кн. 1. Хроника событий 1941—1942 гг. С. 33—34. 61 РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 60, л. 47. 62 Зайцев В. П., Туков В. В. Участие органов внутренних дел... С. 19. 63 Москва военная. 1941—1945. С. 548. 64 Сомов В. А. Потому что была война... С. 132—133. 65 Там же. С. 133. 66 Зайцев В. П., Туков В. В. Участие органов внутренних дел... С. 18. 67 Журавлев М. И. Революционная бдительность — драгоценное качество советского человека. М., 1944 и др. 68 Кубаткин П. Уничтожим шпионов и диверсантов. М., 1941. С. 12. 69 Сомов В. А. Потому что была война... С. 131. 70 Кабанов В. Советская история в слухах // История. 1997. № 29. С. 1.
Т. Джонстон ПОДРЫВНЫЕ РАЗГОВОРЫ? СЛУХИ о новой ВОЙНЕ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ В 1945—1947 гг.* В конце мая 1945 г. один колхозник прочитал в газете «Красный Крым» об эмигрантском польском правительстве в Лондоне. На следую- щее утро колхоз «Димитровка» забурлил, ибо прочитавший заметку сель- чанин пришел к выводу, что Британия находится в состоянии войны с Советским Союзом. Слухи о конфликте распространились по всему кол- хозу, затем дошли до деревни Кишлав. В нарастающей панике люди, бу- дучи убежденными, что начался новый кровопролитный конфликт, стали отказываться выходить на работу. И только после того как областной аги- татор Очепкова в деталях разъяснила отношения между СССР и Брита- нией, жители поняли, что война — плод их воображения, и порядок был восстановлен1. В этом эпизоде наглядно показаны обстоятельства и факторы широ- кого распространения слухов в СССР и их значение в первые послевоен- ные годы — с 1945-го по 1947-й. Слухи о войне и даже военная паника в этот период были весьма распространенным явлением, вопреки офици- альному образу международных отношений, представленному в советской прессе. Прежде чем рассматривать эти «местные истории» с точки зрения их «сопротивленчества» (subalterness) и «плотного описания», я помещу их в «функциональный» контекст в дюркгеймовском смысле этого поня- тия — с целью выяснить, какую роль эти слухи играли в первые послево- енные годы2. Я постараюсь показать, что эти истории о скорой вероятно- сти нового иноземного вторжения функционировали как новости и что в начале послевоенного периода их трансмиссия способствовала укрепле- нию социальных связей и локальных коммуникативных сетей. «Сопро- тивленческое» (subaltern) прочтение этих слухов, характерное для работ Л. Виолы и др., подчеркивает их роль как языка протеста, который ис- пользовался группами, враждебно настроенными к советскому режиму3. Я постараюсь показать, что, будучи ценной отправной точкой, «диссидент- * Первоначальная версия статьи: Johnston Т. Subversive Tales? War Rumors in the Soviet Union // Late Stalinist Russia Between Reconstruction and Reinvention I |. Fuerst (Ed.). London, 2006 (печатается с разрешения Routreadge Publishers).
128 Подрывные разговоры? Слухи о новой... ская / сопротивленческая» интерпретация не дает объяснения широте хождения и особенностям содержания послевоенных слухов. В основе «успеха» и живучести этих слухов в рамках устной субкультуры, по край- ней мере отчасти, лежали их вероятность и похожесть на правду как на- стоящих новостей, а не их подрывная сила. Анализ же с помощью «плот- ного описания» направлен на исследование той самой «ткани значений», которая и придает слухам такое же правдоподобие, как и новостям в этот период4. Я предполагаю, что концентрация слухов на вторжении англо- американцев отражает широко распространенное тогда мнение, что со- юзники предали СССР во время Второй мировой войны и собираются сделать это опять. Рассматривая содержание и характер послевоенных слухов, я поста- раюсь привлечь как можно более широкий круг источников, с тем чтобы сгладить недостатки и слабости отдельных Источниковых групп. Такой подход основывается на «триангулярном» эффекте, при котором свиде- тельства о слухах складываются вместе, чтобы обеспечить их сложную композиционную картину. Стилистические же недостатки этого подхода восполняются тем, что он не прибегает к умозаключениям на основе ин- дивидуальных и единичных казусов5. Использованные мною источники можно разделить на несколько групп: дела Генеральной прокуратуры Советского Союза6; письма, отправленные советскими гражданами поли- тическому руководству в Москве7; сводки ГПУ о настроениях в обществе8; информационные отчеты (например отчеты агитаторов о лекциях и поезд- ках), протоколы партийных собраний9; материалы Гарвардского проекта по изучению советской социальной системы10; интервью, лично записан- ные автором с ноября 2003 г. по сентябрь 2004 г. на территории бывшего СССР11. Каждая из этих категорий источников добавляет новую значи- мость присутствию слухов о войне в советском послевоенном обществе. Понятие «слухи» в языке большевистского режима уже само по себе было наполнено риторикой. Так, например, распространение слухов рассмат- ривалось как преступная деятельность, а наиболее активным нарушите- лям грозило уголовное наказание12. В данной статье я пользуюсь терми- ном «слухи» для обозначения устно передаваемой информации, которая описывает или дает анализ событий, имевших место в то время. В такой дефиниции «слух» не отличается от того, что обычно принято называть «новостями», и, по крайней мере, в советском контексте к слуху лучше подходить не как к средству дезинформации или криминальной деятель- ности, а как к неофициальным «устным новостям». К 1945 г. советские пропагандисты представляли внешний мир не иначе как угрозу Советскому Союзу. Идея внешнего врага, набравшая силу во время «военных тревог» 1923 и 1927 гг., к 1930-м гг. стала главен- ствующей темой советской риторики13. Вторая мировая война послужила толчком к дальнейшему развитию этого биполярного видения. Образ вар- варской немецкой армии, истреблявшей советский народ и уничтожав- шей советскую культуру, тиражировался в кинофильмах, пьесах и газет-
Т. Джонстон 129 ных статьях 1941—1945 гг.14 Тем более необычным для распространения слухов о войне представляется период с середины 1945-го до середины 1947 г., поскольку в это время никто не провозглашал себя врагом Совет- ского Союза. Официальные новостные сообщения были наполнены уве- ренностью в силе советского государства, всячески превозносились мораль- ный авторитет, приобретенный СССР во время войны, и благодарность, выражаемая со стороны остального мира15. Выступая с речью в ноябре 1945 г., В. М. Молотов, прежде чем перейти к «дальнейшему укреплению сотрудничества с великими демократическими державами», возвеличил советский народ, «который сыграл решающую роль» в том, что «был достиг- нут мир для всех народов мира»16. Официальные сообщения о первой Гене- ральной Ассамблее ООН и Нюрнбергском процессе (декабрь 1945-го — ян- варь 1946 г.) также были явно положительными, настраивали на продол- жение сотрудничества с союзниками17. В 1946 — начале 1947 г. советский медийный язык несколько изме- нился, сфокусировавшись на критицизме по поводу англо-американской политики в Германии. Но все-таки главное направление советской прессы оставалось все тем же — никто и ничто не угрожает советскому государ- ству; доминантным мотивом являлось сотрудничество ради прогресса. Это в 1946 г. подтвердил и сам Сталин: «Я не верю в реальную опасность новой войны»18. В целом в 1946—1947 гг. около 50% всех сообщений офи- циальной прессы касалось мирных отношений с другими странами, и толь- ко 7% международных новостей освещали конфликты с западными дер- жавами19. Официальные отчеты советской прессы фактически преумень- шали растущее напряжение между союзниками и предлагали читателям более позитивную картину международных отношений, чем та, которая существовала в реальности20. И только после отклонения в 1947 г. пред- ложения о помощи по плану Маршалла советские СМИ стали подчерки- вать наличие разногласий и конфликта между западными державами и СССР. В сравнении с антинемецкими обличениями предшествовавшего военного периода и антизападным сарказмом времен «холодной войны» общий посыл советской прессы первых послевоенных лет был удивитель- но сдержанным, не был отмечен ясностью в отношении образа врага и не развивал тему возможной военной угрозы. Слухи, паника и запасы на «черный день» Однако для значительной части советского населения этот настрой на международный прогресс и сотрудничество оказался неубедительным21. Слухи о возможной войне с бывшими союзниками возникали постоянно по всей стране в течение долгих месяцев после нацистской капитуляции, а хрупкость антигитлеровской коалиции не раз являлась источником раз- нообразных спекуляций еще до того, как в Европе был объявлен мир. В ян- варе 1945 г. житель Одессы В. З.22 в кругу друзей заметил: «Союзники бу-
130 Подрывные разговоры? Слухи о новой... дут силой диктовать свои условия СССР, и Советский Союз... в этой войне ничего не выиграет»23. Комсомольский инструктор, следящий в мае 1945 г. за лекционной кампанией на Украине и в Белоруссии, жаловался на пол- ный провал попыток «разъяснить вопрос об отношениях Советского Со- юза с союзниками»24. Один бывший офицер-артиллерист выразил свое отношение к состоянию коалиции, ответив на свой собственный вопрос следующим образом: «Зачем союзники бросили бомбу на Хиросиму? <...> Не японцев они хотели победить, а показать свою силу нам. Мы это так поняли»25. Другой бывший советский офицер, дезертировавший в 1945 г. и перешедший к американцам, горько сетовал, что он «бежал из Советско- го Союза с целью принять участие в освободительном движении. ...Я хо- тел освободить свою мать»26. Слухи, касающиеся неминуемого начала новой войны, были чрез- вычайно распространены в первые месяцы после мая 1945 г.27 В сентябре 1946 г. советское правительство инициировало «кампанию по экономии хлеба», существенно повысив цены на дешевые рационированные това- ры и понизив на дорогие продукты, находящиеся в коммерческой прода- же28. Эти сдвиги в продовольственном ценообразовании были тут же ин- терпретированы населением как превентивная мера по консервации продовольствия в ожидании новой войны29. Товарищ Карпухин с Коло- менской фабрики в Москве якобы заявил на митинге рабочих: «Я слыхал, что война уже идет в Китае и в Греции, куда вмешалась Америка и Анг- лия. Не сегодня-завтра нападут и на Советский] Союз»30. Механик артели «Вперед» в Таганроге пошел еще дальше, заявив: «На советско-турецкой границе идет война. Оттуда поступает много раненых. Скот с Кавказа на- чали эвакуировать. Отсюда повышение цен на продукты питания»31. Пер- вые послевоенные месяцы стали для многих советских граждан периодом ненадежности и неопределенности, и агитаторы постоянно упоминали вопрос «Будет ли война?» как один из наиболее распространенных32. Быв- ший советский офицер, служивший в Польше, вспоминал, что он испы- тал чувство облегчения, когда Советский Союз создал собственную атом- ную бомбу: «Они (Британия и Америка.— Т. Д.) в то время искали случая, чтобы ударить по нам»33. Слухи о новой войне влияли и на поведение советского населения в первые послевоенные годы. Распространенным явлением стало создание запасов — как продовольствия, так и денег,— когда отдельные граждане копили их впрок, готовясь к грядущему конфликту34. В октябре 1946 г. слесарь Фомин заявил в кругу товарищей по работе, что «повышение цен на продукты, по всей вероятности, вызвано предстоящей войной... а сей- час нужно создавать запасы, чтобы нас не застали, как в 1941 году»35. В ок- тябре 1947 г. библиотекарь Московского Центрального научно-исследо- вательского института коммуникации жаловался на партийном совеща- нии: «Послушаешь в магазинах, на улице... Капуста исчезла — значит, дело идет к войне; сахар не завезли в магазин — будет война. Некоторые помышляют делать запасы на случай войны»36. Группа советских солдат в
Т. Джонстон 131 Восточной Германии тайно накопила запас бензина, чтобы иметь воз- можность бежать, как только начнется война37. В Крыму речь Черчилля о «железном занавесе» в марте 1946 г. привела к массовому снятию денег со сберкнижек38: в течение пяти дней после его выступления вкладчики по- требовали в ялтинских сберегательных кассах 613 тысяч рублей, то есть в пять раз больше, чем за предшествующий период. Сберкассы Сакского района Крымской области, где наличные деньги быстро закончились, вы- нуждены были отказать вкладчикам, желающим забрать свои сбережения39. Имеются также свидетельства, что запасы создавали оппозиционно на- строенные к режиму люди — на случай восстания, которое последует вслед за вторжением. Источники из органов госбезопасности полагали, что в Эстонии некая националистическая группа вела агитацию среди населе- ния, призывая «собирать оружие, необходимое к моменту активизации... после столкновения англичан и американцев с Советским Союзом»40. Другие аспекты поведения советского населения обнаруживают также имеющиеся у него имплицитные опасения, что мир будет недол- гим. Ключевые фигуры власовского движения позднее выражали свое смятение по поводу того, что англо-американцы не оправдали их надежд на последующую войну с Советским Союзом. Как прокомментировал один их них, «по поводу западных союзников ходили всяческие слухи, и люди полагали, что в конце концов англо-саксы и Советы поссорятся»41. Другие советские граждане, подлежавшие репатриации, всячески сопро- тивлялись отправке домой, ожидая, что они и так скоро вернутся как по- бедители вместе с англо-американской армией42. В Ялтинском районе агитаторам пришлось убеждать некоторых сельских жителей сеять пше- ницу вместо картошки — по той причине, что крестьяне пришли к выво- ду, будто картофель в военное время дает лучший урожай43. Агитатор А. И. Никоре отказалась участвовать в выборах 1946 г., объяснив это так: «Советская власть здесь долго не будет. Поэтому я не хочу и не буду разъ- яснять конституцию и положение о выборах, чтобы при смене власти обо мне не говорили, что я комсомолка и активистка»44. Таким образом, пове- дение советских граждан в первые послевоенные годы свидетельствует о принятии ими в расчет возможности новой войны. Слухи о ней сгущали атмосферу ожидания; в то время долгосрочный мир выглядел менее ве- роятным, чем вспышка нового конфликта. В некоторых случаях толки о неминуемом и близком вторжении вели к полномасштабной панике. Опубликованный 11 марта в «Правде» ответ советского правительства на речь бывшего премьер-министра Ве- ликобритании под заголовком «Черчилль бряцает оружием»45 спровоци- ровал волну слухов и стихийных сборищ, которые в некоторых сельских районах быстро переросли в панику и отказ выходить на работу. Пытаясь восстановить порядок, 14 марта Сталин дал интервью «Правде», которое послужило основой для многочисленных митингов по всему СССР 15 и 16 марта46. Протоколы этих митингов подтверждают, насколько серьез- ной была ситуация. Из колхоза имени Куйбышева Кировского района
132 Подрывные разговоры? Слухи о новой... сообщалось, что сельчане собирают свои пожитки, скот и эвакуируются в Тамбовскую область47. Партийное руководство Севастопольского района докладывало, что колхозники хотели бросить работу и бежать в город, решив, что война уже началась48. Колхозница Сафонова публично напала на агитатора Бондаренко, объявив, что его слова — это чистая агитация: «...не надо скрывать от нас, война уже началась, мы не хотим оставаться на работе»49. Собственно слово «паника» используется только в двух отче- тах50. Однако, хотя остальные сообщения из разных частей Крыма не включают этот термин, их содержание указывает на то, что имела место именно паника. В последовавшие несколько дней десять районных и го- родских комитетов партии составили список вопросов на 11 листах, кото- рые были заданы населением во время агитационных митингов. Эти до- кументы обнаруживают поразительное сходство в отношении того, что вызывало у людей наибольшую озабоченность. В первую очередь населе- ние хотело знать, являлась ли речь Черчилля объявлением войны и под- держал ли его американский президент Трумэн51. Таким образом, значи- тельное число советских граждан в первый послевоенный период жило ожиданием угрозы конфликта, и то, что они были восприимчивы не только к слухам о войне, но и к военной панике, указывает на степень, в какой идея о грядущем вторжении проникла в коллективное сознание советского на- селения. Слухи как новость: функциональный контекст Военные слухи представляли собой лишь малую часть информации, которая в этот период распространялась среди советских граждан посред- ством молвы. Помимо слухов в это время в устной коммуникации СССР циркулировало большое количество различных историй, шуток, анекдо- тов и сплетен. Советское население активно использовало эти устные ис- точники как способы приобретения информации о событиях местного, национального и международного значения. Ответы эмигрантов из СССР на анкеты Гарвардского проекта говорят от той важности, с которой на- селение относилось к сведениям, почерпнутым из этой неформальной но- востной сети52. Отвечая на общие вопросы об источниках информации, 85% респондентов сослалось на советские газеты, по 47% — на «молву» и радио53. На вопрос о том, какие источники были для них особенно важны, 36% упомянули газеты, 28% — молву, и только 10% — радио54. Из 271 рес- пондента, ответивших на вопрос о том, какой источник они считают на- иболее надежным, 61% отдал предпочтение устной информации, и только 13% — газетам55. Устная коммуникация являлась важным конституирую- щим элементом в картине окружающего мира, которую выстраивали для себя советские граждане, и в контексте огромного объема других устных новостей слухи были лишь одним из многих, хотя и важных, средств не- официальной информации.
Г. Джонстон 133 Передаваемая из уст в уста информация распространялась по не- формальным сетям, прежде всего в кругу семьи и близких друзей: в ответ на вопрос, от кого респонденты получали неофициальную устную инфор- мацию, 28% упомянули членов семьи, 77% — друзей56. Описания же того, как именно осуществлялся обмен информацией в этих кругах, были очень похожи: «Люди, которые слышали это, рассказывали другим, а те — дру- гим, и это росло в геометрической прогрессии»57; «Не нужно было ничего делать, чтобы узнать новости из слухов, если у вас были друзья»58; «Все эти слухи рассказывались только хорошими друзьями, но поскольку у каждого было, по крайней мере, несколько хороших друзей, то эти слухи распространялись»59. Роль, которую передаваемые изустно новости играли в процессе со- бирания информации, существенно зависела от социального происхож- дения респондентов. Крестьяне и неквалифицированные рабочие значи- тельно больше полагались на сведения, полученные из неофициальных источников (молвы), чем интеллигенция и «белые воротнички»60. По за- ключению Бауэра и Гляйхера, «вообще, молва — это крестьянская газета»61. Отчасти этим можно объяснить тот факт, что полномасштабная военная паника являлась в основном сельским феноменом. В отсутствие иных, оперативно доступных медийных средств, которым можно было бы противопоставить слухи, сельские сообщества реагировали собирани- ем своих пожитков и бегством с воображаемой линии фронта. В то же время, несмотря на социальные различия, респонденты Гарвардского проекта выражали осторожность в отношении как официально, так и не- официально узнанной информации62 и пытались привлекать материалы из обоих контекстов, сопоставляя их друг с другом: «Также... мы могли проверить слухи, которые до нас доходили через прессу»63; «Даже сами члены партии между собой не верили всему, что они читали в советских газетах... Очень важными были разговоры с моей семьей и друзьями»64; «Нужно было искать середину. Нужно было искать правду среди всех этих разнообразных источников информации»65. Таким образом, неофи- циальная, изустно передаваемая информация скорее дополняла, чем за- меняла официальные государственные медиа. Однако хаотическое состояние советской агитационной машины между 1945 и 1947 гг. могло увеличить интерес и доверие населения к слухам66. Отчеты и рапорты тех лет вопиют о дефиците в Крыму квалифи- цированных политических агитаторов. Их не хватало даже на Черномор- ском военном флоте67, а в районах и областях зачастую составлялись фик- тивные списки агитаторов, которые на самом деле никогда не читали лек- ций68. Агитационная деятельность местного уровня характеризовалась штурмовщиной, которая, как правило, была связана с выборами; затем следовали месяцы бездействия69. В эти периоды официальная агитация особенно отставала от спроса населения на информацию о внешнем ми- ре70. В августе 1946 г. руководитель МОПРа (Международная организация помощи борцам революции) писал в отдел Агитпропа Центрального Ко-
134 Подрывные разговоры? Слухи о новой... митета партии, умоляя прислать побольше материалов, с которыми мог- ли бы работать агитаторы71. Более того, советская печать страдала неспособностью вызывать до- верие среди читательской аудитории72. Именно неофициальные слухи, а не государственная медийная машина, предупредили население о нацист- ском вторжении и войне еще до начала 1941 г.73 И этот же контекст огра- ниченной и в определенной степени дискредитированной информации способствовал процветанию слухов после войны. В отсутствие надежной и пользующейся доверием официальной прессы граждане СССР были вынуждены в первые послевоенные годы черпать информацию из лич- ных источников и слухов. Возможно, респонденты Гарвардского проекта преувеличивали сте- пень циркуляции устной информации в СССР, так как они являлись не- репрезентативной, антисоветски настроенной частью населения. Некото- рые из них (не все) предпочли покинуть свою родину сознательно. Одна- ко, как обнаружили авторы проекта, те из интервьюируемых, которые были более критичны по отношению к советскому режиму, в меньшей степени склонялись к утверждению, что получали информацию из мол- вы74. Респонденты же, более благожелательно настроенные к правитель- ству, рассказывали об активном поиске устных новостей как способе оста- ваться информированными и лучше исполнять свои обязанности перед советским государством. Противники режима подчеркивали риски, свя- занные с распространением устных новостей, и часто заявляли, что в СССР это вело к неизбежному аресту и заключению75. По этой причине Бауэр и Инкелес пришли к заключению, что их нерепрезентативная, ан- тисоветская выборка преувеличила универсальность и всеохватность уст- ной информации в СССР76. Помимо распространения новостей в послевоенный период, когда советское общество оправлялось от травм Второй мировой, передача уст- ной информации внутри межличностных сетей выступала средством под- держания социальной сплоченности. Восстановление шло медленно и трудно. В городах царила антисанитария, практиковался ненормирован- ный рабочий день77. Жизнь в сельской местности в условиях хроническо- го дефицита машин и мужской рабочей силы была еще тяжелее. Много- численные очевидцы сообщали о том, что в 1945 и 1946 гг. женщины па- хали поля, запрягшись в плуги вместо лошадей78. Послевоенная разруха породила множество социальных проблем. По Архангельску, например, прокатилась волна особо жестоких убийств, совершенных бандами, конт- ролировавшими улицы по ночам79. В условиях беспорядка передача уст- ных новостей могла послужить укреплению общественной солидарности. Передавая информацию тем, кто, с их точки зрения, заслуживал доверия, советские граждане конституировали и укрепляли свои собственные со- циальные миры80. Военные слухи были особенно характерны для рай- онов, переживших немецкую оккупацию и, следовательно, имевших большую потребность в возобновлении общих «коммунальных идентич-
Г. Джонстон 135 ностей». В этот период местные сообщества находили и другие способы восстановления социального единства. «Коллаборационисты», возвратив- шиеся из Германии, попадали под самосуд толпы; девушки, имевшие ин- тимные отношения с немецкими солдатами, исключались из рабочих бригад81. Обмен неофициальными новостями внутри сетей устного обще- ния служил реконструкции социальных миров советских индивидов па- раллельно с восстановлением поврежденной инфраструктуры советского государства. Слухи как инакомыслие: «сопротивленческая» интерпретация Наличие трудностей в послевоенной жизни помогает понять кон- текст, внутри которого слухи процветали, но, однако, не объясняет пре- обладания именно военных слухов в этот период. Любая попытка выйти за пределы чисто феноменологического описания слухов о войне требует рассмотрения смыслов и значений, которыми их наделяли передающие их люди. Причинно-следственные связи между описанием социальных условий и коллективным поведением установить нельзя82. Возможно, тре- вожность в послевоенном обществе и была вызвана драматическими слуха- ми о вероятности изменения социальных порядков в этот период. Но по- чему тогда они манифестировались именно в виде слухов о новой войне и, в частности, об англо-американском вторжении в СССР? Применительно к советскому контексту слухи можно рассматривать в основном как способ артикуляции антиправительственных настроений. Л. Виола, С. Дэвис, Ш. Фицпатрик и другие авторы говорят об использо- вании слухов как языка инакомыслия в 1930-х гг.83 Такая «сопротивлен- ческая» (subaltern) интерпретация позволяет глубже заглянуть в смысл, которым советские граждане наделяли слухи о войне в послевоенное вре- мя. В этой связи вероятность вторжения в СССР содержала в себе перспек- тиву социальной и политической трансформации советского общества. Как якобы заявила некая Нина Великова из Крымского района в 1946 г., «нужно, чтобы была война... Вы понимаете, что, если будет война, то власть поменяется?»84 Военные слухи содержали надежды противников совет- ского режима и являли собой антитезу правительственной пропаганде, подчеркивавшей стабильность СССР на международной арене. Как тако- вые в послевоенный период они стали лингвистическим «оружием по вы- бору» для антисоветских активистов. Подрывная функция слухов о войне превращала их в важный ин- струмент инакомыслящих, которым пользовались националисты, религи- озные и антиколхозные группы, оппозиционные режиму. Так, некто Оле- гушкина, националистически настроенная колхозница из Старобельско- го района, якобы распространяла среди своих товарок слухи о том, будто «правители говорят, что Украина не захотела воевать с Германией... а теперь власть принадлежит русским. Война неизбежна, да без нее и нельзя
136 Подрывные разговоры? Слухи о новой... жить»85. В июле 1947 г. репатриантка Тесленко, противница колхозов, заявила, что американский офицер сказал ей: «Когда заключили договор с Советским Союзом о помощи в войне, то там было сказано, чтобы по окончанию войны были распущены колхозы, коммунистическая пар- тия... а если советские уклонятся от этого договора, то Советский союз будет разбит всем миром»86. Тогда же, в 1947 г., верующие-униаты из де- ревни Булховцы систематически собирались на молитвы о том, «чтобы сорвались выборы и скорее пришли англо-американцы»87. Вероятно, апо- калипсический язык религиозного протеста, выявленный Л. Виола в 1930-е гг., уступил место более приземленным мыслям о дне расплаты с советским правительством88. Таким образом, слухи служили языком несогласия для тех, кто был недоволен происходящим в стране в послевоенный период. В 1946 г. быв- шие союзники не угрожали вторжением в СССР по причине некоторых шагов советского правительства в области внутренней, сельскохозяйствен- ной и религиозной политики, однако тем, кто находился в оппозиции к советской власти, слухи сулили надежду на освобождение и служили для них мощным инструментом кодирования мечты о социальной трансфор- мации. Такой «сопротивленческий» анализ военных слухов позволяет объ- яснить особенно убедительный смысл, который они приобретали в гла- зах граждан, надеявшихся на падение советского режима. Однако слухи такого рода были распространены в послевоенный период повсеместно, являлись обычными среди городских и сельских обществ89. Они курсиро- вали среди крестьян, рабочих, интеллигенции90. Прочтение слухов как «диссидентства» правдоподобно в контексте советской деревни 1930-х гг., но в 1945—1947 гг., когда режим был овеян славой величайшего триумфа, это выглядит менее убедительно. Военные слухи также воздействовали на поведение тех, кто явно отождествлял себя с правительством. Так, за- меститель директора Ровенской нефтебазы Рудский сетовал в августе 1947 г.: «По всему видно, что скоро будет война... Население нас не поддер- жит... Нам, безусловно, придет конец, нас разобьют»91. В 1947 г. армей- ский полковник Чулков написал Сталину письмо, в котором указывал на важность противовоздушной обороны в условиях ядерной опасности. И хотя его предложения о мерах по укреплению оборонной артиллерии не содержали прямых упоминаний об угрозе со стороны англо-американ- цев, совершенно ясно, что «тень» их бомбардировщиков незримо при- сутствовала в его обеспокоенности92. Таким образом, в послевоенный пе- риод эти слухи были слишком распространены и слишком серьезно вос- принимались, чтобы являться только лишь выражением антивластных настроений. Конечно, слухотворчество было в Советском Союзе противозакон- ным. Но выводить происхождение и распространение слухов исключи- тельно из деятельности индивидов с антиправительственным настроени- ем — значит оценивать их только в категориях самих официальных доку-
Т. Джонстон 137 ментов. Официальные сводки о настроениях в обществе обычно возлагали вину за слухи на репатриантов, сектантов, бандитов-националистов и иностранцев93. Привязка слухов к этим «неблагонадежным» группам поз- воляла характеризовать как сами слухи, так и людей, от которых ожида- лось тайное недовольство в рамках логики режима. Слухи о войне были более присущи «Дикому Западу» советского пограничья, где националис- ты-партизаны воевали с НКВД до самого конца 1940-х гг., однако размах их циркуляции и вероятностные сценарии простирались далеко за пре- делы языка ниспровержения. Интерпретация слухов только как языка сопротивления угнетен- ных и недовольных также ведет к риску извлечения их из информацион- ного контекста, в котором они функционировали. Похоже, советские граж- дане, в отличие от их «тайной полиции», не проводили четкой границы между «подрывными» слухами и обычной устной информацией. В письмен- ных опросниках Гарвардского проекта, предлагавшихся респондентам, стоял вопрос, как часто им доводилось слышать слухи и как часто они вступали в споры и дискуссии по этому поводу с друзьями. Результаты оказались практически идентичными94. Несмотря на усилия режима вся- чески демонизировать слухотворчество, советские граждане не диффе- ренцировали новости, полученные из неформальной коммуникации как таковой и из слухов. По-видимому, нет логических оснований для того, чтобы рассматривать военные слухи иначе. Они процветали и распро- странялись по устным сетям именно как информация. Они выжили в ар- хивах советской эры, потому что государство считало их социально опас- ной критикой95. И все же кажется маловероятным, что женщины Сакско- го района Крымской области, которые в феврале 1946 г. стали плакать о том, что они никогда больше не увидят своих сыновей и мужей, были участниками антипартийного дискурса96. Они были просто-напросто уве- рены в правдоподобности слуха о том, что СССР снова вовлечен в войну или находится на ее грани. Слухи как «коллективное решение проблем»^: интерпретация при помощи «плотного описания» Интерпретация через «плотное описание» стремится воссоздать во- ображаемую вселенную, в которой формируется социальное поведение98. Слухи являются «коллективным разрешением проблем»99. Они — итог попытки группы индивидов понять окружающий мир. Как корпоратив- но сгенерированный феномен, слухи должны вписываться в структуру сообщества, внутри которого циркулируют. Т. Шибутани говорит об «ес- тественном отборе» как решающем факторе распространения слуха: что- бы передаваться от одного к другому, слухи должны быть убедительны и вероятны для тех, кто их распространяет100. Именно такой интерпрета- тивный подход использован Лефевром в его классической работе о пани-
138 Подрывные разговоры? Слухи о новой... ке в революционной Франции. «Аристократический заговор» и «разбой- ники» были важны потому, что французское население воспринимало их как реалию, а не как возможную угрозу101. Они были вплетены в коллек- тивное воображение населения, став главной темой слухов, а затем и при- чиной паники. Послевоенные слухи в Советском Союзе имели успех не потому, что они обладали подрывной силой. Они передавались как ново- сти и как таковые были понятны и имели смысл для тех, кто их пересказы- вал и распространял. Осознание важности слухов в послевоенном СССР подводит нас к исследованию того, как советские граждане «конструирова- ли мир и вкладывали в него смыслы»102. Слухи о войне не были характерны только для первых месяцев по окончании Второй мировой. Чрезвычайно распространенные именно в это время, они, тем не менее, были присущи всему сталинскому периоду, часто возникая в связи с очередными всплесками официальной риторики о военной угрозе103. Содержание этих слухов приоткрывает некоторые аспекты понимания советскими людьми отношений СССР и остального мира. Так, например, Дэвис упоминает о вспышке слухов о грядущей вой- не, спровоцированной преследованием зиновьевцев в 1935 г.104 То есть, в сети устного общения это внутриполитическое событие было интерпре- тировано как возможный катализатор внешнего вторжения. Многие по- слевоенные слухи такого рода также отражают имплицитное допущение, что внутриполитические события могут привести к нападению на СССР. В начале 1946 г. в Северной Белоруссии ходил слух о том, что перечерки- вание бюллетеней избирателями приведет к вмешательству англо-амери- канцев, которые окажут давление на правительство и восстановят старые границы Польши105. Таким образом, предполагалось, что чисто внутрен- ний акт протеста отзовется на международной арене. Вера в то, что союз- ники угрожают вторжением, если власть не упразднит колхозы, базирова- лась на тех же самых предположениях: правительства других стран были глубоко озабочены вопросами советской внутренней политики. В том же русле респонденты Гарвардского проекта утверждали, что выборы в СССР и самокритика властей осуществлялись исключительно на потребу внешней аудитории106. И по крайней мере некоторые из советских людей действовали в убеждении, что их жизнь внутри страны представляет зна- чительный интерес для живущих за пределами СССР. Корни этой презумпции глубокой озабоченности других государств происходящим в СССР лежали в послевоенной специфике восприятия международных отношений, подчеркивающей центральность СССР в мировом сообществе107. И в самом деле, после Второй мировой войны по- ложение Советского Союза в мире было чрезвычайно весомым. И все же массовый акцент на этой центральности не является ни отражением толь- ко национальной гордости, ни трезвой оценкой геополитических реалий. Советское правительство поощряло восприятие советским населением самих себя как строителей новой и уникальной социалистической циви- лизации108. Убеждение в том, что Советский Союз «спас» европейскую ци-
Т. Джонстон 139 вилизацию во время Второй мировой войны, вело к дальнейшему расцве- чиванию и приукрашиванию языка советской исключительности, и слухи послевоенного периода в полной мере отражали эту центральность. Вера в заинтересованность правительств других стран во внутренних делах СССР и в то, что политика этих государств каким-то образом связана с советской внутриполитической ситуацией, была присуща как сторонни- кам, так и противникам режима109. Именно потому, что советские люди были убеждены в жизненной важности своего государства как части ми- ровой системы, атака против Советского Союза в первые послевоенные годы казалась многим вполне реальной (в отличие от них, например, бри- танские сельхозрабочие или шахтеры не выказывали никаких надежд на вмешательство извне для защиты их интересов). Значительная часть со- ветского населения считала свою жизнь частью мировой драмы, в кото- рой их страна играла ведущую роль. Именно такой образ мышления о международных отношениях придавал идеям о внешнем вторжении убе- дительность и способствовал тому, что слухи о вероятной войне выжива- ли и распространялись по каналам устного общения. Военные слухи процветали также в контексте истолкования опыта военного альянса с англо-американцами как предательства. Слухи о том, что бывшие союзники могут вторгнуться в СССР, после 1945 г. казались убедительными и вероятными в русле популярного мнения, будто англи- чане и американцы вели себя во время войны непостоянно и вероломно. На встрече агитаторов в августе 1942 г. в Архангельске многие из при- сутствующих жаловались, что не могут ответить на непрекращающиеся вопросы населения о втором фронте. Во время обсуждения массового от- клика на немецкое продвижение в то лето председатель Митин сказал: «Спрашивают, почему отступаем?»; Тарасова: «Задавали вопрос насчет второго фронта, почему нет второго фронта. Я разъяснила, что в ближай- шее время второй фронт должен открыться»110. До июня 1944 г. второй фронт, точнее, тот факт, что союзники затя- гивали его открытие, был для советского населения идеей фикс. Люди считали, что союзный второй фронт в Европе являлся условием советской победы, помимо этого, он также имел и символическое значение — выра- жение искренности союзников и их солидарности с советскими военны- ми усилиями. Второй фронт в Европе выступал и как логическое завер- шение Великого альянса и антигитлеровской коалиции. Разочарование быстро привело к цинизму. На собрании партийных активистов Ленин- ского района Москвы в мае 1942 г. был в письменном виде задан вопрос: «Когда и в каком месяце будет открыт второй фронт? Может быть, 31 де- кабря 1942 в количестве 15 солдат и с разбитым танком?»111 Один стар- ший сержант писал в своем дневнике в конце 1943 г.: «Теперь союзники не отвертятся от открытия второго фронта... Они нарушают свое соб- ственное обещание. Это не по-союзнически»112. Официальная риторика военного времени, хотя и несколько прохладная по отношению к союз- никам, в открытую такие взгляды не поддерживала. Мнения о «преда-
140 Подрывные разговоры? Слухи о новой... тельстве» со стороны Великого альянса к 1945 г. были более развиты в массовом менталитете, чем в официальных СМИ, а идея о том, что быв- шие союзники в послевоенное время могут стать интервентами, выгляде- ла убедительной именно потому, что значительная часть населения не верила, будто в войну они были настоящими союзниками. Складывается впечатление, что преобладающей чертой образа со- юзников являлась убежденность советского населения в том, что они ма- нипулируют советским правительством, а не содействуют его военным усилиям. Роспуск Коминтерна в мае 1943 г., произошедший на самом пике фрустрации по поводу второго фронта, интерпретировался главным образом как уступка под давлением англо-американцев113. Как говори- лось в отчете из Горьковской области, «ряд вопросов был задан трудящи- мися, большинство которых сводятся к одному — “не связан ли роспуск Коминтерна с требованием наших союзников?”»114. Многие советские граждане, особенно интеллигентные группы, приветствовали «либерали- зацию» военных лет как обнадеживающий признак прогресса115. Вне зави- симости от того, воспринимались ли эти шаги как благо или зло для СССР, советским людям казалось правдоподобным, что союзники добивались уступок со стороны советского правительства в ответ на предлагаемую поддержку. «Большая тройка» антигитлеровской коалиции воспринима- лась большинством советских людей как весьма хрупкое соглашение, ха- рактеризующееся нарушенными обещаниями и манипулированием. Имен- но в этих концептуальных рамках слухи о послевоенном вторжении нахо- дили свои истоки и имели хождение. Слухи о войне выжили потому, что они резонировали с коллективным пониманием мироустройства, которое разделяли и те, кто симпатизировал советскому режиму, и те, кто ему противостоял. К концу Второй мировой войны советский режим потерял способ- ность контролировать процесс восприятия своими субъектами междуна- родных отношений. Между 1945 и 1947 гг. в государственной пропаган- дистской машине отражался тот же хаос, что и в жизни многих советских людей. И эта машина также страдала от недостатка надежности и дове- рия. В такой атмосфере слухи функционировали отнюдь не как подрыв- ные истории. Для многих из тех, кому идея об англо-американском втор- жении казалась вероятной и правдоподобной, они выступали востребо- ванными новостями. Также они работали на укрепление социального единства, восстанавливали родственные связи и способствовали процессу послевоенного социального выздоровления, выступая, таким образом, и как продукт, и как паллиатив в суматохе послевоенного беспорядка. Перевод с английского Ю. Хмелевской
Т. Джонстон 141 ПРИМЕЧАНИЯ 1 ГААРК, on. 1, д- 2414, л. 67—129. 2 Durkheim Е. The Rules of Sociological Method. Glencoe: Illinois, 1938. P. 95. 3 Viola L. Peasant Rebels Under Stalin: Collectivisation and the Culture of Peasant Resis- tance. Oxford, 1996; Davies S. Popular Opinion in Stalin’s Russia:Terror Propaganda and Dissent, 1934—41. Cambridge, 1997. 4 Geertz C. The Interpretation of Cultures: Selected Essays. Guernsey, 1993 (pyc. nep.: Гирц К. Интерпретация культур. М., 2004). 5 Критические размышления по поводу ценности сравнения различных источнико- вых групп, см.: Hellbeck J. Kritika. 2000. Vol. 2. Р. 439—440. 6 Обсуждение см.: Edele М. A Generation of Victors? Soviet Second World War Veterans from Demobilisation to Organisation 1941—56: PhD Dissertation: University of Chicago, 2004. P. 442—450. 7 Обсуждение этого источника см.: Fitzpatrick S. Public Letter-Writing in Soviet Russia in the 1930’s// Slavic Review. 1996. 55.1. P. 78—105. 8 Henceforth Sv. Примеры их использования см.: Davies S. Popular Opinion...; Fitzpat- rick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivisation. Oxford, 1994. Критические замечания по поводу использования сводок см.: Kotkin S. Europe-Asia Studies. 1998. 50.4. Р. 739—742. Как сводки, так и дела Генеральной про- куратуры базировались на сведениях, представленных информантами, и фактически выполняли институциональную функцию в советской системе, обеспечивая оценку массовых настроений или основания для преследования. Как таковые я расцениваю их как наиболее проблематичные из всех имеющихся групп источников, однако для полноты картины буду к ним обращаться, отказавшись от некоторых имеющихся в них предположений об антиправительственной направленности слухов. 9 К этой группе относятся материалы из внутрипартийных источников, не связан- ных с материалами органов госбезопасности. Они примерно соответствуют тому, что Дж. Джонс определил как «частные транскрипты» партийных отчетов; см.: Jones J. “People Without Definite Occupation”: The Illegal Economy and “Speculators” in Rostov- on-Don 1943—1948 // Provincial Landscapes: Local Dimensions of Soviet Power 1917— 1953 / (Ed.) D. Raleigh. Pittsburgh, 2001. 10 HIP. A collection of interviews conducted in 1950—1951 with Soviet emigres in West Germany and the USA. Cm.: Inkeles A., Bauer A. The Soviet Citizen: Daily Life И Totalitarian Society. Cambridge, 1959. Цитаты приведены по записям интервьюеров Гарвардского проекта на английском языке и не являются дословными. 11 При расшифровке записей эти интервью были сразу переведены на английский язык, все приведенные в данном тексте цитаты представляют собой обратный пере- вод. 12 Распространители слухов преследовались в соответствии со ст. 58—10 (антисовет- ская агитация) УК СССР. 13 Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, 2000. P. 38—42. 14 Pistotis A. K. Images of Hate in the Art of War // Culture and Entertainment in Wartime Russia / (Ed.) R. Stites. Indianapolis, 1995. P. 141—156; Brooks J. Thank You... P. 170; Фа- теев А. В. Образ врага в советской пропаганде, 1945—54. М., 1999. С. 17; Kenez Р. Cinema and Soviet Society. From the Revolution to the Death of Stalin. London, 2001. P. 178.
142 Подрывные разговоры? Слухи о новой... 15 Brooks J. Thank You... Р. 206—207. 16 V. М. Molotov Speaks on the 28th Anniversary of the Great October Socialist Revolution. Celebration Meeting of the Moscow Soviet, November 6, 1945. London, 1946. P. 5, 17. 17 Фатеев А. В. Образ врага... С. 36—39. 18 См.: J. V. Stalin on Post-War International Relations. Full Text of Interview to Press Cor- respondents and Exchange of Messages 1946—1947, London, 1947. P. 11. 19 Brooks J. Thank You... P. 207—208. 20 Фатеев А. В. Образ врага... С. 37—39. 21 Ввиду ограниченного объема в данном эссе рассматриваются только европейская часть России, Украина, Белоруссия и Прибалтика. 22 В цитатах из дел Генеральной прокуратуры мною опущены полные имена обвиня- емых. 23 ГАРФ, ф. 8131, оп. 37, д. 3177, л. 1. 24 РГАСПИ, ф. 1, оп. 32, д. 304, л. 14. 25 Интервью с Андреем Ивановым, записанное в Москве в мае 2004 г. 26 HIP В9, 470, 14. (В-Schedule Interview subject 9, respondent 470, page 14. Davis Cen- tre Library, Harvard University.) 27 Хронологические рамки охватывают период с мая 1945-го до лета 1947 г. Есть дан- ные, что слухи о грядущей новой войне курсировали до самого конца 1940-х гг. (Zub- kova Е., Ragsdale Н. Russia After the War: Hopes, Illusions, and Disappointments, 1945— 1957. London, 1998). Необычным в слухах этого периода было то, что они не являлись результатом истерии в государственной прессе, а существовали в прямом противоре- чии с официальной линией. 28 Подробнее см.: Zubkova Е., Ragsdale Н. Russia After the War... P. 41. 29 Слухи о грядущей войне упоминались в сводках из Москвы, Крыма, Вологды, Ива- ново, Пскова, Ростова, Ленинграда, Киева и Эстонии. РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 705, л. 1—137; оп. 125, д. 425, л. 1—53; оп. 122, д. 188, л. 9—29. 30 Там же, оп. 125, д. 425, л. 4. 31 Там же, оп. 88, д. 705, л. 137. 32 Там же, оп. 88, д. 705, л. 73; оп. 122, д. 122, 1. 37; ГААРК, ф. 1, on. 1, д. 2550, л. 7; ГАОПДФАО, ф. 296, оп. 2, д. 302, л. 138, 149, 169. 33 Интервью с Ильей Львовичем (фамилия опущена по просьбе респондента), Моск- ва, май 2004 г. 34 Как показывает Джулия Хесслер, создание запасов «на черный день» являлось обычной реакцией советского общества на перебои с товарами первой необходимо- сти, в частности на неурожай 1946—1947 гг.; см.: Hessler J. A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917—1953. Princeton, 2004. P. 11. Примечательно, однако, что послевоенные «копители запасов» (hoarders) назы- вали свои сборы подготовкой к неизбежному вторжению. 35 РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 425, л. 4. 36 Там же, оп. 122, д. 289, л. 47. 37 HIP А. 17, 331, 12. (А-Schedule interview, Volume 17, respondent number 331, P. 12.) 38 Об официальном отклике на эту речь см. выше. 39 ГААРК, ф. 1, on. 1, д. 2550, л. 13—14, 40. 40 РГАСПИ, ф. 17, оп. 122, д. 94, л. 137. 41 HIP В6, 182, 11. Also В6, 382, 24—26. (Оппортунизм власовцев, оказавшихся в отча- янной ситуации, известен. Однако их последующая горькая рефлексия по поводу собственной наивности придает некую убедительность предположению о том, что они рассматривали сотрудничество с союзниками как реальную перспективу.) 42 ГАРФ, ф. РО526, on. 1, д. 90, л. 55, 111. (Возможно, эти люди и не боялись послед- ствий, которые могли ожидать их при возвращении, однако идея о новой войне об-
Т. Джонстон 143 ладала в их глазах некоторой правдоподобностью, поскольку они использовали ее как предлог для того, чтобы остаться в Европе.) 43 ГААРК, ф. 1, on. 1, д. 2550, л. 13. 44 РГАСПИ, ф. 17, оп. 122, д. 183, л. 36. 45 В статье (Правда, 11 марта 1946 г.) подчеркивался провал попытки Черчилля най- ти поддержку в развязывании расовой войны. 46 Сталин осудил речь Черчилля как «опасный акт, рассчитанный на то, чтобы посе- ять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество» (Правда, 14 марта 1946 г.). 47 ГААРК, ф. 1, on. 1, д. 2550, л. 19. 48 Там же, л. 15. 49 Там же, л. 5. 50 Использование термина «паника» см.: Там же, л. 13 (Ялта), 44 (Советский райком). Слово «паника» имело в СССР негативный подтекст, подразумевающий ограничен- ность, слабость духа и возможность подрывной деятельности. 51 Там же, л. 7, 17, 18, 21, 23, 27, 32, 33, 36, 40, 42. Как было отмечено в одном из от- четов, вопрос о том, не приведет ли речь Черчилля к новой войне, задавался почти на каждом собрании; см.: Там же, л. 26. 52 Большинство интервью было проведено с людьми, которые покинули СССР до 1945 г. Однако нет оснований полагать, что устная коммуникация стала играть менее важную роль в послевоенный период. 53 Code Book Л, Harvard University: Unpublished, Davis Centre Library, p. 57. Данное процентное соотношение приводится к выборке 329 опрошенных. 54 Ibidem. Р. 57—58. 55 Ibidem. Р. 80. 56 Ibidem. Р. 60. 57 HIP А. 3, 25, 10. 58 HIP А. 31, 1011,53. 59 HIP А. 32, 1108, 28. 60 Inkeles A., Bauer A. The Soviet Citizen... Р. 165—167. Интеллигенция и городские жи- тели располагали более широким доступом к различным источникам информации, в том числе и к устным новостям. Однако молва играла меньшую роль в способах полу- чения ими информации. 61 Bauer R. A., Gleicher D. В. Word-of-Mouth Communication’ in the Soviet Union // The Public Opinion Quarterly. 1953. № 17.3. P. 305. 62 HIP A. 1,5, 44, 12, 153, 46 — о подозрительности к официальным источникам; HIP А. 32, 1091, 35, and 32, 1108, 28 — к неофициальным. 63 HIP. А. 3, 26, 65. 64 HIP А. 1,8, 74. 65 HIP А. 6, 64,31. 66 Т. Шибутани считает, что в экстремальных ситуациях слухи функционируют как «заменитель новостей»: Shibutani Т. Improvised News: A Sociological Study of Rumors. N. Y., 1966. P. 62. 67 РГАСПИ, ф. 17, on. 125, д. 125, л. 15. 68 См., например: РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 125, л. 15. 69 ГАОПДФАО, ф. 296, оп. 2, д. 398, л. 86. 70 См.: ГААО, ф. 5790, оп. 3, д. 30, л. 5. В 1946 г. сотрудники областного лекторского бюро прочитали только 16,5% намеченных лекций о политике, 29% — о литературе и 44% — о сельском хозяйстве и медицине. О большом интересе населения к между- народному положению см.: Zubkova Е., Ragsdale Н. Russia After the War... P. 87. Елена Зубкова также относит этот интерес к встревоженности перспективой войны. 71 РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 403, л. 53.
144 Подрывные разговоры? Слухи о новой... 72 См. примеч. 49. 73 О том, что пакт Молотова — Риббентропа воспринимался в СССР с цинизмом, см.: HIP А. 4, 31, 38; А. 30, 643, 26. О предшествовавших войне слухах о возможном напа- дении см.: Смит С. Небесные письмена и рассказы о лесе: «суеверия» против большевизма // Антропол. форум. 2005. № 3. С. 280—306. 74 После каждого интервью участники Гаравардского проекта записывали также свою оценку того, насколько антисоветски настроенными были их респонденты. 75 См., например: HIP А. 17, 333, 21. 76 См.: Bauer R. A., GleicherD. В. Word-of-Mouth Communication’... Р. 301—306; Inkeles А., Bauer A. The Soviet Citizen... P. 161—171. 77 Подробнее см.: Filtzer D. Soviet Workers and Late-Stalinism. Labour and the Restora- tion of the Stalinist System After World War II. Cambridge, 2002. 78 HIPB2, 61, 1; A. 30, 641,42. 79 РГАСПИ, ф. 17, on. 122, д. 118, л. 45. О том же явлении в Саратове см.: Zubkova Е., Ragsdale Н. Russia After the War... P. 38—39. 80 Шибутани также указывает на социально-консолидирующую функцию слухов, см.: Shibutani Т. Improvised News... Р. 22—23. 81 РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 148, л. 68—70. 82 Критические замечания Р. Дарнтона по поводу историографии ментальности см.: Damton R. The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. Lon- don, 1984. P. 258—260 (рус. пер.: Дарнтон P. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М., 2002). 83 Viola L. Peasant Rebels Under Stalin...; Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants...; Davies S. Popular Opinion... Л. Виола особенно часто ссылается на работы Дж. Скотта по «сопротив- ленческому» дискурсу; см.: Scott J. Domination and the Arts of Resistance: Hidden Tran- scripts. London, 1990. 84 ГААРК, ф. 1, on. 1, д. 2550, л. 25. 85 РГАСПИ, ф. 17, on. 125, д. 517, л. 36. 86 Там же, л. 37. Слух о роспуске колхозов после войны был весьма распространен в конце войны; см.: HIP А. 9, 121, 15; HIP В7, 30, 9. 87 РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 507, л. 268. 88 Viola L. Peasant Rebels Under Stalin... P. 45—61; Смит С. Небесные письмена... 89 По отчетам агитаторов, в феврале 1946 г. слухи о войне затронули «каждый колхоз» в Бахчисарайском районе; см.: ГААРК, ф. 1, on. 1, д. 2550, л. 19. О городских слухах см.: РГАСПИ, ф. 125, оп. 425, л. 4. 90 РГАСПИ, ф. 17, оп. 88, д. 693, л. 2 (рабочий); ф. 17, оп. 125, д. 425, л. 39 (крестья- нин); интервью с Ильей Львовичем... Москва, май 2004 (интеллигент). 91 Там же, оп. 122, д. 289, л. 62. 92 РГАСПИ, ф. 588, оп. 11, д. 896, л. 118. 93 Об иностранцах см.: ГААРК, ф. 1, on. 1, д. 2550, л. 38. 94 Bauer R. A., Gleicher D. В. Word-of-Mouth Communication’... Р. 301. (В той же группе респондентов 27% ответило, что они «часто» участвовали в распространении слухов, 28% обсуждало их с друзьями, соответственно 28 и 22% заявили, что никогда не при- нимали участия ни в передаче слухов, ни в их обсуждении с друзьями). 95 Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants... Р. 327, Davies S. Popular Opinion... P. 10—14. 96 ГААРК, ф. 1, on. 1, д. 2550, л. 40. 97 Shibutani T. Improvised News... P. 17. 98 Geertz C. The Interpretation of Cultures... P. 3—30. 99 Shibutani T. Improvised News... P. 17. 100 Ibid. P. 182: «Идеи живут до тех пор, пока к ним продолжают обращаться». 101 Lefebvre G., White J. The Great Fear of 1789: Rural Panic in Revolutionary France. Lon- don, 1973. P. 75—77, 128—131.
Т. Джонстон 145 102 Damton R. The Great Cat... P. 3. 103 Cm.: Viola L. Peasant Rebels Under Stalin... P. 57—58. 104 Davies S. Popular Opinion... P. 94. 105 РГАСПИ, ф. 17, on. 88, д. 693, л. 21. Fitzpatrick records a similar rumour associated with the 1930 census. Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants... P. 295. 106 HIP A. 1,8, 13; A. 2, 18, 30. 107 Также это могло отражать предположение, что другие страны станут копировать советскую политику вмешательства во внутренние дела зарубежных государств по- добно тому, как это делал СССР через Коминтерн в 1930-е гг. 108 Подробнее см.: Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilisation. L., 1995. 109 Широкая популярность этой идеи знаменовала собой большой успех официаль- ной пропагандистской машины. 110 ГАОПДФАО, ф. 834, оп. 2, д. 203, л. 40 об. 111 РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 82, л. 14. 112 Ермоленко В. Военный дневник старшего сержанта. Белгород, 2000. С. 29. 113 Александр Верт описывает это как «большую идеологическую уступку»; см.: Werth А. Russia At War 1941—1945. L., 1964. P. 674. 114 РГАСПИ, ф. 17, on. 88, д. 594, л. 14. 1,5 HIP Bl 1,64, 54. Также см.: Werth A. Russia At War... P. VIII.
М. Эли СЛУХ О БАНДИТСКОМ РАЗГУЛЕ В 1953—1954 гг. После смерти Сталина страна кипела разными слухами. Давку на похоронах вождя 9 марта молва стала сравнивать с давкой на Ходынском поле 18 мая 1896 г., во время народного гулянья по случаю коронации Николая II. Обсуждались причины и виновники кончины вождя, офици- альная версия о естественном характере его смерти была поставлена под сомнение. После ареста летом 1953 г. министра внутренних дел Лаврен- тия Берия поговаривали о его роли в смерти Сталина: случайно ли он так торопился с освобождением и реабилитацией «врачей-убийц» в начале апреля; не пал ли Сталин жертвой заговора спецслужб и евреев, который старался разоблачить перед своей смертью? Впрочем, мало кто верил в единство нового руководства, о котором постоянно твердили в прессе. Сплетничали о закулисной борьбе за власть между наследниками дикта- тора. Обеспокоенность судьбой осиротелой страны или, наоборот, надеж- да на лучшую жизнь выражались в традиционных слухах о надвигающей- ся новой войне и спасительной иностранной интервенции. 27 марта 1953 г., через три недели после смерти Сталина, его наслед- ники объявили обширную амнистию заключенных из гигантской репрес- сивной системы ГУЛАГа. Члены Президиума ЦК, которые были хорошо осведомлены об ужасных условиях жизни и труда заключенных, ожида- ли, что публикация указа об амнистии вызовет у граждан восторг и благо- дарность. Однако они отчасти просчитались. Многие приняли новость о возвращении большого числа освобожденных без всякого одобрения1. Тог- да, в истощенной и дезориентированной стране, возвращение амнисти- рованных узников, которое обернулось не организованной транспорти- ровкой по домам, а настоящей лавиной освобожденных, вызвало панику у населения. По стране покатились самые страшные легенды о злодеяни- ях амнистированных в 1953—1954 гг.2 Недовольство и страх выражались в сотнях писем во власть, часто коллективных или анонимных, о криминальных проявлениях, случаях нарушения общественного порядка и спокойствия, виновниками кото- рых считались амнистированные3. В данной статье я проанализирую эти
М. Эли 147 жалобы на рецидив преступлений, ассоциирующихся с освобождением амнистированных, реакцию на них региональных, центральных властей и репрессивного аппарата. Я покажу разное и амбивалентное отношение чиновников партии и карательной системы к возмущению граждан. Про- куроры и милиционеры не уставали разоблачать «провокационные» и «панические слухи», распространяющиеся по всей стране. Эксперты из МВД и прокуратуры считали эти «слухи» проявлением иррационально- сти и несознательности масс. Однако самые влиятельные члены Прези- диума ЦК интерпретировали отрицательные отзывы населения на амни- стию как сигнал о том, что новое, постсталинское руководство не имело авторитета в народе. Они стремились использовать слухи в свою пользу и принимали самые жесткие меры в отношении амнистированных, лишь бы продемонстрировать свою дееспособность. Цель данной статьи не в том, чтобы разоблачить слухи или, на- оборот, показать, что эти сигналы слухами не являлись. Я постараюсь определить, какое место занимали слухи о бандитском беспределе во взаимоотношениях населения и государственного и партийного аппара- та и в определении политики, проводимой постсталинским руковод- ством. Слово «слух» используется в данной статье либо со ссылкой на доку- мент, в котором оно встречается, либо с практической целью — при от- сутствии лучших терминов, чтобы обозначить широкое обращение ка- кой-либо разоблачительной истории. Хотя это слово широко использует- ся в социальных науках, оно не является нейтральным научным термином, а выражает высокомерный взгляд на общество как импульсивную массу, в которой скрыты глубинные и неведомые каналы выражения страхов. Оно продолжает раздел между людьми веры (народом), пораженными «иррациональными слухами», и людьми знаний (учеными), способными диагностировать эти болезненные проявления общества4. Стоит отказать- ся от этого разделения, поскольку оно уже заложено в содержании архив- ных документов, по которым мы исследуем слухи. Высшие чины репрес- сивного аппарата осуждали «иррациональные слухи», изложенные в письмах граждан. Разделение на стихийные массы и экспертных чинов- ников — часть той проблемы, которую надлежит изучить: почему проку- роры и полицейские понимали сигналы о рецидиве амнистированных именно как «слухи»? Вначале необходим небольшой экскурс в статистику преступности в СССР в 1950-е гг., чтобы прояснить реальный уровень рецидива среди амнистированных. Затем проанализируем содержание молвы о бандит- ской анархии в письмах граждан во власть, в том числе один из самых сенсационных ее мотивов: историю о проигрывании «бандитами» людей в карты. Далее обратимся к вопросу о противоречивой реакции властей на эти сигналы, от разоблачения «провокационных слухов» до восстанов- ления смертной казни с целью успокоения населения. В конце рассмот- рим, как члены Президиума ЦК превратили слухи об амнистированных
148 Слух о бандитском разгуле... бандитах в теорию заговора, направленную против опального Лаврентия Берия. Преступность в 1953 г.: статистический экскурс Действительно ли амнистия 1953 г. привела к росту преступности, и сколь велик был уровень рецидива среди амнистированных? В исто- рической литературе о 1953 г. и то и другое часто подразумевается или утверждается как очевидный факт и закономерное последствие амнистии, без серьезной доказательной базы5. Ограничимся несколькими предва- рительными замечаниями о необходимости избегать скоропалительных и, казалось бы, напрашивающихся выводов. В архивах репрессивных и партийных органов зафиксирован ряд случаев тяжких преступлений, совершенных амнистированными. Особен- но много правонарушений совершалось на пути их следования из лаге- рей. Криминальные группировки сводили друг с другом счеты прямо на выходе из лагеря. Освобожденные, особенно те из них, кто возвращался из отдаленных лагерей, были предоставлены самим себе в долгих путеше- ствиях на баржах и в эшелонах, без достаточного продовольствия. Они были вынуждены неделями ждать попутного транспорта на перегружен- ных железнодорожных узлах. Они громили буфеты на станциях и напа- дали на представителей правоохранительных органов. В крупнейших лагерных городах (Норильск, Воркута, Магадан) амнистированные, кото- рые по разным причинам не могли уехать на материк или которым было некуда ехать, создавали сложную и опасную обстановку6. Вплоть до начала 1960-х гг. уголовная статистика оставалась чрезвы- чайно ненадежной, что осложняет попытки интерпретации реального уров- ня преступности в 1950-е гг. До 1961 г. не было общего учета преступле- ний: прокуратура и МВД регистрировали правонарушения каждый по своей линии. Более того, оба ведомства вели активную бюрократическую борьбу против способа учета другого. В то же время индивидуальный учет судимостей осужденных не велся. Это означало, что факт рецидива не всегда учитывался в ходе предварительного следствия, ни на судебном заседании, ни в заключении. Таким образом, многие осужденные могли скрывать прежние столкновения с судебной системой. С другой стороны, наблюдалось обратное — склонность преувеличивать значимость преж- них судимостей, так как уголовный закон не устанавливал сроков пога- шения судимости за все преступления, наказание за которые превышало три года лишения свободы (ст. 55 УК РСФСР от 1926 г.): привередливые судьи и прокуроры могли учитывать при определении наказания сроки, отбытые десятки лет ранее. Тем более что обязательный для горожан паспорт имел специальную графу, навсегда дискриминирующую осво- божденного из ГУЛАГа, отбывавшего наказание хотя бы за одно из боль- шого списка разных, и не только опасных, преступлений7.
М. Эли 149 Самым влиятельным фактором дисторсии реальной картины преступ- ности в стране было, пожалуй, постоянное и глубокое вмешательство поли- тиков в жизнь и деятельность следователей и судей. Везде в мире состояние регистрации преступлений (то, что называется «уровнем преступности») от- ражает не только (и иногда не столько) реальный уровень преступности, но и активность следственных органов. В Советском Союзе в зависимости от требований начальства милиция либо отказывала в заведении уголовных дел, чтобы снизить статистику, либо чрезмерно расширяла практику не- законных арестов, чтобы показать активность в искоренении преступности. Однако наше восприятие этих проблематичных практик следователей так- же полностью зависит от колебания уголовной политики: ведь мы о них знаем благодаря разоблачительным докладным, составленным прокура- турой, которые выявляли и осуждали то «отказ в заведении дела», то «неза- конные аресты» — в зависимости от ожидания областных и центральных партийных инстанций. Уголовная политика колебалась между кампаниями по борьбе с преступностью (надо было выявлять факты отказа в преследова- нии, слишком мягкие приговоры судов, волокиту в проведении дел в про- куратуре и т. д.) или же, наоборот, кампаниями по строгому соблюдению социалистической законности (речь шла о незаконных арестах и редком ис- пользовании судами мер, не связанных с лишением свободы)8. От изменчивой воли и даже прихоти вождей кривые преступности зависели больше всего: за время «оттепели» общие кампании по наведению порядка (не считая локальных и узкопрофильных кампаний, имевших не- большое влияние на общие цифры) велись в конце 1953 — 1954 гг. (репрес- сия против амнистированных), в конце 1955 г. (репрессия против марги- нальных групп населения), в 1961—1962 гг. (всестороннее ужесточение уголовной репрессии по единоличному велению Хрущева). А кампании по смягчению карательной политики были во втором и третьем кварта- лах 1953 г. (восстановление социалистической справедливости), в начале 1956-го (XX съезд) и в 1958—1960 гг. (уголовная реформа). Обратимся, однако, к статистике милиции, прокуратуры и судов. Милиция зарегистрировала в 1953 г. на 16,4% больше преступлений, чем годом ранее. Особенно выделялись бандитизм (+72,4%), убийства (+47,9%), разбойные нападения (+176,7%), карманные кражи (+137,1%) и изнасилования (+43,1%). В 1954 г. эта тенденция к увеличению числа зарегистрированных «особо опасных» преступлений сохранилась9. По линии прокуратуры 1953 г. также выделяется по сравнению с 1952-м. Данные, собранные Генеральной прокуратурой, указывают на снижение числа лиц, привлеченных к уголовной ответственности с 1952 по 1954 г. (-26,5%). В то же время, однако, преследование по самым тяж- ким преступлениям сильно увеличилось: число привлеченных за умыш- ленное убийство выросло на 37,8%, за изнасилование — на 42%, за разбой и грабеж — на 44,4% (между 1952 и 1954 гг.)10. Судебная статистика также указывает на тенденцию роста тяжких преступлений в 1953—1954 гг. по сравнению со временем до амнистии.
150 Слух о бандитском разгуле... На фоне сокращения общего числа осужденных (причем, и по линии об- щих судов, и по линии военных трибуналов) число осужденных за тяжкие преступления растет в 1954 г. по сравнению с 1952-м: +25,8% за умыш- ленное убийство, +34,4% за изнасилование и +39,6% за нанесение тяж- ких телесных повреждений11. Однако убедительно связать тенденцию к росту тяжких преступле- ний непосредственно с преступностью среди амнистированных не полу- чилось даже у правоохранительных органов тех лет. Они были склонны замалчивать уровень рецидива амнистированных до ареста Берия, ини- циатора освободительного указа (ведь они докладывали всесильному нар- кому), и, наоборот, преувеличивать его после того, как на бывшего ми- нистра стали перекладывать всю ответственность за неудачи неспокойно- го 1953 г. Данные об уровне рецидива амнистированных на территории Союза ССР редки: уже после ареста Берия Роман Руденко (новый генеральный прокурор) и Сергей Круглов (новый министр внутренних дел) доклады- вали, что во втором квартале 1953 г. одна четверть из 17 318 лиц, пресле- дуемых за совершение преступлений, были до этого освобождены по мартовской амнистии12. В своей докладной от 26 мая 1954 г. Круглов при- водил цифру в 84 225 амнистированных, вновь привлеченных к уголов- ной ответственности (7% общего числа амнистированных)13. Однако не понятно, сколько из них были признаны виновными судом. Надежные данные получены по итогам исполнения специального приказа о репрес- сировании амнистированных: количество амнистированных, отправлен- ных с 20 октября 1953-го по август 1954 г. в особорежимные подразделе- ния лагерей за совершение новых преступлений, составляло 40 685 чело- век14. По сравнению с общим числом амнистированных (1,2 миллиона минимум15), как и осужденных в 1953 г. (более 1,2 миллиона с учетом дан- ных военных трибуналов, линейных и лагерных судов16), это немного (3,4%). И хотя не существовало общего учета судимостей, амнистирован- ных было легко вычислить среди населения: при освобождении они по- лучали «чистые» паспорта (без отметки о судимости), но «выданные на основе справки об освобождении», так что скрывать от следствия и судов свое гулаговское прошлое люди вряд ли могли. Рецидив амнистирован- ных (правда, по очень сомнительной уголовной отчетности тех лет) вы- глядел каплей в море преступлений. Если взять милицейскую, прокурорскую и судебную статистику за 1950-е гг., то 1953 г. не выделяется, а вписывается в общую тенденцию постоянного повышения количества осужденных за преступления против личности: за 1948—1956 гг. число осужденных за умышленное убийство выросло на 167,7%, за изнасилование — на 270,1%, за тяжкие телесные повреждения — на 288%17. Если вернуться к вышеуказанной статистике прокуратуры о привлечении к судебной ответственности, то оказывается также, что рост особо тяжких преступлений — это общая тенденция 1950-х гг.: с 1952 по 1958 г. умышленные убийства участились на 65%,
М. Эли 151 изнасилования — на 94,8%, разбои — на 35,7%18. Криминальная обета- новка в послевоенные годы была сложной, и ситуация только ухудшилась к концу 1950-х гг. Этот рост, который был особенно велик у несудимой молодежи, нельзя объяснить рецидивом среди бывших заключенных19. История о проигрывании людей в карты Начиная с апреля 1953 г. слух о бандитской анархии распростра- нялся среди руководства страны и населения вне зависимости от реаль- ной картины преступности. Анонимное коллективное письмо из г. Моло- това (ныне Пермь) имело большой резонанс в верхах во второй половине апреля 1953 г.20 Молотов был столицей большого пенитенциарного реги- она и транспортным узлом для переброски эшелонов с амнистированны- ми с Востока на Запад. Возмущенные жители жаловались на «ужасный бандитизм» в городе, когда «нельзя пройти по улицам позже 10 часов ве- чера... Каждую ночь раздевают, убивают, режут, насилуют, бьют стекла в квартирах и т. д. ... Имеется много и таких случаев, когда людей просто убивают или калечат без всяких видимых к этому причин». Авторы рас- сказали несколько вопиющих фактов: ученики десятого класса изнасило- вали девушку и привязали ее на кладбище к кресту, отчего она сконча- лась. Бандиты разыграли в карты поселок Шпальный и триста девушек, подожгли первый и стали убивать вторых. В первое воскресенье после объявления амнистии в Молотове случилась настоящая бойня (поножов- щина в трамваях и магазинах), так что скорая помощь не смогла спра- виться с потоком жертв. Авторы требовали расстрела для «бандитов»21. Ворошилов и Берия заказали обширную проверку фактов, изложен- ных в письме «85 жителей г. Молотова»22. Как оказалось, волна слухов о бандитском произволе началась еще до амнистии: в конце 1952 г. «в по- селке Шпальном было 7 пожаров в частновладельческих квартирах. Эти пожары послужили поводом к распространению провокационных слухов о том, что будто бы заключенными проигран в карты поселок»,— писал в своем докладе в конце апреля 1953 г. первый секретарь молотовского об- кома партии Ф. Прасс. В первом квартале 1953 г. в городе циркулировали анонимные письма, предупреждающие об угрозе со стороны «бандитов». Жителей прилагерных поселков пугали не бывшие заключенные, вер- нувшиеся на преступный путь, а уголовники, еще отбывающие наказа- ние. Со временем слух только усилился, и его объект сместился с «урок» лагерных поселков на амнистированную молодежь. В течение мая и ап- реля областные власти получали все новые письма о преступлениях, со- вершенных амнистированными в других городах Молотовской области23. В Молотове слухи, ходившие по всей стране, были особенно интенсивны. В этом смысле можно говорить о «синдроме Молотова»24. МВД удалось установить «первоисточник распространения ложных слухов» о проигранном в карты поселке железнодорожников: им оказа-
152 Слух о бандитском разгуле... лась некая У., которая на допросе рассказала, что она услышала от двух неизвестных мужчин в пивной, будто заключенные проиграли в карты начальника колонии и поселок Шпальный и собирались расправиться со своими жертвами. Как бы фантастически ни звучал этот слух — убийство жертв, проигранных в карты, и полная власть заключенных, способных ликвидировать руководство места заключения и взять контроль над граж- данским миром,— однако к нему комиссия относилась серьезно: «факты проигрыша в карты и подготовки поджога» были проверены в ходе аген- турно-оперативных мероприятий среди заключенных. Как оказалось, за- ключенные ничего подобного не затевали. Слух о проигрыше в карты мог иметь долю вероятности в отношении высокопоставленных милицио- неров и лагерного персонала. Ведь уголовники были известны среди за- ключенных и лагерной администрации своими жестокими нравами, от- рицанием обычной морали и страстью к картежным играм. Истории о заядлых картежниках, готовых ставить на кон личные вещи других за- ключенных, курсировали в ГУЛАГе25. Итак, история о проигранных лю- дях и поселке родилась в благоприятном контексте. Для прилагерного общества она звучала достаточно вероятной и устрашающей, чтобы стои- ло о ней говорить. По мере распространения паники после амнистии проигрыш людей в карты становился все более стабильной характеристикой освобожден- ного уголовника и центральным мотивом слуха о распоясавшихся осво- божденных «бандитах». Так, история появляется в декабре 1953 г. в Яро- славле, уже в европейской части РСФСР. В коллективном обращении к К. Ворошилову сорок сотрудников предприятия п/я № 1021 (15 километ- ров от Ярославля) жаловались на злодеяния, совершенные амнистиро- ванными. Кроме прочих «был сожжен проигранный в карты хулиганами барак рабочих, где жило 18—20 семей»26. В марте — июне 1954 г. Сверд- ловск — как и Молотов, столица крупного пенитенциарного региона — был потрясен волной анонимок, подброшенных в почтовые ящики обы- вателей, о проигрыше их в карты. В городе поднялась паника. В начале мая две работницы завода «Визкабель» отказались выйти на работу, опа- саясь за свою жизнь. По слухам, «бандиты» разыгрывали в карты все са- мое дорогое или дефицитное: жителей, квартиры, дома, места в трамваях, театре. Милиция не сумела установить мифический «первоисточник»: слух был вездесущим. Однако ей удалось допросить двух молодых работ- ниц железнодорожного депо, А-ву и А-ну, признавшихся в сочинении анонимок. В своих показаниях молодые женщины объяснили, что «под влиянием распространившихся слухов о проигрывании людей в карты решили сами написать ряд записок угрожающего характера и подбро- сить их в квартиры знакомых, с которыми у них были неприязненные отношения». Можно полагать, что сортировочная станция (так же, как и поселок железнодорожников Шпальный) стала отправной точкой этих слухов не случайно — то было место интенсивных встреч людей, приехав- ших из разных уголков страны, беседовавших долгие сутки в вагонах с
М. Эли 153 незнакомыми. Обмен информацией там происходит быстро, и можно на- верняка узнать много любопытного. Другой рабочий этой станции, В-ов, хотел использовать историю с проигрышем с целью веселого устраше- ния. Он подошел к незнакомому продавцу и сказал ему: «Я вас проиграл в карты». Мотивация распространителей была разной: кто-то хотел ото- мстить недругам, другие — просто повеселиться (как школьники, которые из озорства бросали анонимки в почтовые ящики), третьи использовали слух в корыстных целях (как мужчина, который выдавал себя за спасите- ля, предупреждая людей, что их ожидает общая смерть в результате про- игрыша в карты)27. Слух о проигрывании в карты людей появился еще раз в 1956 г. в Туркменистане (Чарджоуская область, Кагановичский район): в одной из школ заговорили о том, что освобожденные уголовники, работающие на соседнем заводе, разыграли в карты директора и сотрудников школы. Директор и члены его семьи опасались за свою жизнь28. История о проиг- рывании — привлекательная страшилка, которую стоит передать. Ее мож- но легко украсить и адаптировать к местным условиям. Даже не пресле- дуя злого или шутливого умысла, ее передают на всякий случай, чтобы предупредить знакомых и близких о вероятной опасности. Будучи внача- ле лагерным и прилагерным, типичным для регионов, где была размыта граница между «маленькой» и «большой» зонами ГУЛАГа позднего стали- низма, слух о проигрыше людей в карты становится распространенным мотивом городского фольклора и культуры слухов в СССР 1950-х гг. Распространение слухов о бандитской анархии Стремительно распространялись слухи о злодеяниях амнистирован- ных, прибывающих с востока и терроризирующих советские города. Сле- дующий сигнал после молотовского дела был подан 15 мая редакцией газеты «Правда». Она направила в Президиум Верховного Совета СССР обзор писем граждан, выразивших свое отношение к указу об амнистии29. Большинство писем, которые цитировались в докладной записке, выра- жало благодарность партии и правительству и лично формальному руко- водителю советского государства Клименту Ворошилову. Сам председа- тель интересовался не столько добрыми словами, сколько отрицательны- ми отзывами авторов писем на тему амнистии30. В обзоре отмечалось, что «некоторая часть бывших заключенных, вернувшихся на прежнее место жительства в связи с амнистией, организуют дебош, драки, поножовщину, грабеж, насилие и даже убийства». Авторы писем выражали по этому по- воду удивление, страх или возмущение. Их беспокоило, что отпустили столько «бандитов», которые отказываются работать, формируют шайки, чтобы грабить и терроризировать «честных граждан»31. Все утверждали, что улицы стали небезопасны, и, как следствие, они боятся выходить из дома по вечерам. «Жизнь в городе стала неспокойной. Вечером по ули-
154 Слух о бандитском разгуле... цам стало опасно ходить, участились случаи, когда людей грабят, а иногда и убивают»,— пишет житель г. Орехово-Зуево. Житель г. Сызрань рас- сказывает: «Приезжая в город, чинят бесчинства, насилуют среди белого дня, раздевают, грабят, убивают детей, стариков, словом любого, кто по- падет под руку». Полтора месяца после выхода указа об амнистии жалобщики катего- рически не принимали лозунга о перевоспитании осужденных. В преам- буле указа, опубликованного в «Правде» и «Известиях», говорилось о «со- знательном отношении к труду» освобождаемых заключенных, о их го- товности вести «честную трудовую жизнь» и стать «полезными членами общества». С точки зрения заявителей, они, наоборот, представляли угро- зу для общества32. Со временем слухи о наплыве преступников из ликвидированных лагерей лишь усилились. К лету 1953 г. настоящая волна паники накрыла страну от Владивостока до Калининграда: боялись установления власти «бандитов». 19 июня «Правда» передала в ЦК КПСС новые вырезки из писем обеспокоенных жителей больших городов, в том числе Ленингра- да и Москвы33. Как можно прочесть в обзоре, «некоторые авторы связыва- ют эти происшествия с освобождением по амнистии лиц, которые, не же- лая работать, возвращаются на преступный путь». Авторы писем подчер- кивали, что сложилась новая ситуация после смерти Сталина: сталинский порядок утерян, на улицах теперь неспокойно, «преступность принимает невиданные раньше размеры». Бандиты действуют «среди бела дня» и безнаказанно совершают самые тяжкие преступления. Эта безнаказан- ность возмущает жалобщиков, которые ругают милицию за отсутствие должной реакции: «Милиционеры ничего не делают», «...милиция не способна изменить положение». Милиция не только была беспомощна против бандитов, но и потворствовала разбойникам своим «либераль- ным» подходом («Мы обратились в милицию. Нам ответили, что надо этих людей перевоспитывать, чтобы сделать из них честных советских граждан»). Все авторы единственным способом покончить с преступными явлениями считали беспощадное применение высшей меры наказания: «Эти бандиты заслуживают смертную казнь»; «...лишь могила может ис- править воров и рецидивистов». Только решительным вмешательством центральной власти в виде расстрела можно было очистить социум от инородных бандитов и вернуть ему гомогенность и единодушие, поте- рянные со смертью Сталина. В совершенстве владея заговорщическими стереотипами и оборота- ми официальной речи тех лет, автор следующего письма заявляет, что он может разбирать слухи с объективностью эксперта: «Среди населения по- являются слухи, распространяется паника. Все это позволяет думать, что овладевшие городом страх и тревога есть следствие преднамеренных действий. Этот психоз упрощает “работу” бандитов и создает благоприят- ные условия для затей врагов Советского Союза, которые используют в своих целях лиц, освобожденных из лагерей»34. Автор признает, что па-
М. Эли 155 нические разговоры о волне преступности являются «слухами», за кото- рыми скрывается другая, куда более страшная истина. Неявно выражая собственный взгляд на правдоподобность этих «слухов», он ни опровер- гает, ни подтверждает во всеуслышание, что амнистированные держат города в страхе, признавая лишь наличие «бандитов». Однако опасность ситуации на улицах все равно бледнеет по сравнению с другой, большей опасностью, на которую указывает автор,— «темными планами» врагов Советского Союза, которые используют смутные времена междуцарствия, чтобы нанести решительный удар стране. В этих условиях слухи, конечно, не стихийные. Задаваясь вопросом, кому этот «психоз» выгоден, он заклю- чает, что слухи — оружие в психологической войне, позволяющее создать благоприятную «атмосферу террора». Сами уличные «бандиты» и амнисти- рованные — лишь марионетки, исполняющие чужую волю. За ними скры- ваются зарубежные заказчики. Как ни фантастически звучит данная теория о причине распростра- нения слухов, она была не единственной. Мы увидим позже, что похожие объяснительные схемы развертывали и сами члены Президиума ЦК. Заметим, что для широкого хождения слух не нуждается в безогово- рочной поддержке. Он распространяется благодаря неопределенности в отношении правдоподобности своего содержания. В указанном письме границу между верой и недоверием относительно правдоподобности слу- ха провести нелегко, она размыта. Нельзя ответить на вопрос, верит ли автор заявления в слух или нет. Он относится к нему критически (не при- нимает за чистую монету) и, тем не менее, передает его. Социологи и ан- тропологи показали, что слух — не продукт наивного суеверия и легкове- рия темных масс. Он объект диалога и дискуссии. Собеседники не обяза- тельно твердо верят в него, они могут даже не верить в него вовсе. Часто слух передают, чтобы проверить его на прочность или на всякий случай, чтобы обезопасить себя и других (вдруг все-таки он окажется верным?)35. К концу 1953 г. волна слухов не утихла. По сравнению с весной и летом 1953-го письма отличались большей точностью в изложении фак- тов и большей открытостью жалобщиков, которые не опасались подписы- ваться под своими обращениями. Сказалась политика связи с обществен- ностью по вопросам преступности, о которой речь пойдет ниже. В проци- тированном коллективном обращении сорока жителей Ярославля мы находим все темы, обычно встречающиеся в жалобах про амнистирован- ных: новизна ситуации, созданная амнистией и разрушением сталинско- го порядка («Хулиганство и бандитизм... за последнее время, в связи с амнистией заключенных, приняли небывало наглый размах»); растление молодежи либеральной постсталинской атмосферой («В грабежах участ- вуют даже подростки в возрасте 12—14 лет. Под общую марку начинают хулиганить даже те, кто этим ранее не занимался...»); боязнь среди насе- ления («у населения постоянно напряженное состояние, боязнь свободно выйти из дому в любое время, недоверие друг к другу»); радикальное от- торжение нарушителей правопорядка, деление на «честных людей» и
156 Слух о бандитском разгуле... «бандитов» (они — «не наши люди, им не должно быть место среди чест- ных людей»); беспомощность стражей порядка («никакой активной борь- бы с бандитами не видно»); наконец, право, данное государством, на рас- стрел «бандитов» как единственная мера, способная вернуть порядок, единство, сплоченность общества36. Аналогичные заявления поступили на имя К. Ворошилова из Ворошиловграда, Ульяновска, Баку, Москов- ской, Сталинградской и Семипалатинской областей37. Разоблачение слухов центральным репрессивным аппаратом Историк, работающий с советскими архивными документами, не уста- ет поражаться количеству и разнообразию слухов, которые регистрирова- лись бюрократическим аппаратом. Вездесущность молвы в советском де- лопроизводстве указывает на пристальное внимание власти к этому виду реакции населения. С одной стороны, политическая элита видела в сборе слухов партийными органами и тайной полицией средство получения сведений о «настроениях» народа. Слухи считались важным источником информации о том, как люди относятся к отдельным официальным ме- роприятиям и кампаниям, событиям международной политики и общим тенденциям во внутреннем и внешнем положении. Специальные секрет- ные службы собирали анекдоты, слухи, информацию об альтернативных точках зрения и непроверенные вести, циркулирующие среди населения, через агентурные сети. С другой стороны, слухи вызывали у высокопо- ставленных начальников дискомфорт. «Панические», «пораженческие», «нездоровые», «провокационные» слухи влияли на поведение и убеждения людей помимо всяких каналов официального и разрешенного дискурса. В стране проводились агитационные кампании, чтобы разъяснить наро- ду истинное положение дел и заставить молву замолчать. Спецслужбы могли обходиться с распространителями слухов жестко38. Наконец, руко- водство страны с целью манипулирования умами само распускало слухи (как показывает «дело врачей», когда была создана антисемитская молва о еврейских врачах-убийцах39). В Советском Союзе «слух» (в разных словосочетаниях: «провокаци- онный слух», «панический слух») — центральный элемент «стихийности», которую власть приписывала «массам»40. Когда в своих докладных запис- ках руководители правоохранительных органов называют непроверен- ную информацию в ходу у народа «слухом», они опровергают и осуждают ее как несознательную, стихийную, ложную. «Слух» в СССР, как и везде,— перформативное риторическое оружие, позволяющее дискредитировать носителя информации41. Для высокопоставленных чинов правоохранительных органов, ко- торым Ворошилов поручал проверить факты, изложенные в присланных ему письмах, сигналы о массовой преступности амнистированных были «слухами» именно в таком смысле. Под этим термином они понимали
М. Эли 157 проявление иррациональной стихийности необразованных масс, кото- рые преувеличивали или выдумывали факты и передавали непроверен- ную, неподконтрольную и неудобную для пропагандистского обслужива- ния населения информацию. К. Горшенин (Минюст) и С. Круглов (МВД) писали Берия в конце мая 1953 г., что с начала амнистии преступность не выросла. Они обвини- ли обкомы и профсоюзы в отсутствии борьбы со слухами и опровергали утверждения авторов писем Ворошилову, называя их грозно «провокаци- онными»: «Вокруг амнистии распространяются много разных нелепых и провокационных слухов, по которым амнистированные якобы соверша- ют массовые убийства, занимаются бандитизмом, разбойными нападени- ями, грабежом и творят другие преступления. Проверки показали, что бол[ыпинст]во этих слухов и анонимных писем не подтвердились и ока- зались вымыслом»42. Оперативные группы, откомандированные на места, докладывали о банальных болезнях общества, а не об экстраординарных явлениях, о ко- торых писали жалобщики. Вопреки утверждению жалобщиков в проис- шествиях было мало загадочного, мало инородных элементов. Разбирая в деталях каждый факт, рапорты не подтверждали картины, где честные трудящиеся якобы терроризировались безнаказанными бандитами. Ар- гументация правоохранительных органов была следующей: преступность растет за счет несудимой молодежи, а не рецидивистов из числа амнисти- рованных; драмы, описанные в заявлениях,— дело рук самих жителей; старые пороки российского общества, особенно тяга к спиртному,— глав- ная причина ужасов. В Молотове и Ярославле поджоги оказались пожа- рами, случившимися по неосторожности, а убийства — суицидами или несчастными случаями. Подписавшие ярославскую петицию, например, утверждали, что гражданку Ч-ву убили. Расследование показало, что она замерзла на улице после вечерней пьянки. Гражданина Т-ва якобы огра- били бандиты. На самом деле грабителями оказались трое рабочих, ра- нее не судимых. Похищенные и пропавшие люди просто убежали из дома. Другие события казались полностью выдуманными43. Иногда со- трудники МВД подтверждали реальность уголовных проявлений, упомя- нутых в письмах заявителей. Однако большинство случаев было либо вы- думано, либо преувеличено: «В личных беседах с авторами писем выяснено, что большинство из них конкретными фактами о совершенных преступ- лениях не располагало. Заявления писали под впечатлением распростра- нявшихся среди населения преувеличенных слухов об убийствах и грабе- жах, якобы совершаемых лицами, освобожденными из мест заключения по амнистии»44. Разоблачая иррациональные слухи и отрицая нашествие агрессив- ных амнистированных, правоохранительные органы играли роль разум- ных и рациональных экспертов, доказывая цифрами и проверками, что фантастические рассказы о злодеяниях бандитов были выдуманы. Рас- пространители «провокационных слухов» привлекались к уголовной от-
158 Слух о бандитском разгуле... ветственности. Но репрессии не были главной мерой пресечения слухов. Практиковались и товарищеские суды, которые разбирали поведение распространителей слухов перед широкой публикой. МВД сделало став- ку на «привлечение общественности к содействию органам милиции» и развернуло летом 1953 г. большую разъяснительную работу среди насе- ления с докладами о борьбе «с пережитками капитализма», «правилах со- циалистического общежития» и «обязанностях советского гражданина». Несмотря на скучное название докладов население охотно посещало соб- рания. где выступали функционеры из органов внутренних дел, так как это была редкая возможность получить информацию из первых рук о преступлениях и наказаниях, услышать разъяснения официальных лиц по вопросам преступности, которые волновали людей, но с которыми местные власти сталинских времен редко выходили к публике45. Восстановление смертной казни Несмотря на агитационное усердие власти не смогли справиться со стойким и продолжительным слухом, который возник весной 1953 г. и пережил все стремления «разумно» объяснить происходящее. Год 1954-й был полон слухов о распоясавшихся бывших «зэках». Слухи подрывали авторитет нового политического руководства. Чтобы вернуть контроль над ситуацией и восстановить веру в дееспособность правоохранитель- ных органов, осенью 1953 г. новое руководство пошло на строгие репрес- сивные меры против амнистированных, соединив прежнюю воспитатель- ную риторику с угрозами ареста в их адрес. За целый ряд правонарушений (начиная с мелкого хулиганства и незначительных краж) амнистирован- ным грозили усиленные приговоры и заключение в учреждения строгого режима46. Прокуроры и судьи получили приказ оформлять и рассматри- вать дела с участием амнистированных в кратчайшие сроки. В Новоси- бирске прокуратура организовала «показательные процессы» против ам- нистированных рецидивистов в рабочих районах и оповещала обществен- ность о громких приговорах на страницах газеты «Советская Сибирь», через стенгазеты, профсоюзные, комсомольские и партийные организации заводов, где работали преступники47. Как мы видели выше, за несколько месяцев 40 685 амнистированных были приговорены за новые преступ- ления к содержанию в лагерях строгого режима48. Однако этих мер было недостаточно, чтобы удовлетворить требова- ния заявителей о строгости в отношении «бандитов». Чтобы пресечь слу- хи и укрепить свой авторитет среди населения, наследники Сталина по- шли на восстановление смертной казни, чего единогласно требовали ав- торы гневных писем. Непосредственным предлогом для этого стало дело амнистированного Побережного, который в конце июня 1953 г. убил ди- ректора Чернянской средней школы Чернянского района Одесской обла- сти. 22 июля Ворошилов переправил новому генеральному прокурору Ро-
М. Эли 159 ману Руденко письмо, подписанное 30 учителями и 395 учащимися школы. Подписавшиеся негодовали: «...бандит Побережный А. В. звер- ски убил Подоляна с целью грабежа. <...> Побережный А. В. трижды был судим, но освободился по амнистии». Авторы требовали смертной казни. Руденко направил на место прокурора, факты подтвердились49. Однако пойти навстречу возмущенным учителям и ученикам школы бы- ло не так просто, поскольку в СССР смертная казнь была официально отменена50. В своем письме в ЦК от 19 апреля 1954 г. Руденко доложил о громких убийствах, которые вызвали возмущение населения, особенно об убий- ствах детей. Не приводя конкретных цифр, он утверждал, что во многих случаях убийцы были бывшими заключенными, освобожденными по ам- нистии: хотя прокурор до этого не уставал разоблачать «провокационные слухи, по которым амнистированные якобы совершают массовые убий- ства», он вынужден был теперь идти на поводу у политических лидеров и делать вид, что действительно поверил в эти слухи. Число убийств воз- росло с 8500 в 1952 г. до 11 000 в 1953-м (+52%). Суровые карательные меры, предпринятые осенью 1953 г., не остановили этот рост, констати- ровал Руденко. Нужны были радикальные меры51. Так родился указ от 30 апреля 1954 г. со скромным названием «Об уси- лении уголовной ответственности за умышленное убийство»52. В преамбу- ле была традиционная демагогическая приписка: «В связи с ходатайствами граждан и общественных организаций...»53, которая на этот раз действи- тельно имела под собой конкретную основу: стремление членов Президи- ума ЦК, обеспокоенных потоком жалоб, показать, что они управляют страной и контролируют ситуацию. Одной из первых жертв нового указа стал Гыбин, водитель грузови- ка из Ленинграда, который совершил девять изнасилований. Свою послед- нюю жертву, студентку медицинского института, он убил 26 февраля 1954 г. Педагогическая общественность Ленинграда была возмущена и требова- ла для Гыбина высшей кары. Однако преступление было совершено за два месяца до публикации указа о восстановлении высшей меры наказа- ния. «В порядке исключения» в отношении Гыбина и других убийц, аре- стованных в 1953 г., указ возымел обратную силу, что подтверждает чисто демагогическую природу восстановления смертной казни54. Амнистия 1953 г. должна была обеспечить легитимность преемни- ков Сталина, дав травмированному населению надежду и открыв новую эру в уголовной политике. На деле все получилось наоборот. Руководство, чувствуя шаткость своего авторитета, через год с лишним после освободи- тельного указа так же громко восстановило смертную казнь и отложило уголовную реформу до 1958 г.
160 Слух о бандитском разгуле... Слух и теории заговора в Президиуме ЦК Стенограммы июльского пленума 1953 г., на котором соратники Бе- рия «разоблачили» его, дают возможность посмотреть, как члены Прези- диума использовали слухи о массовой преступности среди амнистирован- ных в своих речах. На заседании 2 июля Хрущев высказался путано: «Это (развал сельского хозяйства в последние годы правления Сталина.— М. Э.) делалось для того, чтобы свалить, а потом добраться до власти, объявить амнистию, выступить вместе с ворами и рецидивистами, чтобы сказали: вот Берия спасает. Он делал так, чтобы народ подкупить. Деше- вая демагогия»55. Смысл высказывания Хрущева не совсем понятен. В чем состоят ма- киавеллевский план и «демагогия» Берия? В том, что сама амнистия — акт великодушия после многих лет нарочно сорганизованного развала — должна была показать народу, что Берия — его спаситель от этого разва- ла? Или же он спас народ от «воров и рецидивистов», которых специально выпустил по амнистии? Неважно: сочетание нескольких ключевых слов — «воры», «рецидивисты», «амнистия» и «демагогия»,— и уже готов заговор- щический прием, слух может катиться дальше56. Хрущеву вторил Булганин. Правда, он приписывал Берия уже иные заговорщические цели: амнистия была специально проведена шпионом Берия не для того, чтобы выглядеть спасителем, а чтобы нанести «удар по общественному порядку в стране» в интересах капиталистических держав, на которые он работал57. Каганович предложил третью, еще более страшную интерпретацию лукавого плана Берия: «Выпустил воров, рецидивистов целую армию, выпустил около полутора миллионов. Мы стояли за то, чтобы выпустить мелких воришек... <...> в первой группе амнистированных не было во- ров и рецидивистов... а потом включили всех — и воров, и рецидиви- стов58. Это была одна линия — выпустить, получить с них расписку в вер- ности и использовать их потом. Это оголтелая банда, это ядро фашист- ской банды Берия. <...> Банда воров-рецидивистов, убийц. Это было сделано с целью окрылить и активизировать тех ярых националистов и шовинистов в республиках — ив Литве, и в Западной Украине»59. Для Кагановича Берия — не столько шпион и демагог, сколько по- тенциальный фашистский диктатор, готовый использовать «национали- стов» из западных республик, чтобы развязать гражданскую войну и уста- новить человеконенавистнический режим. Намек на некую расписку, ко- торую должны были подписать освобожденные, был заимствован из выступления Булганина. С типичной слухообразностью передачи инфор- мации Булганин рассказал новость, которую слышал незадолго до плену- ма дома от одного из кремлевских врачей, арестованных по делу «врачей- убийц»,— Р. И. Рыжикова60. Из слов Рыжикова Булганин понял, что Берия брал расписки о неразглашении с реабилитированных фигурантов «дела врачей», которых он выпустил на свободу в начале апреля. Каганович при-
М. Эли 161 украсил эту только что услышанную информацию, превратив ее в фанта- стическую, импозантную легенду: Берия взял подписку не только с аре- стованных по делу врачей, но и с каждого бойца полуторамиллионной армии убийц-амнистированных. И это была не просто подписка о нераз- глашении, а ритуальная клятва в верности фашистскому вождю до смер- ти в будущих сражениях61. Первый секретарь Ленинградского обкома партии В. М. Андрианов изложил свой вариант, но так, чтобы он совпал с заданной Хрущевым и Булганиным линией. Это высказывание ответственного лица региональ- ного уровня, которое получает на свой стол жалобы возмущенных граж- дан и должно конкретно с ними разбираться: «...об амнистии <...> Про- вокаторы из МВД <...> наложили грязный отпечаток на это дело. Были выпущены отъявленные головорезы, даже безо всякой элементарной подготовки со стороны органов милиции. Как только появились в городе эти лица — заработали кинжалы. Создалось тревожное положение среди населения. И безусловно справедливые пошли жалобы и в местные орга- ны, и в Правительство, и в Центральный Комитет, и секретарям Централь- ного Комитета». Андрианов не прибегает к заговорщической схеме. Он передает слу- хи такими, как он их прочитал в заявлениях граждан о бандитской анар- хии и бездействии милиции и слышал на специальных заседаниях обко- ма по усилению борьбы с преступностью. После таких атак на амнистию как на путчистский план шпиона Бе- рия Ворошилов, который как раз и подписал указ об амнистии, оказался в обороне. Его версия была такова: члены Президиума не хотели назна- чить Берия председателем Совмина, и поэтому он «избрал путь врага», чтобы сесть на председательское место. Первым шагом в этом плане была амнистия: «Во-первых, он начал с амнистии. Мы видели, что тут много такого, что может быть вызвано от лукавого, но, тем не менее, это было до известной степени на пользу партии, потому что нужны были в этот мо- мент какие-то акты, которые бы показывали, что наш Центральный Ко- митет, наша партия действуют». Удивительное признание: амнистия была не коварным планом Бе- рия, а коллективным решением ЦК для доказательства его способности действовать без Сталина. Чтобы восполнить пробел легитимности, обра- зовавшийся после смерти вождя, нужны были срочные меры не чисто бюрократического типа, а действия, адресованные народу. Ворошилов продолжает демонтаж слухов и заговорщических легенд: «О жуликах и мерзавцах здесь излишне много говорят, много лжи, много говорят и пи- шут, что убивают, а когда начинаешь звонить, вызываешь председателей, прокуроров, секретарей и спрашиваешь, что делается, говорят, что ниче- го не делается. Конечно, тем не менее, есть много вещей, которые нужно поправить и устранить»62. Он разоблачил «ложь» об амнистированных «головорезах», которую подхватили, раздули и использовали в своих интересах коллеги по ЦК,
162 Слух о бандитском разгуле... ставя председателя Президиума Верховного Совета в непростое положе- ние. Ворошилов убеждал, что эти разговоры пусты, что за ними не стоит никакой реальности. Возможно, именно из-за подковерного конфликта между Вороши- ловым и его коллегами по поводу криминальных последствий амнистии как раз в тот момент, когда надо было показать единство против врага, стенограмма заседания, предназначавшаяся для узкого круга региональ- ной элиты, упоминает об амнистии не иначе, как о коварном действии Бе- рия. Можно также предположить, что члены Президиума, использовав молву в узком кругу для решения конкретных политических целей, ре- шили удержать ее под контролем, а не подпитывать панику дальше63. Од- нако заговорщическое объяснение действий Берия по амнистии имело большой успех и до сих пор курсирует в современной России64. *** На примере слуха о бандитском захвате страны в 1953 г. видно, что слухи создаются разными «актерами», а не только простым народом. При отсутствии публичных и легальных возможностей обмениваться не- официальной информацией о важных событиях слухи были для основной массы населения одним из основных каналов передачи и дискуссии о не- подтвержденных вестях. Региональные лидеры подтверждали и разноси- ли слухи, услышанные от населения. Наследники Сталина также пита- лись слухами, но старались придавать им нужный смысл. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Однако единодушие в осуждении амнистии не стоит преувеличить. Три дела из фонда Президиума Верховного Совета СССР содержат несколько тысячей благодарных писем и телеграмм Клименту Ворошилову в связи с амнистией. Эти обращения — из самых разных регионов, от представителей различных слоев населения, от родствен- ников заключенных и других граждан. Они выражают надежду на перемену соци- ально-политической ситуации в стране. ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 58, д. 130—132. 2 WerthN. Еашшзбё du 27 mars 1953. La premiere grande sortie du Goulag//Communisme. 1995. № 42—44. P 211—223. 3 Летом 1953 г., в самый разгар паники, 80% писем с жалобами на рост преступности были анонимными. ГАРФ, ф. Р-9415, оп. 3, д. 254, л. 113—124. Декабрь 1953 г. Обзор писем, поступивших на имя председателя СМ СССР Г. М. Молотова (копия). 4 В терминологии, которая сложилась в социальной психологии с начала XX в., «слух» (Geruecht, rumor, rumeur) — патологическая реакция анонимной массы на стресс или кризисную ситуацию. Неслучайно появление термина «слух» в языке социальных наук в начале прошлого столетия совпадает с публикацией первых работ о толпе и контроле над ней. Основатели психологии толпы: Sighele S. La folia delinquente: studio di psicologia collettiva. Torino, 1891; Le Bon G. La psychologic des foules. Paris, 1895. Он исходил от классовых предрассудков европейских элит, обеспокоенных революци- онными движениями. До сих пор патологический подход представляет слухи либо
М. Эли 163 как заразительную болезнь социума, как ментальную регрессию суеверных масс, либо, в осовремененном варианте, как патологию коммуникации, которую специа- листы по слухам должны вылечить. «Аномический подход» (Philippe Aldrin) понимает слухи как коллективный механизм трансферта агрессивности, вызванной коллектив- ным страхом, на определенную группу — в нашем случае на маргинализированных бывших заключенных, постсталинское руководство или правоохранительные орга- ны. Основополагающий труд этого направления: Allport G., Postman L. The Psychology of Rumor. New York, 1947. Неофолклористы, анализируя содержание «городских ле- генд» как отражения коллективных представлений и свидетельства о тревогах обще- ства, пользуются тем же функциональным, объективным и патологическим подходом к слухам. См., например: Renard J. В. Rumeurs el tegendes urbaines. Paris, 2006. Отно- сительно недавно социологи и антропологи стали подвергать критике эту парадигму. См., например: Froissart Р. L’invention du «plus vieux ir^dia du monde» // MEI «N^diation et information». 2000. № 12—13. P. 183—195; Aldrin P Penser la rumeur. Une question discutёe des sciences sociales // Geneses. 2003. № 50. P. 126—141. 5 См., например: Пыжиков А. В. Хрущевская «оттепель». М., 2002. С. 219. 6 Werth N,, Moullec G. Rapports secrets 8О¥1ёидие8: la 8оаё1ё russe dans les documents confidentiels, 1921—1991: recueil de pieces d’archives provenant du Centre de conservation de la documentation contemporaine, du Centre russe de conservation et d^tude des documents d’histoire contemporaine. Paris, 1994. P. 415—416; Werth N. La terreur et le бёзаггок Staline et son systeme. Paris, 2007. P. 439—440; Zubkova E. Russia after the war — Hopes, illusions and disappointments, 1945—1957. Armonk, 1998. P. 165; Elie M. Les anciens dёtenus du Goulag: litx^rations massives, reinsertion et rehabilitation dans 1’URSS poststalinienne, 1953—1964. These pour le doctorat en histoire. Ecole des hautes ёtudes en sciences sociales, 2007. P. 37—43. Dobson M. Khrushchev’s cold summer. Gulag returnees, crime, and the fate of reform after Stalin. Ithaka and London, 2009. P. 21—49. 7 Список преступлений, после отбывания наказания за которые ставился штамп в паспорте освобожденного, пересматривался несколько раз в постсталинский период. В итоге он был сокращен, как и список местностей, где носитель дискриминирующе- го паспорта не имел права останавливаться. См.: Elie М. Les politiques a l^gard des НЬёгёв du Goulag// Cahiers du monde russe. 2006. 47/1—2. P. 327—348. 8 Надо, тем не менее, подчеркнуть профессионализацию юристов в послевоенном периоде: прокуроры из Генеральной прокуратуры и высшие чины из Верховного суда, Министерства юстиции и даже МВД старались держать баланс между демонта- жом сталинской универсальной репрессии и обеспечением общественного порядка. Они старались проводить линию ужесточения репрессий в случае опасных преступ- лений против личности и по отношению к рецидивистам с одновременным ослабле- нием санкций в случае незначительных проступков, совершенных представителями слабо защищенных групп населения (детей, матерей-одиночек). Итак, они могли од- новременно требовать и прекращения практики незаконных арестов, и систематиче- ского заведения дел по закону. Однако это стремление к балансу было несовместимым с вмешательством партийных структур в работу следственных и судебных органов. 9 ГАРФ, ф. Р-9401, оп. 2, д. 497, л. 347. Сведения о состоянии преступности за 1944—1957 гг. 10 Там же, ф. Р-8131, оп. 32, д. 6610, л. 97. Число лиц по СССР, привлеченных к уго- ловной ответственности, общее и по видам опасной преступности в 1952—1960 гг. 11 Там же, ф. Р-9492, оп. 6, д. 290, л. 3. Сведения о состоянии преступности и судимо- сти в стране; Там же, д. 24, л. 29. Количество осужденных по СССР за серьезные преступления против личности (исключая осужденных специальными судами). 12 Там же, ф. Р-8131, оп. 32, д. 2232, л. 50—52. 13 Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие матери- алы. В 3 т. Т. 1. Март 1953 — февраль 1956 / сост.: А. Артизов, Ю. Сигачев, И. Шевчук, В. Хлопов. М., 2000. С. 150.
164 Слух о бандитском разгуле... 14 ГАРФ, ф. Р-9401, on. 1, д. 1397, л. 67—72. По приказу МЮ и МВД СССР 00273/00942 от 20.10.1953 «О порядке отправления в лагерные подразделения особого строгого режима лиц из числа амнистированных, вновь осужденных за совершение тяжких уголовных преступлений». ГАРФ, ф. Р-9414, on. 1а, д. 513, л. 255—266. 15 Официальная цифра — 1 201 738 освобожденных по амнистии от 27 марта 1953 г. (Реабилитация: как это было... С. 148. Докладная записка С. Н. Круглова в ЦК КПСС о состоянии дел в исправительно-трудовых лагерях и колониях) не включает коли- чества снятых с учета ссыльных, освобожденных из детских колоний несовершенно- летних и освобожденных из тюрем МВД. С учетом этих трех категорий общее число освобожденных по амнистии достигнет 1 349 263 человек. Впрочем, амнистия серь- езно повлияла на карательную систему. Освобождены были все осужденные к испра- вительно-трудовым работам. Амнистия выполнялась не только в лагерях, но и также в судах, в милиции, в прокуратуре. Почти 550 000 человек, вовлеченных в каратель- ной системе на уровне следственного изолятора или суда не получили срока благода- ря амнистии. См.: Elie М. Les anciens ctetenus du Goulag... P. 45—46. 16 ГАРФ, ф. P-9492, on. 6, д. 259, л. 46. Общее число осужденных за 1923—1976 гг. 17 Там же, д. 24, л. 29. Количество осужденных по СССР за серьезные преступления против личности (исключая осужденных специальными судами). 18 Там же, ф. Р-8131, оп. 32, д. 6610, л. 97. Число лиц по СССР, привлеченных к уго- ловной ответственности, общее и по видам опасной преступности в 1952—1960 гг. 19 Александр Чащухин опровергает связь между амнистией и ростом юношеской пре- ступности в г. Молотове и предлагает анализ причин этого явления. Чащухин А. В. «Преступники раздели, разули его и вытащили чекистское удостоверение»: юноше- ская преступность в первой половине 1950-х годов // Астафьевские чтения (нояб. 2008). Время «Веселого солдата»: ценности послевоенного общества и их осмысление в современной России. Пермь, 2009. С. 337—352. См. также: Лейбович О. В городе М. М., 2008. С. 278—289. 20 ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 240а, л. 28—31. 18.04.1953. Анонимное письмо 85 жите- лей г. Молотов К. Ворошилову. Пермяк Олег Лейбович посвятил одну главу своей последней книги этому случаю:Лейбович О.Л. В городе М... С. 263—294. В частности, он устанавливает, что анонимная жалоба исходила от одного автора, а не от группы жителей. 21 ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 240а, л. 28—31. 18.04.1953. Анонимное письмо 85 жите- лей г. Молотов К. Ворошилову. 22 Вопреки утверждению Лейбовича Берия откомандировал в область для проверки фактов специальную комиссию во главе с заместителем начальника Главного управ- ления милиции МВД СССР Овчинникова. ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 240а, л. 34. 28.05.53. Сопроводительная записка Л. Берия К. Ворошилову о рапорте комиссии. Лейбович О. Л. В городе М... С. 264. 23 ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 240а, 32—33. 20.05.1953. Письмо Ф. Прасса К. Ворошилову. 24 Владимир Козлов использует выражение «синдром Молотова» в другом смысле. Он им окрестил процесс передачи преступного поведения амнистированных осталь- ному населению. Историк утверждает, что г. Молотов являлся эпицентром этого яв- ления. Для Козлова тот факт, что значимая доля тяжких преступлений, зарегистри- рованных прокуратурой в Молотове в 1953 г., совершена не судимыми ранее лицами, свидетельствует о том, что амнистированные передали социуму свои криминальные практики, связанные с насилием. Козлов В. А. Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953—1985 гг. М., 2006. С. 97—98. Мне кажется, что, напротив, эти цифры показывают, что жители города несправедливо приписали преступления ам- нистированным и что стоит искать другие причины высокой молодежной преступ- ности. Теория эпидемической криминализация общества в период демонтажа ГУЛАГа, которая является основой аргументации Козлова в его книге, подвергается
М. Эли 165 сомнению М. Эли: Elie М. Les anciens ctetenus du Goulag... P. 317—322. См. также:Лей- бович О. Л. В городе М...; Чащухин А. В. «Преступники раздели...». 25 Варлам Шаламов рассказывает, как уголовник-картежник, не имея больше ставок, играя уже в долг, проиграл и шерстяной свитер заключенного. За отказ отдать сви- тер заключенный был убит. Шаламов В. Т. На представку// Собр. соч. в 4 т. Т. 1. М., 1998. С. 8—13. 26 ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 250, л. 2—3. 26.12.1953. К. Ворошилов С. Круглову. Ко- пия коллективного письма граждан г. Ярославля. 27 Там же, ф. Р-9415, оп. 3, д. 260, л. 3—5. 28 Там же, д. 296, л. 65—66. 29 Там же, ф. Р-7523, оп. 85, д. 235, л. 5—14. 15.05.1953. Сводка писем в редакцию «Правды» по поводу Указа Президиума Верховного Совета СССР об амнистии. По- добные обзоры были традиционны для советской системы. Редакции периодических изданий, как и подчиненные партийные и советские инстанции, направляли в адрес партийных и советских вождей справки о реакциях своих подопечных на их реше- ния и указы. Они были призваны как донести благодарность народа до мудрых руко- водителей, так и сообщить им о «недостатках» в реализации этих мудрых решений. 30 ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 235, л. 5—12. 31 Мириам Добсон анализирует фигуру «бандита» в советских представлениях. Dobson М. “Show the Bandits No Mercy!”: Amnesty, Criminality and Public Response in 1953 I I The Dilemmas of De-Stalinisation: A Social and Cultural History of Reform in the Khrushchev Era / (Ed.) P. Jones. Oxford, 2005. P. 30—31. 32 Ворошилов внимательно относился к подобным заявлениям и поручал репрессив- ным органам проверять истинное положение дел по каждому заявлению о преступ- лении. ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 235, л. 12—14. 33 Ретро-перевод из: Werth N., Moullec G. Rapports secrets 8О¥1ёбдие8... P. 50—52. 34 Там же. 35 Bonhomme J. Les voleurs de sexe. Anthropologic d’une rumeur africaine. Paris, 2009. P. 153—154. 36 ГАРФ, ф. P-7523, on. 85, д. 250, л. 2—3. 26.12.1953. К. Ворошилов С. Круглову. Ко- пия коллективного письма граждан г. Ярославля. 37 ГАРФ, ф. Р-7523,оп. 85, д. 250,л. 4—5. 26.12.1953. К. Ворошилове. Круглову. Копия коллективного письма граждан г. Ворошиловграда. Там же, л. 44—46. 1—2.12.1953. С. Круглов К. Ворошилову. Записка о результатах проверки фактов, изложенных в разных анонимках. 38 В 1930—40-е гг. они плавно перешли от обвинения в распространении «провока- ционных слухов» к аресту за антисоветскую агитацию или даже подготовку восстания и террор. См., например: История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х — первая по- ловина 1950-х годов : собр. док. В 7 т. Т. 5 Спецпереселенцы в СССР / отв. ред. и сост. О. В. Царевская-Дякина. М., 2004. С. 654 — о том, как МГБ представило спецпересе- ленцев, надеявшихся на англо-американскую интервенцию, контрреволюционными террористами, которые с помощью распространения слухов рекрутировали новых членов для организации восстаний. 39 Николя Верт приводит другой пример, относящийся к началу сталинского правле- ния: В 1927 г. сталинская группа спровоцировала настоящий психоз ожидания вой- ны, чтобы мобилизовать население и уничтожить оппозицию. Werth N. Rumeurs бёГаШ81е8 et apocalyptiques dans 1’URSS des аппёев 1920 et 1930 // Vingtieme siecle. Revue d’histoire. 2001. № 71. P. 25—35. 40 Clark K. The Soviet novel: history as ritual. Indiana University Press, 2000. 41 Froissart P. La rumeur. Histoire et fantasme. Paris, 2002. P. 19. 42 ГАРФ, ф. R-9492, on. 5, д. 204, л. 32—33. 28.05.1953. Доклад К. Горшенина и С. Круг- лов Берия о ходе выполнения указа об амнистии.
166 Слух о бандитском разгуле... 43 ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 240а, л. 35—44. 23.05.1953. Доклад комиссии МВД СССР Л. Берия о результате проверки фактов, изложенных в обращении 85 жителей г. Мо- лотова К. Ворошилову; Там же, д. 250, л. 6—8. 31.12.1953. Доклад С. Круглова К. Во- рошилову о результате проверки фактов, изложенных в обращениях из Ярославля и Ворошиловграда. 44 ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 250, л. 44—46. 1—2.01.1954. Доклад С. Круглова К. Во- рошилову о результатах проверок писем, поступивших на его имя. 45 Там же, ф. Р-9415, оп. 3, д. 394, л. 108—111. Приказание начальника политотдела ГУМ МВД СССР Тиканова № 30/2/2919 от 12.09.1953 о работе с населением. 46 Постановление СМ СССР от 27.08.1953 № 2283-930с «О мерах по усилению охраны общественного порядка и борьбы с уголовной преступностью» (находится на секрет- ном хранении в фонде Совета Министров СССР. Копия есть в фонде Министерства юстиции СССР. ГАРФ, ф. Р-9492, оп. 5, д. 166, л. 38—40). 47 ГАНО, ф. П-4, оп. 34, д. 440, л. 349—355. 48 ГАРФ, ф. Р-9414, on. 1, д. 1397, л. 67—72. 49 ГАРФ, ф. Р-7523, оп. 85, д. 250, л. 106—108. 50 В мае 1947 г. Сталин отменил смертную казнь (вероятно, по причинам междуна- родного престижа). Однако была отменена лишь публичная смертная казнь. В систе- ме лагерных судов она продолжала широко применяться. Solomon Р. Soviet criminal justice under Stalin. Cambridge, 1996. P. 412. 51 ГАРФ, ф. P-8131, on. 32, д. 3287, л. 30—132. 52 Детальную историю восстановления смертной казни см.: Dobson М. Khrushchev’s cold summer... Р. 46—48; Elie М. L’amnistie du 27 mars 1953 en URSS. Мёпкйге de DEA. Paris, 2003. P. 96—99. 53 Ведомости Верхов. Совета СССР. 1954. № 11. С. 371. 54 ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 32, д. 3287, л. 150—152. Как было отмечено в 1957 г., восста- новление смертной казни не привело к ожидаемому результату — уменьшению числа умышленных убийств: Там же, ф. Р-7523, оп. 89, д. 7272d, л. 17. 55 Лаврентий Берия, 1953 / под ред. А. Н. Яковлева. М., 1999. С. 95. Цитируется по неправленой стенограмме. 56 Судя по отредактированному стенографическому отчету, Хрущев имел в виду все- таки первый вариант: «Это делалось для того, чтобы свалить вину на других, а потом, добравшись до власти, объявить амнистию, чтобы сказали: вот Берия спасает. Это дешевая демагогия». «Бандитов и рецидивистов», о которых Хрущев говорил, уже нет, мотив бандитской анархии не получается. Там же, л. 236. 57 Там же, л. 112. 58 На самом деле все было не так. Во-первых, осужденные за тяжкие преступления были исключены из поля действия амнистии в соответствии с самим указом. Во-вто- рых, ограничения по освобождению профессиональных преступников и разбойни- ков были внесены только в июле 1953 г. Однако Каганович правильно указывает на то, что на стадии подготовки указа круг лиц, исключенных из действия амнистии, был сужен: ранние варианты проекта указа (от 18 и 22 марта) исключают из амнистии не только контрреволюционные преступления, хищения в особо крупных размерах, бандитизм и умышленные убийства (как в конечном варианте), но и «рецидивистов» и осужденных за разбой. Для этих изменений нет объяснений в сегодняшних архив- ных документах. Elie М. Eamnistie du 27 mars... Р. 35, 69. 59 Лаврентий Берия... С. 132. 60 Там же. С. ИЗ («Сейчас выясняется такой штрих, что Берия со всех освобожден- ных взял подписку. Об этом мне вчера сказал врач Рыжик[ов], случайно будучи на квартире, что он со всех освобожденных взял подписку о дальнейшем их поведении, как они себя должны вести. Естественно, подписки взяты для того, чтобы этих людей держать теперь в своих руках»).
М. Эли 167 61 Такие подписки о неразглашении брались со всех освобожденных по инструкции по учету заключенных от 1944 г. Такой порядок существовал, по крайней мере, до июля 1957 г. ГАРФ, ф. Р-9414, on. 1, д. 1774, л. 15—16. 62 Лаврентий Берия... С. 196. 63 Обвинительное заключение по делу Берия, предназначенное для прочтения сек- ретарей и кандидатов в члены ЦК, а также региональных и республиканских первых секретарей, не содержит никаких упоминаний об амнистии. Сообщение для прессы о приговоре по делу Берия, опубликованное в «Правде» 24 декабря 1953 г., также не упоминает об амнистии. Там же. С. 382—385, 387—390. 64 Бердинских В. История одного лагеря. Вятлаг. М., 2001. С. 324.
Часть 3. Среда бытования альтернативной коммуникации: крестьянские, городские, лагерные слухи
И. Побережников ТИПЫ СЛУХОВ В ТРАДИЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ (ВОСТОЧНЫЕ РЕГИОНЫ РОССИИ В XVIII—XIX вв.) Слухи — передача неформальной, доверительной информации, не подтвержденной официальным источником, либо уже опровергнутой им,— имеют существенное значение в современном обществе, оснащен- ном компьютерами, мощными и эффективными коммуникативными сред- ствами. Специалист по научному менеджменту Д. Мерсер, рассуждая об управлении в фирме IBM, отмечал: «Дополнением к системе личных свя- зей служит скрытая система коммуникаций высокой сложности, попросту говоря — система передачи слухов, через которую обеспечивается инфор- мирование всех сотрудников о ключевых изменениях ситуации. Считается делом чести, чтобы ни одна новость, в каком бы секрете она ни храни- лась, не оказалась неожиданностью»1. Легкая ирония данного заявления, тем не менее, не лишает его основательности. Слухи действительно вне- временной и всепроникающий механизм, оказывающий существенное воздействие на социальные взаимодействия. Слухи являются неотъемлемым элементом в структуре неформальной коммуникации любого общества, дополняя формальные (официальные) коммуникации неформальной сетью «доверительных сообщений». Суще- ственно важная характеристика слухов — неофициальный источник их распространения. По мнению известного американского социального психолога Т. Шибутани, в основе слухов лежит событие, характеризую- щееся важностью и неопределенностью (слух = важность X неопределен- ность). Согласно так называемому закону Оллпорта, который является по существу модификацией приведенной выше формулы, слух есть функция важности события, умноженной на его двусмысленность [слух = / (важ- ность X двусмысленность)]. Слухи выполняют функции адаптации, осмы- сления обществом инноваций, установления контроля над угрожающими изменениями реальности, ориентации и стандартизации коллективного поведения. В традиционном обществе слухи являлись едва ли не ведущим сред- ством коммуникации, а знания и мнения формировались за счет редко и медленно поступавшей информации. В XVIII—XIX вв. в традиционных сообществах России слухи выполняли значимую коммуникативную функ-
170 Типы слухов в традиционном обществе... цию, информируя население о современных или недавно происшедших событиях. При этом слухи обеспечивали информационные запросы прак- тически всех слоев населения. Распространителем слухов чаще станови- лась наиболее мобильная часть населения, получавшая доступ к каким-либо источникам информации (челобитчики и просители из среды крестьян, горнозаводских рабочих, горожан, ежегодные казачьи станицы* в столи- цу, сельский причт, мелкие чиновники, отставные солдаты, богомольцы, странники и т. д.). Немалую роль в распространении слухов и толков иг- рал маргинальный элемент — ссыльнопоселенцы, каторжники, которых было немало в восточных российских регионах и для которых изобрете- ние слуха (донос) порой являлось единственным способом изменить соб- ственное положение. Слухи стимулировались социально значимыми и при этом двусмысленными ситуациями, возникавшими при обсуждении и тол- ковании официальных документов, в особенности если те допускали аль- тернативные прочтения и обширные возможности для домысливания, при, тем более, появлении подложных указов и манифестов, самозванцев. Значение печатных текстов (газеты, книги, письма и т. д., наряду с указа- ми) как источников формирования слухов постепенно, но неуклонно воз- растало; особенно заметным этот процесс стал во второй половине XIX в.2 Политические слухи Широкое отражение в слухах находили события внутренней и внеш- ней политики, придворной жизни, получая своеобразные оценки, интер- претации. Отголоски известий о «великом посольстве» за рубеж в 1697— 1698 гг., в котором инкогнито принимал участие Петр I, причудливо от- разились в народных толках о подменном царе. Мероприятия Петра по европеизации России, конфликт с сыном Алексеем и казнь последнего, брак императора с иностранкой невысокого происхождения (Екатериной Алексеевной) породили слухи о царе-«антихристе», которые распростра- нялись в первой четверти XVIII в., в частности среди уральских старове- ров3. Явно чувствуется влияние слухов в рассказе о петровском брадобри- тии, который присутствует в предании уральских казаков «Рыжечка», запи- санном известным собирателем фольклора И. И. Железновым в середине XIX в.: «Побывал царь Петр Первый в иных землях, полюбились ему тамошния все манеры, извычаи и всякия заведения. Вот он вернулся до- мой да и задумал переконовалить Расею на немецкий шкиль (стиль.— И. П.)... Первым долгом начал с отечества, сиречь с бородушки...» Все же наибольший резонанс на востоке России получили слухи о Петре III. Уже в 1740—50-е гг., еще до воцарения Петра Федоровича, в народной среде рассуждали о намерении «бояр» извести великого князя, * Станицами назывались не только селения, но и отряды. Яицкое (Ураль- ское) войско обладало привилегией ежегодно посылать к царю делегацию ка- заков, которая также называлась станицей.
И. Побережников 171 о желании последнего по восшествии на престол лишить «бояр» их боль- шой власти. Равно ходили слухи, обличавшие в Петре Федоровиче буду- щего антихриста, неверного наследника4. Короткое царствование Петра III, некоторые мероприятия его внутренней политики, благоприятные для ни- зов империи5, укрепляли веру в Петра. После переворота 28 июня 1762 г. и гибели Петра III молва связала народные чаяния и помыслы со спасшим- ся от гибели чудесным образом царем-избавителем. Двусмысленные слу- хи по поводу кончины Петра III начали распространяться с 1762 г.6 Слухи о событиях 1762 г.— свержении с престола Петра III Федоро- вича Екатериной II и убийстве его в Ропше — нашли причудливое отра- жение в преданиях уральских казаков, зафиксированных в середине XIX в. В них событиям дана народная интерпретация, согласно которой конфликт между царственными супругами носил семейно-бытовой харак- тер: «Катерина Лексеевна» была ревнива, а Петр III любил погулять — с «прынцессой» ли иностранной или с российской дворянкой девицей Воронцовой. В тех же преданиях отразились народные мифологические представления о специфических царских качествах: «Цари не связаны никаким законом, цари сами закон...»; «Царское слово свято, во веки ве- ков нерушимо». Восстание 1773—1775 гг. спровоцировало широкое распростране- ние слухов на востоке страны: о том, что Е. И. Пугачев и есть настоящий Петр III, что он «простых людей не обидит... толко де главных команди- ров казнит», «что не будут иметь дворяна людей, а все отберутца госуда- рю» и т. д.7 Так, в 1774 г. поселыцик* с Барабы Самсонов рассказывал, что Пугачев действительно есть подлинный император Петр III, что во вре- мя пребывания в Риме он был снабжен деньгами папой римским, что ки- тайский «хан» обещал помощь российскому монарху8. После поражения восстания распространялись слухи о том, что каз- нен некто Пугачев, а «Петр Федорович» спасся. В 1777 г. на реке Узени (Уральское войско) среди казаков циркулировали слухи, «что Емелка Пу- гачев и сообщник его, уральский казак Овчинников, поныне вживе и на- ходятся у дяди в Голштинии»9. Поражение восстания не прекратило циркуляции слухов о Петре III и в Сибири, в частности на Алтае. Так, мастеровые Змеиногорска говори- ли, что «Третий Император жив, и от него имеется в Оренбургском ве- домстве войско, и стоят три партии, из коих первая идет с Дону к Сарато- ву под командой Павла Метлина, вторая под командой Железнякова сто- ит в Оренбургском ведомстве, третья под предводительством Громова имеется около Тюмени, да и Пугачев не казнен, а казнен вместо него из Яицких казаков»10. Слухи о Петре III — избавителе обнаружили себя в начале 1780-х гг. в среде русской среднеазиатской диаспоры (в «Ташкинии», «Ташкинской * Поселыцики — категория населения в Сибири, образовавшегося в ре- зультате принудительного переселения туда со второй половины XVIII в. по- мещичьих крестьян.
172 Типы слухов в традиционном обществе... стороне»). Некий ссыльный казанский поп Алексей Иванов, возможно, бывший участник пугачевщины, сделавший вполне успешную карьеру в Бухарском ханстве (стал муллой; завел гарем из шести жен), со ссылкой на русского же человека Гришку сообщил россиянину поселыцику С. Ка- линину, будто бы бывший император Петр Федорович жив и находится в Ташкинии. С. Калинин, по его собственным словам, не поверил священ- нику-мулле. Однако, едва очутившись в российской стороне, в Семипала- тинской крепости, Калинин, «напився пьян», начал задавать провокаци- онные вопросы сержанту Федоровскому по поводу Петра Федоровича: «Нет ли его в Ташкинской стороне?»11 Слухи выступали питательной почвой для возникновения самозван- чества. В свою очередь, самозванцы также становились активными транс- ляторами слухов. В 1780-е гг. на юге Западной Сибири действовал само- званец Петр Евдокимович Хрипунов (Головенко)12, решивший продол- жить дело Е. И. Пугачева. Во время восстания вместе с главной пугачевской армией Хрипунов принял участие в боях под Оренбургом, Татищевой, Маг- нитной, Усть-Карагайской, Петропавловской, Степной, Троицкой крепо- стями. В сражении у Троицкой крепости Хрипунов был пленен и отправлен в Исетскую провинциальную канцелярию, а затем в Тобольск; через какое- то время он без наказания был отпущен домой в Верх-Суерскую слободу. С весны 1781 г. П. Хрипунов находился «в бегах» на Иртышской ли- нии. В 1782—1783 гг. жил на плотбище* купца Боровинского. Затем с товарищем чувашом Андреем путешествовали по рекам Обь, Бурля, оста- навливались в деревнях Хабаровой, Овечкиной, побывали в Барнауле, где зарабатывали на жизнь выжигом древесного угля. Осенью 1783 г. П. Хрипунов и Андрей забрели в село Ирмень, где жили около пяти дней у крестьянина Ф. Пургина. Последний с большим интересом выслушал рассказы П. Е. Хрипунова о пугачевской «замятие», об участии в ней са- мого повествователя и отвез гостя к своему товарищу крестьянину П. Бор- цову в Медведский станец Бердского острога. П. Борцов оформил ветерану пугачевщины «пашпорт» для беспре- пятственной езды и сформулировал смелое предложение — «сделаем, ре- бята, компанию и составим указ, что государь Петр Федорович жив». Хрипунов, Борцов, Пургин обсудили эту идею. Предполагалось, что Хри- пунов воспользуется именем Петра III, чтобы вновь поднять народные массы на восстание. Борцов собирался в надвигавшемся предприятии возглавить канцелярию «Петра III» и составлять указы в народ. Пургин, умевший подписывать «под всякие руки», должен был скреплять указы росписью «Петра III». Борцов обещал набрать из алтайских мастеровых и беглых людей** «партию» до пятисот человек, выручить томившихся на Змеиногорском руднике шестерых бывших пугачевцев. * Плотбище — вид пристани, где сооружаются плоты, барки, суда. ** В 70—80-е гг. XVIII в. на реке Бухтарме и ее притоках сформирова- лась не зависимая от государства промыслово-земледельческая община бегле- цов-«каменщиков».
И. Побережников 173 Постепенно в головах заговорщиков созрел грандиозный, достаточно ясный и связный план действий. Впоследствии на допросе со слов П. Е. Хри- пунова было записано: «Если б он, Хрипунов, собрал злодейскую шайку бродяг, себе подобных, то намерен был бы со оными идти в те горы (Ал- тайские.— И. П.) к упомянутым беглецам и наименовать себя государем Петром Федоровичем, и всех тех беглых обольстя наперед вольностию, хотел согласить с собою и со всеми бы оными намерен был идти в змеев- ские рудники, и всех там находящихся вольных и невольных, также и мастеровых людей с собою в шайку согласить же, которые б несомненно с ним, Хрипуновым, и пошли, в рассуждении, что тут по большей части народ живет из беглых, а оттоль уже был по заводам и стал бы совокуп- лять народ, сколько было возможно, а по собрании бы великой толпы и по разорении тамошних местечек и городов и по обзаведении ружьем, порохом и пушками пошел бы до Тобольска, а по разбитии оного и далее в Россию до Казани и прочих городов, и все б оные, которые только б мог разбить, дал бы вольность своей злодейской толпе грабить и разорять. Словом сказать, все б то делал и поступал, как в прошедшей бунт Емелька Пугачев, т. е. когда б кто не пошел к нему служить и стал противится, жечь города и разные селения, а из воинских чинов главных начальников и прочих штаб- и обер-офицеров и дворян вешать, а если б дошел и до Петербурга, и оной бы разбил. То бы и был государем, так как был пре- жде Гришка Растрига»13. Составной частью этого смелого плана была подготовка почвы для организации народного восстания. Хрипунов решил первоначально убе- дить сибиряков в том, что Петр III жив и готов возобновить справедли- вую борьбу за незаконно отнятый у него Екатериной II престол. Причем, Хрипунов собирался при случае описывать внешность Петра III как весь- ма схожую с собственной, чтобы впоследствии, когда он сам уже под име- нем императора вернется в крестьянские селения, ему была бы обеспече- на надежная поддержка. Во исполнение своего плана Хрипунов принялся распространять слу- хи о спасении царя Петра Федоровича в населенных пунктах по рекам Ир- тыш, Бурля, Кулунда, Чуман. В деревне Крутиха местные крестьяне выда- ли разгласителя властям как бродягу. Ялуторовская нижняя расправа осу- дила его за отлучку без паспорта и «за ненаписание в ревизских сказках». В ходе последовавших допросов П. Е. Хрипунов внушительно и красочно описал приключения Петра III после поражения в восстании 1773—1775 гг. Оказывается, по словам Хрипунова, после разгрома пуга- чевцев под Казанью «великая толпа» с самим государем Петром Федоро- вичем ушла на Черное море рекою Волгою. Затем Петр III со своими войсками, обойдя Черное море, явился к китайскому государю, который якобы первоначально не принял российского царя-избавителя и не дал ему «ни харчу и ни провианту». Однако впоследствии, через полтора года, когда к Петру III прибыл «грузинский царевич» с «Августом» («а кто он таков, Август, не знает»), ки-
174 Типы слухов в традиционном обществе... тайский государь уверовал в то, что к нему во владения действительно прибыл российский император, и стал помогать ему. Хрипунов рассказы- вал, что рядом с лагерем Петра III стоит его брат король (с бритой голо- вой) с войском же. В подтверждение дружеских отношений между российским и ки- тайским государями Хрипунов рассказывал, что на именины к Петру III, в Петров день, явился и китайский государь. По этому случаю на протя- жении трех дней продолжалась пальба из пушек. Согласно показаниям П. Е. Хрипунова войско Петра Федоровича формировалось преимущественно из донских и запорожских казаков, а также из солдат и офицеров, одетых в немецкое платье, иноземцев. Хри- пунов сообщал, что у избавителя есть артиллерия (до пятнадцати ору- дий); что армия Петра III зимой живет в больших казармах (в каждой до двухсот человек), а летом в палатках. Сам государь, рассказывал Хрипу- нов, живет в горнице, у которой несут караул пешие казаки с ружьями. Спокойствие бдительно охраняют разъезды и пикеты, поэтому обнару- жить лагерь избавителя нелегко, еще труднее туда попасть. Армия Петра III находится в постоянной мобилизационной готов- ности: есть мосты-понтоны, которые «сделаны на лотках, которые и обтя- нуты смоляным полотном, и вкруг их канаты с якорями, а когда перейдут через реку, то снимают и свертывают, и один мост можно увезть на двух верблюдах». По рассказам Хрипунова, воины Петра Федоровича «довольствуют- ся платьем... офицерам и прочим атаманам на рубашки дают фанзу, а простым людям бязи, дабы и пестрые выбойки, а отколь оные доставляют в тое силу, не знает»; старшины и атаманы носят дорогие шапки с золоты- ми кистями. Во время первых допросов Хрипунов утверждал, что около года он сам провел в лагере Петра III, откуда некий полковник Разин отправил якобы его, Хрипунова, в российские селения для того, чтобы он разгла- шал о Петре III. Да и сам государь якобы говорил Хрипунову: «Ты — ата- ман сибирский, то и поезжай в Сибирь и обо мне сказывай». Генералы и полковники Петра III, по словам Хрипунова, также отправляли его гото- вить восстание в Сибири: «Поезжай, за государя умирай, а мы де не хуже тебя, да умираем». Кроме того, вымышленный полковник Разин якобы сообщал Хри- пунову о планах Петра III пойти с войском на Сибирь двумя группами: одной — на Барнаул, другой — вдоль Сибирской военной линии; захват Тобольска входил в планы Петра III14. Конечно, все рассказанное Хрипуновым — плод народной фанта- зии, в какой-то степени додуманный самим Хрипуновым. Самозванец был вынужден признать на допросе, что войска Петра III в действитель- ности не видел и в лагере избавителя не бывал. Согласно резолюции Ека- терины II, П. Е. Хрипунов, «как поврежденный в уме», был отправлен в тобольский сумасшедший дом. Это решение мотивировалось тем, что за-
И. Побережников 175 мыслы Хрипунова «ни в котором месте не возымели настоящего дей- ствия». История Хрипунова стала по существу последней серьезной попыт- кой использовать самозванчество в широких социальных интересах. Впо- следствии самозванцы продолжали появляться в сибирских городах и селах. Но это было преимущественно бытовое, мелкокорыстное и эгоистич- ное самозванчество, не заинтересованное в широкой поддержке и не оста- вившее глубокого следа в социальной истории. События 1825 г. (скоропалительная смена монархов, восстание де- кабристов) также вызвали отклик в обществе, породив множество слухов. Так, в феврале 1826 г. в г. Тара и его округе стали распространяться слу- хи, «что его высочество цесаревич Константин Павлович взошел на все- российский престол, а его императорское величество государь император Николай Павлович лишен престола и арестован на год, ея же император- ское величество вдовствующая императрица Мария Федоровна от страху умерла». Разгласителями оказались рядовой писарь тарской инвалидной команды Н. Семенов, уволенный от службы коллежский регистратор Я. Попов, сиделец питейного дома С. Романов. В подтверждение слухов они показывали копии писем из Петербурга («пасквили» сочинил Н. Се- менов). Сам сочинитель на допросе признался, что целью мероприятия было получать чарку вина за объявляемую новость. Между тем, слухи довольно широко распространились в Таре — среди мелких чиновников, мещан, крестьян, сибирских татар,— порождая «различныя суждения и толки, но отнюдь не было слышно, чтобы поколебалась преданность народа к особе государя императора». Однако, как отмечал в своем доне- сении тарский земский исправник, некоторые крестьяне и татары заклю- чали «из прошедших по сему случаю толков... что сбор денег на земския повинности отменен и подати сложены, отчего было и сбор приостанов- лялся»15. Как известно, великий князь Константин Павлович умер в 1831 г. от холеры. Однако среди поляков, сосланных за участие в восстании в Сибирь, распространялись слухи, «что цесаревич Константин Павлович не скончался, но жив и отправился с польским войском во Францию» (Том- ская губерния, 1833 г.)16. В дальнейшем в Сибири говорили о том, что «в Польше издан указ почитать Константина живым», что «вместо него похоронен солдат», что «цесаревич Константин минувшей весной был под именем рядового в Тобольске и по какому-то подозрению был схвачен на гауптвахту, но по- ляками будучи узнан тайно, без воли местного начальства освобожден и потом скрытно пробрался в Иркутск и готов начать с наступлением вес- ны мятеж, а пока ждет помощи от Китая», что якобы под Иркутском «готовится польское войско, прибывшее через Камчатку на 12 кораб- лях», что «в будущую весну (то есть в 1834 г.— И. П.) произойдет там воз- мущение, пленные поляки возвратятся в свою отчизну и возмут с собою поселенцев»17.
176 Типы слухов в традиционном обществе... Предреформенные 1850-е гг. породили массовые слухи о скором ос- вобождении, в том числе на Урале. Слухи довольно точно определили время издания законоположения об отмене крепостного права18. «Политические» страсти разжигали слухи об антиправительствен- ных заговорах, «революционных» партиях, партизанских армиях, целе- направленных поджогах (активную роль в распространении подобных слухов в Сибири в 1830—60-е гг. играли политические ссыльные, в част- ности поляки). Так, в 1834 г. до сведения центральных властей дошла информация о распространении поляками «нелепых толков о предпола- гаемом будто бы подстрекании... ссылных к мятежу»19. В 1867 г. среди польских ссыльных в Туринске и Тобольске ходили разноречивые слухи о подготовке заговора (только «чтобы они имели... припасы для поджо- гов»), «также будто бы они должны ждать себе счастия из Средней Азии, из Бухары; что будто бы сибирское начальство знает уже о том, опасается этого и потому держать их не будет в Сибири»20. В следующем году поли- тические ссыльные в Омске говорили о том, что «принц Наполеон скоро будет польским королем, и что все поэтому сосланные в Сибирь поляки будут освобождены». Раздавалось мнение, что Россия «несостоятельна вести войну с французами», поскольку у нее недостаточно денег21. В 1869 г. в Уксунской волости Кузнецкого уезда во время путешествия великого князя Владимира Александровича распространялись слухи «о посягательстве будто бы в г. Бийске каким-то поляком на жизнь его высо- чества, о волнении народа и подстрекательстве его к беспорядкам»22. В 1830—40-е гг. ряд восточнороссийских городов подвергся пожарам. Существенно, что за ними тянулся шлейф слухов, разнородных как по социальной направленности, так и по положению разгласителей. После происшедшего 14 мая 1837 г. в г. Челябинске пожара мещанка Т. Изугра- фова распространяла ложный слух, что 18 мая будет новый пожар. Пред- сказание не сбылось, но встревожило многих горожан, которые «для сбе- режения своих домов становили караульных и выбирали имущество на возы». На допросе Изуграфова призналась, что слышала о грядущих по- жарах от незнакомого ей человека на базаре23. В ходе пожаров 1839 г. в Екатеринбурге, видимо, имело место целенаправленное распростране- ние слухов. Пожары сопровождались появлением листовок с угрозами сжечь весь город, отдельные здания, перебить всех генералов. Была за- держана группа поджигателей, объяснивших свои действия как ответ на издевательства «господ»24. В 1842 г. пожары опустошили Казань, Пермь, Тюмень. Широко рас- пространились в обществе толки о зажигателях, о намерении сжечь еще Уфу. В Тобольске и Тюмени были обнаружены подметные письма, «кои- ми угрожают истребить эти города и прочия главныя места в России». Сибирская администрация предполагала, что «злонамеренные люди, в которых нет в Сибири недостатка, пользуясь несчастными случаями, ста- раются подобными разглашениями увеличить страх в народе и тем про- известь безпорядок»25.
И. Побережников 177 События местного масштаба, особенно казусного характера, также могли стать предметом обсуждения и пересказов. Так, действительное со- бытие периода русско-турецкой войны 1877—1878 гг., когда жители с. Молотникова Котельнического уезда (Вятская губерния) приняли ар- тель рабочих за турок и вышли с ними сражаться, стало основой для фор- мирования слуха, превратившегося позднее в анекдот, благодаря которо- му сами жители Котельнического уезда (котеляне) получили присловье- прозвище «турки»26. Таким образом, благодаря слухам население получало информацию, возмещавшую дефицит знаний. Степень достоверности различных слу- хов существенно варьировалась: одни возникали в связи с реальными со- бытиями, в той или иной мере отражали их; другие могли носить совер- шенно фантастический характер. Существенно то, что почти всегда слух включал момент интерпретации, объяснения явления — таким образом он обеспечивал адаптацию полученной информации к существующим за- просам, ожиданиям. Роль слухов не сводилась лишь к информированию общества или к формированию тех или иных мнений и оценок. Довольно часто слу- хи становились стимуляторами определенных социальных действий, структурировали линии социального поведения. Слухи становились по- водом к конфликтам; давая лозунги их участникам, они накладывали отпечаток на характер социальных действий. Роль политических слухов как стимуляторов протеста ярко проявилась в ходе восстания 1773— 1775 гг., объединившего под политическим лозунгом реставрации царя- «избавителя» Петра III несколько миллионов человек на территории примерно 600 тысяч квадратных километров. Слухи о появлении «султа- нов», «ханов» играли мобилизующую и консолидирующую роль в этнопо- литических движениях, в частности в башкирских восстаниях XVIII в. Гораздо чаще в роли стимуляторов протеста выступали слухи по поводу разнообразных перемен, нововведений (в хозяйственно-экономической, сословно-социальной, вероисповедной сферах). При этом слухи могли носить оптимистический (слух-надежда) или пессимистический (слух- страх) характер. Слух-надежда Оптимистические слухи обычно связывались с царским «милости- вым» указом (основой при этом выступали подложные манифесты и указы; официальные документы, специфически интерпретированные народны- ми массами; просто надежды и чаяния, документально не подкреплен- ные). Оптимистические слухи о ликвидации приписки к заводам, осво- бождении крестьян духовных вотчин, отмене крепостничества вообще, снятии недоимок, предоставлении социально-экономических льгот, раз- решении переселяться на свободные и благодатные земли постоянно вы-
178 Типы слухов в традиционном обществе... зывали конфликты на Урале и в Сибири в XVIII—XIX вв.: открытые вы- ступления (волнения и восстания), массовые побеги. Широкое распространение оптимистические слухи имели как в XVIII, так и в XIX в. Так, в 1812 г., торопя переход от ненавистной крестьянам приписной системы к использованию труда непременных работников*, взбунтовались крестьяне Камышловского, Екатеринбургского, Шадрин- ского, Ирбитского уездов, приписанные к Верх-Исетскому заводу Яковле- ва, Нижне-Тагильскому заводу Демидова и Гороблагодатским казенным заводам. Серьезным фактором в данном социальном конфликте выступа- ли слухи о «милостивом» указе, избавлявшем якобы крестьян от завод- ской повинности. Говорили, что «прислан в Шадринске высочайший указ с золотою строкой, которым все приписные крестьяне от заводских работ освобождены, а если кто из них будет работать, те вечно останутся при заводах». Крестьяне Тамакульской волости заявляли, «что никогда вечно компанейщику работать не будут, да и они о сем имеют якоб именное повеление и указ, что работать более в Верх-Исетском заводе не следует, и горное правление принуждает к работе несправедливо»; что якобы за- седатель «с судом компанейщиком куплен, и все дела куплены». Те же самые крестьяне требовали, чтобы заседатель выехал из их селений, «пока жив, укоряя его, будто б взял с управляющего 2000 руб., то-есть с Верх- Исетского, и земский суд обще горного правления с первым департамен- том куплены, и они никогда сии места слушать не будут до тех пор, чтоб им привести указ за подписом его императорского величества, а то живые в руки никому не дадутся»27. Слухи о «милостивом» указе, имевшие хож- дение среди крестьян Тамакульской и Новодеревенской волостей Ка- мышловского уезда, проникли в Покровскую волость Ирбитского уезда. Крестьяне последней, ссылаясь на соседей, утверждали, «что де будто бы все они от заводских работ с начала нынешнего 1812 года избавлены, а вместо того прибавка положена на них государственных податей, и что в обществе их есть о том списанные копии с указанных предписаний»28. В качестве официальных прототипов крестьянских милостивых указов выступали высочайше конфирмованные доклады министров финансов и внутренних дел 23 июня 1803 г. и 15 марта 1807 г., а также указ Пермско- го горного правления заводскому исправнику Дрееру от 25 января 1811г. о нехватке до полного комплекта на Верх-Исетском заводе 160 непремен- ных работников. Если официальными документами предусматривалась за- мена приписных крестьян непременными работниками: с 1 мая 1813 г.— на всех частных заводах, а с 1 мая 1814 г.— на всех казенных заводах, то крестьяне спешили ускорить этот процесс, завершить его уже в 1812 г. Слухи по поводу расширительно истолкованных постановлений о непременных работниках (действие которых не распространялось на ве- * Категория зависимого населения казенных и посессионных горнозавод- ских округов на Урале первой половины XIX в., появившаяся после отмены института приписных крестьян; труд непременных работников использовался на вспомогательных работах в горнозаводской промышленности.
И. Побережников 179 домство Кабинета) прозвучали во время острых волнений 1813 г. в За- падной Сибири, в Чаусской волости. Крестьяне утверждали, что они «на- зад тому уже третей год от заводской работы вовсе избавлены, и потому, щитая оную себе за излишнее отягощение, отправили о том с приговором от себя к господину томскому гражданскому губернатору поверенных». Помощь крестьянам в оформлении их требований оказал бывший зем- ский управитель, отставной титулярный советник Беликов. Крестьяне от- казывались исполнять заводские работы, требовали, вследствие неурожая и голода, раздать хлеб, собранный в казенных магазинах, оказывали не- повиновение земскому управителю Богданову, следователям, воинской команде майора Мартина, отказывались сменить свое волостное правле- ние. При этом крестьянские поверенные пытались агитировать крестьян соседней Ояшинской волости, распространяя среди них слух, «якобы по томскому тракту три волости, в числе коих и ояшинская, уже третей год отчислены под губернию и от заводских работ уволены»29. Вероисповедные слухи также могли приобретать оптимистический оттенок. Так, в 1856 г. в Вятской губернии (Нолинский уезд) распростра- нялись слухи о «милостивом» «манифесте царя Константина», в котором говорилось о свободном исповедовании старой веры и истреблении всех попов и чиновников. В 1859 г. в Оренбургском и Уральском казачьих войсках распространялась молва о «милостивом» указе об отмене пресле- дований староверов, освобождении осужденных старообрядцев, о свобо- де в исполнении обрядов. Слухи способствовали брожению среди каза- ков, стимулировали переход приверженцев официального православия и единоверцев в староверие30. Вероисповедные слухи могли и не связываться с «милостивыми» указами царя. Благая весть могла поступить и свыше, в том числе от «царя небесного». В 1859 г. в Чупинской волости Камышловского уезда распро- странилась суеверная молва и «сделалось происшествие» после рассказа десятилетней девочки М. Протазановой о видении ей во время сбора ягод в лесу: «В то время при нашедшей дождевой туче образовался с неба крас- ный столб, в коем показалась будто бы ей золотая старушка, которая про- изнесла слова: “Не следует носить никому цветное ситцевое и шелковое платье, а крестьянам следует волосы стричь и рядов на голове не иметь; платье же такое чтобы сожгли на огне”». В результате разглашения жен- щины-крестьянки принялись сжигать платья, а более пятисот крестьян, бывших староверов, пожелало вернуться в раскол31.
180 Типы слухов в традиционном обществе... Слух-страх Пессимистические слухи, выражающие распространенные в обще- стве страхи и тревоги,— нередкое явление как прошлого, так и современ- ности. Такие слухи обычно возникают в периоды повышенного социаль- ного напряжения и острого конфликта. Например, во время Второй миро- вой войны после японской бомбардировки американской военно-морской базы в Перл-Харборе распространялись слухи о полной потере США Ти- хоокеанского флота. Слухи о полном исчезновении продуктов, о повыше- ниях цен на товары и услуги и т. д. были частым явлением недавней рос- сийской действительности, обусловленным сложностями переходного периода. Существенную роль в формировании пессимистических слухов иг- рает боязнь рецидива негативного прошлого. Так, во Франции XIX в. воспоминания о былом сеньориальном гнете, жестокости и тяжести его бремени долго — до конца столетия — хранились в коллективном созна- нии крестьянства, вырываясь порой в отчаянные взрывы гнева, бессмы- сленные с рационалистической точки зрения (можно вспомнить меткие высказывания французских историков: Э. Аабрусса — о том, что «обще- ственное развитие отстает от экономического, а духовное от обществен- ного»; Ф. Броделя, назвавшего психологические структуры «долгодей- ствующими тюрьмами»). В 1868 г. волна паники и выступления захлест- нули французские департаменты Шаранты, Нижней Шаранты и Дордони. Среди населения распространялся слух «о восстановлении в ближайшем будущем десятины и феодальных прав». Слух был порожден инциден- том, происшедшим в местечке Шевансо, где маркиз Летранж подарил церкви витраж с собственными гербами»32. Психологическим основанием для возникновения пессимистических слухов в деревне XVIII—XIX вв. обычно служили недоверие крестьян- ства к местной администрации и к действиям, ею предпринимаемым, двусмысленность мероприятий по изменению системы управления, нало- гообложения и т. д., сути которых, к тому же, крестьяне не понимали. Новации, связанные с порядком несения службы, системой управления и самоуправления, вызывали неприязнь и сопротивление и со стороны ка- зачества. Причем, нередко подобные ситуации сопровождались распро- странением слухов, которые давали казачью интерпретацию нововведе- ний в негативном плане. Здесь уместно вновь вспомнить закон Оллпорта, согласно которому слух является функцией важности события, умножен- ной на его двусмысленность. Так, возмущение яицких казаков вызвало предписание Военной коллегии о командировании воинов в особый казачий легион («Москов- ский» или «Потемкинский»), идея формирования которого принадлежа- ла князю Потемкину. В апреле 1770 г. Яицкое казачье войско получило из Военной коллегии высочайший указ, которым повелевалось отправить 334 казака на службу в «Потемкинский легион», построенный по принци-
И. Побережников 181 пам регулярного подразделения; служащие в нем должны были брить бороды, носить особую форму, иметь регулярный строй. Яицкие казаки, как истые старообрядцы, считали бритье бород за величайшее бесчестье, а регулярный строй — нарушением прежде дарованных привилегий. Стали распространяться слухи о том, что правительство собирается на- брать из казаков гусарские эскадроны. В протесте яицких казаков в 1769— 1770 гг. были сильны традиционалистские мотивы. Свое нежелание слу- жить в «Потемкинском легионе» уральцы обосновывали, в частности, тем, что «еще с начала бытия нашего таких нарядов, как ныне чинится, не бы- вало». Казаки желали служить «по прежнему казацкому обыкновению, а не по штату». Дополнительный повод к неповиновению был создан выда- чей в конце 1760-х гг. в качестве жалованья вместо обычных пороха и свинца «зарядов» (патронов). Дело в том, что казаки традиционно пользо- вались винтовками и турками, к которым патронный заряд не годился. В связи с этим среди уральцев велись разговоры о том, что их хотят урав- нять с солдатами, уничтожить их отеческие обряды. Беспокойство каза- ков вызывал и тот факт, что их прежний войсковой атаман был впервые за историю войска произведен в армейские подполковники, а войску были даны два больших полковых знамени. Суммируя все нововведения, казаки приходили к заключению, что «пожалованные им от государя им- ператора Петра Первого привилегии, оставляющие их на прежних обря- дах и обычаях, нарушаются»33. Пессимистические слухи, как и оптимистические, по содержанию могли относиться к социально-экономической или конфессиональной сферам. Слухи о приписке крестьян к заводам, о передаче казенных зем- лепашцев в удел или о продаже их помещику, о введении регулярного начала в вольных казачьих общинах, о насильственной христианизации мусульман вызывали отчаянный и яростный протест. Оптимистические и пессимистические слухи обуславливали различ- ные логики конфликта. Первые в принципе не содержали призыва к про- тесту. Эти слухи просто несли информацию об имевшем якобы место со- циально-экономическом или конфессиональном сдвиге в лучшую сторону и просто предлагали мирно выполнять соответствующий «милостивый» указ. Но поскольку нередко содержание слуха не соответствовало или не вполне соответствовало реальному законодательству, мирное исполне- ние «милостивого» указа превращалось в сопротивление администрации и воинским частям, принимавшее порой крайне ожесточенный характер. Пессимистические слухи, в отличие от оптимистических, ориенти- ровали сразу же на конфликтные действия по устранению источника тре- вожных, неблагоприятных новостей — поиск и уничтожение «фальши- вых приговоров», в соответствии с которыми крестьян продали помещи- ку; отказ строить хлебозапасные магазины — «свидетельство» передачи хлебопашцев в удельное ведомство и т. д. Однако не стоит преувеличи- вать различия в поведенческих реакциях населения, вызванных теми или иными типами слухов. Дело в том, что мировоззренческий монар-
182 Типы слухов в традиционном обществе... хистский контекст, характерный для большинства населения изучаемых регионов, в известной мере эти различия сглаживал. В конфликтных си- туациях, вызванных циркуляцией оптимистических слухов, участники протеста сталкивались с местными властями, которые противостояли ре- ализации царских «милостивых» указов. В конфликтах, связанных с рас- пространением пессимистических слухов, сами поводы, вызвавшие их появление, объявлялись произведением местных властей, и сохранялась надежда на «милостивые» указы. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Мерсер Д. ИБМ: управление в самой преуспевающей корпорации мира. М., 1991. С. 175. 2 См.: Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 209—215; Буганов А. В. Рус- ская история в памяти крестьян XIX века и национальное самосознание. М., 1992. С. 58; Побережников И. В. Подложные указы и манифесты крестьян Западной Сибири второй половины XIX — первой половины XIX в. (Публицистика крестьянского протеста) // Русская книга в дореволюционной Сибири. Распространение и бытова- ние. Новосибирск, 1986. С. 115—131; Побережников И. В. Прочтение и интерпрета- ция манифеста 1779 г. сибирскими приписными крестьянами Колывано-Воскресен- ского горного ведомства // Русская книга в дореволюционной Сибири. Читательские интересы сибиряков. Новосибирск, 1990. С. 128—141. 3 Покровский Н. Н. Обзор сведений судебно-следственных источников о политиче- ских взглядах сибирских крестьян конца XVII — середины XIX в. Ц Источники по культуре и классовой борьбе феодального периода. Новосибирск, 1982. С. 50—58. 4 Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII в. И Ист. зап. 1950. Т. 31. С. 90, 96—97; РГАДА, ф. 7, on. 1, д. 905, 907, 992, 997, 1000, 1021, 1028, 1073, 1150, 1542, 1724, 1733, 1874, 1879, 1899, 1918,1939, 2001, 2002. 5 См.: Мыльников А. С. Легенда о русском принце (русско-славянские связи XVIII в. в мире народной культуры). Л., 1987. С. 10—17, 122—140. 6 РГАДА, ф. 7, оп. 2, д. 2053, 2057, 2070, 2075, 2076, 2121,2144, 2170, 2174, 2180, 2193, 2205. 7 Побережников И. В. Слухи в социальной истории: типология и функции (по матери- алам восточных регионов России XVIII—XIX вв.). Екатеринбург, 1995. С. 10—11. 8 ГААК, ф. 1, on. 1, д. 495, л. 32—33 об. 9 ГАОО, ф. 3, on. 1, д. 198, л. 151. 10 Агапова Т. И. Из истории классовой борьбы на алтайских горных предприятиях в XVIII в. // Краеведческие записки Алтайского краевого музея. Барнаул, 1956. Вып. 1. С. 83; Филов В. Г. Отклики пугачевского движения на Алтае // Там же. С. 96. 11 РГАДА, ф. 7, оп. 2, д. 2614, л. 1—2 об. 12 Об истории П. Е. Хрипунова-Головенко см.: Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII в. // Исторические записки. 1950. Т. 31. С. 131—132; Чи- стов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII—XIX вв. М., 1967. С. 181; Покровский Н. Н. Обзор сведений... С. 69—70; Побережников И. В. Массовые выступления крестьян Западной Сибири в XVIII веке. Новосибирск, 1989. С. 88— 101. 13 РГАДА, ф. 7, оп. 2, д. 2699, л. 55 об., 59—59 об. 14 Там же, л. 51 об. — 53 об., 59—60.
И. Побережников 183 15 ГАОмО, ф. 3, оп. 13, д. 17813, л. 1—101 об. 16 Там же, д. 17916, л. 16. 17 Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды... С. 205, 206; Куба- лов Б. Сибирь и самозванцы. Из истории народных волнений в XIX в. И Сиб. огни. 1924. № 3. С. 168—176; История Сибири. Л., 1968. Т. 2. С. 475; ГААК, ф. 2, оп. 10, д. 60, л. 39 об. 18 Горовой Ф. С. Падение крепостного права на горных заводах Урала. Пермь, 1961. С. 116, 124. 19 ГАОмО, ф. 3, оп. 13, д. 17936, л. 1. 20 Там же, д. 18508, л. 4 об. 21 Там же, д. 18530, л. 1, 3 об. 22 Там же, д. 18545, л. 1—1 об. 23 ГАОО, ф. 6, on. 1, д. 372, л. 2—4 об. 24 Горловский М. А., Пятницкий А. Н. Из истории рабочего движения на Урале. Сверд- ловск, 1954. С. 232—234. 25 ГАОмО, ф. 3, оп. 12, д. 17718. 26 Зеленин Д. К. Избранные труды. Статьи по духовной культуре. 1901—1913. М., 1994. С. 39, 84. 27 Горловский М. А., Пятницкий А. Н. Из истории рабочего движения... С. 94—102; Рабочее движение в России первой половины XIX в. М., 1955. Т. I. Ч. 1. С. 317—345; ГАСО, ф. 24, оп. 24, д. 8125, л. 4—106 об. 28 Там же, л. 25 об., 53 об.—54, 56 об., 57—58, 61—61 об., 75 об. 29 ГААК, ф. 1, оп. 2, д. 1483, л. 450—450 об., 455—456, 463 об. 30 Мосин А. Г. Социально-утопические легенды и заговоры в кругу чтения вятских крестьян XIX в. (по материалам Вятской духовной консистории) // Общественное со- знание, книжность, литература периода феодализма. Новосибирск, 1990. С. 48; Побе- режников И. В. Подложные указы и протест казаков-старообрядцев Южного Урала в середине XIX в. И Казаки Урала и Сибири в XVII—XX вв. Екатеринбург, 1993. С. 109—116. 31 ГАСО, ф. 6, оп. 2, д. 570, л. 1—42. 32 Собуль А. Конец старого порядка и феодализм. Конец старого порядка — середина XIX в. // Французский ежегодник. 1968. М., 1970. С. 69. 33 История казачества Азиатской России. Екатеринбург, 1995. Т. 1: XVI — первая половина XIX века. С. 132—133.
Ю. Сафронова СЛУХИ ВО ВРЕМЯ ТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ КАМПАНИИ «НАРОДНОЙ ВОЛИ». 1879—1881 гг.* 19 ноября 1879 г. на Московско-Курской железной дороге был взор- ван императорский поезд; по счастливому стечению обстоятельств Алек- сандра II, являвшегося целью террористов, в поезде не было. Этот взрыв открыл не только череду народовольческих покушений, окончившихся цареубийством 1 марта 1881 г., но и новую эпоху в жизни русского обще- ства. Использование динамита вместо прежних одиночных выстрелов от- ныне ставило под удар не только непосредственную жертву, но и множе- ство случайных людей. В результате страх перед террористами, то усили- вавшийся, то почти исчезавший, стал характерной чертой российского об- щества 1879—1881 гг. Показателем роста тревожности было широкое рас- пространение разнообразных слухов, что заставляло журналистов того времени писать о сложившейся ситуации как о «хаосе противоречивых предположений, ходящих слухов и скудных официальных сведений»1. Основной особенностью изучения слухов на российском материале является представление о том, что их активная циркуляция являлась симптомом отсталости, которая преодолевалась по мере модернизации страны. Ю. Иванов утверждает, что в столицах и промышленных центрах по мере развития средств массовой информации слухи стали играть все более локальную роль2. Попробуем подвергнуть этот тезис сомнению. Слу- хи, связанные с событиями террористической кампании 1879—1881 гг., изучены только на материале толков, бытовавших в народе3. Внимание исследователей именно к этой среде обусловлено особенностью источни- ков: сначала III Отделение, а затем Департамент полиции фиксировали «народные» толки, видя в них угрозу спокойствию государства. Между тем, чрезвычайные обстоятельства сделали русское образованное обще- ство благоприятной средой для распространения всевозможных слухов, которые, в свою очередь, оказывали влияние как на формирование обще- ственного мнения, так и на поведение отдельных людей. Реконструировать весь спектр слухов, бытовавших в обществе в свя- зи с террористическими актами, чрезвычайно трудно. Источниками для * Исследование выполнено при поддержке фонда “Gerda Henkel Stiftung”, грант № AZ 06/SR/08.
Ю. Сафронова 185 реконструкции, предпринятой в данной статье, послужили дневниковые записи и воспоминания, а также газетные материалы. Хотя обычно слухи относят к устной форме коммуникации, в 1879—1881 гг. одним из главных распространителей непроверенной информации стала пресса. Обращение к статьям «Слухи в связи с событием 1-го марта»4, «Ложное сообщение»5 и т. п. дает возможность установить, какие слухи читатели могли почерп- нуть из газет. Кроме того, в качестве источника были использованы след- ственные дела о распространении ложных слухов. В сложный круговорот слухов попадали не только трактиры и лавки, но и, благодаря прислуге, великосветские гостиные. Генерал Н. А. Епанчин в воспоминаниях писал о сплетнях, ходивших в обществе по поводу вел. князя Константина Ни- колаевича и беспорядков в морском ведомстве, утверждая, что из «обще- ства людей якобы “культурных”... россказни переходили через прислугу в низы»6. Всплеск тревожных слухов в чрезвычайной ситуации 1879—1881 гг. серьезно беспокоил власти. В особенности это касалось распространения недостоверной информации через прессу7. Варшавский обер-полицмей- стер генерал-майор Бутурлин 21 апреля 1881 г. в писал в Департамент полиции, что источник всех слухов, ходящих в населении, заключается «исключительно в ежедневно передаваемых иностранною, русскою и местною прессами новостях о постоянно новых и непрекращающихся дерзких попытках революционеров»8. Передаче газетами слухов немало способствовала практика перепечатки сообщений иностранных изданий. Заимствуя заграничные известия, русские журналисты снимали с себя ответственность за их содержание и перед цензурой, и перед читателями. В мае 1881 г. директор Департамента государственной полиции В. К. Пле- ве обратился к исполняющему обязанности начальника Управления по делам печати П. П. Вяземскому с просьбой «внушить» редакторам газет, чтобы они «воздерживались» от перепечатывания из иностранных изда- ний сведений «о разных вновь обнаруженных обстоятельствах в области исследований государственных преступлений»9. Неодобрительно к появ- лению на страницах газет слухов относились некоторые журналисты, осуждая те издания, которые, «гонясь за свежими и пикантными новостя- ми без всякой проверки их источников»10, способствовали распростране- нию паники. Однако для большинства изданий сообщение толков и слу- хов служило способом увеличения продаж, потому редакторы газет не стеснялись помещать в них непроверенные известия, а затем давать опро- вержения. Власть и представители общества часто видели в появлении слухов, особенно тех, что ходили в низах, результат усилий социально-революцион- ной партии. После 1 марта 1881 г. Департамент государственной полиции обратил внимание губернаторов на распространение «злодеями» «вредных слухов», в связи с чем начальникам губерний предписывалось «обращать самое тщательное внимание на всякий отдельный слух» и извещать ми- нистра внутренних дел как о каждом заслуживающем внимания случае,
186 Слухи во время террористической... так и о принятых мерах11. В газетах высказывалось мнение о том, что все ложные сообщения есть «измышления злоумышленников, пытающихся посеять панику»12. Некоторые журналисты с сожалением констатировали, что публика облегчает «крамоле» задачу, «жадно бросаясь» на любые из- вестия, относящиеся к террору13. Несмотря на попытки правительства противодействовать распро- странению слухов14, несмотря на призывы журналистов не верить им, в течение всей террористической кампании слухи оставались важнейшим источником информации и оказывали влияние на формирование обще- ственного мнения. На протяжении 1879—1881 гг. степень интенсивности слухов была различной. Каждое новое покушение приводило к их вспле- ску, затем они постепенно затихали, и внимание общества переключалось на другие события — и так до следующего покушения. Можно выделить два временных отрезка, когда слухи были максимально интенсивны: с 5 по 20 февраля 1880 г., когда после взрыва в Зимнем дворце все с тревогой ждали эксцессов во время празднования 25-летия царствования Александ- ра II, и март — апрель 1881 г. Толки и слухи в связи с террористическими актами можно условно разделить на несколько групп: слухи о готовившихся или даже уже состо- явшихся новых покушениях; слухи, содержавшие вымышленные подроб- ности о покушениях 19 ноября 1879 г., 5 февраля 1880 г., 1 марта 1881 г.; известия о народных волнениях; слухи о социально-революционной пар- тии, ее деятелях, а также об арестах террористов (распространились в марте 1881 г.). В отдельную категорию можно выделить толки, имевшие мистическую окраску,— сообщения о предсказаниях, пророчествах, не- обыкновенных явлениях, связанных с покушениями на императора. Наиболее интенсивными, многочисленными и разнообразными были слухи о готовившихся новых покушениях. В соответствии с классифика- цией Ю. А. Шерковина их можно отнести к «слухам-пугалам», то есть таким слухам, которые приводят к тревоге, неуверенности и страху15. На распро- странение именно этого вида слухов, как мне кажется, повлияли два об- стоятельства: во-первых, использование взрывчатых веществ организато- рами террористических актов создавало реальную угрозу жизни случай- ных людей; во-вторых, менее определенным, но так же осязаемым, был страх перед возможными последствиями цареубийства — волнениями, восстаниями, даже революцией. Таким образом, террористическая кам- пания создавала обстановку, в которой каждый беспокоился за свою жизнь и социальное благополучие. Покушение на императора, предпринятое А. К. Соловьевым, и, в осо- бенности, взрыв 19 ноября 1879 г. привели к убеждению, что новые экс- цессы неизбежны, тем более что сами народовольцы в прокламации заяв- ляли, что они «не обескуражены неудачей» под Москвой16. В середине декабря 1879 г. в Брест-Аитовске зафиксирован слух о том, что 4 декабря террористы осуществили покушение на Александра II: «злоумышленни- ки» якобы убили стоявшего возле дворца часового и заменили его своим
Ю. Сафронова 187 человеком, когда же император проходил мимо, «часовой выстрелил три раза, но не попал в Его Величество, и, чтоб не быть схваченным, заколол себя кинжалом»17. Этот слух по содержанию своему является скорее на- следием донародовольческого периода революционной борьбы: как ме- сто действия, так и способ (огнестрельное оружие) отсылают к покуше- нию Соловьева, а не к произошедшему незадолго до того взрыву на же- лезной дороге. В это же время начинают распространяться слухи о готовящемся взрыве императорской резиденции. В этих слухах, очевидно, была своя логика: Зимний дворец считался наиболее вероятной и в то же время невероятной (по степени охраняемости18) целью. То, что в качестве цели слухи называли именно его, было тесно связано с другими расхожими представлениями — о всемогуществе революционеров. Публицист-кон- серватор, в 1879—1881 гг. близкий к наследнику престола, князь В. П. Ме- щерский в воспоминаниях записал разговор с жандармским офицером, который уверял, что у «анархистов» есть агенты в III Отделении и в пе- тербургской полиции, и — как догадку — высказал мысль об их «гнездах» во дворце19. А. Н. Бенуа вспоминал слух, взволновавший его детское во- ображение, будто «невидимая рука» клала ежедневно на стол государя письмо с угрозой близкой «казни»20. Слухи о подготовке взрыва Зимнего дворца, видимо, зарождались в Петербурге, а затем расходились по всей стране. Так, в начале февраля 1880 г., еще до известия о покушении 5 февраля, в г. Новоалександровске Ковенской губернии появились толки о подметных письмах, в которых сообщалось о намерении «злоумышленников» взорвать Зимний дворец. Расследование обнаружило, что распространителем слухов был прибыв- ший 21 января из Петербурга мещанин Гжималовский21. Можно предпо- лагать, что этот слух отчасти был связан с реальными событиями: публи- цист Н. С. Русанов, близкий к «Народной воле», но никогда не входивший в нее, в воспоминаниях указывал на то, что он знал о подготовке теракта С. Халтурина22. Сейчас трудно сказать, сколько таких «знавших» было в Петербурге. Гораздо больше на распространение слуха о взрыве императорской резиденции влияли иностранные газеты. 30 ноября (12 декабря) 1879 г. берлинская «Nationale Zeitung» поместила заметку о том, что в Зимнем дворце готовилось покушение, которое, однако, не удалось23. 1(13) фев- раля во французской газете «La Lanterne»24 появились известия о несколь- ких попытках взорвать Зимний дворец, которые 3(15) февраля были на- печатаны и в «Nationale Zeitung». Газеты сообщили об аресте двух пере- одетых дворников, которые забрались в Зимний дворец с целью заложить порох в печи, одного переодетого крестьянина с пятью бутылками нит- роглицерина, а также об оставленной перед дворцом нагруженной боль- шим количеством пороха и динамита телеге с зажженным фитилем25. Рус- ская пресса обратила внимание на эти заметки только после взрыва в Зимнем дворце. Читатели из образованных кругов, тем не менее, могли
188 Слухи во время террористической... узнать такого рода сведения непосредственно из первоисточника. В янва- ре 1880 г. в г. Холмогоры появились слухи о подведенных под Зимний дворец минах. В ходе расследования выяснилось, что слухи через адми- нистративноссыльного Владимирова попали в Холмогоры из Архангель- ска, в котором немецкие мещане почерпнули их из декабрьского номера получаемой пастором Гинсеном немецкой газеты26. Перед самым взрывом берлинские газеты писали о злоумышленни- ке, проникшем во дворец под видом посыльного от генерал-адъютанта И. В. Гурко, который был раскрыт «по недостаточности военной выправ- ки»27. Похожий слух циркулировал в Пскове, только в нем злоумышлен- ник пытался выдать себя за самого И. В. Гурко. Он явился во дворец «с шестью молодыми людьми, одетыми казаками, составлявшими его конвой, и был узнан, и то случайно, когда уже находился в приемном зале»28. Распространение подобных известий привело к тому, что некоторые современники в воспоминаниях утверждали, что о готовящемся взрыве было известно и полиции, и обществу, а потому совершенно непонятно, как полиция не смогла предотвратить его. Р. фон Пфейль в воспоминани- ях подтверждал общее знание о готовящемся взрыве в своем письме к жене от 12 декабря 1879 г.29 Сложно сказать, насколько верно утверждение мемуариста о всеобщем «знании» о готовящемся покушении. Возможно, на него повлияли широко распространившиеся уже после взрыва 5 фев- раля 1880 г. известия о предупреждениях, якобы предшествовавших по- кушению. Так, в «Петербургском листке» 14 февраля было перепечатано сообщение газеты «Pal Mall Gazette» о том, что уведомление о готовящем- ся покушении было своевременно доставлено в Россию русским посоль- ством в Лондоне. Там же сообщалось, со ссылкой на «Koelnische Zeitung», что германское правительство еще в декабре 1879 г. уведомило петер- бургский кабинет о плане минирования петербургских улиц (Большой и Малой Морских и Миллионной)30. Русская пресса цитировала венскую га- зету «Abendpost», которая сообщила, что подробный план Зимнего двор- ца был найден германской полицией у проживающего в Женеве князя П. А. Кропоткина31. Взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., подтвердивший ходив- шие накануне толки, привел, в свою очередь, к распространению слухов о готовившихся террористами покушениях 19 февраля, то есть в день празднования 25-летия царствования Александра II. Очевидно, эта дата называлась в силу нескольких причин: во-первых, праздничные меропри- ятия, в которых император должен был участвовать, заставляли его поки- нуть дворец и тем самым подвергнуть себя опасности в одном из тех мест, которые он должен был посетить, или во время переездов по городу. Во- вторых, в это время в публике уже утвердилось мнение, что террористы стремятся к достижению максимального эффекта, так что покушение мо- жет быть направлено не только против императора, но вообще против толпы во время массовых гуляний. Наконец, 19 февраля само по себе было датой, на которой сосредоточились всеобщие ожидания: «народ»
Ю. Сафронова 189 ждал «милости», то есть передела земли, общество ожидало реформ32. Не- удивительно, что эта дата казалась столь подходящей и для предсказыва- емой катастрофы. Слухи о том, что «что-то» готовится именно к этому дню, появились еще до 5 февраля. В декабре 1879 г. на постоялом дворе в Рославлевском уезде Смоленской губернии ехавший из Москвы Иосиф Быхтовия расска- зывал окружающим о том, что «19 февраля сего года удивят всю Европу и что в Петербургском вокзале нашли мины»33. В Петербурге рабочий заво- да «Вулкан» Петр Петров в январе 1880 г. говорил товарищам: «...не уби- ли государя теперь (19 ноября 1879 г.— Ю. С.), так убьют его 19 февраля»34. Московский генерал-губернатор с тревогой сообщал начальнику Москов- ского жандармского управления 15 февраля: «...в Москве упорно держит- ся слух, что 19 февраля приготовляется что-то вроде Варфоломеевской ночи»35. В слухах назывались разные места Петербурга, где возможны поку- шения на императора. В первую очередь указывались те объекты, которые царь должен был посетить во время празднования. Слух о взрыве Казан- ского собора «носился» в Вологде36, Казанского и Исаакиевского соборов — в Костроме37. 18 февраля была прислана депеша полтавского губернато- ра, который извещал о готовящемся 19-го взрыве Исаакиевского собора38. Московский генерал-губернатор В. А. Долгоруков получил 17 февраля анонимное письмо с советом отменить все гулянья в Москве, как это, по сведениям автора, уже сделано в Петербурге39. Также 19 февраля ожида- лись масштабные экспроприации денег. Была усилена охрана банков. Когда один из служащих Государственного банка услышал подозритель- ный шум, были вызваны саперы, вырывшие вокруг банка несколько тран- шей40. Распространению паники способствовали анонимные записки с угро- зами. В. В. Воейков воспоминал, как он получал письма с подписью «Кол- паков» с прокламациями и советом считать себя «в осадном положении»41. В ночь с 11 на 12 февраля была объявлена тревога в конногвардейских казармах также в связи с получением предупреждения по почте42. Пись- ма с угрозами взорвать казармы близ Таврического дворца были достав- лены в лейб-гвардии Преображенский полк, вследствие чего был произ- веден осмотр казарм, а из офицерского флигеля выселены все женщины и дети43. В опасности оказались также казармы 8-го флотского экипажа44. Описывая распространение анонимных писем с угрозами, журналист «Санкт-Петербургских ведомостей» высказал предположение, что «доб- рая половина подметных писем рассылается шутниками, которые на- ходят безрассудную забаву в том, чтобы пугать и без того напуганную публику»45. Чем ближе было 19 февраля, тем больше распространялись слухи, тем масштабнее казалась грядущая катастрофа. В этот день ожидались «взрывы, пожары, беспорядки»46, «поджоги»47, «общий взрыв газовых труб»48; гово- рили, что «злоумышленники» обещали «зажечь иллюминацию»49. Фелье-
190 Слухи во время террористической... тонист «Санкт-Петербургских ведомостей» иронично описывал распро- странение слухов: «Отрадная прогрессия геометрическая! — Несомненно, общий взрыв должен был произойти 19 числа... <...> — Тогда же взорвут и Поцелуев мост. — Тогда же подожгут город с четырех концов. — И взорвут городской газовый резервуар. — И взорвут городской водяной резервуар, зальют весь город. — И строения разные взрывать будут... И пошло, пошло, пошло...»50 Несомненно, общему накалу страстей немало способствовали дей- ствия правительства, опасавшегося терактов и державшего в готовности войска Петербургского гарнизона. Были усилены караулы, осмотрены подвальные помещения, а дворникам было приказано запастись водой, фонарями и свечами51. Последний приказ немало поспособствовал нагне- танию паники: дворники в превратном виде сообщали жильцам домов распоряжения властей, пугая обывателей52. Результатом распространения слухов стала паника в Петербурге: го- рожане старались выехать из города в Царское Село, Павловск, деревню или вовсе за границу, чтобы, как писал Н. С. Лесков, «сберечь свою соб- ственную шкуру <...> пережить этот день в прекрасном далеке»53. Кор- респондент газеты «Страна» отмечал, что театры стали «пустоваты, от того что есть много наивных людей, которые опасаются, что “вдруг, театр взлетит на воздух”»54. Некоторые предприимчивые дельцы пытались за- работать на общем страхе: по домам ходили страховые агенты, предла- гавшие страховать жизнь и имущество на случай непредвиденных собы- тий 19 февраля55. 19 февраля никаких экстраординарных событий не произошло. После неудачного покушения И. О. Млодецкого на М. Т. Лорис-Мелико- ва 20 февраля слухи о готовящихся террористических актах быстро по- шли на спад. Их сменили толки о предстоящих реформах, даже введении конституции. Кроме того, вплоть до 1 марта 1881 г. революционеры ни- как не проявляли себя, и это позволило многим журналистам в новогод- них номерах сделать вывод, что «крамола подавлена», страна «умиротво- рена». Новая, еще более масштабная волна слухов была спровоцирована цареубийством 1 марта 1881 г. Как и в случае со взрывом 5 февраля 1880 г., ходили толки о предупреждениях, которые поступали в полицию отовсюду и которыми она пренебрегла. Газеты сообщали о подметных письмах, со- общавших о покушении на императора56, известиях об этом из Берлина57, Вены, Цюриха и Женевы58. Особенно много предположений появилось, когда стало известно об осмотре сырной лавки Кобозева городским тех- ником генералом Е. А. Мравинским накануне 1 марта. Выдвигались раз- ные версии, почему генерал не обнаружил подкоп: от страха прослыть нелиберальным59; потому что «злоумышленники» запугали его60 или даже потому, что он был с ними в сговоре61.
Ю. Сафронова 191 Ходили толки и о предупреждениях, имевших мистический харак- тер. В газете «Улей» появилась заметка об огромном коршуне, свившем себе гнездо на крыше Зимнего дворца и подкидывавшем каждое утро под окно императорского кабинета мертвых голубей. Это было сочтено за дурное предзнаменование, так как повторяло историю, случившуюся на- кануне смерти Николая I62. Вспоминали предсказание парижской цыган- ки (по другой версии — митрополита Филарета), что царь не переживет восьмого покушения63. Суеверные люди обращались к нумерологии: если переставить цифры в дате 1818 (год рождения Александра II), то получа- лось 1881 — год его смерти64. Газета «Минута» давала обширные выклад- ки роли чисел 1 и 8 в жизни императора65. Л. А. Тихомиров в воспомина- ниях записал следующее суеверие: «Если написать имена детей импера- тора, то для всех них обнаруживалась угроза смерти: Николай Александр Владимир Алексей Сергей Прочтя акростихом сверху вниз — получаем “на вас”, а снизу вверх “саван”. То есть вместе “на вас — саван”»66. Р. фон Пфейль вспоминал, что на разводе 1 марта офицеры обсуждали статью из газеты «Кавказ», в кото- рой рассказывалось о толковании турецким предсказателем Али Эфенди сна императора Александра II: «Ему приснилось две луны: одна красная, а другая обыкновенного цвета. Снотолкователь объяснил так, что между Россией и Турцией должна разыграться жесточайшая война. После нее в России возникнет революционное движение и через несколько месяцев император Александр II падет жертвою заговора»67. В этих мистических толках можно заметить несколько важных сим- птомов, относящихся к состоянию образованного общества. Тревожное ожидание катастрофы соединялось в них с любопытством — когда же, наконец, она произойдет. Н. Н. Страхов писал после 1 марта 1881 г., что представители общества, за пятнадцать лет привыкшие к покушениям, не верили в то, что императора можно убить68. Мне кажется, что обраще- ние к спиритизму, внимание к разного рода предсказаниям подтвержда- ют это наблюдение. Кроме того, такое внимание к мистике свидетельству- ет и о самоустранении общества от конфликта между властью и револю- ционерами. Официальная пресса и православная церковь внушали, что все события 1879—1881 гг. совершаются только по промыслу Божьему. Общество же как будто отдавало Александра II в руки судьбы, которая заранее предопределила ему насильственную смерть. Слухи, ходившие в Петербурге, а затем разносившиеся по всей Рос- сии, касались и вполне земных обстоятельств смерти императора. Боль- шой интерес вызвал новый способ покушения при помощи метательных снарядов. До момента, когда стало известно, что их изобретателем явля- ется Н. И. Кибальчич, публика активно обсуждала вопрос их происхож-
192 Слухи во время террористической... дения. Выдвигались версии иностранного происхождения снарядов или их частей. Газета «Современные известия» утверждала, что снаряды сде- ланы в Амстердаме69, в газете «Новое время» писали, что в Амстердаме изготовлены только «сосуды для помещения взрывчатых веществ»70. Рус- ские издания, ссылаясь на парижскую газету «Intransigeant», утверждали, что на пути из манежа императора ожидало множество людей с бомбами, так что «уйти ему от катастрофы было невозможно»71. Обращает на себя внимание слух, распространившийся вскоре после 1 марта, о будто бы состоявшемся незадолго до цареубийства покушении на императора посредством взрывающихся пилюль. Впервые известие об этом появилось в газете «Новое время» 2 марта. Сообщалось, что импера- тор получил из Парижа по почте пилюли от одышки и ревматизма, когда же доктор Боткин открыл их, то «раздался мелкий треск, как от обыкно- венной хлопушки». Химическое исследование пилюль показало, что они содержали достаточно динамита для того, чтобы убить двух-трех стоя- щих поблизости человек72. В следующие дни газеты внесли ряд дополне- ний в этот рассказ. В одних газетах сообщалось, что коробку открыл сам император, но взрыва не было, в других — что взрыв все же произошел, но коробку открыл камердинер Подтягин73. Наконец, 7 марта газета «Мол- ва» сообщила читателям, что на дне коробки было найдено послание «бель- гийского доктора», который таким образом предупредил Александра II о подготовке покушения74. Обнаружение мины на Малой Садовой улице 4 марта вызвало пред- положение, что подобные мины должны быть и в других местах Петер- бурга. М. Т. Лорис-Меликов обратился к Санкт-Петербургской городской думе с просьбой о содействии при проведении траурных мероприятий. Министр внутренних дел указал городскому голове на возможность но- вых подкопов и «покушений посредством выстрелов и других метатель- ных снарядов из окон, чердаков и с крыш»75. 11 марта городской голова барон П. Л. Корф с удовлетворением сообщил о том, что 8 марта в Петро- павловской крепости множество людей говорили ему: «какое счастье, что дума приняла участие в надзоре, теперь можно надеяться, что процессия дойдет благополучно»76. Накануне погребальных церемоний по столице распространялись слухи о готовящихся взрывах — под аркой Генерального штаба, под Казан- ским мостом77, под главной водокачкой у Таврического дворца и под Тучко- вым мостом78. Наиболее вероятным местом для взрыва называлась Петро- павловская крепость, а датой — либо перенесение тела (8 марта), либо похороны Александра II (15 марта). Из Ростова 10 марта пришла телеграм- ма о распространившемся там слухе о будто бы заложенных под крепость минах79. Газета «Молва» сообщала, что злоумышленники еще до 1 марта пы- тались снять в крепости мелочную лавку за две тысячи рублей «отступных», чтобы под видом товаров провезти в крепость «свои разрушительные орудия»80. В прессе также появились известия об аресте человека, пере- одетого придворным певчим, которого выследили по заявлению портно-
Ю. Сафронова 193 го, получившего к 6 марта заказ от неизвестных людей на три траурных мундира певчих придворной капеллы. Передававшая этот слух газета «Голос» назвала его «вздорным», так как «число придворных певчих столь невелико, что появление самозванца в среде их было бы немедленно обна- ружено и, поэтому, его стремление попасть в число певчих равносильно желанию быть обнаруженным»81. Между тем это сообщение не было бес- почвенным. Из доклада М. Т. Лорис-Меликова от 8 марта выясняется, что 7 марта был арестован проникший в собор в певческом платье кресть- янин Рыбинского уезда Ярославской губернии. Расследование выяснило, что костюм он получил от певчего лейб-гвардии гренадерского полка, чтобы «увидеть печальную процессию и обряд соборного служения»82. Распространению слухов о заложенных минах способствовали вла- сти, начавшие осматривать подвальные помещения и окапывать дворцы83. Особенно нагнетанию страхов способствовал назначенный 8 марта петер- бургским градоначальником Н. М. Баранов. Развив бурную деятельность по поимке социалистов, градоначальник нередко делился непроверенной информацией с посетителями великосветских гостиных. Так, А. В. Богда- нович записала в дневнике 15 марта: «Баранов все врет. На днях расска- зал Шувалову, адъютанту Владимира Александровича, что поймал 11 со- циалистов, хотевших взорвать пороховой погреб, а потом отперся от этой новости»84. Обращает на себя внимание также письмо К. П. Победоносце- ва Е. Ф. Тютчевой от 15 марта, в котором обер-прокурор сообщал, что Н. М. Баранов рассказал ему о готовящемся покушении: «В четырех местах по дороге; в одном месте, на Невском, соберутся люди, переодетые извоз- чиками, с тем чтобы открыть перекрестные выстрелы»85. Начатые по ини- циативе градоначальника земляные работы вокруг дворцов (Зимнего, Мраморного и Аничкова) вызвали множество толков86. Среди прочего, го- родская молва утверждала, что таким образом он мстит вел. князю Кон- стантину Николаевичу87: канаву рыли потому, что «будто бы из Мрамор- ного дворца в Зимний был проведен провод для производства взрыва»88. Поиск подкопов и новых мин, ожидание покушений во время пере- носа тела или похорон — все это в преувеличенном виде попадало на страницы иностранных, а следовательно, и русских газет. «Русский курьер» со ссылкой на «Wiener Allgemeine Zeitung» сообщал читателям: «По обы- скам оказывается, что в течение последних семи недель в восьми различ- ных местах города найдены массы динамита, в общей сложности состав- лявшие вес 770 пудов (76 центнеров.— Ю. С.). Доставкою оного было заня- то по крайней мере 150 человек. Утверждают, что с ноября месяца в шайку нигилистов поступило более тысячи новых членов, по большей части из интеллигенции»89. В провинции появлялись толки, что «Государь Импе- ратор Александр Александрович ранен в руку и что будто бы в Аничко- вом дворце обнаружены взрывчатые снаряды»90, «“Государя Александ- ра III уже ранили” и что будто бы еще что-то будет»91, о «покушении на Государя Императора и Великого князя Михаила Николаевича»92, о «воз- никших будто бы в Петербурге беспорядках и о вызове будто бы по сему
194 Слухи во время террористической... поводу в столицу войск Варшавского военного округа»93. Ходили и совер- шенно невероятные толки, например о том, что революционеры прово- зят динамит в винных бутылках через Константинополь, чтобы снаря- дить ими 500 воздушных шаров для атаки на Петербург94. А. В. Богдано- вич записала в дневнике 15 апреля: «Рассказывают, что на днях государю устроили ванну в Гатчине, но он, к счастью, не сел — прежде смерили градусы. Обнаружилось, что там яд»95. Никаких чрезвычайных происшествий после 1 марта в Петербурге не случилось. Тем не менее уверенность, что террористы продолжат свою деятельность, сохранялась долго. Общим стало мнение, что следующее покушение будет организовано в Москве, во время коронации Александ- ра III, которую ожидали в скором времени. Уже 3 марта киевский губер- натор сообщал в департамент полиции о предположениях, что покушение будет подготовлено «исподволь» на одной из тех улиц Москвы, по кото- рым пройдет торжественная процессия96. Возвратившиеся из Москвы в Тверскую губернию рабочие рассказывали о минах, заложенных под не- которые из зданий мануфактурной выставки, а также от Тверской заста- вы до Иверских ворот — для покушения на императора97. В начале апре- ля московский обер-полицмейстер получил анонимное письмо с угрозой взорвать 8 апреля Страстной монастырь. Сообщившая об этом газета «Пе- тербургский листок» рассказывала: «В ночь на 8 апреля в монастыре никто не спал: с замиранием сердца ожидали скорого перенесения в вечность. Вдруг к игуменье прибегает бледная, как полотно, просфорница <...> и сообщает, что уже начал слышаться откуда-то из-под земли стук. Все страшно перепугались. Но объяснилось дело просто: монастырские сто- рожа, пользуясь свободным временем, скалывали лед; удары их лопат о мостовую и напугали до полусмерти население монастыря»98. Наиболее подробный план покушения был описан в другом анонимном письме, присланном московскому генерал-губернатору 9 мая. Автор утверждал, что злоумышленники начали закладывать мину из просвирни Чудова мо- настыря, но «упокойник послушник им воспрепятствовал, за что он и за- резан бритвою»; вторая мина закладывается от здания окружного суда и ограды Чудова монастыря из-под дровяного склада под Успенский собор, третья — из подвала Вознесенского монастыря, четвертая — на Красной площади из торгового погреба99. Широко распространился слух о том, что революционеры собирают- ся похитить наследника цесаревича, «предать его страшным пыткам и воспитать другого в своем духе и потом выдать за царя»100. Слух этот бы- товал в Москве101, Петербурге и, например, в Кунгуре102. Вариант его пе- редавал в местечке Веприке Полтавской губернии мещанин Трофим Га- лушко: революционеры «предполагают похитить Наследника престола и воспитать его по-своему, а потом, когда он вступит на Престол и станет Государем, то сделает все так, как они хотят»103. Слухи о предполагаемых действиях террористов были тесно связа- ны с представлениями о «социально-революционной партии» и отдель-
Ю. Сафронова 195 ных революционерах. Расхожее представление о партии можно обнару- жить в воспоминаниях Р. фон Пфейля: «Так называемые исполнительные комитеты являлись их (революционеров.— Ю. С.) руководителями с не- ограниченной властью. Кто приставал к их партии, тот должен был бес- прекословно им повиноваться. Выйти из партии было невозможно. Кто подвергался подозрению в измене, того убивали. Организация распола- гала значительными денежными средствами, которые она вымогала глав- ным образом у богатых купцов. <...> За убийство императора взялись <...> самые значительные члены партии»104. В этом описании можно вы- делить несколько важных моментов: представление о могуществе испол- нительного комитета, значительности его капиталов, а также об участии в покушениях видных членов партии. Публику волновал вопрос о проис- хождении денег, на которые совершаются покушения. Несмотря на то, что благодаря «процессу 16-ти» общество узнало о завещанном «Народной воле» состоянии Д. А. Лизогуба, казалось, что этих денег слишком мало. Существовали разные версии происхождения партийных капиталов: ре- волюционеры якобы получили 500 тысяч в наследство от Н. А. Некрасо- ва105, добыли в Америке посредством кражи или грабежа106, вымогали у богатых купцов, получали от либералов, собирали по подписке, завлека- ли в свои ряды людей, получивших наследство, как они это сделали с Н. Е. Сухановым107, устраивали за границей ложные доносы на своих, чтобы получить премию у русских посольств108. Представлению о том, что революционеры располагают огромными суммами, немало способствова- ли газеты, сообщавшие о найденных у арестованных преступников день- гах, причем называвшиеся суммы все время возрастали. 5 марта 1881 г. «Московские ведомости» писали об аресте в Измайловском полку «зло- умышленника», в квартире которого были найдены «огромная сумма де- нег и девять ящиков динамита»109, 7 марта «Петербургский листок» назы- вал суммы 30 или 240 тысяч рублей110, 10 марта эта сумма возросла до миллиона111. Долгое время исполнители террористических актов оставались не- известны широкой публике. Вплоть до 1 марта 1881 г. производившиеся аресты народовольцев редко обнародовались полицией. Именно поэтому довольно долго публика считала главой заговора скрывавшегося за гра- ницей Льва Гартмана, участника покушения 19 ноября 1879 г., сделавше- гося широко известным благодаря долго тянувшимся переговорам рус- ского и французского правительств о его выдаче. Скудость знаний об ис- полнителях покушений приводила порой к курьезам. После покушения 5 февраля 1880 г. распространился слух о том, что в Петербурге видели Веру Засулич, которую генерал-адъютант Ф. Ф. Трепов узнал в Большом театре112, или даже арестовали ее на квартире флотского офицера113. Только в марте 1880 г. газеты вынуждены были признать, что слухи неверны114. В отличие от предыдущих расследований следствие по делу 1 марта 1881 г. было более открытым, о каждом произведенном аресте публике < ообщал «Правительственный вестник». Тем не менее, несмотря на офи-
196 Слухи во время террористической... циальную информацию, аресты и арестованные обрастали легендами. Так, утверждали, что Н. И. Рысаков был арестован в форме дворника и с установленной законом бляхой115. С. Л. Перовская благодаря молве рисо- валась «дьявольски решительной женщиной», которая «заставляла неко- торых своих товарищей расплачиваться самоубийством за проявленное малодушие»116. Больше всего слухов вызывала таинственная фигура Евдо- кима Кобозева, содержателя лавки сыров на Малой Садовой. 7 марта га- зеты сообщили, что Кобозев и его мнимая жена арестованы в Кронштад- те117. В тот же день «Московские ведомости» написали, что Кобозев схвачен в трактире на Петербургской стороне, где он с другими молодыми людьми «предавался кутежу и выражал сочувствие совершенному злодейству»118. Несколько дней спустя газеты напечатали опровержение119. Публика нашла еще одного «злоумышленника» — вел. князя Кон- стантина Николаевича. Молва утверждала, что именно генерал-адмирал является «скрытым корнем заговора»120, «мутит» оттого что ему «не до- браться никогда до верховной власти»121. III Отделение получало аноним- ные предупреждения такого рода: «Оберегайте царя от происков Кон- стантина — бунтари в его руках ширма и орудие для своих целей»122. По- дозрения усилились, когда выяснилось, что Константин Николаевич единственный не присутствовал на семейном обеде 5 февраля 1880 г. Вы- сказывались предположения, что великий князь был осведомлен о поку- шении и в случае его успеха «объявил бы себя Императором при содей- ствии флота»123. О широте распространения этого слуха свидетельствует запись в дневнике вел. князя Константина Константиновича: «Говорят, что 4-го числа (февраля 1880 г.— Ю. С.) я был в карауле во дворце, чтобы подготовить взрыв»124. После 1 марта 1881 г. в Петербурге распространи- лись слухи, что великий князь уличен в сношениях с социалистами и для него приготовлено помещение в Шлиссельбургской крепости125. Подобные слухи не удивительны вследствие дурной репутации Кон- стантина Николаевича. В это же время он был героем других слухов, утверждавших, что он грабит казну, тратит деньги на свою любовницу и т. д.126 Следует признать, что не все доверяли подобным слухам. А. В. Бог- данович считала, что Константин Николаевич «слишком умен и слишком дорожит своим положением. С таким братом ему ли не хорошо живется?»127 Еще более категоричен был А. А. Киреев, называвший Мраморный дво- рец (резиденцию вел. князя Константина Николаевича) «очагом развра- та», а отнюдь не «революционных и династических заговоров»128. С покушениями связывали также другого члена императорской фамилии — вел. князя Николая Константиновича, замешанного в не- скольких скандалах. Великий князь в конце марта был арестован и содер- жался в Павловске в связи с похищением фамильных бриллиантов и дру- гими «выходками». Молва, связав этот арест с цареубийством, утверж- дала: «Николай Константинович арестован и заключен в Петропавлов- скую крепость. Говорят, что он скомпрометирован участием в происках нигилистов»129.
Ю. Сафронова 197 Образованное общество чутко прислушивалось не только к слухам о террористах и их действиях. Не менее угрожающей и загадочной силой представлялся «народ», реакция которого на покушения и, в особенности, на цареубийство составляла предмет постоянных опасений. В. А. Долго- руков получил после убийства императора письмо с подписью «старый земец», автор которого выражал опасение, что пущенные революционе- рами «вредные слухи», волнующие «массы», «могут легко повести к опас- ным демонстрациям и стоить жизни сотням неповинных людей. Мужики, не читающие или не понимающие газет, питаются дикими выдумками, не понимая, что враги царя суть враги дворянства и всего народа»130. Ожи- дание катастрофы, инициатором которой выступит спровоцированный террористами «народ», выразилось в распространявшемся в Чернигов- ской губернии слухе о том, что после Пасхи произойдет «резня» помещи- ков131. Очевидно, именно этот страх порождал толки о происходивших то тут, то там народных расправах с лицами, заподозренными в принадлеж- ности к партии «социалистов». Газеты сообщали, что 1 марта в магазине «Нового времени» артельщик «жестоко избил» девушку, сказавшую после взрыва: «Слава Богу, наконец-то»132, а 4 марта на Невском извозчики и дворники избили «девицу, окутанную в плед, в синих очках, с пострижен- ными волосами»133. Под крики «Бей студентов!» «крестьяне» избили госпо- дина Б-ова, носившего длинные волосы134. Общая обеспокоенность таким положением вещей была выражена в письме читателя в газету «Поря- док», который описывал поведение толпы на месте цареубийства, указы- вая, что в такую минуту «всякий злоумышленник мог бы эксплуатировать возбужденную толпу»135. Итак, время террористической кампании являлось временем господ- ства слухов, когда обывателю трудно было отличить достоверную инфор- мацию от выдумок и легенд. Ощущение недостоверности сведений, неус- тойчивости существовавшего порядка сквозит в наблюдениях журналис- тов и современников за происходящим. В толках и разговорах было «трудно ориентироваться»136, хотя бы потому, что масса «нелепых» слухов мешалась с «опасениями серьезными»137. Хорошо осведомленный о на- строениях в Петербурге Б. М. Маркевич писал К. П. Победоносцеву на- кануне 19 февраля 1880 г. в Москву: «Настроение здесь такое, что у само- го крепкого человека нервы разъёживаются чуть ли не до истерики. Во- обще глупая какая-то бабья паника, недоверие и бессилие во всем и ко всему»138. Приехавший в Россию Морис Палеолог, несколько драматизи- руя, писал о впечатлении от русской столицы после 1 марта 1881 г.: «Пе- тербург был совершенно терроризирован,— не только покушением, со- вершенным 1 марта, но еще более слухами о силе и отваге революционе- ров. На улице можно было встретить лишь запуганных и растерянных людей»139. Столица в гипертрофированном виде переживала то, что пережива- ла вся страна. В ней рождались слухи, которые благодаря газетам, пись- мам, а также личным рассказам выехавших из столицы людей достигали
198 Слухи во время террористической... самых отдаленных углов империи, обрастая невероятными подробностя- ми, увеличиваясь в размерах. Вышедшая 2 марта на улицу Ковно Ольга Любатович услышала весть: «Государь убит, Петербург взорван»140. Слухи, циркулировавшие во время террористической кампании, были, прежде всего, порождением страха — за свою жизнь, привычный ми- ропорядок. Человек, прислушивавшийся к городским толкам, опасался всего — ходить по улицам, по которым ездит император (особенно после обнаружения мины на Малой Садовой, ведь в случае взрыва, как говорили, «легко могли бы рухнуть соседние дома и дом министерства Юстиции»141), жить в казарме, хранить деньги в Государственном бйнке. Любой —двор- ник с установленной бляхой, человек в военном мундире, сам генерал- адъютант И. В. Гурко — мог оказаться переодетым «социалистом», под- жидающим свою «жертву». Опасение оказаться среди случайных жертв, как это случилось с нижними чинами лейб-гвардии Финляндского полка или четырнадцатилетним мальчиком Колей Максимовым, погибшим 1 марта, мешалось с другим, более устойчивым страхом, который террор лишь актуализировал,— страхом «русского бунта». Слухи рождали «пани- ку и беспомощность», «точно во время чумы или наводнения»142. Слухи порождались не только страхом, но и любопытством, застав- лявшим на модных спиритических сеансах спрашивать духов (даже дух Николая I), когда же, наконец, Александр II будет убит143. Героями мол- вы становились прежде всего террористы, рисовавшиеся воображению то в романтическом, то в демоническом виде. Несомненно, слухи, преуве- личивавшие смелость, решительность, а также материальные возможно- сти членов «Народной воли», оказывали влияние на разговоры о новых готовящихся покушениях. Террористы казались почти всесильными. Можно утверждать, что для представителей русского общества ситу- ация 1879—1881 гг. казалась гораздо более опасной, чем она была в дей- ствительности. Жертвой террористических актов «Народной воли» мог случайно оказаться любой человек. Молва, преувеличивавшая силы рево- люционеров и масштаб готовившихся ими покушений, превращала страх за свою жизнь в часть повседневности. Этот факт следует учитывать при анализе сложившейся ситуации. Террористическая кампания не была чем- то абстрактным, касавшимся только террористов и их жертв. Деятельность «Народной воли» могла угрожать если не жизни обывателя, то, во всяком случае, сложившемуся порядку вещей. Анализ информации, содержав- шейся в слухах, позволяет проникнуть за границы рационального отно- шения к террористическим актам, вскрыть эмоциональную составляю- щую общественного настроения. Высокая личностная значимость собы- тий 1879—1881 гг., которые ощущались таким образом именно вследствие широкого распространения слухов, оказывала существенное влияние на формирование общественного мнения. Террористические акты «Народ- ной воли» вызвали куда большее осуждение среди образованного обще- ства, чем предыдущие покушения с помощью револьвера, именно в свя- зи с возможностью жертв среди населения.
Ю. Сафронова 199 ПРИМЕЧАНИЯ 1 Новое время. 1880. 8 февр. 2 Иванов Ю. Вы слыхали... Слухи и страхи в уездной России // Родина. 2006. № 7. С. 61. 3 Традин И. П. Отголоски 1 марта 1881 года в Воронежской губернии // Изв. воронеж- ского краевед, о-ва. 1926. № 7—9. С. 5—10, № 10—11. С. 1—6; Валк С. Н. После пер- вого марта 1881 г. И Красный архив. 1931. № 2. С. 147—164; Берман А. А. После 1 мар- та 1881 г. (Слухи политического характера и дела об оскорблении величества) // На- родовольцы. Сб. 3. М., 1931. С. 275—286. 4 Слухи в связи с событием 1-го марта // Страна. 1881. 5 марта. 5 Ложное сообщение// Порядок. 1881. 12 марта. 6 Епанчин Н. На службе трех императоров. Воспоминания. М., 1996. С. 147. 7 ГАРФ, ф. 102, 3 д-во 1881, оп. 77, д. 623, л. 2 об. Отношение директора департамен- та государственной полиции в главное управление по делам печати, май 1881 г. 8 ГАРФ, ф. 102, 3 д-во 1881, оп. 77, д. 1019, л. 110 об. Записка о толках и суждениях населения г. Варшавы № 19. 21 апреля 1881 г. 9 Там же, л. 2—2 об. Отношение директора департамента государственной полиции в главное управление по делам печати. 10 По поводу неосторожных известий// Порядок. 1881. 11 марта. 11 ГАРФ, ф. 102, 3 д-во 1881, оп. 77, д. 188, л. 18—18 об. Циркулярное предложение начальникам губерний, 27 марта 1881 г. 12 Анархисты и их деяния // Петербургский листок. 1881. 7 марта. См. также: Обзор дня И Санкт-Петербургские ведомости. 1880. 15 февр. 13 По поводу неосторожных известий // Порядок. 1881. 11 марта. 14 На двух заседаниях Комитета министров 2 и 15 января 1880 г. слушался доклад шефа корпуса жандармов. А. Р. Дрентельна о распространении ложных слухов и борьбе с их распространением, для чего предлагалось «непосредственно подавлять» слухи «прямым воздействием» на лиц, которые «будут уличены в их поддержании и передаче»: ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1880, оп. 165, д. 101, л. 28—30 об. Выписка из журна- лов комитета министров 2 и 15 января 1880 г. 15 Социальная психология : крат, очерк / под ред. Г. П. Предвечного, Ю. А. Шеркови- на. М., 1975. С. 188—189. 16 От Исполнительного комитета// Народная воля. 1880. № 3. С.—7. 17 ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1880, оп. 165, д. 101, л. 1 об.— 2. Отношение начальника жан- дармского управления Брест-Литовского уезда в III Отделение, 6 января 1880 г. 18 Л. А. Тихомиров с удивлением писал как о легкости, с какой С. Халтурину удалось устроиться во дворец, так и о беспечности дворцовой охраны. См.: «Народная воля» и «Черный передел»: Воспоминания участников революционного движения в Петер- бурге в 1879—1882 гг. / сост. В. Н. Гинев, А. Н. Цамутали. Л., 1989. С. 260. 19 Мещерский В. П. Мои воспоминания. М., 2003. С. 256. 20 Бенуа А. Мои воспоминания. Кн. 1—3. М., 1980. С. 381. 21 ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1880, оп. 165, д. 101, л. 47—48. Отношение ковенского губер- натора в III Отделение, 15 февраля 1880 г. 22 Русанов Н. С. На родине. 1859—1882. М., 1931. С. 225. 23 Петербургский листок. 1880. 12 февр. 24 Там же. 25 Санкт-Петербургские ведомости. 1880. 10 февр.
200 Слухи во время террористической... 26 ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1880, оп. 165, д. 101, л. 56—57. Отношение начальника Архан- гельского губернского жандармского управления (далее ГЖУ) в III Отделение, 3 мар- та 1880 г. 27 Московские ведомости. 1880. 11 февр. 28 ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1880, оп. 165, д. 101, л. 14—14 об. Отношение начальника Псковского ГЖУ в III Отделение, 10 февраля 1880 г. 29 Последние годы Императора Александра II. Из воспоминаний графа фон Пфейля из русской службы 1878—1881 гг. // Новый журн. лит., искусства и науки. № 3 С. 14. См. также: Воспоминания жизни Ф. Г. Тернера. Ч. 2. СПб., 1911. С. 100. 30 Петербургский листок. 1880. 14 февр. 31 Там же. 16 февр. 32 Интересна запись в дневнике А. А. Бобринского 19 февраля, показывающая общее настроение: «В городе ожидали сегодня первых шагов конституции. Предсказывали призыв двух депутатов от земства для образования редакционной комиссии. <...> Еще раз пустой билет! Задолго до этого дня мне говорили: это снова будет пуф! У нас это каждый год»: Бобринский А. А. Дневник // КиС. 1931. № 3. С. 90. 33 ГАРФ, ф. 109, 3 эксп. 1880, оп. 165, д. 101, л. 5. Отношение смоленского губернато- ра в III Отделение, 18 января 1880 г. 34 ЦГИА СПб., ф. 2073, оп. 4, д. 42, л. 3. Заявление мещанина Лапникова. 35 ЦИАМ, ф. 16, оп. 70, д. 458, л. 61. Отношение московского генерал-губернатора начальнику Московского ГЖУ. 36 ГАРФ, ф. 109, 3. эксп. 1880, оп. 165, д. 101, л. 21. Копия с шифрованной телеграммы министру внутренних дел управляющего Вологодскою губерниею, 12 февраля 1880 г. 37 Там же, оп. 165, д. 101, л. 26. Отношение начальника костромского ГЖУ в III От- деление. 10 февраля 1880 г. 38 Богданович А. В. Три последних самодержца. М.; Л., 1923. С. 29. 39 ЦИАМ, ф. 16, оп. 70, д. 4, л. 17. По анонимным заявлениям. 1880 г. Анонимное письмо с подписью «преданный слуга царю и отечеству», 17 февраля 1880 г. 40 Литературно-житейские заметки // Не