Text
                    ОЧЕРК  ИСТОРИИ УКРАИНЫ  В СРЕДНИЕ ВЕКА  И РАННЕЕ  НОВОЕ ВРЕМЯ


Наталя Яковенко НАРИС ІСТОРІЇ СЕРЕДНЬОВІЧНОЇ ТА РАННЬОМОДЕРНОЇ УКРАЇНИ Київ Критика 2005
Наталия Яковенко ОЧЕРК ИСТОРИИ УКРАИНЫ В СРЕДНИЕ ВЕКА И РАННЕЕ НОВОЕ ВРЕМЯ Авторизованный перевод с украинского Владимира Рыжковского Новое Литературное Обозрение 2012
УДК 94(477) ББК 63.3(4Укр)4 Я47~ Издание подготовлено при финансовой поддержке Института украинских исследований Гарвардского университета (Harvard Ukrainian Research Institute), США Яковенко, Н. Я47 Очерк истории Украины в Средние века и раннее Новое время. Авторизованный перевод с украинского Владимира Рыжковского; Научн. ред. перевода Алексей Толочко. М.: Новое литературное обозрение, 2012.— 768 с.: ил. ISBN 978-5-86793-969-4 Книга профессора Киево-Могилянской академии Наталии Яковенко, ставшая украинским интеллектуальным бестселлером последних лет, предлагает взгляд на десять столетий украинской истории (ІХ-ХѴІІІ вв.), альтернативный традиционному национальному нарративу. Повествованиям о страданиях народа, жаждущего обрести свое государство, автор противопоставляет историю Украины как длительный процесс цивилизационных встреч (Запада и Востока, православия и ислама, католичества и православия) и результат взаимодействия и конфликтов различных государств, этнических и социальных групп, творивших неповторимые культурные очертания того, чему суждено было стать нынешней Украиной. В свете этой концепции находят новую и разностороннюю трактовку также и дискуссионные узлы общей украино-российской истории. Кому принадлежит наследие Древней Руси? Была ли Переяславская рада 1654 г. «воссоединением»? Как объяснить противоречия личности Ивана Мазепы? Строгость научного описания и изящность стиля делают книгу Яковенко одновременно и серьезным, и увлекательным чтением. На данный момент это наиболее полное из опубликованных на русском языке введение в предмодерную историю Украины, которое может служить учебным пособием. УДК 94(477) ББК 63.3(4Укр)4 © Яковенко Н., 2012 © Оформление ООО «Новое литературное обозрение», 2012
Введение О ЧЕМ ЭТА КНИГА Еще Самойло Величко в своей «Летописи» отмечал, как непросто разобраться в том, кто из предшественников «истинствует, а кто от правды рознствует». Это извечное сомнение порождает афоризмы наподобие общеизвестного «Каждое поколение переписывает историю по-новому» или же ренановского «Неправильное понимание истории — это часть бытия нации». «Неправильное» здесь не означает сознательно искаженное. Несколько профессиональных историков на основании одних и тех же фактов могут написать принципиально отличающиеся истории. Многовековая перспектива с ее мерцающим калейдоскопом людей, событий, перемен, объединенных лишь воображением исследователя, подвержена самым разнообразным интерпретациям. Ведь, обращаясь к прошлому, историк имеет дело не с физическим объектом, ас порождением собственного воображения. Поэтому нам никогда не суждено познать, какой была история на самом деле, ведь, как отметил один из выдающихся медиевистов современности Арон Гуревич, «реконструируя историю, мы ее конструируем». Как именно, зависит не только от знаний или таланта. Историк всегда остается человеком своего времени, поэтому в прошлом выпукло видит то, что кажется «интересным», «важным» 5
ВВЕДЕНИЕ или «нужным» его современникам, а в объяснении событий опирается на присущие его эпохе ценности. Здесь не место повествованию о том, какими путями сегодняшняя наука, сосредотачивая внимание на объяснении логики действий людей прошлого и обуславливающих ее факторов, пытается преодолеть субъективность исторического познания. Вместо этого стоит подчеркнуть, что XIX век — «век великих историков», твердо убежденных (согласно знаменитой формуле классика немецкой историографии Леопольда фон Ранке) в познаваемости прошлого «wie es eigentlich gewesen» («как оно было на самом деле»), — дал плеяду блестящих имен и в Украине: Николай Костомаров (1817-1885), Владимир Антонович (1834-1908), Михайло Грушевский (1856-1934). Свойственная науке XIX в. непоколебимая вера в эволюционный прогресс, осуществляемый через цепочку причинно-следственных связей, а также в способность некоего социального сообщества («класса», «нации», «народа») целенаправленно влиять на ход истории ради достижения заранее намеченной цели, дополнялась в их трудах еще и патриотическим настроем. Это наложило особый отпечаток на концепции трех «отцов украинской историографии», и прежде всего Михайлы Грушевского. Как и другие «национальные истории» XIX в., его монументальная многотомная «История Украины — Руси» является прекрасным образчиком того, как прошлое становилось основанием национальной идентичности путем соединения прошлого и настоящего бытия этноса в непрерывной последовательности (по выражению Грушевского, «от начал, или даже праначал исторической жизни, через все перипетии его исторического развития до наших дней»). Этот концепт долгое время считался единственно возможным и пошатнулся лишь относительно недавно вследствие сомнений, а можно ли вообще говорить о непрерывности в «перетекании истории». Ведь эту непрерывность на самом деле «выдумывают» сами историки, дабы легче было описать прошлое посредством всеохватной схемы, тогда как реальная жизнь живших в нем людей была наполнена разрывами и перепадами. В то же время еще одно фундаментальное положение Грушевского — ссылка на «народ» как на единственного героя истории — было подвергнуто сомнению значительно раньше. Вслед за Николаем Костомаровым и Владимиром Антоновичем Михайло Грушевский под народом подразумевал прежде всего низы, «народные массы» (со временем это окрашенное идеями раннего социализма направление в историографии назовут народническим). Ход истории представлялся реализацией «народных усилий» в борьбе за одну и ту же «ведущую идею», которая, по выражению Грушевского, «проходит сквозь 6
О чем эта книга череду веков, в столь непохожих политических и культурных обстоятельствах». Определяющей чертой ведущей идеи украинского народа, согласно убеждениям историков народнического направления, является приоритет общественного начала и приверженность социальной справедливости и равноправию (воплощенных, например, в казачестве). Логическим дополнением такого видения стала негативная оценка государства и его институций как аппарата насилия, а также неприятие политической элиты — носителя власти и, наоборот, симпатия по отношению к стихийным народным движениям, в которых реализовывалось право народа на восстание во имя идеалов свободы или лучшего будущего. Подобная система взглядов не стала монопольной. Бурные события общественно-политической жизни первой четверти XX в., общий кризис либеральных идеалов, а вскоре и установление тоталитарных режимов спровоцировали появление альтернативного историографического видения, за которым закрепилось довольно упрощенное название государственнического. Его появление связано с именем идеолога украинского консерватизма, политолога и историка Вячеслава Липинского (1882—1931). В целом ряде исторических и публицистических работ (особенно в посвященной Хмельнитчине «Украине на переломе») Липинский порывает с такими принципиальными положениями народнической идеологии, как игнорирование роли первенствующих общественных слоев и признание целесообразности разрушительных народных восстаний. Позитивный акцент в его интерпретации украинской истории перемещается со стихийного, деструктивного движения масс на легитимные факторы, воплощенные в институте государства и политических элитах. Элиты, по мнению ученого, обеспечивают законность и стабильность власти, удерживая общество от анархии и хаоса, а следовательно, выступают в роли основной силы, создающей государство (а значит, и нацию). Само же государство, по Липинскому, является стержнем бытия всякого этнического сообщества, которое без упорядоченных легитимных институтов превращается в бесформенную этническую массу. Согласно высказыванию историка, «без организации и без авторитетов сообщество граждан не существует, а существует лишь рассеянное, взаимно себя не знающее и ненавидящее сборище рабов. Еще одним нововведением Вячеслава Липинского в противовес народническому историописанию стало изображение «человека — героя», двигателя исторического процесса. Посредством этого историографического образа должна была реализовываться и воспитательная миссия историка, которая состоит в создании национальных легенд и символов. 7
ВВЕДЕНИЕ Концепциям Михайлы Грушевского и Вячеслава Липинского была суждена долгая жизнь. В частности, народническая, сменив название на «марксистско-ленинскую», плавно вошла в советскую историческую науку. Изменения в терминологическом аппарате не затронули мировоззренческого каркаса: хотя «народная масса» стала «угнетенной массой трудящихся», а «основополагающая» идея превратилась в «извечное стремление к социальному освобождению», главным творцом истории оставался все тот же «народ» (теперь «класс»), а сама история, понятная и познаваемая, по-прежнему виделась осуществляемой в русле причинно-следственных связей (теперь «законов общественного развития»), прогрессивно устремленной в «светлое будущее». Ныне жесткий канон «единственно правильной методологии» сломан, но многим историкам не хватает отваги перейти сакральный рубеж, установленный «отцом украинской историографии». Поэтому в их работах можно натолкнуться на целый ряд весьма почтенных возрастом, но давно переосмысленных анахронизмов: что «законы социального развития», так же как и категория «прогресса», — не более чем миф исторической науки XIX в.; что общественной эволюции не известен субъект, поэтому она не может быть предопределена; что ни одна социальная группа не способна в течение долгого времени направлять исторический процесс, так как поставленная в сфере политики цель всегда реализуется в непредсказуемых вариантах и т.п. Идейный отголосок интеллектуального наследия Вячеслава Липинского надолго пережил своего творца. Даже в советской историографии (которая по известным причинам не поощряла ни государственнических, ни элитистских устремлений ученого) заменителем неоромантических взглядов на воспитательную миссию историка, создающего символы во имя высокой идеи, стала «партийность» науки, которая превращала ученых в «бойцов идеологического фронта». Впрочем, по ту сторону советской границы под лозунгами примата национальных интересов над научными существовала не менее ангажированная националистическая историография. Обе видели своей основной задачей воспитание несгибаемых борцов, забывая, что для этого существует пропаганда, в то время как задача науки — беспристрастность, которая партийной не бывает. Идеям Липинского о государстве как о возвышающейся над судьбами людей ценности, которая является главным смыслом исторического развития, отдали дань в своих обобщающих очерках истории Украины многие ученые эмигрантского поколения — Степан Томашивский, Дмитро Дорошенко, Наталия Полонская-Василенко и другие. Рецидивы своеобразного «неогосударственничества», культивируемого не без наивного рвения, заметны 8
О чем эта книга и в нынешней Украине, в частности в многочисленных биографических эссе и работах по казацкой истории. Иная судьба была уготована взглядам Липинского на один из главных объектов внимания историографии XX столетия — элиты и их роль в постоянных изменениях общественных структур (что, собственно, и можно метафорически обозначить как «ход истории»). Идеи, впервые провозглашенные Липинским, стали в некоторой степени стимулом для большинства зарубежных трудов, написанных по украинской истории во второй половине XX в., в том числе таких фундаментальных, как книги Джорджа Гаецкого, Франка Сысына, Зенона Когута, Ореста Субтельного. В Украине к истории элит в начале 1990-х гг. обратились Олексий Толочко на материале Киевской Руси и автор этих строк — на материале позднесредневековой Украины. Наконец, новейшей зарубежной украинистике принадлежит первенство и в разработке на украинском материале еще одной фундаментальной проблемы историографии XX столетия — истории идей и мировоззренческих стереотипов, которые определяли поведение людей прошлого. Здесь не место детальному обзору такого рода работ, поэтому адресую заинтересованного читателя к списку литературы, в котором имеются соответствующие ссылки на книги и статьи Степана Беличенко, Анджея Каминьского, Зенона Когута, Сергия Плохия, Омеляна Прицака, Франка Сысына, Дэвида Фрика, Терезы Хинчевской-Геннель, Игоря Шевченко и других. Эти зарубежные работы, прокладывая совершенно новые пути в разработке конкретных сюжетов украинской истории, стали для меня своеобразной интеллектуальной поддержкой. Что же касается общих концептуальных установок данного очерка, то я не ставила перед собой честолюбивой задачи «перевернуть» бытовавшие до сегодняшнего дня представления об истории Украины, да и вряд ли бы это удалось. Такая попытка станет гипотетически возможной лишь после исследования проблематики, до сих пор или совершенно неизученной, или же окутанной устаревшими, фальсифицированными или слишком «патриотическими» представлениями. (К этим лакунам можно причислить, скажем, такие мало исследованные в старой и примитивизированные в советской историографии глобальные проблемы, как история крестьянства и — шире — села, процессы урбанизации, анализ экономики, устранение «белых пятен» в истории элит и т. п., и читатель очерка не раз встретит в тексте подтверждение тому, что тот или иной сюжет относится к неизученным.) Моя задача была скромнее: обратить внимание на те аспекты прошлого, которые в предыдущих обобщающих работах фактически не затрагивались, меж тем как без их истолкования нельзя 9
ВВЕДЕНИЕ надеяться на то, что старая Украина «расскажет» нечто о себе нашему современнику. Речь идет прежде всего о попытке приблизить историю, восседающую на высоком пьедестале науки об обществе, к живому человеку этого общества. Это не означает, что само общество недостойно исследовательского интереса, однако ключ к пониманию механизмов его функционирования не может быть ни универсальным, ни заранее заданным, так как система, созданная из «человеческого материала», реализует себя лишь посредством конкретных, различных во времени и пространстве поступков людей. Так что изучением их поведения, изучением «снизу» и должно начинаться исследование системы: на уровне конкретного индивида; на уровне конкретной микрогруппы, к которой он принадлежит; на уровне его социального слоя, сословия и т.д. Поэтому специальное внимание в этом очерке уделено человеку — кругу его прав и обязанностей, способам организации в коллективы, обыденному поведению и вероятным причинам смены его стереотипов в моменты ломки старых ценностей, представлениям о справедливой власти и личных обязанностях, о морально позволенном и табуированном, об отношении к «своим» и «чужим» и т.п. На более общем уровне была осуществлена попытка объяснить кризисы в истории Украины сквозь призму внутренних изменений в присущей обществу системе понятий и ценностей, отбросив привычные историографические образы «соседа-завоевателя», «коварного иезуита» или своего «предателя». Неравномерность видоизменений этой системы в разных группах населения провоцировала столкновение приверженцев «старины» и «нового», а уже на этом — дестабилизированном — фоне появлялся «злой сосед», «предатель» либо еще какая-то сторонняя сила. Другой аспект, который привлекал мое внимание, касается наполнения конкретным содержанием ныне распространенного взгляда на Украину как на цивилизационный перекресток «между Востоком и Западом». Так что в очерке читатель обнаружит попытку проследить реальные приметы «пограничности» украинской культуры — в сфере легитимных институций и правовых представлений, в области религиозной жизни, в круге символов и идей, которые питали мысль, в интеллектуальных, образовательных или художественных приоритетах. Остается добавить, что, по моему убеждению, степной «восток» был органической составляющей украинского культурнонационального типа не в меньшей степени, чем «восток» византийский, потому-то в книге немало внимания уделено контактам с людьми Степи. Отдельно стоит остановиться на периодизации — индикаторе, который делает более выпуклым то, что кажется историку «важным». Согласно народническому взгляду на историю как на движение к постижению 10
О чем эта книга «основополагающей идеи», в украинском историческом процессе выделялось четыре периода: княжеская эпоха, то есть Киевская Русь; далее вплоть до Хмельнитчины — польско-литовский период; до ликвидации Гетманщины в конце XVIII в. — казацкое время; с XIX в. — эпоха национального возрождения. Советская историография в периодизации истории опиралась на принцип последовательности общественных формаций: на смену первобытнообщинному строю на земли будущей Украины приходил феодализм, который длился до 1860-х (!) гг., за ним — капитализм и т.д. А так как под феодализмом подразумевалась не сеть связей личной зависимости (чем он и был на самом деле), а система производственных отношений, то в нее должна была каким-то образом уложиться непослушная живая история, которая совсем не желала, по ироническому замечанию Ивана Лысяка-Рудницкого, быть однообразной «от Рюрика до Николая I». На событийном уровне к формационным изменениям приспособили народническую периодизацию, наделив ее хронологические ступени иными названиями. Скажем, польско-литовский период терминологически обозначался как время «нарастания антифеодальной и освободительной борьбы», а период казацкий был поделен на несколько стадий: 1) освободительная борьба 1648-1654 гг., которая привела к воссоединению с Россией, 2) антифеодальная борьба трудящихся масс (вторая половина XVII — первая половина XVIII в.), 3) разложение феодально-крепостнической системы (со второй половины XVIII в.). Схема периодизации, которая опиралась на государственническое видение, ярче всего представлена в «Истории Украины» Натальи Полонской-Василенко, написанной в 1964 г. (первое издание: Мюнхен, 1972-1976). Опираясь нате же категории «княжеского», «литовско-польского» и «казацкого» периодов, автор будто бы ведет читателя крутой тропой государственнополитической жизни украинского народа, в самих названиях разделов акцентируя чередование взлетов и падений: «Украинское государство Х-ХІѴ вв.»; «Украинское государство XVII в.»; «Политический строй Украины — Гетманщины»; «Украина под Польшей»; «Под чужой оккупацией» и др. Этот жестко заданный интерес придавал другим проблемам — экономики, культуры, права и т. п. — вид искусственно включенных в структуру книги. (Показательно, что блестящий эрудит, историк государственнического направления Дмитро Дорошенко в своем «Очерке истории Украины», впервые изданном в 1932 г. в Варшаве, вообще отказался от ярко выраженной периодизации, организовав повествование по хронологическому принципу.) Стоит добавить, что в 1978 г. зарубежные украинисты посвятили проблемам периодизации украинской истории специальную дискуссию (ее 11
ВВЕДЕНИЕ материалы под заголовком «Rethinking Ukrainian History» см. в перечне литературы). Среди новых идей здесь особенно выделяется попытка Ивана Лысяка-Рудницкого соотнести украинскую историю с большими европейскими эпохами — Античностью, Средневековьем и Новым временем: Средневековье представлялось во временных рамках от домонгольской Руси до Люблинской унии (1569), а раннее Новое время — до конца XVIII в. Такая схема, по мысли Лысяка-Рудницкого, органично интегрирует украинское прошлое в европейский исторический процесс, соединяя политическую историю с основными культурно-мировоззренческими эпохами, нашедшими отголосок в Украине: с Ренессансом, Реформацией, Контрреформацией, Барокко, Просвещением. Впрочем, если жестко придерживаться этой схемы, слишком много локальных особенностей было бы утрачено, что и констатировалось участниками дискуссии. В итоге за каждым историком сохранялось «право» на собственное периодизационное деление, адекватное направлению его поисков. В этом очерке я и воспользовалась таким нравом, пытаясь объединить в одной цепочке изменчивую политическую жизнь и скрывающийся под поверхностью видимых изменений водоворот мировоззренческих мутаций, созвучных этим переменам и подталкивавших общество к обновлению. Под этим углом зрения выделено шесть хронологических периодов, которым соответствуют определенные разделы книги. «Княжеский период» рассматривается прежде всего как процесс выхода Руси на орбиту христианской (византийской) цивилизации (разделы I—II); так называемый «литовско-польский» период поделен на две половины, отличные не столько по характеру взаимоотношений Украины с государствами, под сюзеренитетом которых она находилась, сколько по специфике внутренней жизни. Вплоть до Люблинской унии 1569 г. продолжалось постепенное расхождение социальных укладов и политической культуры двух обломков бывшей Киевской державы — галицкого и киевско-волынского, что и рассмотрено в разделе III. Объединение Польского королевства и Великого княжества Литовского в Речь Посполитую Двух Народов оставило за бортом политической жизни третий элемент — украинский; факторам, подтолкнувшим украинцев к осознанию себя народом одного исторического корня, посвящен раздел IV. Непосредственным следствием этих процессов стал огромный энергетический взрыв, катализированный казатчиной и описанный в разделе V. По многим причинам этот взрыв так и не достиг своей цели, поэтому в разделе VI пойдет речь об Украине XVIII в., которая вновь утратила самодостаточность и была поделена между двумя большими соседями — Речью Посполитой и Российской империей. 12
Территория Украины: историческое ядро и позднейшие приращения Наконец, оставив в стороне противоречивость общеисторических схем, стоит уделить несколько слов и более конкретным спорным узлам прошлого Украины, единогласного объяснения которым не удалось подыскать до сих пор. Перечислю для примера несколько дискуссионных проблем: кто такие русы и какую роль они играли в создании Киевской державы? Как стоит воспринимать культурное наследие Киевской Руси? Как толковать церковные католическо-православные или православно-униатские взаимоотношения в Украине ХѴ-ХѴІІ вв. и чем стала для нее Брестская уния? Какую роль играла Польша (власть, церковь, шляхта) в периодически вспыхивавших казацких войнах? Чем была Хмельнитчина — сословной казацкой революцией, гражданской войной, войной за национальное освобождение? В чем заключаются причины Руины? В каких формах существовало (и существовало ли вообще) украинство на Правобережной Украине XVIII в.? Ответы на эти и другие спорные вопросы читатель найдет в этой книге. Часто они не будут совпадать с общепризнанными в предшествующей историографии взглядами. В таких случаях я предлагаю свои собственные гипотезы с соответствующими оговорками, а если те или другие нетрадиционные суждения опираются на уже высказанные кем-то из предшественников идеи, всегда указываю их источник (жанр очерка не предполагает постраничных ссылок, однако в перечне литературы читатель найдет названия соответствующих работ каждого из упомянутых в тексте авторов). В завершение, дабы не возвращаться к этому в тексте очерка, добавлю несколько более широких пояснений относительно того, что я буду иметь в виду под территорией Украины, какие названия для ее обозначения буду употреблять (и почему), какое содержание буду вкладывать в понятия «азиатский Восток» и «европейский Запад» — тот фон, на котором будут разворачиваться события украинской истории. Территория Украины: ИСТОРИЧЕСКОЕ ЯДРО И ПОЗДНЕЙШИЕ ПРИРАЩЕНИЯ Визуально знакомые контуры территории Украины оформились в XX в. Постепенное слияние региональных единиц, из которых она в конце концов сложилась, длилось чуть ли не тысячу лет. Присоединяясь при разных исторических обстоятельствах и в разное время к первоначальному — Киевскому — протоукраинскому ядру, игравшему роль своеобразного центра притяжения, они постепенно формировали единое осознанное целое. А первое упоминание 13
ВВЕДЕНИЕ о территории, которая воспринималась как нечто целостное, встречается в трактате византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» (948-952 гг.): «Внешней Руси» (землям между Новгородом и Смоленском) здесь противопоставляется «Внутренняя Русь» — Киевская, Черниговская и Переяславская земли. Согласно видению автора «Повести временных лет» — летописи киевского происхождения, составленной в конце XI — начале XII в., понятие «Русь» уже охватывало весь восточнославянский ареал: «Се бо токмо словѣнескъ языкъ в Руси: поляне, деревляне, новъгородьци, полочане, дьрьговичи, сѣверо, бужане, зане сѣдять по Бугу, послѣже же волыняне». Понадобилось еще несколько столетий для того, чтобы из этой размытой территории современники выделили пространство, соотносящееся с территорией современной Украины. Достаточную четкость его очертания приобрели только в первой половине — середине XVII в., отождествляясь, как будет детальнее показано ниже, с Киевщиной, Чернигово-Северщиной, Волынью, Подольем и Галицией. Одновременно более точно были обозначены и границы. Например, в 1670-х гг. гетману Ивану Самойловичу западные пределы Украины видятся охватывающими «Подолье, Волынь, Подляшье, Подгорье и всю Червонную Русь, где стоят славные города Галич, Львов, Перемышль, Ярослав, Люблин (!), Луцк, Владимир, Острог, Заслав, Корец». Другой тогдашний гетман, Петро Дорошенко, отождествляет Украину на Западе с землями «за Перемышлем и Самбором вплоть до Сянока», а на востоке — «до Севска и Путивля». Сакральным же ядром этой территории представлялась Руськая* земля княжеского времени с центром в Киеве, или Внутренняя Русь Константина Багрянородного. Именно ее казацкий * В данном издании украинское прилагательное «руський» оставлено в своей оригинальной форме. Оно употребляется в нескольких значениях. Применение его для описания реалий княжеской эпохи призвано подчеркнуть отказ от идеологизированной телеологии, легко угадываемой в обозначении этого периода как «русского» в российской историографии имперского периода или же как «древнерусского» в историографии советской. Отдавая предпочтение слову «руський» применительно к этой эпохе, мы также подчеркиваем необоснованность притязаний на исключительное владение общим прошлым Киевской Руси, которое национальные историографии пытаются окрасить в «древнеукраинские», «древнерусские» или «древнебелорусские» цвета, — выбор, полностью согласующийся с концепцией автора книги. Также слово «руський» используется для обозначения населения и элит юго-западных земель распавшейся Киевской державы, инкорпорированных Великим княжеством Литовским и Польским государством. Наконец, употребление слова «руський» вместо «украинский» предостерегает от упрощенных представлений о формировании украинского этноса и «продления» его исторического бытия в далекое прошлое. (Примеч. перев.). 14
Территория Украины: историческое ядро и позднейшие приращения историк Самойло Величко назовет в начале XVIII в. «предвечной отчизной нашей, которая сияет истинным и непоколебимым благочестием от святого и равноапостольного князя Владимира Киевского, который просветил Русь крещением». Итак, в представлении людей конца XVII — начала XVIII в. западные рубежи украинской общности очерчивались речкой Сан и понизовьем Западного Буга, северно-восточные тянулись по Новгород-Северщине до Стародуба, восточные ограничивались рубежами Гадячского и Полтавского полков, а южные — обжитой полосой предстепной зоны: Чигиринщиной, Уманьщиной, Брацлавщиной. Выдвинутым далеко в степь форпостом оставалась Запорожская Сечь. Такой географический образ собственной территории удерживался в восприятии украинцев и в более позднее время, невзирая на многократные переделы между Россией и Речью Посполитой, Речью Посполитой и Турцией, Россией и Австрией, Советским Союзом и Польшей. Упоминания южных и восточных земель современной Украины в документах XVII в. отсутствуют: людям того времени показалась бы абсурдной мысль о принадлежности ей татарских кочевий в Приазовье, а Закарпатье и Буковина воспринимались как органичные части Трансильвании и Молдавии. Постепенное распространение на эти земли представлений об их связи с украинским жизненным пространством растянулось с конца XVII до середины XX в., отражая как миграционные процессы, так и политические изменения, в особенности те, что привели к перекраиванию карты Европы вследствие Первой и Второй мировых войн. На востоке во второй половине XVII — в начале XVIII в. фактически украинскими стали земли незаселенных степных окраин Московского государства, на которых вследствие казацкой колонизации образовалась так называемая Слободская Украина — более поздние Сумщина, Харьковщина, Курщина (Курск), Воронежчина (две последние, как населенные смешанным украинско-русским населением в ходе административно-территориальной реформы 1923-1925 гг., были отнесены к Российской Федерации). На протяжении XVIII в. украинское, преимущественно казацкое население, продвигаясь вдоль реки Северский Донец в сторону моря, вытесняет из Приазовья Едычкульскую и Джамбойлуцкую ногайские орды, способствуя при этом ослаблению Крымского ханства. Именно так были колонизованы территории современных восточных областей Украины — Донецкой и Луганской (в 1778 г. российские власти принудительно выселили туда из Крыма всех проживавших на территории полуострова христиан — греков, армян и христианизированных тюрков-кипчаков, 15
ВВЕДЕНИЕ одновременно начав расселять здесь же иммигрантов из Турции, Австрии и Пруссии; несмотря на русификаторские усилия царского, а потом и советского правительств, этот регион по сей день остается одним из наиболее пестрых в этническом отношении). Параллельное наступление на земли Едисанской и Буджацкой орд шло в Причерноморье. Вследствие Русско-турецких войн 1768-1774 и 1789-1791 гг. и особенно после ликвидации Крымского ханства (1783 г.) экспансия Российской империи на юге приобрела масштабы организованного колонизационного движения. А так как часть причерноморской степи (приблизительно современные Запорожская, Днепропетровская и частично Кировоградская и Николаевская области) к тому времени уже считалась владением Запорожской Сечи, то после ликвидации Сечи в 1775 г. она была заселена переселенцами с Балкан, из Молдавии и Валахии, Пруссии, России. Стабильное земледельческое население, осевшее на землях бывших татарских кочевий и запорожских зимовников, приблизительно на две трети состояло из украинского и быстро украинизированного румынско-сербского компонента. А взятая целиком, эта пестрая, лишь недавно обжитая полоса от Донца до Дуная, будто бы «подшитая» к старой Украине, получила название Новороссии (в отличие от Малороссии, то есть казацкого Гетманства). Ее южной оконечностью был Крымский полуостров, присоединенный к Российской империи в 1783 г. Распад империи на отдельные государственные образования (в конце 1922 г. объединенные в СССР) впервые поставил вопрос о демаркации границ Украины. Среди регионов, украинскость которых не вызывала сомнений, были и земли бывшей Новороссии. В то же время в составе России остался, вопреки географической логике, Крым (Верховный Совет СССР официально передаст его Украине в 1954 г. как доказательство «вечной дружбы» по случаю празднования 300-летия Переяславского соглашения). В ходе уточнения межреспубликанских границ в 1923-1925 гг. к Российской Федерации отошла также часть старой казацкой территории — Стародубщина (теперь в составе Брянской области). Вторая мировая война принесла новые приращения. В соответствии с установленным после ее окончания разделом земель к СССР (формально — к Украине) были присоединены старые территории Австро-Венгрии, которые после 1918 г. принадлежали Польше, Румынии, Чехословакии и Венгрии. В частности, от Румынии перешли Буджацкая степь — причерноморское побережье между реками Днестр и Дунай (сегодня юго-западные районы Одесской обл.) и Буковина (ныне Черновицкая обл.), от Венгрии Закарпатье, 16
Названия и самоназвания украинской территории а от Польши — старая историческая территория Галиции, за исключением Саноччины и западных частей Перемышльщины и Холмщины с городами Санок, Перемышль (Пшемысль), Холм (Хелм), Ярослав и др.: именно здесь, в соответствии с договоренностями Ялтинской конференции 1945 г., прошла граница между СССР и Польшей. Итак, окончательное оформление границ Украинского государства, осуществленное на протяжении XX в., стало итогом политических договоренностей, которые зависели от Украины лишь в том смысле, что факт ее существования использовался в аргументации советскими дипломатами. Интересами украинского народа руководители СССР были обеспокоены в последнюю очередь, однако благодаря их стратегическим расчетам почти все части этноса впервые были объединены в рамках единого политико-географического тела — Украинской Советской Социалистической Республики, чьи внешние границы унаследовало Украинское государство. Остается добавить, что поскольку этот очерк посвящен отдаленным временам, то наше внимание будет сосредоточено лишь на тех регионах, в которых протекали определяющие для этноса события, то есть на исторических землях Украины, как их понимали в XVII в. Так что читатель не обнаружит здесь прошлого Буковины, Закарпатья, Новороссии или Крыма. По моему убеждению, эти сюжеты требуют не беглых параграфов-вставок (как это делалось до сих пор в обобщающих работах по истории Украины), а отдельной фундаментальной работы, в которой упомянутые регионы рассматривались бы в контексте истории тех государств, в состав которых они входили: Молдавии, Трансильвании, Австрийской империи, Венгрии. То же самое относится и к Крыму, на который стоит смотреть не иначе как через призму самостоятельного Крымского ханства и его сателлитов — ногайских орд, земли которых стали впоследствии южной и юго-западной зонами нынешней Украины. Названия и самоназвания УКРАИНСКОЙ ТЕРРИТОРИИ Первое зафиксированное в отечественных письменных источниках название территории будущей Украины — Руськая земля: «В лѣто 6360, индикта 15, наченшю Михаилу цесарьствовати, нача ся прозывати Рус кая земля, — говорится в «Повести временных лет». — О семъ бо увѣдахом, яко при сем цесари приходиша Русь на Цесарьград». 17
ВВЕДЕНИЕ Ясно, что это утверждение стоит воспринимать как элемент легенды, так как отождествление земли с ее названием — процесс не единовременный, поэтому мы еще вернемся к гипотезам о появлении и значении этнонима «русы» (спорного, как и другие древние названия европейских народов) в разделе о Киевском государстве. Теперь же просто констатируем, что люди X—XIII вв. употребляли понятие «Руськая земля» в двух значениях: узком — для обозначения ядра политической общности, то есть Среднего Поднепровья, и широком — с охватом всех территорий, которые первоначально подчинялись Киеву, а позднее тяготели к нему. Более чем четырехсотлетняя традиция отождествления себя с Руськой землей не исчезла и после распада этого эфемерного единства. Как известно, первыми из сферы киевского влияния вырвались правители северо-западных княжеств (будущей Белоруссии), связав свою судьбу с более близкими соседями, литовцами, в новом государственном объединении — Литовском княжестве; с конца XIII в. начинают концентрироваться вокруг нового — собственного — центра притяжения северо-восточные княжества, заложив тем самым фундамент Московского государства, а первоначальное ядро старой Руси — Киевщина и Черниговщина — вместе с Галицко-Волынским княжеством вступают в полосу утрат и поражений, о чем речь пойдет далее. Каждый из обломков бывшей Киевской державы при посредничестве Церкви и общей книжной традиции «помнил» о своей причастности к Руськой земле и называл себя Русью. Об этом свидетельствуют сочинения местных книжников, независимо от того, писали ли они в Полоцке, Смоленске, Витебске, Москве и Суздале или в Чернигове, Киеве или Галиче. Однако названия государственных организмов, с которыми впоследствии оказалась связана судьба этих земель, свидетельствовали об их руськости разве что косвенно, через титул правителя. Объединенные московским центром северо-восточные территории начали именоваться Великим княжеством Московским, а приставка «всея Руси» появилась в титуле московских правителей лишь с 1493 г., отражая территориальные претензии к Великому княжеству Литовскому. Те руськие княжества, которые вошли в состав последнего, обозначались региональными названиями — Полоцкое, Витебское, Киевское, Черниговское, Владимирское [Владимир-Волынский] и т.п., однако в титуле правителя это обобщалось: после Кревской унии 1385 г. он называл себя королем польским, великим князем литовским, руським и т.д. Прямую связь со старой Русью сохранила лишь Галицко-Волынская держава: лишившись собственной династии и войдя в состав Польского королевства, она с первой трети XV в. официально именовалась Руським воеводством. 18
Названия и самоназвания украинской территории Именно в отношении его территории Константинопольский патриархат, столкнувшись с проблемой различения старого, киевского, и нового, галицкого, святейших церковных престолов, в первой половине XIV в. начал использовать понятие «Micra Rosia» (Малая Росия), в отличие от «Megale Rosia» (Великая Росия). В соответствии с привычной для греков пространственной системой, «Малая Росия» означала первоначальную территорию политического тела, а «Великая» — ее новообразованные части (по примеру Малой, то есть материковой, Греции и ее колоний — Великой Греции). В церковноадминистративном смысле Константинополь использовал понятие «Малая Росия» для обозначения украинских епархий Киевско-Галицкой митрополии вплоть до их подчинения московскому патриарху в 1686 г. Из патриарших грамот это словосочетание в последней четверти XVI в. перекочевало в церковную словесность как торжественный синоним украинского православного пространства Польско-Литовского государства, а с конца XVII — начала XVIII в. стало отождествляться с территорией казацкого Гетманства. Так что после того как полковое устройство было ликвидировано, а на землях полков создана губерния, она получила название Малороссийская. Впрочем, «малороссами» в XIX в. называли не только жителей административной «Малороссии», но и всех украинцев, проживавших на территории входивших в состав Российской империи украинских земель, тем самым маркируя их отличие от «великороссов» («великорусов»), то есть русских. Ни константинопольская, ни московская версии термина «Малороссия» не удостоились признания в западноевропейской номенклатуре, которая основывалась на государственно-территориальных признаках. Поэтому, например, на географических картах земли бывших северо-восточных княжеств Киевской державы последовательно обозначались как «Moscovia», литовско-белорусская территория как «Ducatus Lithuania» или просто «Lithuania» (в ХѴІІ-ХѴІІІ вв. на них иногда выделена «Черная Русь» [Russia Nigra], то есть северо-западный регион Белоруссии в Понеманье с городами Гродно, Новогрудок и Слоним). В свою очередь, земли бывших Черниговского, Киевского и Галицко-Волынского княжеств отождествлялись с первоначальной Русью и всегда обозначались как Russia или Ruthenia, а с XVI в. также «Roxolania» (последнее понятие утвердилось с распространением так называемого сарматского мифа, о котором детальнее пойдет речь в разделе IV). Внутри Польско-Литовского государства для обозначения белорусско-литовских земель, как правило, использовалось понятие «Русь» (лат. Russia), а ее жителей называли русинами (лат. Rutheni). Параллельно с конца XVI в., 19
ВВЕДЕНИЕ когда, согласно акту Люблинской унии 1569 г., в рамках Польского королевства была объединена большая часть украинского этнического пространства — Надднепрянщина, Волынь, Галиция и Подолье, наравне со словом «Русь» начинают употреблять слово «Украина». Характерно, что, как и бывшая «Руськая земля», оно имело два значения: узкое для Поднепровья и широкое — как синоним украинских воеводств в целом. Например, король Стефан Баторий в одном из универсалов 1580 г. обращается к жителям «Украины Руськой, Киевской, Волынской, Подольской и Брацлавской»; в актах того времени встречаем выражение «украинные воеводства», а киевский католический епископ Юзеф Верещинский в 1594 г. писал, что «Украина... длиннее и шире, чем Малая и Великая Польша» (здесь из самого сравнения ясно, что речь идет не только о Надднепрянщине). Несколько более поздние представления о географическом содержании понятия «Украина» как тождественном понятию «Русь» выразительно сформулировал на переговорах со шведами (1657 г.) гетман Иван Выговский, добиваясь уступки «всей древней Украины, или Руси, где бывала греческая вера и где существует еще язык, вплоть до Вислы». Как неофициальное название слово «Украина» употребляли для обозначения земель Речи Посполитой на правом берегу Днепра на протяжении всего XVIII в. Об этом свидетельствует тот факт, что российское правительство, присоединив в 1790-х гг. к Российской империи Волынь, Подолье и Западную Киевщину, сперва называло их «бывшей польской Украиной». На казацком Левобережье, как уже упоминалось, название Украина было окончательно вытеснено понятием «Малороссия» во второй половине XVIII в. Итак, как видим, употребляемое в ХѴІ-ХѴІІІ вв. понятие «Украина» вряд ли можно отождествлять только с Поднепровьем, как утверждают иногда для подкрепления мысли о том, что оно якобы этимологически связано со словом «окраина», пограничье. Привлекаемое для подтверждения этого употребление слова «Украина» в древнеруських летописях лишь запутывает дело. Значение его туманно, и используется оно лишь эпизодически. Каждое из упоминаний касается территории, которая, с точки зрения автора-киевлянина (в Киевской летописи) или автора-галичанина (в Галицко-Волынской летописи), действительно может быть истолкована как «окраина». Скажем, летописец-киевлянин, описывая под 1187 г. смерть переяславского князя, говорит: «Плакашася по немь вси Переяславци... о нем же Украина много постона» (это и есть первая фиксация слова «Украина» в письменных источниках). Подобным же образом можно истолковать и упоминание «Украины Галицкой» (1189 г.), «всей Украины» 20
Названия и самоназвания украинской территории в южной Берестейщине (1213 г.) и т.п. Те же самые места в летописях приводятся и для иного истолкования, сторонники которого в слове «Украина» видят синоним понятия «країна (страна), край», производного от праславянского *krajь или *ukraj, то есть «выделенный кусок земли, отдельная часть территории», шире — «определенная территориальная единица». Довольно убедительные доказательства именно такой семантики слова «Украина» привел Сергий Шелухин, сопоставив староукраинский перевод Пересопницкого Евангелия (1561 г.) с евангельским текстом на греческом, латинском, чешском и современном русском языках (приведу их, заменив русский вариант, в данном случае менее показательный, церковнославянским). Итак, вот соответствия понятию «украина», многократно употребляемому переводчиком (например, «И ходил по всей украини Іорданской): греческое «chora» [страна, земля] латинское «regio» [страна, регион] или «fines» [земля, территория] чешское «krajina» или «končina» [земля, край, страна] церковнославянское «страна» или же «предѣлы» [земли, территории]. В 1926 г. Сергий Шелухин выдвинул также интересную гипотезу об иерархии уровней понятия «Украина» и «Русь», к которой склоняюсь и я. По мнению Шелухина, понятие «Русь», производное от политонима пришельцев-русов, носило книжный, «высокий» характер. А на более низком уровне могло использоваться самоназвание Украина, которое происходило от славянской праосновы *krajь в значении [своя] «страна», [собственная] «земля». В пользу этой гипотезы свидетельствует, например, остававшийся еще неизвестным Шелухину феномен территориальной самоидентификации «тутешних» (украинцев с окраин белорусского Бреста) и «тутейших» — белорусов с польско-украинского пограничья. Это, как правило, сельские жители с размытым этническим самосознанием, которые ощущают собственную «инаковость» в сравнении с политическим народом государств, где проживают, но, оторвавшись от материнского этноса, идентифицируют себя не с ним, а со своей малой родиной — селом, округой и т.п. Своеобразным аналогом «тутешних» можно считать и людей средневековой Руси. Не ощущая, в отличие от книжников, политической связи с территорией своего проживания, они называли ее просто «краем, страной». Понятие «Русь» с утратой политического наполнения переживало как бы второе рождение, постепенно подменяясь словом «Украина», а в письменном употреблении являясь уточнением к значению [наш] «край», [наша] «земля». Ясно, что в подобных случаях путь от сферы бытового к сфере книжного или 21
ВВЕДЕНИЕ официального употребления оказывается долгим. Аналогией может служить ситуация с функциональным статусом украинского языка. В устной речи им пользовались все, но в письменной речи употребляли не его, а книжный славяно-украинский суржик, мало чем напоминающий живой язык. Люди, таким образом, могли называть свою землю Украиной, однако на письме именовали ее, как их деды и прадеды, Русью. Бытованием двух форм самоназвания, устной и письменной, кажется, можно объяснить раннее, непонятное под другим углом зрения проникновение слова «Украина» в западноевропейскую картографию, где оно фиксируется с последней четверти XVI в. как «Ucraina», «Ukraine», «Uckraina» и т.п. (характерно, что более древний термин «Russia» при этом сужается до пределов Руського воеводства и приобретает уточняющее дополнение — «Russia Rubra», то есть «Червоная Русь», или Галиция). Древнейшая из ныне известных карт с такой надписью была изготовлена в 1572 г. во Франции для Генриха Анжуйского как картографическое изображение Польско-Литовского государства: территория на значительном расстоянии по обеим сторонам Днепра здесь обозначена словом «Ukraine». Однако более всего закреплению этого названия в западноевропейской номенклатуре послужили карты французского инженера Гийома Левассера де Боплана, который на протяжении 1630-1647 гг. работал на украинских землях как наемный инженер-фортификатор, а возвратившись домой, изложил свои впечатления в книге «Описание Украины», напечатанной в Руане в 1651 г., а затем повторно в 1660, 1661 и 1673 гг. (во второй половине ХѴІІ-ХѴIIІ в. книга не раз переиздавалась в переводе на разные языки). Совместно с гданьским гравировщиком Вилемом Гондиусом (Гондтом) Боплан изготовил комплект карт «Украины», состоявший из так называемой Генеральной и нескольких специальных, то есть региональных, карт. На генеральную нанесены Волынь, Подолье, Киевщина, Чернигово-Северщина и Карпатское Покутье, то есть вся украинская территория, за исключением Галиции (которая обозначена как «Russia»). Карты Боплана—Гондиуса почти до середины XVIII в. служили топографической основой для многих других изданий. Сам картограф писал, что подготовил «генеральную карту знаменитой провинции... которая в просторечье зовется Украиной [vulgo Ukraina dicta]». Выражение «vulgo dicta» наталкивает на мысль, что Боплан, давая название территории, которую картографировал, опирался не на книжную традицию, а на живое общение со своими информаторами, жителями Украины. В завершение остается лишь напомнить, что понятию «Украина» было суждено пережить еще и третье рождение — в национальном движении 22
Восток и Запад в украинском прочтении XIX — начала XX в., когда окончательно оформилось ныне общеупотребительное название этнической территории, вобравшей в себя и главную долгожительницу из украинских «Русей» — Галицию (в составе Австрийской империи она официально именовалась «Королевством Галиции и Лодомерии» [от Галича и Владимира], а сама называла себя «Русью»). Что касается этой работы, то в ней читатель встретит оба исторических названия — и Русь, и Украина. Второе безоговорочно будет прилагаться только к казацкой Гетманщине, а вот применительно к Х-ХѴІ вв. более корректным представляется обозначение «Русь», тогда как для короткого отрезка времени с конца XVI до середины XVII в., когда и в головах людей, и в понятиях-названиях столкнулись две эпохи, используется термин кабинетного происхождения, некогда предложенный Михайлой Грушевским: Украина-Русь. Восток и Запад В УКРАИНСКОМ ПРОЧТЕНИИ Географическое пространство, на котором разворачивалась жизнь украинской общности в домодерную эпоху, можно представить в образе гигантского четырехугольника, ограниченного на севере притоками Днепра (справа Припятью, слева Десной и ее притоком Сеймом), на западе течением рек Сан и Западный Буг, на юге каймой причерноморских степей, на востоке — более или менее четко течением реки Северский Донец. С правой стороны Днепра несколько больших рек — Случь, Стырь, Горынь, У борть, протянувшись от Центральной Украины до Припяти, образуют ее волынско-полесскую половину, а в противоположную сторону, устремившись через степи к Черному морю, текут Днестр, Южный Буг (в древних источниках Бог) и Ингул. С левой стороны Днепра такое же пространство разрезается его поперечными притоками — Пслом, Ворсклой, Самарой и т.п. Итак, как видим, гидрографическая сеть достаточно отчетливо очерчивает и ось украинского притяжения — Днепр, и стороны света, к которым она развернута. Однако физическая география не совпадает с «воображаемой географией» в отношении осевых координат восток-запад, север-юг, на чем следует остановиться детальнее. Самым спорным в украинской перспективе оказывается понятие Востока. Скажем, продвижение византийской цивилизации в Поднепровье принято обозначать как влияние византийского Востока, хотя на самом деле Византия в отношении Киева является не востоком, а югом. Таким образом, реально существующая пространственная ориентация 23
ВВЕДЕНИЕ уступает место ментальному конструкту, обязанному своим появлением расколу Церкви на западную и восточную. Точно так же не востоком (как для Европы), а югом на протяжении ХѴ-ХѴІІІ вв. для Украины являлся соседний исламский мир — Крымское ханство и его сателлиты Буджацкая и Едисанская Орды, в то время как собственно Восток тянулся левым берегом Днепра по кочевьям восточных ногайцев, которые тогда примыкали к южным окраинам Московского государства. Наконец, не без влияния современной публицистики понятие «Восток» стало прилагаться в украинской мысли и к Московскому государству как символу «азиатчины», хотя относительно Украины российская территория находится не на востоке, а на севере. Поэтому сейчас в воображении среднего украинца бытует весьма химерический образ Востока, совместивший несовместимое — восточнохристианскую (византийскую, а шире — средиземноморскую) цивилизацию, тюркско-мусульманскую культуру Османской империи и Крымского ханства, «настоящий» степной Восток кочевых орд и, наконец, все многослойное разнообразие русской культуры в ее старой (московской) ипостаси. Окончательно запутала дело яркая метафора Вячеслава Липинского, обозначившая культурное пространство Украины как пространство «между Востоком и Западом», то есть между восточным (греко-византийским) и западным (европейско-латинским) цивилизационными пространствами. В частности, Липинский писал в 1923 г., что соединение в себе Востока и Запада «является сущностью Украины, ее душой, данной ей от Бога в день ее появления на свет, историческим призванием, символом и признаком ее национальной индивидуальности...». Спустя полвека эту же метафору ярко популяризировал Иван Лысяк-Рудницкий, правда подразумевая под «Востоком» и Византию, и «мир евразийских кочевников». Последний назван «могущественным тормозящим фактором» в развитии украинской культуры, стихией, которая действовала на украинский этнос извне, однако «составляющей частью национального типа не стала» (впрочем, начало отрицанию любых позитивных моментов в контактах украинцев с мусульманским Востоком было положено еще средневековой церковной историографией и публицистикой с их аллергией на «басурман»). Нет сомнений относительно того, что влияние греко-византийского Востока на духовную традицию, а латинского Запада на политическую культуру и общественные структуры Украины раннего Нового времени Лысяк-Рудницкий определил точно. Однако если мы отстранимся от европоцентричного взгляда на ось Восток—Запад и посмотрим на это окружающее Украину пространство взглядом «изнутри», то система пространственных координат 24
Восток и Запад в украинском прочтении значительно усложнится. И если Запад в этой визуальной перспективе не поменяет места расположения, ассоциируясь прежде всего с пространством по ту сторону Сана и Западного Буга, то от византийского востока мало что останется. Сыграв свою историческую роль и сойдя со сцены в XV в. (то есть как раз тогда, когда из аморфной «Руси» начал выделяться украинский народ), он превратился в три самостоятельных геокультурных направления: неовизантийский Север (Москву), стабильный и развитой мусульманский Юг (Бахчисарай и Стамбул), «настоящий» Восток, а точнее, Великую степь, которая подступала к Украине в виде так называемого Дикого поля (Приазовье и будущая Слободская Украина). Каждое из этих трех пространств оставило свой собственный след в формировании лица Украины ХѴ-ХѴІІІ вв., то есть в эпоху, заложившую основания новой украинской истории. Лишь принимая во внимание этот взгляд изнутри на культурноисторическое окружение, можно постигнуть внутреннюю ткань украинской культуры в широком понимании — от бытовых привычек до способов самовыражения в общественной и политической сферах. Выдающийся византинист Игорь Шевченко иллюстрирует метафору «Украина между Востоком и Западом» на примере собора Святой Софии в Киеве — византийского строения XI в. с наслоениями архитектурных дополнений в стиле европейского Барокко. Не менее яркой иллюстрацией к мостику «Украина — азиатский Юг/Восток» является знаковая для украинской истории фигура казака: как христианский герой он защищает «европейский» мир, а между тем его голову украшает древнебулгарский оселедец, одет он в восточную одежду и живет среди военных реалий, целиком перенесенных из кочевой тюркской степи. Так что Украина не только, как писал Лысяк-Рудницкий, «пыталась соединить обе [греко-византийскую и западную] традиции в живом синтезе», но и стихийно синтезировала на своей территории Восток и Запад, Север и Юг. Можно возразить, что у каждого этноса — собственные Восток и Запад, Север и Юг, тем не менее это не играет определяющей роли в формировании этнической специфики. Однако ситуация с украинским жизненным пространством представляется более сложной. Согласно гипотезе Ярослава Дашкевича, территорию Украины можно отнести к так называемой Великой границе — культурному пограничью между группами цивилизаций. Именно через нее до конца XVIII в. (то есть до промышленных изменений ландшафта и колонизационных переселений) проходили, как подчеркивает Дашкевич, несколько важных природных и антропогенных границ: биологическая — между степью и лесом (с промежуточной полосой лесостепи), гидрографическая — между бассейнами Черного и Балтийского морей, социально-экономическая — между 25
ВВЕДЕНИЕ кочевничеством и оседлым земледелием, этноконфессиональная — между славянами-христианами и тюрками-язычниками (со временем мусульманами), культурная — между цивилизациями Запада, то есть широко понятой Европы, и Востока — не менее широко понятой Азии. В то время как биологические и гидрографические расхождения служили внутренним фоном для формирования неоднородности в украинском культурном типе, во внешних влияниях совмещались политические, военные и культурные элементы, привнесенные носителями «чистых» культур — обобщенно выведенных «Европы» и «Азии». Барьер между ними и украинским субстратом, даже по разные стороны политических границ, никогда не был непроницаемым благодаря миграциям масс населения, ассимиляции более мелких этнических вкраплений, а в некоторые промежутки времени и общим типом системы школьного образования, политической, интеллектуальной и художественной культур. Ярким феноменом являлась и языковая коммуникация в старой Украине, население которой не испытывало особых проблем ни с польским, ни с крымско-татарским, ни с молдавским, ни с русским или турецким языком. Не менее причудливо соединялись здесь и навыки хозяйствования, так как в прилегающих к степи полосах оседлое земледелие дополнялось кочевым отгонным скотоводством, а сама земледельческая оседлость нередко находила воплощение во временных хозяйствах пасечно-хуторского типа, в которых обработка земли совмещалась с охотой и другими промыслами. Очерченное разнообразие переплетений западной («европейской») и восточной («азиатской») цивилизаций наполняло старую украинскую культуру таким пестрым многоголосием, что в нем, как будет продемонстрировано ниже на конкретных примерах, порой едва ли возможно отделить «собственное» от приобретенного. Предисловие ко второму изданию [2005] Читательская реакция на первую версию этой книги, увидевшую свет в 1997-м, доставила мне удовольствие и преподнесла урок. Удовольствие заключалось в том, что книга стала популярной — ведь раскупили ее мгновенно; в том, что на нее вышло, насколько мне известно, целых 11 рецензий, среди них восемь украинских, — согласимся, эффект для наших умеренных, в плане интеллектуальной реакции, широт немалый; наконец, в том, что очерк часто цитируют, в том числе без кавычек и целыми страницами, разве что 26
Предисловие ко второму изданию [2005] подправляя (с точки зрения авторского самолюбия, естественно, портя) мой слишком ненаучный стиль, но и в этом можно найти некоторое утешение: тексту выпал шанс превратиться в некое подобие «народного творчества», где имя автора малосущественно. Урок может показаться кому-то странным, но так оно и есть на самом деле. Читая рецензии, я наконец поняла, для чего писала эту книгу. Вопреки заявленной во введении к ней ритуальной формуле скромности — мол, не собираюсь переворачивать бытующие доселе представления, — первоначальная цель, признаюсь, была более дерзкой: перевернуть-таки кое-что. Перевернуть безлюдную национально-государственную парадигму украинской истории, населенной одними лишь деятелями, будто бы без них и дети не рождаются, и времена года не меняются. Перевернуть уверенность в том, что в истории все заранее определено за нас и без нас некими таинственными закономерностями, которые заставляют нас если уж шагать вперед/назад, так строем, а если любить/ненавидеть, то единогласно. Перевернуть, в конце концов, зацикленность на собственных свершениях и бедах, как если бы не существовало широкого мира вокруг, откуда хорошие ли, плохие ли ветры приносили новых родственников, новые устремления, новые ценности. Не мне судить, удалось ли это. Вместе с тем, обдумывая высказанные в одной из рецензий упреки в попытке «продлить жизнь» анахроничной «национальной истории», я наконец поняла, что стимулом для написания очерка был не только азарт «переворачивания». Не шла речь и об очередном опыте конструирования непрерывности из фрагментарного и обрывочного: в непрерывность я не верю так же, как и мой оппонент, автор той мудрой рецензии. Но не менее скептично я оцениваю шансы историографии, которая сознательно очищает себя от «национального»: такая операция превращает ее в мертворожденное эсперанто — для всех и ни для кого. А если так, то историк, отправляясь в свободное плавание по небезбрежным водам исследуемого им материала, должен удерживать в голове какую-то карту-схему своего национального маршрута. Лично меня не устраивает общепринятая карта, сконструированная «великими», поэтому написание очерка было равнозначно созданию собственной карты, руководствуясь которой я путешествую по сей день. Изменения, внесенные в новую версию книги, являются своеобразным «уточнением карты». Как обнаружит читатель, в ней не обсуждается дописьменный период истории, потому что там главный герой очерка, человек, еще не способен рассказать о себе, а значит, и мне сказать нечего. В свою очередь, значительно расширены разделы о ХѴІ-ХѴІІ вв., особенно в сюжетах, 27
ВВЕДЕНИЕ посвященных миру тогдашних представлений и идей. Контуры политической и социальной истории практически не претерпели изменений: это не моя сфера интересов, но полностью обойти ее вниманием было нельзя, ведь человек — существо социальное. Наконец, благодаря достойному удивления терпению издательства, книга дополнена огромным количеством иллюстраций. Поскольку все «картинки» в большей или меньшей степени аутентичны, их предназначение очевидно: визуально очеловечить текст если не портретами (моих героев, к сожалению, еще редко запечатлевали на портретах), то, по крайней мере, вещами и строениями, среди которых они жили, книжками, которые они читали, а кое-кто и писал. Закончу традиционно — благодарностями. Прежде всего адресую их всем рецензентам первой версии этой книги; надеюсь, вторая не принесет им разочарования. Отдельную, и самую сердечную, благодарность хочу выразить младшим коллегам, участникам семинара Общества исследователей Центрально-Восточной Европы. Ныне исполняется десять лет с начала его работы, так пусть эта книга будет моим скромным подарком к юбилею. Ведь именно на семинаре мне посчастливилось убедиться в том, что предложенная мною «карта» нашла своих энтузиастов, именно на семинарских дискуссиях многое в моих прежних соображениях было уточнено или даже переформулировано. Наконец, искренне благодарю всех сотрудников издательства «Критика», которые приложили огромные усилия, чтобы книга вышла такой ладной.
Раздел I От Кия ДО «ПОСЛЕДНЕГО ВИКИНГА» Святослава
Кий и его «поляне» — ребус для историков Ответить на извечный вопрос, с какого момента началось то, чего до сих пор не было, попытался уже в начале XII в. автор знаменитой летописи «Повесть временных лет». В ее вводной части содержится короткий рассказ о «начале», похожий на распространенные эпонимические легенды, в которых объясняются названия тех или иных местностей: Поляномъ же живущиим о собѣ и владѣющимъ роды своими... И быша 3 брата: а единому имя Кий, а другому Щекъ, а третьему Хоривъ, и сестра ихъ Лыбѣдь. И сѣдяше Кий на горѣ, кдѣ нынѣ увозъ Боричевъ, а Щекъ сѣдяше на горѣ, кдѣ нынѣ зовется Щековица, а Хоривъ на третьей горѣ, отсюду же прозвася Хоривица. Створиша городокъ во имя брата ихъ старѣйшаго и наркоша й Киевъ... ...Сий Кий княжаше в роду своем, и приходившю ему къ цесарю — не свѣмы, но токмо о сѣмъ вѣмы, якоже сказають: яко велику честь приялъ есть от цесаря, которого не вѣмъ и при котором приходи цесари. Эти несколько строк летописи породили гигантскую научную литературу, в которой для их интерпретации привлекались синхронные византийские, армянские, скандинавские, хазарские, булгарские и арабские источники. Сейчас в дискуссиях, которые, по-видимому, не завершатся никогда, достаточно часто звучит мысль о том, что Кий — это не мифический персонаж эпонимической легенды, а реальная личность, вождь племенного объединения полян. Гипотетическое время жизни Кия Борис Рыбаков и его последователи относили к правлению византийского императора Юстиниана II (527-565) или его предшественника Анастасия (491-518), а Михайло Брайчевский — ко времени императора Ираклия (610-641). «Времена Кия», согласно этой точке зрения, оказались переломными в жизни Полянского союза племен, ознаменовав 31
РАЗДЕЛ I собой начало их предгосударственной истории. Другая группа ученых — последователи Бориса Грекова — отстаивала тезис о существовании в ѴІ-ѴІІ столетиях государства антов Куявии (известного по упоминаниям в арабских источниках), центром которого будто бы с VII в. был Киев. Наконец, оппоненты и тех и других считают Кия легендарным персонажем, который понадобился летописцу для того, чтобы соединить истоки Руського государства со славой и блеском Константинополя, где Кий «принял большую честь»; возвышение же роли Киева как Полянского центра относят к IX в. На проведении языковых и исторических аналогий, вытекающих из неславянской топонимики легенды о Кие — холмов Хоривица и Щекавица, на которых «сидели» Щек и Хорив, а также реки Лыбедь,— основывается несколько гипотез, которые подвергают сомнению ведущую роль славян как первопоселенцев в Киеве. Наиболее древней из этих гипотез является скифо-сарматская версия: она была высказана еще польскими историками XVI в., с уверенностью датировавшими возникновение Киева 430 г. и отождествлявшими его появление с «племенем сарматов» (по тогдашним представлениям, предков славян). Впоследствии в рамках этой гипотезы название Киева стали связывать с иранским словом кіѵі [горы], апеллируя к информации Птолемея (II в.н.э.) о существовании на Днепре, примерно на широте Киева, городов Азагорий, Сар и Метрополис. В настоящее время часть исследователей выводит легенду о Кие из общего скифо-сарматско-славянского протографа причерноморского происхождения, соотнося ее со знаменитой древнеармянской «Историей Тарона», записанной в VII в., в которой также упоминается основание города Куара троими братьями, чьи имена перекликаются с именами Кия, Щека и Хорива. Правда, некоторые историки считают, что эта легенда была занесена на Кавказ славянами, другие же (в частности, Михайло Брайчевский) интерпретируют ее буквально, привязывая к аваро-антским войнам конца VI — начала VII в. в Подунавье. Распространенной гипотезой, завоевавшей много сторонников, является «готская»: в соответствии с нею Киев отождествляется с упоминавшимся в древнескандинавских сагах городом Данпар-стад [город на Днепре] на «Готской земле». После падения Готского «государства Германариха» в последней четверти IV в. город якобы перешел под власть гуннов (в доказательство последнего приводится одно из более поздних названий Киева, употребленное в арабских источниках, — Хунигард). Наконец, обширная дискуссионная литература возникла вокруг булгарохазарской версии, которая связывает появление Киева с хазарской эпохой, а само название города производит от тюркского слова kiu [берег реки]. В пользу 32
От Кия до «последнего викинга» Святослава другого варианта этой же гипотезы говорит упомянутое в X в. Константином Багрянородным хазарское название Киева — Самватас, которое одни интерпретируют как словосочетание «Высокая Крепость», а другие связывают с именем Шамбата [Самбата], брата Кубрата II, хана поглощенного в VII в. Хазарией гунно-булгарского государства в Приазовье. Дискуссионность этой версии (как, впрочем, и остальных) ярко иллюстрируется тем, что в настоящее время предлагается около двух десятков вариантов толкования загадочного топонима «Киев» в посвященной этому вопросу обширной научной литературе, которая предлагает армянскую, славянскую, еврейскую, прусско-литовскую и другие версии этимологического (а следовательно, и исторического) объяснения. В целом же, как видим, в дискуссиях историков тесно переплелись три проблемы: основание Киева как города-крепости, его функционирование как раннеполитического центра местных племен и, наконец, его превращение в столицу уже более или менее очерченного государственного объединения, созданного русами. С обстоятельствами их появления в Среднем Поднепровье связан еще больший разброс мнений, о чем речь пойдет далее, поскольку именно от русов исходил первоначальный импульс, положивший начало связанной с Киевом истории восточных славян. Что же касается самих восточных славян, то автор «Повести временных лет» не обошел вниманием и их: Се бо токмо словѣнескъ языкъ в Руси: поляне, деревляне, новъгородьци, полочане, дьрьговичи, сѣверо, бужане, зане сѣдять по Бугу, послѣже же волыняне... Поляномъ живущимъ о себѣ, якоже ркохомъ, сущии от рода словѣньска и нарекошася поляне, а деревляне от словенъ же и нарекошася древляне; радимичи бо и вятичи от ляховъ... И живяху в мирѣ поляне, и древляне, и северо, и радимичи, и вятичи и хорвати. Дулѣби же живяху по Бугу, кде нынѣ волыняне, а уличи, тиверци сѣдяху по Бугу и по Днѣпру, и присѣдяху къ Дунаеви. И бѣ множество ихъ, сѣдяху бо по Бугу и по Днепру оли до моря, и суть городы ихъ и до сего дне... К «географии Нестора», как иногда называют этот летописный фрагмент по имени условного автора «Повести временных лет», современные исследователи относятся осторожно, поскольку на основании археологических памятников ѴІІІ-ІХ вв. идентифицировать этнические отличия между племенами, различаемыми в летописях, практически невозможно. Запутывает дело и тенденциозность летописца-киевлянина, который выделяет полян как самых «цивилизованных» по сравнению с другими: они якобы «имеют 33
РАЗДЕЛ I обычай отцов своих кроткий и тихий», меж тем как древляне и другие «жили звериным обычаем». Объясняя это, историки склоняются к мысли, что «цивилизованность» полян понадобилась автору для того, чтобы объяснить, почему именно здесь, в Киеве, утвердилось христианское благочестие и были заложены основания будущего величия города. Что же до самих полян, то специализирующиеся по ним современные специалисты склонны считать их не отдельным племенем, а продуктом смешения населения, концентрировавшегося вокруг Киева с целью осуществления совместных военно-торговых мероприятий, и именно благодаря притоку этого населения вырос Киев, впоследствии подчиненный русами. Русы и «Руськая земля» в ІХ-Х вв. Первое достоверное упоминание о русах зафиксировано под 839 г. во франкской хронике «Вертинские анналы». Повествуя о посольстве византийского императора Феофила ко двору императора франков, хронист-очевидец пишет: Он также послал с ними [послами] неких [людей], которые утверждали, что их, то есть их народ, называют Рос [Rhos], что их король, по имени Каган [chacanus], отправил их к нему [византийскому императору], как они заявляли, ради дружбы... Более детальное расследование, отмечает хронист, выявило, что «росы» принадлежали к «народу свеонов» (шведов) и были на самом деле не просителями «дружбы», а разведчиками. Первые упоминания о росах / русах в византийских источниках относятся также ко второй четверти IX в. В свидетельствах об их нападениях на малоазиатский город Амастриду (842) и Константинополь (860) они характеризуются как народ дикий и жестокий, о котором «много и часто говорят». На известия IX в. опираются и рассказы арабских географов, составленные в начале X в. Ибн-Русте, например, писал между 903-913 гг., что русы живут на «острове», правит ими «хакан», а источником пропитания служит дань со славян и торговля мехом и рабынями (локализация «острова русов» остается дискуссионной). В произведении Аль-Идриси XII в., якобы опирающемся на утраченный труд X в., речь идет о «трех видах» русов, чьи правители живут, соответственно, в городах Кукийяна, Салав и Арса. Невзирая на очевидную мифологическую природу этой тройной формулы, ученые долго пытались произвести идентификацию «трех городов», 34
От Кия до «последнего викинга» Святослава видя в Кукийяне Киев, а в Салаве — Новгород (относительно локализации Арсы согласие так и не было достигнуто). Наконец, детальное описание русов на основании собственных дорожных впечатлений в 922 г. оставил Ибн-Фадлан: Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились (высадились) на реке Атиль [Волге. — Н.Я.]. И я не видел (людей) с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны... С каждым из них (имеется) секира, и меч, и нож, и он (никогда) не расстается с тем, о чем мы (сейчас) упомянули... И от края ногтя (ногтей) кого-либо из них (русов) до его шеи (имеется) собрание деревьев и изображений (вещей, людей?) и тому подобного (перевод А. П. Ковалевского). Некоторые детали описания Ибн-Фадлана, в частности рассказ о погребении знатного руса путем сжигания тела в ладье и описание женского наряда, указывают, как и упоминание в «Вертинских анналах», на то, что русы были скандинавами. Дискуссии ученых вокруг этимологии «слова» Русь (а следовательно, и вокруг происхождения самих русов) ведутся издавна: еще автор Густинской летописи, составленной в Киеве в 1620-х гг., писал: «Есть недоуминие многим, откуду, и в кая лета, и чесо ради наш словенский народ наречеся Русю». С другой стороны, вполне очевидно, что эту, собственно, лингвистическую проблему не следует отождествлять с проблемой становления древнеруського государства как политической единицы. Многие примеры европейской истории демонстрируют, насколько химерно укоренялись названия государств, 1. Карта-схема расселения восточнославянских племен 35
РАЗДЕЛ I к созданию которых подталкивали вооруженные пришельцы, со временем смешавшиеся с местным населением. Скажем, название Болгария основывается на политониме «булгары», которым обозначали кочевников-завоевателей; Франции — от названия франков, одного из германских племен, захвативших Галлию, но вскоре растворившихся в галло-романском окружении; Британии — на имени германского племени бритов, которое завоевало местное кельтское население, и т.д. Не менее важным является и другой момент — второстепенность этнического происхождения воинов, «инициировавших» появление того или иного государства. Как социальный институт, возникающий только на определенной стадии развития сообщества, государство нивелирует «кровь» правителей, выдвигая на первое место властные структуры уже не племенного, а территориального (надплеменного) типа, где правитель — это не этническая примета, а своего рода «профессия». Однако патриотическое прочтение истории до сих пор дает о себе знать в периодически возобновляющемся противостоянии норманистов и антинорманистов, начало которому было положено еще в середине XVIII в. баталиями между Герхардом Фридрихом Миллером и Михайлой Ломоносовым в Санкт-Петербургской академии наук. Первый доказывал, что Киевскую Русь создали норманны, точнее, шведы (русы), а второй был уверен, что это покрывает Россию позором. На протяжении XIX — первой половины XX в. дискуссии между норманистами и антинорманистами утратили патриотический подтекст, переместившись в научную плоскость. Однако с 1940-х гг. в Советском Союзе «варяжская проблема» (естественно, не по инициативе историков) вновь приобрела идеологическую 2. Высадка викингов с корабля для нападения на побережье (реконструкция ) 36
От Кия до «последнего викинга» Святослава окраску, что вынуждало даже таких уважаемых ученых, как Борис Греков, произносить патетические речи против «американо-английских фальсификаторов истории и их белоэмигрантских прислужников-космополитов», то есть норманистов, которые «тщетно пытаются оклеветать славное прошлое великого русского народа». В настоящее время норманистами (если понимать под ними тех, кто признает скандинавское происхождение и слова «Русь», и династии киевских князей Рюриковичей) является большинство специалистов, поэтому именно с их гипотез относительно корней этнонима «русы» стоит начать беглый обзор толкований этого вопроса. Версия норманистов связывает слово «Русь» с древнескандинавским корнем *roð, который засвидетельствован в древнешведских понятиях roðer [гребля, судоходство], Roðslaghin (Roslagen) [округ, поставляющий в ополчение одно весельное судно], ruðі [морской поход на весельных суднах], и т.п. Вероятно, что первым передатчиком самоназвания скандинавских мореплавателей стало население побережья современной Финляндии и Эстонии, где шведов, которые стали появляться здесь начиная с середины І-го тыс., называли по-эстонски Rotsi, а по-фински Ruotsi. Иными видятся корни слова «Русь» известному востоковеду Омеляну Прицаку, который выводил его из кельтского этнонима Rut (h)eni, в немецких диалектах подвергшегося трансформации по схеме *Rut- / Ruzz- / Ruz- Russ- / Rus. Историческими носителями названия Ruzzi, по Прицаку, были фризские купцы, которые вели трансъевропейскую торговлю и, смешавшись со скандинавами, образовали на Волге политическое объединение, которое впоследствии славянизировалось и развилось в государство русов. В противовес этим этимологиям существует предположение о связи слова «Русь» с ираноязычными обитателями одного из регионов Среднего Поднепровья, чье присутствие здесь отмечено в названиях рек Рось, Роска, Росава и т. п.; следовательно, истоки политонима следует искать в иранском ruxs / roxs [светлый]. Носителем самоназвания «рос» [рус, русь], как считают сторонники этой гипотезы, могла выступать одна из сармато-аланских, впоследствии славянизированных, племенных групп, которые входили в антский союз племен. С другой стороны, известный российский языковед Олег Трубачев допускает, что слово «Русь» отображало еще дославянскую и дотюркскую региональную традицию называть Северное Причерноморье «белой, светлой стороной», чему соответствовал бы индоарийский корень *russ. Наконец, имеются сторонники славянской этимологии понятия «Русь», связанной с праславянским корнем *rud / rus со значением «светлый, русый». На возможность образования политонима от такой основы, как считают, 37
РАЗДЕЛ I указывает название реки Русса, которая впадает в озеро Ильмень. Согласно гипотезе Бориса Рыбакова, который идентифицировал археологические находки кладов антов в Поднепровье (по мнению оппонентов, безосновательно) как «древности русов», восточнославянское племя с таким названием жило на этих землях уже в VI—VIII вв., доказательством чему может служить упоминание народа Hros у сирийского писателя VI в. Захарии Ритора (на самом деле «народ Грос» у Захарии является аллюзией на пророчество Иезикииля о приходе народов-чудовищ во главе с Антихристом). Наконец, согласно еще одному варианту славянской версии, носителями названия Русь могли быть ругии (Rugi) — славянское население острова Рюген на Балтике, чьих вождей якобы приглашали для обороны города жители торгового Новгорода. Из всех перечисленных гипотез, невзирая на некоторые слабые места, наибольшее доверие вызывает скандинавская гипотеза, учитывающая широкий контекст тогдашней европейской истории, в которой период с IX до середины XI в. называют «эпохой викингов» (от древнешведского viking [участник морского похода]). Скандинавские дружины профессиональных воинов, которых на западе Европы называли норманнами [«северными людьми»], а на востоке варягами [varingi, от шведского ѵаг, клятва], с конца IX — начала X в. стали настоящим бичом Европы. Внутренняя нестабильность выталкивала из небогатых северных земель будущих Дании, Швеции и Норвегии младших членов родовых общин. Согласно обычаю они не получали в наследство ни земли, ни скота, но с самого детства готовились мечом добывать средства к существованию. На скандинавских берегах собирались отряды отчаянных юношей, готовых, снарядив легкий парусник (а все скандинавы были прекрасными мореплавателями), направиться в поисках добычи к любым берегам. Разбойничьи нападения на приморские, а затем и внутренние — достижимые речными путями — земли Англии, Ирландии, Франкского королевства, немецких территорий поначалу сопровождались лишь бездумными опустошениями. Однако вскоре часть норманнов начала оседать на местах своих победных вылазок. После 870 г. выходцы из Норвегии заселили Исландию, в конце IX в. норвежцы и датчане завоевали значительную часть Северной и Восточной Англии, а на рубеже ІХ-Х столетий образовали собственное королевство в Ирландии и герцогство Нормандию в Северной Франции. Смешиваясь с местным населением, викинги быстро втягивались в культуру покоренных территорий, утрачивали язык и скандинавские обычаи и превращались во французов во Франции, итальянцев в Италии и т.д. Направляясь к востоку Европы, скандинавы руководствовались скорее торговыми, нежели военно-грабительскими целями. Их влекли большие 38
От Кия до «последнего викинга» Святослава реки, которые пересекали славянские и угро-финские пространства с севера к югу. Ладожское озеро и река Волхов служили «въездными воротами» на эти земли с Балтики: отсюда через бассейн озера Ильмень можно было достигнуть Волги и по ней добраться до земель волжских булгар и Хазарии, а пересекши Каспийское море — до арабских стран Средней и Передней Азии. Предприимчивые купцы-воины сплавляли к югу мед, воск и меха, однако не это было главным товаром — скандинавский промысел ѴІІІ-ХІ вв. ориентировался прежде всего на работорговлю. Ведь и набеги на европейский запад, и вылазки на славянские, балтские и угро-финские земли востока сопровождались захватом большого количества пленных. Человеческий товар, который в отдельные годы достигал количества десятков тысяч, перепродавали в Византию и в арабские страны Средиземноморья, Северной Африки и Азии. А поскольку ни мусульманам, ни христианам религия не позволяла (по крайней мере, теоретически) превращать в рабов единоверцев, языческие земли балтов, германцев, угро-финнов и славян превратились в гигантский резервуар потенциальных рабов. Крупными перевалочными пунктами работорговли стали датский город Хёдебю, шведский Бирка, французские Марсель и Верден, немецкий Марбург, славянские Прага и Мекленбург [Рерик]; на востоке аналогичную роль играли приволжские города — Булгар, столица Волжской Булгарии, Итиль — столица Хазарии и Саркел на Дону — один из самых больших хазарских городов. Арабские источники, в которых все рабыни славянского, угро-финского, а вероятно, и германского происхождения названы «сакалиба», сам речной путь по Волге и Дону называли Nahr as-§aqaliba, то есть Главный путь рабов. С IX в. скандинавские мореплаватели начали осваивать новый торговый путь к югу, который в историографии получил название путь «из варяг в греки». От озера Ильмень по малым рекам и речным волокам их лодки продвигались к верховьям Днепра, а уже оттуда по Днепру спускались в Черное море. Исходным пунктом нового пути на севере стал Новгород на реке Волхов над озером Ильмень, а в начальной точке Днепровского сплава, поблизости современного Смоленска, на рубеже ІХ-Х вв. возникло достаточно крупное поселение Гнёздово, где, как свидетельствуют археологические находки, жили славяне, балты и скандинавы — торговцы, воины и ремесленники. Ниже, над Днепром, на наиболее важных отрезках речного пути постепенно начинают возвышаться как центры густо населенных районов или как опорные точки другие раннегородские населенные пункты. Как и в Гнёздове, здесь обитало пестрое и этнически неоднородное население, имевшее отношение к торговле, ее охране или обслуживанию. В трактате византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» (середина X в.), в котором мы находим описание этого сплава, 39
РАЗДЕЛ I наряду с Новгородом и Смоленском упоминаются Любеч, Чернигов (на месте ответвления Днепровского пути в Десну), Вышгород, Киев и Витичев — самое южное сторожевое укрепление, ниже которого уже не было обжитых мест. В Киеве сходились речные транзитные пути двух самых больших притоков Днепра — Припяти и Десны, и именно особенность расположения будущей столицы Руси, которая давала возможность контролировать весь Днепровский путь, определила роль города как базы, из которой на протяжении IX в. норманны-русы осуществили постепенное объединение территорий, связанных конфигурацией гидрографической сети с Днепром. Оседая в укреплениях на берегах рек, скандинавы либо подчиняли ближайшие племена, принуждая их платить дань, либо вступали с ними в союзнические отношения. Арабский географ X в. Ибн-Русте, рассказывая о ежегодных объездах территории этих племен «царем» для сбора дани, пишет, что «русы кормятся лишь тем, что привозят из земли славян». В упомянутом трактате Константина Багрянородного впервые приведено и название этой дани, собираемой путем кружного объезда данников, — «полюдье»: Когда наступит ноябрь-месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется «кружением»... Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав. Потом так же... взяв свои моноксилы, они оснащают [их] и отправляются в Романию [Византию] (перевод Г. Г. Литаврина). О существовании, наряду с данническими, и отношений союзничества свидетельствует то, что, например, Витичев Константин Багрянородный квалифицирует как крепость-пактиот россов (ее название выводится из древнеисландского viti / vete [сигнальный огонь]); им же упоминаются славяне, изготовлявшие лодки-долбленки специально для продажи «росам». Вероятную численность княжеской дружины, которая зимой выходила из Киева на полюдье, а весной, преобразившись в купеческую флотилию, сплавляла добытые товары и рабов вниз по Днепру к византийским берегам, исчисляют приблизительно тысячей лиц. Благодаря Багрянородному известно также, 40 З.МечХв.
От Кия до «последнего викинга» Святослава как звучал в X в. язык россов: в его трактате приведены параллельные названия днепровских порогов — «по-руськи» и «по-славянски», и руськие названия идентифицируются как скандинавские, а славянские сохранялись до тех пор, пока существовали и сами пороги: Ненасытец, Вовнизский, Ревущий и т.п. Итак, норманны-русы в качестве некоторой «политической силы» на протяжении IX в. постепенно оседали на землях расселения восточных славян, а их группы носили характер относительно небольшого и мобильного военного коллектива, который навязывал местным племенам отношения данничества или союзничества. Именно такому «государству без территории», в котором военный коллектив живет отдельно от остального населения, а источником его благосостояния является сбор дани с окружающих земель и ее последующая перепродажа в Византии, русы положили начало и в Киеве, который был ключевым пунктом на торговом пути. Процесс же постепенного объединения славянских племен вокруг киевского (сверхплеменного) центра растянулся на значительно более длительное время, завершившись лишь в конце X — начале XI в. В представлении автора «Повести временных лет» все это выглядит, правда, намного прямолинейнее: Идоша за море к варягом, к руси. Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инѣи и готе, тако и си. Ркоша руси чюдь, словенѣ, кривичи и вся: «Земля наша велика и обилна, а наряда въ ней нѣтъ. Да пойдете княжить и володѣть нами». И изъбрашася трие брата с роды своими, и пояша по собѣ всю русь, и иридоша къ словѣномъ пѣрвѣе. И срубиша город Ладогу. И сѣде старѣйший в Ладозѣ Рюрикъ, а другим, Синеусъ на Бѣлѣ озерѣ, а третѣй Труворъ въ Изборьсцѣ. И от тѣхъ варягъ прозвася Руская земля. По дъвою же лѣту умре Синеусъ и братъ его Труворъ. И прия Рюрикъ власть всю одинъ, и пришел къ Ильмерю, и сруби город надъ Волховом, и прозваша й Новъгород, и сѣдѣ ту, княжа, и раздая мужемъ своимъ волости и городы рубити: овому Полътескъ, овому Ростовъ, другому Бѣлоозеро. И по тѣмь городомъ суть находницѣ варязи; пѣрвии населници в Новѣгородѣ словенѣ, и в Полотьскѣ кривичи, Ростовѣ меряне, Бѣлѣозерѣ весь, Муромѣ мурома. И тѣми всѣми обладаше Рюрикъ. И бяста у него два мужа, не племени его, но боярина, и та испросистася къ Цесарюграду с родом своимъ. И поидоста по Дънепру, идуче мимо и узрѣста на горѣ городокъ. И въспрошаста, ркуще: «Чий се городъ?» Они же ркоша: «Была суть три братья — Кий, Щекъ, Хоривъ, иже сдѣлаша городъ сий, и изъгыбоша, а мы сѣдимъ род ихъ, и платимы дань козаром». Асколдъ же 41
РАЗДЕЛ I и Диръ остаста в городе семъ, и многы варягы съвокуписта и начаста владѣти польскою землею. Не останавливаясь на легенде о «призвании варягов», которая казалась столь досадной антинорманистам, остановимся на Аскольде и Дире, потому что относительно идентификации этих персонажей существует наибольший разнобой мнений. Опираясь на свидетельства разнообразных источников, историки дебатируют несколько гипотез. Первая заключается в том, что варяги Дир и Аскольд жили в разное время: Дир, который как раз и был «хаканом русов», упомянутым в «Вертинских анналах», жил предположительно между 838-859 гг., а Аскольд — между 860-883 гг. Вторая гипотеза предполагает, что «Русь Дира», которого арабский географ Масуди называет «первым среди царей славян», сформировалась в первой трети IX в. на основании Полянского союза племен, а сам Дир мог быть последним племенным князем из рода Киевичей: этот род находился у власти вплоть до того, как его вытеснил варяг Аскольд (чье имя в переводе означает «сероголовый», то есть воин-волк). Наконец, согласно третьей версии, Аскольд и Дир были современниками и соправителями, аналогом чего является наличие похожей модели власти у тогдашних южных соседей Руси мадьяр, а также в Хазарии, где в то же время правили два человека — «самый большой», то есть собственно царь по крови (хакан [каган]), и его «заместитель» (хакан-бек). В соответствии с этой гипотезой, Дир мог быть «самым большим царем» (не исключено, что действительно из местной племенной знати), а Аскольд — его «заместителем». Во времена Аскольда (по летописи, между 862-882 гг.) государство русов охватывало прилегающие к Киеву территории племенных союзов полян, древлян, дреговичей и юго-западных северян. Оставшаяся же часть северян (как и племена к северу от Киева) платила дань хазарам, а на юге федератами Хазарии оставались уличи и тицерцы вместе со своими еще более южными соседями — кочевыми обитателями степной полосы между Днепром и Днестром мадьярами, союзом племен угро-финского происхождения. Аскольд не вступал в конфликты с могущественной Хазарией, однако титул хакана [кагана], под которым он упоминается в тогдашних византийских и арабских источниках, опосредованно подтверждает претензии первого руського конунга в Киеве на харизматическую («царскую») власть. При Аскольде было осуществлено несколько довольно громких грабительских походов на Византию, а в 860-х гг. каган и его окружение даже приняли крещение. В окружном послании константинопольского патриарха Фотия 867 г. на этот счет говорится: 42
От Кия до «последнего викинга» Святослава Не только этот народ [болгары] переменил прежнее нечестие на веру во Христа, но и даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ Рос — те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу! Но ныне, однако, и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя с любовью! поставив в положение подданных и гостеприимнее вместо недавнего против нас грабежа и великого дерзновения. И при этом столь воспламенило их страстное стремление и рвение к вере (вновь восклицает Павел: Благословен Бог во веки!), что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием встречают христианские обряды (перевод П. Кузенкова). Христианство, правда, не вступило на земли русов настолько триумфально, насколько это описывается в послании. Крещение Аскольда осталось личным делом князя и части его дружины, а ко всему прочему он вскоре был убит (по летописи — в 882 г.). Убийцей, согласно летописи, стал пришелец из Новгорода Олег [со скандинавского — Helgi], который сместил Аскольда и Дира под предлогом того, что те не являются ни «князьями, ни рода княжеского». На самом деле и вокруг фигуры Олега не меньше споров, чем вокруг фигур его предшественников. В частности, неясно, действительно ли Олег был родственником ладожско-новгородского князя Рюрика и опекуном малолетнего сына Рюрика Игоря или самозванцем. По летописной версии, именно этот «вещий» князь-колдун открывает генеалогическую цепь киевских князей, осев в Киеве и провозгласив город столицей своих владений: «Се буди мати городом русскымъ». При Игоре [Ingvar] (912-945), преемнике Олега, государственное образование русов начало приобретать более четкие очертания. Данниками русов, в частности, стали «примученые», как выскажется летописец, племена деревлян и уличей, а после нескольких войн с хазарами и прежние хазарские данники — радимичи, кривичи и северяне. Одновременно власть киевского князя в качестве его федератов признали и севернославянские регионы — Новгород, где отныне сидел наследник или близкий родственник киевского князя, а также Полоцк и Смоленск. Ко времени Игоря относятся и первые письменные договоры киевских князей с Константинополем 911 и 944 гг., где оговариваются основы мирных отношений и способы регулирования коммерческих дел и конфликтов, в частности гарантии безопасности купцам из Руси в Константинополе и наоборот. 43
РАЗДЕЛ 1 * * * Завершает череду князей легендарного времени фигура «последнего викинга» — сына Игоря Святослава (962-972), одного из наиболее романтических героев летописной традиции. Предполагают, что в посвященных Святославу сюжетах летописец мог использовать какие-то элементы дружинной поэзии: князь храбрый и легкий ступает, «акы пардус» [словно гепард], не берет с собой в походы ни возов, ни котлов, не укрывается ночью в шатре, ибо спит, положив под голову седло, вместе с дружиной под открытым небом, не нападает неожиданно на противника, но всегда бросает вызов: «Иду на Вы». В трудную минуту, окруженный врагами, он подбадривает своих воинов давно уже ставшими хрестоматийными словами: Уже намъ нѣкамо ся дѣти, и волею и неволею стати противѵ. Да не посрамим земли Рус кие, но ляжемы костью ту, и мертьвы бо сорома не имаеть. Аще ли нобѣгнемъ, то срамъ нам. Впрочем, знаменитая речь, как и остальные характеристики, вероятнее всего, стала следствием начитанности летописца, повторившего византийские (и античные) характеристики идеального вождя, а также известный стилистический прием, при котором в уста полководцев перед битвой вкладываются патетические речи. А в данном случае имелся еще и непосредственный образец для подражания: византийский мемуарист X в., современник Святослава Лев Диакон, описывая войну русов с греками в Нижнем Подунавье в 971 г., почти дословно приписал руському князю те же призывы, что и летописец. Он же оставил и первый словесный портрет киевского князя: Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым 4. Печать князя Святослава Игоревича (прорисовка) 44
От Кия до «последнего викинга» Святослава и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой (перевод М. М. Копиленко). Упомянутый здесь прообраз казацкого оселедца на самом деле являлся знаком знатного рода у степных племен; что же касается других черт внешности Святослава, то они, как предполагают, могли быть не его персональными особенностями, а отображением стереотипных представлений византийцев о варваре-степняке. Смерть, постигшая воинственного князя, была столь же незаурядной, как и его жизнь. Когда русы возвращались из Подунавья с богатой добычей и огромным полоном, на днепровских порогах в 972 г. на них напали печенеги. Князь был убит, а из его черепа, по приказу печенежского хана Кури, изготовили окованную золотом чашу и, как напишет летописец, «пили из нее». Пребывая все время в походах то в Хазарии и Волжской Булгарии, то в Болгарском царстве в Подунавье, Святослав разделил территории, с которых собирал дань, между троими сыновьями. В Киеве стал княжить старший — Ярополк, в Древлянской земле — Олег, а в Новгороде — Владимир. Однако согласия между братьями хватило ненадолго: в 977 г. вспыхнул конфликт между Ярополком и Олегом и началась война, в ходе которой Олег погиб. Спасаясь от возможной расправы, Владимир убежал, как говорит летописец, «за море», то есть в Швецию. Однако уже в 980 г. ему удалось вернуться с отрядом викингов, и он быстро отвоевал Новгород, Полоцк и Киев, а Ярополка приказал коварно убить. Так, с 980 г., как написано в «Повести временных лет», «нача княжити Володимиръ въ Киевѣ одинъ». Именно при нем государству русов было суждено превратиться из экономического предприятия княжеского рода в «государство-территорию», что сопровождалось существенными изменениями в характере власти и социальных структурах. * * * Государство русов в те полтораста лет, которые отделяли Аскольда от Владимира, не стояло на месте. Наряду со значительным расширением подчиненных киевским князьям земель можно заметить и некоторые внутренние изменения. Прежде всего они касаются отношений между варягами-русами и славянским населением. Отправляясь в поход на Константинополь в 907 г., Олег возглавлял уже не только собственную дружину: с ним были, как говорится в летописи, множество «варягъ, и словѣнъ, и чюди, и кривичи, и мерю, и поляны, и сѣверо, и деревляны, и радимичи, и хорваты, и дулѣбы, и тиверци». Речь идет, 45
РАЗДЕЛ I очевидно, о племенных отрядах, зависимых от киевского князя. Отношения между племенами и Киевом складывались по-разному. Скажем, борьба Игоря с уличами завершилась тем, что те покинули регион своего расселения — Среднее Поднепровье, переселившись в нижнее междуречье Днестра и Южного Буга. Не менее упорное сопротивление оказали древляне (которые, в конце концов, в 945 г. убили Игоря). Однако Киев постепенно подминал под себя племенные земли, а само «государство» приобретало все более четкую территориальную конфигурацию. Красочная летописная легенда о мести вдовы Игоря Ольги за убийство мужа опосредствованно иллюстрирует эти процессы силовой интеграции: Ольга с помощью хитрости сожгла столицу древлян Искоростень, а также приказала убить племенного князя Мала и старейшин, то есть уничтожила структуры племенной организации. Окончательно же инкорпорацию племенных союзов под властью Киева завершил Владимир Святославич, который, по приблизительной хронологии «Повести временных лет», в 988 г. заменил в главных городах руськой земли местных князей собственными сыновьями, утвердив надплеменное государство, выстроенное по принципу территориального подчинения. В ходе этих событий хоть и постепенно, но существенно менялись и повседневные отношения русов со славянами. Растворение скандинавского элемента в славянской массе происходило прежде всего благодаря приобщению дружинников-варягов к местному языку, а чуть позже и благодаря христианизации. Немалую роль в процессе «ославянивания» варягов сыграли города: ведь торгово-ремесленные поселения ІХ-Х вв. в бассейнах рек Волхов и Днепр и в Верхнем Поволжье сначала были, как и скандинавские и западнославянские города Балтийского бассейна, полиэтническими. Вместе с ними они составляли единую цепь трансъевропейской торговли, которая соединяла северо-западную Европу с Арабским Востоком и Византией. Социальная топография городов, реконструированная на основании археологических находок, предположительно показывает, что скандинавская знать поначалу жила обособленно (например, в Киеве — на будущей Замковой горе). Однако соответствующие направления ассимиляции варягов обуславливались как природным преобладанием местного населения, так и тем, что славянская племенная верхушка постепенно вливалась в состав княжеского окружения, ускоряя «ославянивание» скандинавов благодаря брачным связям. Насколько далеко этот процесс продвинулся в конце X в., видно хотя бы из того, что сын Игоря [Ingvar] и Ольги [Helge] стал первым князем, носившим славянское имя Святослав. Предполагают, что двуязычие — использование наравне славянского и «варяжского» (то есть скандинавского) языков — дольше всего сохранялось в верхах: при княжеском дворе и среди приближенных князя. В частности, как предполагают, двуязычие имело место при 46
От Кия до «последнего викинга» Святослава 5. Ритуальные танцы. Изображение на браслетах XII-XIII вв. дворе Ярослава Мудрого, чему дополнительно способствовало то, что его женская половина — свита жены Ингигерды — была шведской. Вероятно, двуязычным был еще и в XII в. двор Мстислава Владимировича (f 1132) — его крестным именем было Федор, а вторым именем Гаральд; женой князя была дочь шведского короля; одну из дочерей Мстислава, жену датского короля Кнута Лаварда, звали Ингеборг, а вторую — жену норвежского короля Сигурда Крестоносца — Мальфрид. Что же касается купеческой и дружинной верхушки, то она уже к середине X в., похоже, была полиэтнической. Если в соглашении Олега с греками 911 г. «от народа руського... сущих русов» выступают лишь лица со скандинавскими именами (Карл, Ингельд, Фарлоф, Руальд и т.п.), то в аналогичном соглашении Игоря в 944 г. среди послов, которые заверили ее клятвой, впервые рядом со скандинавами упоминаются люди со славянскими, балтийскими и финскими именами. Характерно, что политоним «русь» распространяется и на них: в соглашении они названы «от рода рускаго слы и гостье». Этот пример подтверждает то, что под эгидой киевского князя начало постепенно укореняться надэтническое определение жителей Руси, хотя ее территориальное название было образовано на основании политонима «русы» — «руська земля», то есть собственность / страна русов. Длительное присутствие скандинавского элемента оставило некоторый след в культуре, особенно в ее дружинном слое, или в так называемом героическом эпосе. Скандинавскую параллель имеет летописная легенда о смерти князя Олега, якобы погибшего от укуса змеи, которая пряталась в черепе его любимого коня: во многих деталях эта легенда совпадает с аналогичным изложением в одной из исландских саг. В легенде о мести княгини Ольги древлянам также проступает скандинавский подтекст: когда древляне, убив Игоря, пришли сватать Ольгу за своего князя, она посоветовала послам 47
РАЗДЕЛ I потребовать, чтобы их внесли в замок в «ладье» (то есть в скандинавском гробу). Славяне же не поняли культурного подтекста этого действия, и их вместе с лодкой сбросили в яму и засыпали землей, чем и было положено начало акту мести. По наблюдению Дмитра Чижевского, в некоторых местах летописи используются так называемые кеннинги [kenningar] — устойчивые выражения для обозначения определенных предметов или действий, характерные для скандинавских саг. То же, по его мнению, касается и средств ритмизации языка в легендарных эпизодах, благодаря специфическим аллитерациям (например, в упомянутом рассказе об Олеге и его коне), которые напоминают тип аллитерации норвежских саг. Однако в целом «скандинавский след» в местной культурной традиции маловыразителен. Возможно, это объясняется тем, что вслед за ассимиляцией варягов на смену дружинным языческим ценностям быстро пришли христианские, основательно перекрыв более давние слои культуры с их сложным переплетением славянского, балтийского, готско-скандинавского, тюркского, булгарского и иранского ферментов, причудливо смешавшихся (как именно, в настоящее время можно лишь догадываться) в том пестром этническом котле, в котором на протяжении 1-го тыс. н. э. зарождалась будущая Украина.
Раздел II Под ЗНАКОМ ВИЗАНТИЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Перемены в жизни восточных славян, пришедшиеся на ІХ-Х вв., были созвучны общему движению истории Европейского континента, где в разном темпе проходило втягивание бывших «варваров» в орбиту средиземноморской (греко-римской) цивилизации. Появление ранних государств ускорило формирование институтов власти, постепенно упрочивались социальные структуры обществ, начало утверждаться понятие частной собственности, которое станет основой основ европейской жизни в последующее тысячелетие. Выйдя из колыбели античной культуры — итальянских земель, начали свой триумфальный поход по Европе города: уже не как племенные грады, но как центры ремесла и торговли. Урбанизация, в свою очередь, стимулировала развитие товарного производства и обмена между разными сферами хозяйства и разными странами, а с течением времени превратила город в ячейку, где власти вооруженных кланов («государству») впервые стали противопоставляться ростки гражданского общества в форме городского самоуправления. Без сомнений, ведущую роль и в «огосударствлении» варварских народов, и в становлении новой системы ценностей, которая санкционировала эти изменения, сыграла универсальная институция Средневековья — христианская Церковь. Ведь именно на нее, кроме спасения душ, была возложена ответственность за политическую и социальную сферы жизни. Освящая восшествия на престолы или принимая присяги при заключении договоров, представители Церкви наделяли светские власти легитимностью. В качестве единственной грамотной группы населения лица духовного сословия сосредотачивали в своих руках высшее административное управление, а как люди, наделенные правом «учить от имени Бога», прививали новые взгляды на власть, семью, брак, добродетель и т. п. Христианизация Европы продолжалась тысячу лет — с конца IV до конца XIV в., волнами продвигаясь из Средиземноморья к окраинам европейского мира. В частности, усилиями миссионеров Римского патриархата в течение Ѵ-ѴІІ вв. были обращены германские племена, рассеявшиеся после Великого переселения народов от Пиренейского полуострова и Британии 51
РАЗДЕЛ II до Восточной Балтии, а во второй половине VIII в. были приведены к христианству жители Карантании, то есть современной Словении и части Австрии. Новая волна христианизации приобщила в IX в. к римской Церкви славян Хорватии и Моравии, а с середины X — начала XI в. жителей Дании, Польши и Венгрии (официальное провозглашение христианства обычно сопровождалось коронованием папой первых королей ранних государств: Томислава в Хорватии, Стефана I Святого в Венгрии, Болеслава Храброго в Польше и т.п.). Миссионерская деятельность Восточного (Константинопольского) патриархата, весьма интенсивная в ІѴ-ѴІ вв., когда были христианизированы южные и восточные окраины империи — Эфиопия, Армения, Грузия, Сирия и др., — вновь активизировалась в ІХ-Х вв. В отличие от западного святительского престола, действовавшего автономно, византийское миссионерство всегда отождествлялось с утверждением Византийской империи. По выражению Игоря Шевченко, «каждое завоевание христианства за пределами цивилизованного мира являлось завоеванием империи... каждая миссионерская акция, к которой было причастно византийское правительство, совмещала религию с политикой». Ареной активной деятельности Византии в ІХ-Х вв. стали Балканы: в конце IX в. были (повторно) обращены сербы и далматинцы, а в 864 г. официальное крещение приняли болгары. Тогда же, в 860-х, состоялось «первое» (Аскольдово) крещение Руси. Комментируя распространенную в последнее время тенденцию датировать крещение Руси временем Аскольда, следует напомнить, что не только на Руси, но и во многих странах Европы христианизация не была одномоментным актом. Скажем, в Норвегии и Швеции она растянулась с начала XI до середины XII в.; повторному крещению подверглись сербы; неудачной оказалась первая попытка христианизировать Паннонию и т.д. Так что крещение дружины Аскольда еще не превратило языческую Русь в христианское государство, а тем более не определило окончательно, к константинопольскому или римскому христианскому берегу прибьется Киев. Во второй половине X в., накануне крещения Руси Владимиром, фиксируются контакты киевской княгини Ольги и ее внука Ярополка Святославича с миссиями Римской курии, а согласно некоторым источникам, и самого Ярополка окрестил посланец папы. Тем не менее «выбор веры» в пользу Константинополя, сделанный в 988 г. князем Владимиром Святославичем, не кажется случайным. К византийской орбите молодое Руськое государство подталкивали и традиционное географическое тяготение, и издавна объединенные путем «из варяг в греки» торгово-экономические интересы, и политические расчеты. Кроме 52
Под знаком византийской цивилизации того, тогдашний Константинополь был одним из наиболее роскошных городов известного варварам мира, и под впечатлением от его ослепительного блеска выросло несколько поколений руських князей, видевших в «светоносной империи ромеев» землю обетованную. Так в рамках более широкого общеевропейского христианского сообщества жители будущей Украины оказались связаны с его греко-византийской частью. Византийская литургия, греческие церковно-художественные каноны, книжность и тип духовности стали фундаментом руського культурного мира, который опирался на византийские образцы. Намеченный в ХІІІ-ХІѴ вв. в пограничных с «латинским» Западом галицко-волынских регионах процесс отдаления от византийской пуповины растянулся не на одно столетие, постепенно превращая Украину в пространство взаимовлияния «Востока» и «Запада». Парадоксально, но в восприятии даже ближайших соседей из сферы латинской культуры — поляков — Украина всегда сохраняла черты таинственного «греческого востока», тогда как восточные соседи-московиты видели в ней подозрительный рассадник «латинства». Под знаком византийской цивилизации, то есть в системе ее понятий, формировались и государственные институты, и круг общественных и мировоззренческих ценностей жителей Древней Руси: от великого князя до невольника. Так что именно с освещения взглядов на то, когда и как усваивались эти стереотипы, следует начать этот раздел. Он будет охватывать события с конца X до середины XIV в.: время становления, расцвета и упадка Киевской державы, или, как это традиционно называют в украинской историографии, княжескую эпоху. 1. Киевская русь — государство и люди Владимирово крещение Руси в легенде и реалиях Источники, упоминающие о крещении Руси, таят в себе определенный парадокс. В византийских памятниках выразительно запечатлено обращение Аскольда и его дружины в 860-х гг., но почти не комментируется официальное введение христианства при Владимире Святославиче в 988 г. В то же время руським летописям вообще неизвестно принятие новой веры Аскольдом, зато в них превозносится роль Владимира Крестителя. Пытаясь объяснить этот «заговор молчания», исследователи допускают, что беллетризованная и красочная история «Владимирова крещения» была включена в летописные тексты через сто лет после события — в конце XI в. Она опиралась на несколько 53
РАЗДЕЛ II предшествующих ей «сказаний» 1040-х гг., которые появились как публицистические произведения, призванные доказать независимость руськой Церкви от греческой. Русь в видении автора (авторов?) «сказаний» — это великое и могущественное государство, равное Византии. Ее христианизация — не следствие византийского миссионерства, а осуществление пророчества апостола Андрея, который, придя к киевским горам, якобы сказал ученикам: «Видите горы сия? Яко на сихъ горахъ въсияеть благодать Божия: имать и городъ великъ быти и церкви мьногы имат Богъ въздвигнути». Предтечей Владимира Крестителя в этой схеме выступает княгиня Ольга, «яко утренняя заря перед солнцем и яко зеница перед миром», которая якобы говорила: «Аще Богъ въсхощеть помиловати роду моего и земли Рускые, да възложит имъ на сердце обратитися къ Богу, якоже и мнѣ Богъ дарова». Сам же князь Владимир уподобляется византийскому императору Константину Великому: последний сделал христианство государственной религией империи ромеев, а первый официально провозгласил христианство в собственных владениях. Следовательно, «Владимирово крещение» превращалось в сакрализованный рубеж между «предысторией» — языческими временами, когда жители Руси были «погани и невиголоси», и новой христианской эпохой, ознаменовавшей движение из тьмы к свету. Греческой Церкви в этой схеме отведена скромная роль пассивного образчика. По летописной легенде, крещению предшествовал осознанный выбор веры: князь и его бояре выслушали миссионеров: булгар-магометан, «немцев из Рима», «жидов хазарских», то есть иудеев, и «философа-грека из Византии». После этого князь разослал «мужей славных и умных, числом десять», дабы те посетили разные края, присматриваясь к их вере. И они, возвратившись, сказали Владимиру, что нет в мире веры лучше греческой: «И придохом же въ Грѣкы, и ведоша ны, идеже служать Богу своему, и не свѣмы, на небеси ли есмы были, или на землѣ: нѣсть бо на земли такого вида или красоты такоя, недоумѣемь бо сказати. Токмо то вѣмы, яко онъдѣ Богъ съ человѣкы пребываеть, и есть служба ихъ паче всих странъ». 54 6. Илья Пророк. Средневековая каменная иконка
Под знаком византийской цивилизации Впрочем, «выбор веры» относится к блуждающим сюжетам: по легенде, хазарский царь Булан точно так же принимал иудаизм, выслушав аргументы многих миссионеров, а некоторые детали эпизода с Владимиром подозрительно напоминают сказание об обращении болгарского царя Бориса. На самом деле вряд ли мог встать вопрос о «выборе веры» в стране, среди жителей которой уже не менее ста лет было распространено христианство. Со времен Аскольда число сторонников новой религии постепенно росло, охватывая боевую дружину и купеческую прослойку. Религиозный дуализм довладимирских времен красноречиво засвидетельствован в заключительных формулах соглашения князя Игоря с Византией 944 г., где идет речь о присяге послов: «Мы же, те из нас, кто крещен, в соборной церкви клялись церковью святого Ильи, и предлежащим честным крестом... А некрещеная русь кладут свои щиты и обнаженные мечи, обручи и иное оружие, чтобы поклясться...» Как видим, русы-христиане и русы-язычники выступают как две равноправные группы в окружении Игоря. В Киеве в конце IX в., якобы на том месте, где Олег убил Аскольда, построили церковь Святого Николая (допускают, что под этим именем был окрещен Аскольд), а в первой половине X в. — церковь Святого Ильи «над ручаем» (по верному наблюдению Михайла Грушевского, храм был посвящен Святому Илье, так как в восприятии новообращенных варягов Илья-громовержец легко отождествлялся с богом грома и молнии Перуном). Христианкой стала во время визита в Константинополь в 950-х гг. вдова Игоря — княгиня Ольга, крещенная самим патриархом при участии византийского императора; в 959 г. Ольга даже обращалась к немецкому императору Оттону II, двор которого славился миссионерами, с просьбой «назначить епископа и священников», то есть, возможно, намеревалась пропагандировать крещение. Этим планам, однако, не суждено было осуществиться. Адальберт из Трира, позже магдебургский архиепископ, который в 962 г. возглавил миссию на Руси, после краткого пребывания в Киеве вынужден был бежать отсюда «с большими трудностями», коротко записав, что он ничего не смог достичь, ибо просьба княгини, «как выяснилось, была притворной». Для того чтобы подчеркнуть «прозрение» Владимира — внука Ольги, который поначалу молился многим богам-идолам, а затем уверовал в единого христианского Бога, летописец рассказывает, что сразу после вступления на княжеский престол Владимир «поставил кумиров», то есть выстроил рядом со своим двором в Киеве капище с фигурами шести идолов. По реконструкции ученых, речь шла о верховных божествах шести славянских племен — полян, древлян, северян, дреговичей, кривичей и ильменских словен. 55
РАЗДЕЛ II Это были Перун — бог-громовержец, покровитель войны и оружия, бог ратников; Дажбог и Хоре — божества Солнца; Стрибог — повелитель стихий, бог ветров; Семаргл — бог растительности, земли и подземного царства; Мокош [Макошь] — женское божество плодородия и домашнего хозяйства. Место «главного бога» в «пантеоне Владимира» занял Перун, которому приносили кровавые жертвы, в том числе человеческие. «Богам Владимира» посвящена огромная и противоречивая научная литература, где истолковываются этимология и семантика имен языческих божеств, их племенная привязка, типологическое место в сравнении с германскими, балтскими, иранскими, угро-финскими и тюркскими культами. С другой стороны, существует весьма скептический взгляд на это летописное сказание, ибо часть исследователей считает его более поздней вставкой, где просто свалены в кучу известные по разным упоминаниям имена поганских идолов. Так или иначе, но напротив княжеского двора на Старокиевской горе, как свидетельствуют археологические раскопки, стоял храм-капище — олицетворение «государственного» язычества. Окруженная соседями-христианами — византийцами, поляками, чехами, болгарами, Русь словно застыла на пороге перелома, который должен был окончательно вывести ее на христианскую орбиту. К этому ее непосредственно подтолкнули война и политика. Осенью 987 г. главнокомандующий восточной византийской армией Варда Фока провозгласил себя императором; вскоре узурпатора признали Малая Азия, Армения и Грузия. Законному императору Василию II Македонянину (976-1025) это грозило катастрофой, и зимой 987/988 г. он обратился за помощью к киевскому князю. Тот пообещал помощь, но при условии, что Василий II отдаст ему в жены свою сестру Анну, обязавшись, со своей стороны, окреститься вместе «со всем народом его страны, а они народ большой» (как напишет об этом впоследствии один из арабских авторов-современников). Для Константинополя это был, по тогдашним представлениям, унизительный мезальянс. Напротив, для руського князя, который, принимая крещение, не только становился членом «христианской семьи» правителей, но и сразу занимал в ней почетное место благодаря «багрянородной (то есть царственной от рождения) 7. Печать князя Владимира Святославича (прорисовка) 56
Под знаком византийской цивилизации 8. Крещение князя Владимира Святославича. Миниатюра Радзивилловской летописи XV в. супруге»*, — неслыханная честь, которой добивались годами даже немецкие императоры. Поэтому, когда весной 988 г. шеститысячное войско русов и армия императора, разбив Фоку, спасли трон, Василий II не торопился отдавать сестру за варвара. Тогда Владимир осуществил военный поход на Херсонес (Корсунь), завоевал и разорил город, а в Константинополь отправил угрозу совершить со столицей империи то же самое. Это сделало византийского правителя более покладистым, и Владимир, получив обещанную ему «багрянородную Анну», отбыл с ней к Киеву. Время и место его личного крещения являются предметом дискуссий, тогда как принудительное обращение киевлян, осуществленное сразу после Корсунского похода, летопись уверенно датирует 988 г., описывая его так: И яко приде, повелѣ кумиры испроврещи, овы исѣщи, а другыя огньви предати. Перуна же повелѣ привязати кь коневи хвосту и влещи с горы по Боричеву на Ручай, и 12 мужа пристави бити жезлиемь. ...По сем же Володимиръ посла послы своя по всему граду, глаголя:«Аще не обрящеться * Понятие «семьи правителей» следует воспринимать не как метафору, а как реальный политический институт Средневековья с его иерархической организацией межгосударственных связей, где императора называли «отцом», на самой высокой ступеньке находились его «братья», ниже — «сыновья», еще ниже — «приятели». Коронованные лица считались «братьями» (и именно так обращались друг к другу в дипломатической переписке), а правителей более низкого ранга называли «приятелями», что безошибочно указывало на степень их суверенитета. 57
РАЗДЕЛ II кто заутра на рѣцѣ, богатъ ли, убогь, или нищь, или работенъ — противникъ мнѣ да будеть». ...Наутрѣя же изииде Володимѣръ с попы цесарицины и корсуньскыми на Днѣпръ, и снидеся бе-щисла людий. И влѣзоша вь воду... поповѣ же, стояще, молитвы творяху. И бяше видити: радость велика на небеси и на земли, толико душь спасаемых... Относительно «радости большой» летописец, судя по всему, преувеличил. Христианизация во всей Европе осуществлялась с трудностями, преодолевая вспышки сопротивления. Например, упорное сопротивление обращению более полувека оказывали саксы; в конце X в. рецидивы язычества вылились в вооруженные конфликты в Чехии; в Польше и Венгрии на протяжении 1030-х гг. вспыхивали восстания, сопровождавшиеся возвращением к старой вере; на исходе XI в. шведский король Свейн возобновил кровавые жертвоприношения и т. д. Не стала исключением из общего правила и Русь. Жителей Новгорода удалось окрестить лишь в следующем году, и то «в злой сече». Почти через сто лет летопись повествует о вспышках языческой реакции в Новгороде, Ростовской земле и Киеве: здесь в конце 1060-х гг. какой-то волхв [жрец] пророчил «от имени пяти богов», что вскоре «Дьнепру по-тещи вспять, а землям преступати на ина места». Насколько устойчивыми были языческие верования, видно, например, из Судебника сербского царя Стефана Душана 1349 г. (а сербы крестились еще в конце IX столетия). Среди прочего, здесь имеется и пункт «О могилах»: «И люди, которые с волхвованием достают [покойников] из могил и их жгут, и село, которое так сделает, пусть платит вражду [штраф]. Если же на это пошел поп, пусть будет выброшен из поповства». * * * Крещение Руси непосредственно повлекло за собой распространение здесь славянской версии письменной культуры, которая к концу X в. уже имела столетнюю «биографию». Появление кириллической азбуки, как известно, связывается с так называемой моравской миссией Константина (в монашестве Кирилла) и Мефодия, братьев из македонского города Солуни (Салоник). Проповедуя на протяжении 860-х гг. в качестве византийских миссионеров в Моравии, братья на основе греческого алфавита создали славянскую буквенную систему и записали осуществленные ими же первые переводы Евангелия и Псалтыря с греческого на славянский. После насильственного прекращения моравской миссии (в 886 г.) ученики Кирилла и Мефодия Климент Охридский, Наум Охридский, Константин Преславский и другие нашли прибежище на территории Болгарского царства. Именно здесь, в македонском Охриде 58
Под знаком византийской цивилизации и болгарском Преславе, возникли авторитетные центры перевода с греческого на славянский литургических, житийных и поучительных текстов, составлялись сборники поучительных сентенций и т. п. Наконец, именно отсюда тексты христианского содержания распространялись по славянским землям греческой Церкви, в число которых с конца X в. вошла и Русь. По свидетельству Черноризца Храбра, автора «Сказания о письменах» (конец IX — начало X в.), в котором полемически обосновывалось право на использование славянского языка в церковных текстах наравне с греческим, латинским и древнееврейским, творцом кириллического алфавита был Константин (Кирилл) Философ: Прежде убо словене не имеху книг, но чертами и резами чьтеху и гатааху, погани сущее. Крестивше же сия, римскими и греческыми писмены нуждаахусия [писать] словенску речь без устроенна... И такой бешу много лета. Потом же человеколюбец Бог... посла имь святого Константина Философа, нарицаемого Кирилла, мужа праведная и истинна, и сотвори имь... писмена... Другую версию появления кириллической письменности предлагает так называемое Паннонское житие, составленное учеником Кирилла Климентом Охридским: здесь о создателе славянской азбуки сказано, что, находясь в 860-х гг. в Херсонесе, он увидел Евангелие и Псалтырь, «роусьскыми писмены писан, и чловека обретет глаголюща той беседою, и беседова с нимъ, и силу речи преимъ», то есть положил в основу нового алфавита «руськи цисьмена». (Правда, некоторые исследователи считают этот фрагмент Жития более поздней вставкой.) Так или иначе, но еще до введения упомянутой азбуки среди славян спорадически использовалось греческое письмо, о чем упоминает и Черноризец Храбр, указывая на трудности его употребления «без устроенна» (что и понятно, потому как в греческом языке нет многих звуков, характерных для славян). В настоящее время достаточной популярностью пользуется гипотеза, согласно которой местным, руським вариантом такого «устроения», то есть приспособления греческого алфавита к славянской речи, была так называемая 9. Граффити XI в. на стене собора Св. Софии в Киеве (прорисовка) 59
РАЗДЕЛ II софийская азбука. Сергий Высоцкий обнаружил ее среди граффити Софийского собора в Киеве: она содержала изображения 23 букв греческого алфавита и дополнительно четырех специфически славянских букв Б, Ж, Ш, Щ. Из других гипотез, которые тяжело как подтвердить, так и опровергнуть за недостаточностью соответствующих свидетельств, стоит упомянуть дискуссии вокруг так называемого «письма русов», которое связывается некоторыми учеными со скандинавским руническим письмом. О нем упоминают несколько арабских авторов, в частности Ибн-Фадлан, который описывает обряд погребения знатного руса, свидетелем которого он стал в 921-м, следующим образом: «И вот, действительно, не прошло и часа, как превратился корабль, и дрова, и девушка, и господин в золу, потом в (мельчайший) пепел. Потом они построили на месте этого корабля, который они вытащили из реки, нечто подобное круглому холму и водрузили в середине его большую деревяшку хаданга (белого тополя), написали на ней имя (этого) мужа и имя царя русов и удалились». Правду, ядро дискуссий, посвященных происхождению руськой письменности, иногда перемещается из научной плоскости в сферу патриотических устремлений, отождествляясь с идеей самобытности местной культуры в дохристианскую эпоху. Это, в частности, питает и такие безудержные фантазии, как, например, попытка отыскать «знаки алфавитного типа» на керамике 1 — 2-го тыс. до н. э. Естественно, что в качестве комментария здесь можно лишь напомнить о двух очевидных истинах. Во-первых, абсолютное большинство буквенно-звуковых систем письма возникли не «сами по себе», а путем заимствования (например, от финикийского образца ведут свое происхождение и ныне используемые еврейский, арабский, армянский, грузинский, греческий, латинский и кириллический алфавиты). Во-вторых, письменная традиция — вещь достаточно позднего происхождения: она формируется лишь тогда, когда устная речь перестает удовлетворять потребности сообщества в обмене информацией во времени и на расстоянии. Этому уровню обычно соответствует появление «государственных институтов» — административных, фискальных, религиозных и т.п. Именно такая ситуация впервые сложилась на Руси после образования здесь государства сверхплеменного типа, что совпало с официальной христианизацией. Утверждение новой религии диктовало потребность в книгах, используемых в церковной сфере, а «золотой век» македонско-болгарской культуры рубежа ІХ-Х вв. обусловил появление центров книжности, откуда кириллическая азбука проникла в Киев вместе с переведенными на славянский церковными текстами и постепенно овладела и другими, внецерковными сферами жизни, а следовательно, перестала быть монополией духовенства. 60
Под знаком византийской цивилизации Согласно летописи, основы школьного («книжного») образования заложил Владимир, который сразу после крещения киевлян «посылал собирать у лучших людей детей и отдавать их в научение книжное». Так было положено начало обучению «книжных людей», а далее и созданию первых памятников руськой «книжности», которые переписывались в монастырях. В то же время граффити на стенах Софийского собора в Киеве, новгородские берестяные грамоты, надписи и клейма на строительных плитах и оружии свидетельствуют о том, что тогда же, в XI в., грамотность постепенно распространялась и вне стен монастырских келий. Контуры государственного здания XI в. Тип ранней руськой государственности можно определить как патримонию, то есть устройство, при котором власть господствующего рода и подчиненная этой власти территория считались неразрывно связанными: право на власть имел каждый член рода, а после смерти очередного правителя территория распределялась между его сыновьями как соправителями. Эту стадию развития государства называют corpus fratrum (дословно: «тело братьев»); на более зрелой стадии corpus fratrum перерастает в сеньорат (от латинского senior, то есть «старший») — главенство старшего брата, далее в монархию — власть одного лица. Патримониальная модель правления не была специфически руським явлением. Она лежала в основе государственной жизни практически всех ранних политических образований «варварской» Европы: Франкского королевства, Норвегии, Британии, Венгрии, Чехии, Польши и др. Основополагающая сущность патримонии, корни которой восходят к родо-племенному укладу, заключалась в том, что право каждого члена господствующего рода на участие во власти считалось таким же несомненным, как наследственные права крестьянина-пахаря на землю в пределах своей общины. Функция «правления» являлась неотчуждаемой сущностью данного рода, а подвластная территория воспринималась как его буквальное физическое продолжение, то есть, в соответствии с архаичным мировоззрением, находилась в непосредственной зависимости от здравия правителя, его удачливости, поведения и т. п. (истоки феномена «родового владения» стоит искать как раз в этих — еще языческих — представлениях о магической связи правящего рода с территорией, на которой реализуется его власть). Как отмечает Олексий Тол очко, на чьи рассуждения я буду опираться, характеризуя древнеруськие властные структуры, принципы, согласно которым функционировала Киевская Русь как государство, оформились вокруг понятия «семьи» с ее коллективным правом владения «руськой землей» 61
РАЗДЕЛ II (А.Е. Пресняков называл эту властную модель «семейным владением», В.Т. Пашуто — «коллективным сюзеренитетом», А.В. Назаренко — «родовым сюзеренитетом»). По идеальной схеме этой модели возвышение одного члена рода над другими («самовластье») решительно не одобрялось: каждый князь должен был владеть своей частью, не преступая «предела братня». Метафора «братства» всех членов рода Рюриковичей получила обоснование и в церковной доктрине, согласно которой желать власти большей, чем была дана Богом, значило пренебрегать Божественным промыслом (при случае стоит отметить, что в Западной Европе этот элемент христианской доктрины под воздействием римского права, распространявшегося через канцелярии римской Церкви и университеты, достаточно рано был приглушен идеей авторитета частной собственности и индивидуального наследования). Параллельно представлениям о равенстве всех членов рода стала оформляться — вероятно, во второй половине X в. — идея старшинства («старейшинства») одного из князей, что давало ему право на киевский («старейший») престол и определенную власть над «младшими»: братьями, сыновьями, племянниками, внуками. Так, уже в XI в. фиксируется появление «столичного» удела — Киевского, обладатель которого носил титул «старейшего» или «великого князя», — что указывает на начало перехода от родового старшинства к политическому лидерству (например, аналогичным путем шло формирование властных структур в Польском государстве, где за одним из князей из рода Пястов признавалось главенство над остальными как за princeps’oM [«первым»], а символическим выражением этого служил «удел принцепса» с центром в Кракове). С проявлениями родового, языческого восприятия личности и власти князя мы сталкиваемся на протяжении всей киево-руськой истории. Вместе с тем уже с первых десятилетий после введения христианства наблюдаются попытки заимствовать византийские образцы. Сразу после крещения киевлян Владимир Святославич построил в Киеве каменную церковь Богородицы (ее строили греческие мастера), предоставив ей десятую часть княжеских прибылей (откуда и ее название — Десятинная). В XI — начале XII в. в Киеве появилось еще три богородичных храма — Успенский собор Киево-Печерского монастыря (1073-1077 гг.), Влахернский храм Кловского монастыря (1090-е гг.) и храм Успения Богородицы в торгово-ремесленной части города (1132-1136 гг.). Вспомнив, что Константинополь тоже считали городом под особым покровительством Богородицы, провести параллель несложно. Еще более красноречивым доказательством «византийских амбиций» Киева стало сооружение знаменитого собора Святой Софии. Величественный 62
Под знаком византийской цивилизации каменный храм был возведен Ярославом Мудрым между 1037-1044 гг. (по другой версии, его заложили в 1017 г. на месте одноименной деревянной церкви, которую поставил Владимир Святославич). Освященный во имя Софии Премудрости Божьей главный собор киевских князей апеллировал непосредственно к одноименному императорскому храму в Константинополе. София Константинопольская, построенная в VI и отреставрированная в IX в., символизировала священное могущество византийских правителей; София Киевская должна была служить утверждению победы христианства и авторитета Ярослава Мудрого, наследника Владимира Крестителя. Греческие мастера, строившие и украшавшие храм Ярослава, повторили композиционные и художественные приемы византийских прототипов. Однако на ктиторских фресках уже были изображены не члены императорской семьи, а семейство самого Ярослава: он сам, его жена, сыновья и дочери. Некоторые из членов семьи несут большие свечи: согласно византийскому церемониалу, это было связано с пасхальными выходами «багрянородных» к Софийскому храму. Этот параллелизм красноречив: к середине XI в. княжеский род уже претендовал на статус царственного не только по языческим, но и по византийско-христианским меркам. Характерным примером такого же симбиоза может служить устоявшийся набор так называемых «княжих имен», даваемых только членам рода Рюриковичей. Каждый из князей, кроме крещеного церковного имени, имел собственное «княжье имя» из репертуара языческой антропонимии, и именно так его величали современники, уже на основании имени превознося над другими. В сходном направлении — соединения языческого и христианского восприятия институтов власти — модифицировалась ее внешняя атрибутика. В странах Западной Европы, где прообразом ритуала восхождения на престол стала коронация 800 г. в Риме императорской короной правителя франков Карла Великого, царственные особы получали санкцию на власть от Церкви, освящавшей помазанника Божьего. На Руси коронации соответствовал обряд 63 10. Княжеская семья. Рисунок из «Изборника Святослава» XI в.
РАЗДЕЛ II «посажения на стол». Однако, невзирая на огромное количество летописных упоминаний о том, как тот или иной князь «сел на столе отца своего и деда своего», сама процедура остается не вполне ясной, поскольку описания этого ритуала в источниках отсутствуют. По мнению Олексия Толочко, «невнимательность» современников красноречива: ментальность вчерашних язычников не предусматривала специального обряда, который санкционировал бы вокняжение, ибо каждый князь и так воспринимался как природный властитель, призванный к этой миссии самим фактом своего рождения. Поэтому интронизация при участии церковных иерархов, с перенесением в кафедральный собор престола, на котором после торжественного богослужения «садился» князь, стала обычной практикой лишь с конца XI в., а миропомазание вообще не вошло в обычай, поскольку его идея была в основе своей чужда понятию о прирожденном праве на правление. Крещение Владимира Святославича и его бракосочетание с «багрянородной сестрой» византийского императора вводило киевских князей, как уже упоминалось, в «христианскую семью» европейских правителей. Этот факт обеспечивал не только моральный престиж, но и легитимность Руського государства. Ведь только христианский правитель христианской страны мог стать субъектом международного права в считавшихся общепризнанными формах. В частности, границы его владений (по крайней мере, номинально) были неприкосновенны, воинов во время вооруженных конфликтов брали в плен, а не ббращали в рабов, сам он мог апеллировать к имевшему значение для соседних королей понятию справедливости и т.п. Понятно, что эти категории «международной» правосубъектности еще достаточно условны, однако характерным примером их истолкования может служить наступление в XIII в. крестоносцев на земли языческих племен Балтии: рыцари тотально истребляли или обращали в рабство население как раз под лозунгом его непринадлежности к легитимному христианскому сообществу. Непосредственным проявлением приобщения к «христианской семье» правителей были перекрестные династические браки. На протяжении XI в. эта практика быстро распространилась на руських князей. После смерти «багрянородной Анны», приблизительно в 1012 г. Владимир Святославич женился, как предполагают, на внучке германского императора Оттона I. Широкой была и география брачных связей детей Владимира. Одна из его дочерей была замужем за польским королем Казимиром, другая — за братом венгерского короля, третья — за маркграфом Северной марки, а что касается сыновей Владимира, то Ярослав Мудрый был женат на дочери шведского короля Олафа Скотконунга Ингигерде (Ирине), а Святополк на дочери 64
Под знаком византийской цивилизации польского короля Болеслава I Храброго. В свою очередь, в невестках у Ярослава Мудрого были сестра трирского архиепископа, дочь византийского императора Константина IX Мономаха, а также дочери польского короля Мешка II, саксонского маркграфа Оттона, маркграфа Северной марки фон Штаде и венгерского герцога Белы. Самого Ярослава иногда называют «тестем Европы»: его дочь Анастасия была выдана за венгерского короля, Елизавета — за норвежского (а затем, когда она овдовела, за датского), Анна — за французского. Династические браки способствовали активизации политических и личных контактов. В Киеве при дворе Ярослава Мудрого в разное время проживали норвежский принц, будущий король и соискатель руки княжны Елизаветы Харальд Суровый, племянники венгерского короля Стефана I Святого (старший из них, Андраш, впоследствии сам станет королем, зятем Ярослава), сыновья английского короля Эдмунда Железнобокого. К началу XI в. относятся первые упоминания о Киеве иностранцев — епископа Бруно из Кверфурта, который как миссионер проследовал через владения Владимира Святославича к печенегам, и архиепископа Титмара Мерзебургского (Титмар в своей хронике под 1017 г. записал свидетельства очевидцев — немецких воинов, помогавших Святополку в борьбе с Ярославом Мудрым за родительский престол). Бруно называет князя Владимира «великим и богатым правителем», а Титмар, описывая «столицу Королевства Русов», говорит, что здесь живет «бесчисленное число люда» и имеется свыше 400 церквей и восемь рынков. Даже если под церквями подразумевались небольшие часовни, все равно размах цивилизационных изменений, выпавших на княжение Владимира и Ярослава, поражает. Поэтому логически обоснованной кажется патетика проповеди «Слово о законе и благодати», обращенной к Ярославу будущим киевским митрополитом, а в то время пресвитером княжеской церкви Спаса на Берестове Илларионом: Похвалимъ же и мы, по силѣ нашей, малыими похвалами великаа и дивнаа сътворынааго нашего учителя и наставника, великааго кагана нашеа земли Володимера, вънука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава, иже въ своа лѣта владычествующе, мужьствомъ же и храборъствомъ прослуша въ странахъ многах, и побѣдами и крѣпостию поминаются нынѣ и словуть. Не въ худѣ бо и невѣдомѣ земли владычьствоваша, нъ въ Руськѣ, яже вѣдома и слышима есть всѣми четырьмя конци земли. В упомянутой проповеди Илларион впервые акцентирует «столичную функцию» Киева. В предшествующих, языческих понятиях правления «столицы» не существовало: поскольку государство воплощалось в личности 65
РАЗДЕЛ II правителя, то и «столица» находилась там, где находился в данный момент он сам (такие «ставки» правителей характерны как для варварских королевств Западной Европы, так и для азиатских кочевых государств). Поэтому идея «столицы», как и упомянутая выше перестройка Киева, была навеяна параллелями с Константинополем, сигнализируя разделение в сознании подданных персоны правителя и института государства. Еще одним шагом на пути деперсонификации власти стало появление первого писаного свода законов — Руськой Правды. Ясно, что конфликты между свободными мужами регулировались и до этого на основании какого-то устного «закона». Именно он послужил основным источником для писаного права, которое у германских народов так и называли — lex [дословно с латыни: «закон», в традиционном переводе — «правда»]. Самым древним сводом законов такого типа стала Салическая Правда франков [Lex Salica], составленная при короле Хлодвиге (481-511). Между VII и XI вв. аналогичной письменной фиксации подверглись алеманнская, баварская, рипуарская, фризская и другие германские «правды», а у славян собственные «правды» стали первым этапом законодательства в Болгарии, Сербии, Хорватии, Польше. Согласно Новгородской летописи, Ярослав, утвердившись на киевском престоле, отправил домой отряд новгородцев, на который опирался, отвоевывая Киев, со словами: «По сеи грамоте ходите, якоже списах вам, такоже держите». Дальше в летописи под заглавием «А се есть правда руская» помещен текст так называемой Правды Ярослава, состоящей из восемнадцати статей, которые определяли наказание за разнообразные преступления, от кровной мести за убийство до штрафов «за обиду». Еще при жизни Ярослава Мудрого (достовернее — после 1036 г.) упомянутые статьи были уточнены двумя княжими уставами о судебных штрафах «за обиду» и кражи, а вскоре после его смерти, в 1054 г., сыновья Ярослава приняли дополнение, согласно которому кровная месть заменялась выкупом (более поздние юридические памятники назовут его «головничество»). В конце концов, дополнения первой четверти XII в., регулировавшие кредитнодолговые обязательства, окончательно оформили свод законов, известный под названием Пространная Руськая Правда. Ее нормы применялись на всей территории Киевской державы и после ее распада: старое «руськое право», как будет подробнее показано далее, начало вытесняться в Галицкой Руси лишь в 1430-х гг., на украинских и белорусских землях Великого княжества Литовского — в 1440-1460-х гг., а в Московском Великом княжестве — после утверждения Судебника 1497 г. 66
Под знаком византийской цивилизации Как и в упомянутых выше ранних законодательных памятниках, над Руськой Правдой тяготеет архаичная процессуальная символика, свидетельствуя о прочности языческих представлений о преступлении и наказании. Однако детализация регулирования криминальных, наследственных, семейных и собственнических отношений показывает, что человек уже заметно освободился от опеки рода. Надзор же за соблюдением норм социального сосуществования возлагался на княжескую власть: ее административно-судебный аппарат был уполномочен вершить «суд и правду» от имени князя. В этом смысле появление Руськой Правды было действительно событием эпохальным, так как, по сути, она меняла статус князя: из вождя дружины он превращался в правителя всего населения. Обозревая социальные нововведения XI в., можно утверждать, что главную роль в их воплощении, вне сомнения, сыграла Церковь, которая взяла на себя задачу перестройки ментальности вчерашних варваров — более или менее однородного коллектива, в котором «знатные лица» первенствовали благодаря авторитету силы. Пропагандируя иную модель господства и подчинения, Церковь прививала ее посредством «науки веры», согласно которой деление на правителей и подданных, высших и низших преподносилось как следствие божественного благоустройства мира — дело промысла Божьего. Однако роль Церкви в социализации бывших варваров была намного более сложной, чем прививание повиновения. Ее душпастырский долг, впервые провозглашенный одним из самых авторитетных христианских богословов Аврелием Августином (354-430), заключался в том, чтобы, проповедуя смирение, нести «дух братства» жестокому земному царствию. Признавая неравенство людей на земле и в то же время их равенство перед Богом, когда правитель — такой же раб Божий, как и его подданные, Церковь тем самым и санкционировала, и смягчала социальные антагонизмы. Характерно, что уже первый из известных ныне христианских памятников Руси, упомянутое выше «Слово о законе и благодати», обращается ко всем христианам: «малыим и великыимъ, рабомъ и свободныим, уныим и старыим, бояромъ и простыим, богатыим и убогыимъ». Пропагандируя социальное примирение, Церковь в то же время брала под свою защиту самые обездоленные группы населения, в частности невольников. Древнеруськая церковная проповедь XII—XIII вв. насыщена призывами сочувственного отношения к рабу и, что более важно, призывами видеть в нем человека, которого нельзя безнаказанно убить, изнасиловать, покалечить. Как видим, преодолевая стереотипы языческих практик, руськая Церковь пыталась привить «добрым христианам» негативное отношение к рабству. 67
РАЗДЕЛ II Борьба князей за киевское «причастие» в ХІІ-ХІІІ вв. Ярославу Мудрому пришлось отвоевывать киевский престол в драматической борьбе с братьями. Сразу после смерти Владимира Святославича, в Киеве в 1015 г. вокняжился Святополк (или сын, или племянник покойного), приказавший убить троих братьев-конкурентов — Бориса, Глеба и Святослава. В свою очередь, Ярослав с помощью новгородцев и наемников-варягов одолел Святополка и нейтрализовал еще двоих братьев: одного из них, Судислава, заточил в тюрьму, а со вторым, Мстиславом, сумел договориться. После этого княжение Ярослава протекало без внутренних конфликтов. Перед смертью в 1054 г. он разделил «грады» между своими пятью сыновьями. Летопись приводит текст этого распоряжения, якобы провозглашенного в форме речи к княжичам: Се азъ отхожю свѣта сего, а вы, сыновѣ мои, имѣйте межи собою любовь, понеже вы есте братья одиного отца и единой матере. Да аще будете в любви межи собою, и Богъ будеть в васъ и покорить вы противныя подь вы. И будете мирно живуще. Аще ли будете ненавистьно живуще, вь распряхъ, которающеся, то и сами погибнете, и землю отець своихъ и дѣдъ погубите, иже налѣзоша трудомъ великомъ; но послушайте брать брата, пребывайте мирно. Се же поручаю в себе мѣсто столъ свой старѣйшому сынови своему, брату вашему Изяславу — Кыевъ, сего послушайте, якоже послушаете мене, да ть вы будеть вь мене мѣсто. А Святославу — Черниговъ, а Всеволоду — Переяславль, а Вячеславу — Смолнескь. Однако «любовь», которая должна была бы объединять потомков Ярослава Мудрого, не выдержала проверки временем на общей территории правления. Уже в конце XI — начале XII в. можно заметить новое восприятие князьями подвластных земель, опиравшееся на право наследственной собственности. Все более интенсивное разрастание ветвей рода, каждая из которых постепенно начала осознавать себя отдельным родом, способствовало появлению в междукняжеских отношениях понятия «отчины» — земли, на которой утвердилось то или иное ответвление рода. Раньше всего его можно применить к Полоцку, где уже после смерти брата Ярослава, Изяслава (фІООІ), остался править его сын Брячислав, а с 1044 г. — внук Всеслав (Полоцкое княжество находилось во владении Изяславичей Полоцких вплоть до слияния во второй половине XIII в. с Литвой). 68
Под знаком византийской цивилизации Ко времени смерти Ярослава Мудрого на Руси существовали две потенциальные отчины — Ярославичей и Изяславичей Полоцких (отпрыски Ярослава, «Ярославли внуки», всегда подчеркивали свое отличие от Изяславичей — «Рогволожих внуков»; Изяслав, впрочем, как и Ярослав, был сыном князя Владимира Святославича и полоцкой княжны Рогнеды, дочери убитого Владимиром князя Рогволода). Собравшись в Любече в 1097 г. на свой первый съезд («снем»), «Ярославли внуки» договорились о разделении до того общей отчины на три отчины старших линий Ярославова дома — отпрысков Изяслава, Святослава и Всеволода Ярославичей. Так впервые был провозглашен принцип наследственного владения подвластными территориями: «Кождо да держит отчину свою». Постановление Любечского съезда сопровождалось многочисленными неурядицами и перемещениями. Однако в целом, начиная с середины — второй половины XII в., основы раздела выглядели уже более или менее устоявшимися. За правнуками старшего из сыновей Ярослава, Изяслава, закрепилось Туровское княжество, впоследствии разделенное на Туровскую и Пинскую половины, которые, в свою очередь, распались на еще более мелкие уделы-отчины с центрами в городах Волынского Полесья: Степане, Четвертыне, Несвиже. Их владельцы под именами князей Несвижских, Городенских, Степанских и др. упоминаются в источниках конца ХІІІ-ХѴ в., однако все эти династии медленно угасают (исключение составил род Четвертенских, с представителями которого мы встретимся на страницах этого очерка в гораздо более поздние времена). За отпрысками второго сына Ярослава, Святослава, закрепилось Черниговское княжество (по имени сына Святослава Олега эта ветвь стала называть себя Ольговичами). В XIII—XIV вв. черниговские Ольговичи положили начало разветвленному сообществу владельцев мелких уделов в северной части старого Черниговского княжества — Северщине; позднейшая традиция называет местных князей, чьи земли лежали в буферной полосе между Великим 11. Примирение князей. Миниатюра Радзивилловской летописи XV в. 69
РАЗДЕЛ II княжеством Литовским и Московией, «верховскими». Среди «верховских князей», которые до конца XV в. служили «с отчиною кому похотя» — Москве или Вильне, а затем оказались в составе России, мы видим предков многих известных русских княжеских семейств, таких как Волконские, Оболенские, Трубецкие, Карачовские, Одоевские и др. Еще одна ветвь Святославичей унаследовала столы Муромского и Рязанского княжеств, со временем также поглощенных Московией. Отпрыски третьего сына Ярослава, Всеволода, названные по имени киевского князя Владимира Мономаха (1113-1125) Мономаховичами, положили начало двум мощным родовым коленам — Мономаховичей Юрьевичей и Мономаховичей Мстиславичей. Первые после Юрия Долгорукого (*fT157) стали правителями Владимиро-Суздальского княжества — исторического ядра будущего Русского государства (последним представителем этого рода был сын Ивана Грозного царь Федор Иванович, умерший в 1598 г.). Линия Мономаховичей Мстиславичей, внуков и правнуков киевского князя Мстислава Великого (1125-1132), положила начало трем ветвям. Самая старшая из них, волынская, — это галицко-волынская династия Романовичей, угаснувшая в 1320-х гг. (от нее же вели свое происхождение позднейшие волынские княжеские роды Острожских и Заславских, похоже, не совсем обоснованно). Младшей ветви Мономаховичей Мстиславичей, смоленской, вплоть до 1404 г., то есть до перехода под протекторат великого князя литовского, принадлежало Смоленское княжество (от смоленских Мономаховичей происходило немало княжеских семейств Белоруссии и России, таких как Жижемские, Соломерецкие, Вяземские, Ржевские и др.). В конце XIII в. от смоленской ветви откололась ветвь ярославских князей, которые признали верховенство великого московского князя лишь в конце XV в. (от ярославского княжеского дома вели начало известные из позднейшей русской истории Шаховские, Прозоровские, Курбские и др.). Процесс «приватизации» коллективного наследия Рюриковичей после смерти Ярослава Мудрого протекал весьма интенсивно. К середине XII в. на землях Руси оформилось около пятнадцати более крупных княжеств, каждое из которых практически жило самостоятельной политической жизнью, признавая «старейшинство» киевского князя лишь номинально. В начале XIII в. понятие «старейшинство» вообще исчезает со страниц летописей, что косвенно свидетельствует об упадке политического института верховенства киевского престола над князьями уделов. Парадоксом, однако, было то, что чем дальше удалялись друг от друга родовые уделы фактически, тем громче пропагандировалась идея общеродового владения и братства Рюриковичей. Благодаря этому тогдашняя элита 70
Под знаком византийской цивилизации не воспринимала так называемую «феодальную раздробленность» (как называют события XII—XIII вв. в историографии) как окончательный распад Киевской державы. Русь, фактически превращенная в конгломерат отдельных политических организмов, в воображении книжников и их «учеников» — князей по-прежнему воспринималась как коллективное наследство единого рода, который ощущал себя «одного деда внуками». Особая роль в этом придавалась Киеву — «ибо то старейший город в земле во всей, Киев». Эти представления, опиравшиеся не на реальную жизнь, а на виртуальные ценности, заставляли вновь и вновь обращать свой взор к Киеву даже правителей окраинных земель, претендовавших на желанный «золотой стол» и стремившихся к нему с помощью силы, вероломства, братоубийства, опустошения «пределов братских» и разрушительных взаимных войн, практически непрерывно сотрясавших Русь в 1068-1069, 1078-1079, 1094-1097,1116-1119,1132-1139,1146-1157,1169-1174,1199,1202-1203, 1211 и 1234 гг. По подсчетам Степана Томашивского, между 1146 и 1246 гг. правители Киева менялись 47 раз, в целом же здесь правили 24 князя, причем 35 княжений продолжалось менее года, то есть Киев оставался объектом политических амбиций вплоть до монгольского нашествия, а кровавые усилия княжеских кланов были направлены на захват киевского престола — эфемерного символа единства. К середине XII в. киевские правители еще пытались удерживать политический контроль над всеми землями Руси, в частности в периоды княжений таких авторитетных князей, как Владимир Мономах (1113-1125) и его сын Мстислав Великий (1125-1132). Однако со временем старая идея коллективного правления Рюриковичей сужается до территории киевского удела, который занимал историческое ядро Руси, то есть «Руськую землю» в узком значении — Киевщину и Переяславщину. Таким образом, сфера юрисдикции киевского князя охватывала Киевскую землю и подконтрольные киевскому столу Туровское и Переяславское княжества, где князь мог наделять «причастием» членов собственных группировок. Поскольку же на «причастие» (часть) в киевском правлении претендовали все достаточно сильные князья, то реально оно достигалось путем захвата Киева определенной коалицией, лидер которой, завладев киевским столом, раздавал в «Руськой земле» волости* своим сторонникам. Но и последнее не проходило мирно, ибо каждый более сильный * Волость — область, округа (от ираславянского *volstb — власть, господство, подвластный край). В Киевской Руси XI—XIII вв. волостью называли не всегда четко очерченный территориальный комплекс, который мог охватывать город с округой, несколько городов или даже небольшую «землю» вроде Туровской. 71
РАЗДЕЛ И Рюрикович считал, что ближе, чем «братия», связан с землей «отцов и дедов». Например, конфликтуя с Рюриком Ростиславичем, одним из киевских князей, который сидел на киевском столе целых девять раз между 1173 и 1210 гг., владимиро-суздальский князь Всеволод Юрьевич заявлял: Вы есте нарекли мѣ во своемь племени, во Володимерѣ старѣишаго а нынѣ сѣдѣлъ еси в Кыевѣ. а мнѣ еси части не оучинилъ в Роускои землѣ. но раздаль еси инѣмь. моложыиимъ братьи своей, даже мнѣ в ней части нѣтъ. да то ты а то Киевъ и Роуская область а комоу еси в ней часть даль, с тем же ей и блюди и стережи... За понятием «причастия в Руськой земле», то есть на землях исторического ядра Руси, таилось два смысла: видимый, опирающийся на выгоды от правления «городами и волостями», и скрытый, корнями уходивший в упомянутые выше архаичные представления о неделимости правящего рода и подвластной ему территории. Относительно первого следует сказать, что отразившаяся в летописях практика переделов Киевского княжества между очередными «командами» правителей ярко отображает тип феодального вассалитета XII—XIII вв. Временные правители волостей, собирая дань и судебные поборы с населения, были обязаны оказывать киевскому князю военную помощь («йодле ездити»), а также политическую и моральную поддержку («ходить в руку»). Он, со своей стороны, мог отнять волость за несоблюдение договорных обязательств — «за вину». Волость не переходила но наследству, не обменивалась, не продавалась. Определенное лицо пользовалось ею до тех пор, пока не происходило очередное перераспределение или не приходил новый правитель, который передавал держание князьям из собственной «команды» (это перекликается с европейской практикой бенефиция — временного владения, которое сюзерен предоставляет вассалу на условиях службы или в награду за службу). Что же касается скрытого, мировоззренческого содержания «причастия» членов рода Рюриковичей к их гинтерланду — Руськой земле, то оно, по мнению Олексия Толочко, опиралось на совмещение языческих представлений и чинопоследования христианской литургии. Согласно первым, государство мыслилось антропоморфным, как человеческое тело, где князь являлся головой, «земля» туловищем, подданные — ногами. Следовательно, коллективная власть над «землей» должна была реализовываться путем выделения каждому из членов княжеского рода доли («причастия») в этом теле. С другой стороны, понятие «причастие» по своей «телесной сути» соотносимо с Евхаристией — церковным 72
Под знаком византийской цивилизации таинством кормления участников литургии хлебом и вином, символическими плотью и кровью Сына Божьего, раздавшего их Своим ученикам-апостолам. Подобно тому, как причащением достигается телесное единство человека с Церковью, и княжеское «причастие» воспринималось как приобщение к власти, то есть телесной тождественности князей-братьев с землей-государством. Аргументируя свою мысль, Толочко обратил внимание на характерную деталь: согласно летописи, Владимир Святославич, впервые распределяя Киевскую державу между сыновьями, разделил ее по числу апостолов на 12 частей, хотя сыновей у него было больше. На известной ктиторской фреске собора Святой Софии в Киеве тоже изображено двенадцать фигур вопреки тому, что Ярослав Мудрый имел лишь семерых сыновей: сакрального числа удалось достичь путем добавления жены и дочерей. Иконографически Евхаристия изображается как движение к Христу двенадцати апостолов — по шести с каждой стороны. Именно таким образом композиционно построена и ктиторская фреска в Софийском соборе, что должно было, но мнению Олексия Толочко, служить наглядной «демонстрацией» княжеского «причастия». В тогдашней Европе антропоморфная концепция государства передавалась через понятие «общественного тела» [societas], которым обозначали мирское сообщество по аналогии с интерпретацией Церкви как «тела Христова» [corpus Christi]. Первое и второе вместе составляли «всеобщее единство» — universitas. Однако ни с европейской идеей, ни с ее византийскими параллелями Русь, похоже, не была знакома. Это позволяет предполагать, что восприятие княжеской власти как Евхаристии («причастия») было сугубо руського происхождения. Абстрагируясь от соотношения языческого и христианского компонентов в восприятии княжеского «причастия», стоит подчеркнуть один, как кажется, важный момент. Уверенность в праве каждого из Рюриковичей на «причастие» во «внутренней земле» династии, «Руськой земле», политическим реалиям ХІІ-ХІИ вв. уже не соответствовала. Однако благодаря глашатаям тогдашних идеологических доктрин — монахам-книжникам, концепция «причастия» формировала, вопреки очевидному, представление о Киевской державе как о едином политическом организме. Однако самым большим парадоксом стало его поразительно «долгое бытие»: этот фантом пережил не только фактический распад Руси, но и раздел ее между соседями. Ведь разве не та же идея «причастия» в модифицированном виде легла в основу московских претензий ХѴІ-ХѴІІ вв. на «вотчину извечную государя нашего Киев»? В завершение остается добавить, что с укреплением удельных княжеств, фактически независимых от Киева, их правители уже с первой 73
РАЗДЕЛ II половины — середины XII в. начали сами осуществлять раздачу волостей в границах собственной юрисдикции на тех же принципах, на каких до сих пор это делал киевский князь. Именно эти перемены и заложили реальный механизм постепенного образования нескольких вполне самостоятельных региональных политических образований, таких как Владимиро-Суздальское, Новгородское, Смоленское, Полоцкое или Галицко-Волынское княжество. Действием, которое стало своего рода итогом «киевского периода» в руськой истории, считают поход на Киев владимиро-суздальского князя Андрея Боголюбского в 1169 г., когда силами его коалиции город был взят и разорен. Согласно летописцу, город грабили два дня, никому не давая пощады: церкви горели, одних христиан убивали, других вязали, женщин брали в плен, силой разлучая их с мужьями, а дети рыдали, глядя на своих матерей. Церкви лишились своих икон, книг, риз и колоколов. Исследователи, правда, со скепсисом относятся к излишне эмоциональному описанию летописцем-киевлянином масштабов опустошений, потому что в погоне за «золотым столом» Киев грабили и жгли и другие князья. Однако красноречив сам характер действий Андрея Боголюбского: ради укрепления собственного авторитета он уже не утверждался в Киеве, а разорял его. Люди Руси: oratores, bellatores, laboratores Жителей Киевской державы как некоторую общность, изредка выводившуюся книжниками на подмостки истории, дабы оттенить деяния основного героя — князя, те же книжники называли «дружина и люди». Такое обозначение не совпадает с классической триадой средневекового социума, которая, по утвердившемуся на западе Европы мнению, должна охватывать три группы: oratores («те, кто молится», то есть церковнослужители), bellatores («те, кто воюет» — рыцари), laboratores («те, кто трудится» — трудящийся люд). Каждая группа, согласно политическим представлениям того времени, выполняла собственное предназначение в одной из трех сфер: религии, управления и защиты и хозяйственного обеспечения. При этом все три группы взаимодополняли и зависели друг от друга, в совокупности своей образуя гармоничное политическое «тело». На Руси, однако, ни в княжеское, ни в более позднее время духовенство не выделялось так же четко, как на Западе. Очевидно, это можно объяснить доктринальными принципами Восточной Церкви, согласно которым миряне и священники находились ближе друг к другу, чем в «латинском мире». В отличие от западного понимания «католичности» (соборности) Церкви как единого целого, в котором духовный авторитет 74
Под знаком византийской цивилизации архиереев считается неоспоримым, византийская религиозная мысль видела соборность в единении служителей Церкви с паствой. В соответствии с многовековой практикой, пастырь не стоял над мирянами, а, приступая к служению с их согласия, руководил паствой изнутри, в то время как паства должна была следовать за ним с полным осознанием того, что происходит в Церкви. Такие, выражаясь современным языком, «коллегиальные» основания византийской церковной жизни, формировавшиеся начиная с V в., были перенесены на Русь в готовых формах вместе со всей церковной организацией. Об их весе в местных практиках красноречиво свидетельствует та деталь, что словом «собор», то есть собрание архиереев для решения тех или иных вопросов, на Руси стали обозначать как непосредственно собор (синод), так как и центральный городской храм. В нем священники более мелких храмов отправляли литургию поочередно, образуя вместе клирос* соборного храма, то есть некий орган управления церковно-административными делами соответствующей округи. Например, к «соборам» в Киеве уже в XI в. относились Десятинная церковь и Софийский храм; несколько «соборов» в конце XII в. фиксируются в Галицком княжестве; в XIII в. «соборным» был Успенский храм г. Владимира на Волыни и т. п. Молодое христианское сообщество Руси унаследовало не только византийскую церковную доктрину, но и организационные структуры греческой Церкви. Впрочем, иначе и не могло быть, поскольку созданная в Киеве митрополия была подчинена Константинопольскому патриархату и возглавляли ее, за двумя исключениями, митрополиты-греки (эта традиция оборвется лишь со второй половины XV в.). Появление Киевской митрополии, то есть церковно-административной округи со «столицей» [от греческого metropolis] собственного архипастыря, большинство исследователей датирует временем между 988-998 гг. Среди трех первых митрополитов, чья деятельность находит подтверждение в источниках, мы видим греков Феофилакта (988 — до 1018), Иоанна I (ок. 1018 — ок. 1030) и Феопемпта (ок. 1035-1040-е). Канонически и они, и их преемники зависели от патриарха, рукополагавшего одну из трех предложенных патриаршим синодом кандидатур. Из Константинополя в Киев привозили также святое миро, что служило символом церковной связи. По прибытии на Русь митрополит торжественно возводился в сан в Киеве (этот акт, как и церемонию вокняжения, летописи называют «посажением на стол»). Храмом митрополита считалась Святая София, где архипастырь отправлял * От греческого cleros — духовенство, клир (отсюда «клирик»- церковнослужитель). С XIII в. слово «клирос» начинает вытесняться своим «украинизированным» вариантом — крылос. 75
РАЗДЕЛ II торжественные литургии, осуществлял посажение на стол князей, рукополагал епископов, созывал соборы. В источниках почти не сохранилось свидетельств о пастырской и административной деятельности митрополитов, в которую Константинополь в дальнейшем не вмешивался, то есть самоуправления дочерних церковных институций не нарушал. Вне сомнения, негативную роль должно было играть то обстоятельство, что митрополиты не знали руського языка, поэтому всегда были в известной степени изолированы от паствы и местного клира. Изоляция не ограничивалась языковым барьером: греческие иерархи, приезжая иностранцами и оставаясь ими (тем более что пребывание здесь, учитывая их преклонный возраст, почти никогда не продолжалось долго), не ориентировались во внутренних проблемах Руси. Однако, с другой стороны, чужеземное происхождение имело и свои преимущества. Как людям посторонним, избранным и освященным без вмешательства местных правителей, митрополитам было легче сохранять нейтралитет в княжеских междоусобицах, войнах и интригах. Отстраненность архипастырей опосредствованно распространялась на позицию всей Церкви, которой вплоть до монгольского вторжения, вопреки реалиям политической жизни, удалось избежать дробления (не в последнюю очередь отсюда берет начало и пропаганда церковными книжниками единства «Руськой земли» даже тогда, когда Киевской державы как единого целого уже не существовало). Наконец, нельзя обойти вниманием и того, что архииастыри-греки вместе со штатом своих переводчиков и служителей привозили книги и иконы, вводили церковные ритуалы и элементы светского этикета, покровительствовали украшавшим руськие храмы греческим художникам-иконописцам и ремесленникам. И хотя в целом роль митрополитов в перенесении на Русь византийского образования и книжности была не столь заметной, но именно они и их окружение выступали здесь единственными автентичными носителями греческой культуры — пусть и не привитой, но по крайней мере «показываемой» руському сообществу. Создание митрополии предусматривало одновременное появление епископских кафедр в центрах епархий [от греческого eparchia — провинция]. В конце княжения Ярослава Мудрого, то есть в середине XI в., вся территория Киевской державы была поделена на епархии (по крайней мере, теоретически). Епископы сидели, в частности, во всех крупных политических центрах: Новгороде, Чернигове, Полоцке, возможно — Турове. По обычаям греческой Церкви провозглашение новых епархий относилось к компетенции митрополита, не требуя согласования с патриархом. Практически же появление новой 76
Под знаком византийской цивилизации епархии зависело от местных князей, предоставлявших епископам материальное содержание. Именно так в конце XI и на протяжении XII в. возник целый ряд новых епархий: Переяславская (в ее состав, кроме Переяславской, сначала входили Смоленская и Суздальская земли); Белгородская (по названию Белгорода — княжеской резиденции под Киевом на р. Ирпень); Владимирская (с центром во Владимире на Волыни); Перемышльская; Юрьевская (город Юрьев, иначе Гюргив [в настоящее время Белая Церковь] основал Ярослав Мудрый на р. Рось, в печенежском пограничье, поэтому создание Юрьевской епархии предполагало миссионерскую деятельность в Поросье; в середине XII в. ее центр был перенесен в Канев); Ростовская, созданная с целью христианизации местных угро-финских племен; Смоленская; Галицкая; Рязанская и др. Позже, в XIII в., появились Холмская и Луцкая епархии, а в целом накануне монголотатарского нашествия функционировало 16 епископских кафедр, территория которых в целом совпадала с крупными княжествами-государствами, выделившимися из Киевской державы. Собственно, и само дробление первоначальных епархиальных структур стало следствием политической децентрализации: «своя» епископская кафедра как бы фиксировала самостоятельность княжества, и поэтому местный князь охотно обеспечивал ее материально. Характерным примером может служить выделение из первоначально огромной Переяславской епархии Смоленского (в 1137 г.) и Ростовского (ок. 1060-х гг.) епископских столов с последующим выделением из последнего Владимиро-Суздальской епархии (в 1124 г.). Епископы («владыки»), в отличие от митрополитов, были по преимуществу людьми местного происхождения. И хотя их поставление являлось прерогативой митрополита, однако решающую роль играла протекция князя (летописи, «забывая» о митрополитах, неоднократно сообщают о том, что того или иного епископа «поставил» князь). Характерно, что даже обряд поставления епископа состоял из двух церемоний — церковной (хиротонии), проходившей в Софийском соборе, и светской (столования) — в церкви самого древнего великокняжеского монастыря — Георгиевского. 12. Капитель Борисоглебского собора XII в. в Чернигове 77
РАЗДЕЛ II Очевидно, уже с XII в. при епископских кафедрах начали формироваться органы управления, в которых хозяйственными делами ведали «владычные тиуны», а судебные функции исполняли «владычные наместники» (согласно церковному уставу, к юрисдикции Церкви относились дела, связанные с семейной жизнью, а также судопроизводство над клиром и принадлежавшими церковным институциям простолюдинами). Епископы выступали также посредниками в междукняжеских конфликтах — и как послы, и как представители Церкви, именем Бога утверждающие взаимные присяги («крестные целования»). Первые служители рядового клира были выходцами из балканских стран и, возможно, Моравии, то есть людьми, способными отправлять литургию по-славянски. На протяжении правления Ярослава Мудрого число священников увеличивается (как запишет под 1037 г. летописец, «чернорисци поча множитися»). В немалой степени этому способствовал обычай, согласно которому сыновья священников наследовали своему отцу, обучаясь у него порядку богослужения и проведению церковных обрядов. Источники не позволяют выделить сеть приходов, однако можно предположить, что вокруг Киева она существовала уже во второй половине XI в. Что касается правил поставления приходских священников, то они были формализованы лишь собором 1273 г. Этими правилами, среди прочего, предусматривалось то, что епископ должен убедиться в нравственных качествах кандидата, его умении читать Священное Писание и его знании церковного пения. Славянский язык литургии облегчал подготовку к священству, однако, с другой стороны, именно это обстоятельство тормозило развитие школ — в отличие от Западной Европы, где школа, 13. Пострижение в монахи. Миниатюра Радзивилловской летописи XV в. 78
Под знаком византийской цивилизации 14. Переписывание книг. Миниатюра Радзивилловской летописи XV в. по меткому выражению Софии Сеник, была «обречена на развитие», так как должна была обучить непонятному языку богослужения — латыни. Вместе с первыми монастырями, основанными на средства князей, на Руси наряду с белым духовенством появляются монахи. Показательным, в частности, является рост числа монастырей в Киеве, где отдельные ветви княжеского дома содержали под наследственным патронатом свои собственные обители, призванные символизировать связь с гнездом рода — Киевом. К концу XIII в. здесь было восемнадцать монастырей, в том числе основанные еще Ярославом Мудрым в 1030-х гг. Георгиевский и Ирининский, а также созданные во второй половине XI и на протяжении XII в. Всеволодом Ярославичем Андреевский и Выдубецкий Михайловский, Изяславичами — Дмитровский и Златоверхий Михайловский, Святославичами (Ольговичами) — Симеоновский, Федоровский и Кирилловский и т. п. Эти монастыри, следуя характерной для балканского христианства традиции «задужбин», то есть мест поминовения покойных членов того или иного рода, в то же время служили и его усыпальницами (этот обычай надолго переживет киево-руськие времена: например, в ХѴ-ХѴІ вв. абсолютное большинство волынских монастырей будет представлять собой, собственно, «задужбины» местных княжеских родов). Особый, «междукняжеский» статус имел Киево-Печерский монастырь, основанный в 1050-х гг. святым Антонием, боярским сыном из г. Любеча (в настоящее время Черниговской обл.). К концу XI в. здесь проживало уже до 180 иноков. Третий игумен монастыря, святой Феодосий (f 1074), сын дружинника из г. Василева (теперь Васильков под Киевом), впервые на Руси ввел здесь монашеский устав одного из основателей византийского монашества 79
РАЗДЕЛ II Феодора Студита, по которому предусматривались строгие требования к «братии», обязывавшие ее жить всей общиной в безустанной молитве и труде. В летописи об этом рассказывается следующим образом: и нача [Феодосий]... искати устава черьнець студийскых. И обрѣтъ [его]... списа, и устави въ манастыри своемъ, как пѣти пѣния манастырьская и поклонъ како держати, и чтения почитати, и стояние въ церкви, и весь рядъ церковьный, на тряпезѣ сѣдание, и что ясти въ кыя дни, все съ уставленыемь... От него же манастыря прияша вси манастырѣ уставъ по всемь манастыремь: тѣмже почтенъ есть манастырь Печерьскый старѣй всихъ и честью боле всихъ. Некоторые киево-печерские монахи в своем стремлении к еще большему духовному подвигу уходили в «затвор» — уединение в земляных пещерах. Идеалом святости, которого «затворники» достигали с помощью поста и молитвы, было пробуждение сверхъестественных способностей — пророческого дара, способности силой молитвы освободить от болезни, достигнуть экстатических видений. Поэтому неудивительно, что уже в XIII в. печерские монахи были окутаны ореолом чудотворения, а сам монастырь считался местом, где молитвами святых Антония и Феодосия могут очиститься самые тяжкие грешники. Тогдашний быт «братии» и случаи чудотворения описаны в Киево-Печерском патерике — сборнике житий монастырских подвижников, составленном в первой трети XIII в. (как каноничный свод, Патерик окончательно оформился в начале 1460-х гг.). На основании этого источника можно также проследить социальные и культурные функции раннего руського монашества. В частности, Киево-Печерский монастырь представлен на страницах Патерика как центр иконописи и переписывания книг, а в то же время как своего рода лечебное заведение и пристанище для обездоленных — калек, нищих, сирот, душевнобольных. Например, в Житии святого Агапита читаем: «И сего ради прозван бысть Лечець, сему бо дарова Господь дар исцелениа. И слышано бысть о нем в граде, яко некто в монастыри лечець, мнози болящий прихождаху к нему и здрави бываху». Еще один пример — из Жития преподобного Феодосия, где говорится о том, как «сътвори двор близ манастыря своего, и церковь възградивь в немь святаго первомученика Стефана, и ту повеле пребывати нищим, и слепым и хромым, и трудноватым [душевнобольным], и от манастыря подаваше им еже на потребу, и от того всего сущаго манастыръскаго десятую часть даваше». 80
Под знаком византийской цивилизации Завершая краткую характеристику церковных институций этого периода, стоцт остановиться на материальном обеспечении Церкви, которое со времен Владимира Святославича реализовалось в форме «десятины». Согласно «Повести временных лет», Владимир, завершив строительство Десятинной церкви, сказал: «Се даю церкви сей святѣй Богородицѣ от имѣния своего и от моих град десятую часть». И положи, написавъ, клятьву вь церкви сей, рекь: «Аще сего посудить кто, да будеть проклятъ». Итак, десятина была отчислением в пользу Церкви десятой части всех поступлений в княжескую казну — от даней, торговой пошлины и доходов княжеского суда (то есть штрафов, которые выплачивались в пользу князя). Отсюда следует, что церковнослужители существовали не за счет разовых дарений, а за счет регулярной денежной ренты, выплачиваемой светской властью. Само происхождение десятины как формы церковного обеспечения остается вопросом спорным. Византийская империя этого не знала совсем, а в европейских странах «право десятины» [«lex decimationis»] впервые было введено во Франкском королевстве в VIII—IX вв., однако десятина выплачивалась здесь не из королевской казны, а персонально — каждым свободным землевладельцем (в таком виде она сохранялась и позже). По мнению Ярослава Щапова, обратившего внимание на то, что «централизованная» десятина, аналогичная руськой княжеской, существовала и в раннехристианской Польше XI в., нововведение Владимира можно считать репликой славянской языческой практики содержания культов путем отчисления десятой части добычи божеству. * * * «Людьми войны» (bellatores) были воины княжеской дружины. Первоначально этот вооруженный коллектив «крепких юношей», подчиненный князю-предводителю (а именно таковыми были Олег, Игорь, Святослав, а в известной степени и Владимир Святославич), проживал на княжеском дворе, кормясь, одеваясь и вооружаясь за счет правителя, а нередко и провоцируя его на походы. Например, гибель Игоря Старого в 945 г., если верить летописи, стала следствием домогательств дружины: «Пойдем, князь, с нами за данью, и себе добудешь, и нам». О стоимости содержания дружины свидетельствует следующее упоминание: Ярослав Мудрый, княживший до овладения киевским престолом в Новгороде, треть собранной здесь дани ежегодно оставлял на содержание своих воинов — «даяша дружине на оружие». Нанимая в 1015 г. отряд варягов для 81
РАЗДЕЛ II похода против брата Святополка, Ярослав, как повествует «Сага об Эгмунде», обязался «пожаловать им дом... никому не отказывать в добре из своих лучших запасов, а также отпустить на каждого воина по унции серебра; если же воинам придется сидеть без дела, то в этом случае жаловать им меньше добра». Первоначально княжеская дружина была пестрой по составу и включала наемников-норманнов, воинственных угров, оторванное от собственного рода местное юношество и т.п. Однако постепенно вооруженная служба превратилась в наследственную: воин «заступал место отца своего». Такую преданную дружину, согласно тогдашней шкале ценностей, князь должен был уважать — «веселиться» (то есть пировать) и «беседовать» (то есть советоваться) с ней. Например, в летописи с одобрением упоминается, что Владимир Святославич «бѣбо любяше... Володимиръ дружину, и с ними думаа о строеньи землинемь, и о уставѣ земленемь, и о ратѣхъ»; такое же поведение демонстрировал и его сын Мстислав, черниговский князь: «любяше дружину повелику, и имѣния не щадяще, ни питья, ни ядения не браняше». Дружинник, со своей стороны, служил в надежде добиться «чести» от своего князя. Реальное содержание упоминаемого в древнеруських памятниках понятия «честь» является предметом дискуссий. Согласно гипотезе Юрия Лотмана, оно не только являлось символом воинского достоинства, но и было связано с материальным вознаграждением. Как подчеркивает Лотман, честь всегда выступала в контексте дара / отдара: ее «дают», «берут», «принимают», словно получаемую от правителя «в обмен» за верную службу материальную вещь (более поздняя, уже русько-литовская юридическая практика подтверждает правильность этих наблюдений: в Литовских статутах XVI в. под «честями» имеют в виду должностные и земельные бенефиции, то есть материальное вознаграждение, а «отсуженье чти» сопровождается конфискацией имения). Дружина окружала князя в повседневной жизни, помогая ему во всех делах. Со временем, когда функции правителя усложнились, а управленческие структуры начали приобретать все более разветвленные формы, рядовые дружинники под именем «подъездных», «вирников», «рядовичей», «мечников», «отроков», «дворян», «детских» и др. заняли должности в княжеской администрации, 82 15. Руський воин
Под знаком византийской цивилизации отвечая за сбор налогов, суд, хозяйственные дела и т. п. Характерное отношение к ним как к людям дерзким и неуправляемым передает совет одного из руських книжников конца XII в.: Не имей себе двора близ княжа двора и не держи села близ княжа села: тивун бо его яко огонь... и рядовичи его яко искры. Аще от огня устережешися, но от искр не можеши устеречися. Очень рано из воинской массы выделилась верхушка дружины — входившие в состав совета князя «старшие мужи», которые занимали главные должности в военном командовании и управлении: «тысяцкого», «воеводы», «посадника». Уже в памятниках XI—XII вв. этих людей обозначают словом «бояре» или «боляры», то есть лица высшего ранга придворной иерархии (языковеды, объясняя спорную этимологию слова «боярин», склонны выводить ее от древнетюркского baliär [знатный человек] или bojla [благородный, знатный]; согласно гипотезе Олега Трубачева, истоки этого понятия коренятся в этнониме bulɣär — булгарин). Именно из бояр и стала формироваться военная аристократия. Боярских отпрысков почитали уже не только за личные заслуги, но и на основании «благородства крови» — якобы унаследованных от предков качеств, которые, по выражению автора «Саги об Эгмунде», «делают человека выдающимся»: воли к победе, ловкости в бою, физической силы, склонности к героическим поступкам. Пиетет перед «благородством крови» усиливало и то, что в боярскую верхушку постепенно вливалась родо-племенная знать. «Лучьшие мужи» той или иной земли, наравне со «старшими мужами» княжеской дружины, упоминаются уже в окружении Игоря Старого и Владимира Святославича. Еще более заметным этот симбиоз становится в процессе дробления Киевской державы. Закрепляясь на своих удельных отчинах, княжеские ветви неизбежно должны были опираться на местную знать — черниговскую, галицкую, смоленскую и т.п. Одновременно, вместе со своими князьями, перемещались в отдельные земли и «старшие мужи» дружины. Сближение военной аристократии с местной родо-племенной знатью создавало уже качественно новую элиту, хотя ее название оставалось прежним — руськие источники всю верхушку вообще называют боярами. Впрочем, «оседание» бояр по землям и их привязка к конкретным княжеским ветвям не носили всеохватывающего характера. Еще и в XII в. сохраняли силу договорные отношения, когда боярин, «приказавшись» одному князю, со временем переходил на службу к другому, что не квалифицировалось как измена, ибо князь мог добровольно «отпустить от себя» вассала. Бояре 83
РАЗДЕЛ II получали за службу «кормление» от князя, то есть право удерживать за собой налоги с проживающего на соответствующей территории населения. Спорным остается вопрос о времени появления боярского землевладения. Что касается «княжих сел», находившихся в полной и неотчуждаемой собственности князей, то они упоминаются в летописях очень рано, уже при княгине Ольге и Владимире Святославиче. Напротив, боярская «отчина» сформировалась намного позже, а ее источником гипотетически могло послужить либо княжеское пожалование дружиннику, либо часть земли родовой общины в случае с родоплеменной знатью. Современные исследователи не соглашаются с тезисом Бориса Грекова и его последователей о появлении боярского землевладения в X в.: его существование либо вообще отрицают, либо осторожно датируют для Новгорода и Северо-Восточной Руси двенадцатым, а для Киевской земли — концом XI в. Не менее спорным является и вопрос о возникновении землевладения, предоставляемого князем боярам или дружинникам не в полную собственность, а на условиях несения службы (это явление западные историки называют «оседанием рыцарей на землю»; в европейских странах его итогом стало формирование поземельной собственности ленного типа*). Согласно предположению Бориса Рыбакова, земельные наделы такого типа должны были существовать в Киевской земле уже с XII в., поскольку ее пограничное положение вынуждало князей содержать особенно значительные резервы конной дружины. Однако большинство специалистов не разделяет этой мысли, считая, что служебных земельных пожалований в древнеруськое время вообще не существовало. Исключением могла быть лишь Галицкая земля, где к середине XIII в., по наблюдению Ивана Линниченко, появился даже специальный термин «держания», обозначавший, в отличие от «отчины», временное владение, предоставленное при условии службы. Более того, в Галицкой земле, согласно гипотезе Миколы Котляра, земельные наделы ленного типа предоставляли своим «оружьникам» в пограничных областях, опасных ввиду вражеских нападений, не только князья, но и крупные бояре, которые могли благодаря этому содержать отряды собственных дружинников. Такие практики, выделявшие Галицко-Волынское княжество на фоне других земель, объясняются влиянием уже втянутых в систему рыцарско-ленных отношений западных соседей — Венгрии и Польши. Словами «лен» (от немецкого Lehen) или «феод» (латинское feodum, французское fief) обозначалась земля, предоставляемая сеньором вассалу с правом наследования по мужской линии при условии выполнения определенных обязанностей — военной службы, административно-управленческих услуг и т.п. 84
Под знаком византийской цивилизации «Люди войны» и остальная часть свободных жителей находились будто бы на разных полюсах: первые были «знатными», вторые — «простыми», или «черными люди». Отличие между первыми и вторыми зафиксировано в размере откупа за убийство. Согласно Правде Ярославичей, жизнь «княжего мужа», независимо от того, был он боярином или рядовым дружинником, стоила вдвое дороже, чем жизнь «простого человека». Напротив, «честь» боярина ценилась дороже «чести» дружинника: при похищении или изнасиловании боярской дочери следовало заплатить штраф в 5 гривен золота, а за такие же действия в отношении женщины из дружинной среды — одну гривну золота (для сравнения, насилие над дочерью простого человека стоило 5 гривен серебра). Более детальные различия в статусе «людей войны» проследить не удается, однако практика несколько более позднего времени, конца XIV — начала XV в., явно возвышает владельцев отчин над военно-служилыми группами, косвенно подтверждая то, что и в княжеское время среди вооруженного сообщества должны были выделяться «знатные» и более «знатные». * * * Наиболее многочисленными жителями Руси, так же как и у других народов любой другой эпохи, являлись «люди труда» [laboratores]. В княжеской Руси действия, сопряженные с применением физических усилий, обозначались понятиями «труд» и «работа». «Труд» (дословно: «терпение, тяжесть») был привилегией воина и церковнослужителя, отождествляясь с жертвенным подвигом — «поревнованием». «Трудиться» означало или воевать (отсюда ратный труд), или совершенствоваться в христианском благочестии. Таким образом, древнеруський «почитатель трудолюбия» — совсем не тот, кто любит работать в современном понимании слова, а тот, кто ревностно служит высшим ценностям, — мечом, пером, аскетическим самоотречением. Напротив, физические усилия в материальном производстве нашли отражение в понятиях «работати», «работа», производными от слов «раб, роба», что уже само по себе прозрачно указывает на унизительный оттенок. Работать руками, как раб, — «работати» — было функцией простолюдинов, занятием более низкого сорта, недостойным воина или церковнослужителя. Например, один из персонажей более позднего (XIV в.) памятника говорит своему слуге так: «Холоп єси, не боярин сидя, но пойди работай мні». Занятые «работой» группы населения чрезвычайно разнообразны, а разница между ними не всегда поддается однозначному истолкованию. Причиной этого является то, что в поле зрения книжников рабочий люд, в отличие от князей или «людей войны», попадал крайне редко, что не позволяет реконструировать во всей полноте жизнь городского и сельского 85
РАЗДЕЛ II населения. Опираясь на письменные и археологические свидетельства, Петро Толочко выделил среди горожан-ремесленников несколько своеобразных «секторов», соотносимых с типами ремесленного производства. Первый, наиболее многочисленный, образовывали зависимые от князя и бояр мастера, жившие и работавшие в усадьбах-дворах своих хозяев, изготовляя для их нужд прикладные и ювелирные изделия, оружие и т.п. Особой производительностью отличались, согласно археологическим находкам, княжеские мастерские, расположенные в городах и пригородных резиденциях (ремесленники, подчинявшиеся князю, часто маркировали свои изделия соответствующим клеймом). Крупные ремесленные артели использовались также в инициированном князьями строительстве оборонных фортификаций, для возведения которых привлекались не только соответствующие специалисты — «огородники», но и зависимое население всей округи (более поздние памятники будут называть эту повинность в России «пригоном», а в Украине и Белоруссии «потребою господарскою»). Возведение храмов стало причиной появления еще одной разновидности артелей, подчиненных княжеской администрации. Эти артели обеспечивали потребность мастеров в дереве, плинфе, глазурованной керамике, строительном растворе, резных облицовочных плитах и т.п. На аналогичных основаниях, то есть с использованием труда зависимых мастеров, было организовано ремесленное производство в церковно-монастырских центрах, удовлетворявших нужды церковнослужителей в одежде, обуви, предметах быта. Отдельную отрасль здесь составляли ремесла, связанные с иконописанием и изготовлением церковной утвари и книг: инокам-иконописцам помогали ремесленники-подмастерья, переписчикам книг — переплетчики, миниатюристы и ювелиры и эмальеры, украшавшие книжные оклады, и т. п. Наряду с княжескими, боярскими и церковными мастерскими, в городах работали свободные ремесленники. Исследователи связывают их существование с упоминаниями так называемых «посадов» — торгово-ремесленных участков городов, расположенных у подножия княжеских укрепленных «градов». Появление ремесленных призамковых посадов, согласно археологическим данным, датируется X — началом XI в., 86
Под знаком византийской цивилизации но их более заметное расширение, опосредованно подтверждающее рост экономической активности города, датируется столетием позже. Например, в XII в. значительно увеличились посады Киева, Чернигова, Переяслава, Галича, Смоленска и др. (тогда же вокруг них впервые возводятся собственные укрепления). Свободное посадское ремесло, по мнению Петра Толочко, заняло заметное место в хозяйственно-экономической жизни Руси только в ХІІ-XIII вв., когда увеличение объема производства расширило рынок сбыта продукции, а сам ремесленник в силу обстоятельств должен был превратиться еще и в продающего собственные изделия купца. Спорным остается вопрос о том, известны ли были руським ремесленникам какие-то формы самоуправляемых профессиональных объединений (стоит напомнить, что в городах Западной Европы первые цехи появились в конце XI столетия, а в Византии ремесленные корпорации существовали еще раньше). В руських источниках (в целом, как уже упоминалось, скупых на информацию о «рабочем люде») непосредственные свидетельства об этом отсутствуют, однако косвенным свидетельством в пользу того, что некоторые зародыши ремесленных объединений могли существовать, являются упоминаемые летописями названия городских посадов, образованные по профессиональному признаку: в Новгороде — Гончарный и Плотницкий концы, в Переяславе — Кузнечные ворота, в Вышгороде, по археологическим данным, — «квартал гончаров». В целом, однако, развитию городского самоуправления вредило то, что на Руси, в отличие от стран Европы, города были одновременно резиденцией князей и бояр, а городское управление сосредоточивалось в руках княжеских посадников или тысяцких. Юрисдикция князя распространялась на все сферы городской жизни, поэтому его разветвленный административноуправленческий аппарат (сотские, десятские, тиуны, осменники) не оставлял места для развития самоуправления. Без сомнения, это тормозило процесс обособления городской общины, хотя размеры городов свидетельствуют об их многолюдности (например, в Киеве, по подсчетам Петра Толочко, могло проживать до 50 тысяч человек, в Чернигове и Галиче — до 25 тысяч, Переяславе — до 12 тысяч и т.д.). 17. Инициал из Остромирова Евангелия XI в. 87
РАЗДЕЛ II Второй по численности группой городского населения после ремесленников были купцы. Международные маршруты, номенклатура товаров и объем древнеруськой торговли являются столь обширной и самостоятельной темой, что ее вряд ли можно коротко охарактеризовать в этом очерке, так что мне придется отослать заинтересованного читателя к специальной литературе. А здесь стоит лишь отметить, что социальный статус занятых в сфере торговли горожан, в силу недостаточности соответствующих источников, остается неясным по сей день. С определенностью можно говорить лишь о существовании своего рода «корпораций», объединявших купцов по принципу торговой специализации. В Киеве известны торговавшие с Византией, Крымом и Кавказом объединения «гречников» и «залозников» (по названиям Греческого и Залозного путей); аналогичное Иванское братство в Новгороде включало купцов, перепродававших воск; в Галиче существовала купеческая группа, монополизировавшая торговлю солью. Ясно, что операциями подобного масштаба занимались только крупные купцы. На внутреннем же рынке сельскохозяйственной и обыденной продукции преобладала торговля, осуществлявшаяся самими товаропроизводителями либо мелкими купцами-иосредниками. Очень рано торговая площадь («торговище») стала центром городской жизни. Согласно Руськой Правде, именно здесь следовало при всем народе объявить о пропаже или нанесенном кражей ущербе; здесь же оглашались княжеские распоряжения и другие новости. Роль городского центра рыночная площадь сохранила и в более позднее время, и именно на ней впоследствии, после распространения магдебургского права, станут возводить ратуши — коммунальные здания, в которых размещались органы городского самоуправления, проходили заседания городского суда, хранился архив и т. п. Непосредственное отношение к населению городов — купцам и ремесленникам — имеет такой известный общественный институт Киевской Руси, как вече, то есть общее собрание свободных горожан. Историки XIX — первой половины XX в. были склонны идеализировать вече как символ «народовластия», однако сегодня большинство специалистов относится к подобным интерпретациям весьма скептически. Убедительно показано, что главная роль на вече — этом реликте племенных сходов, созываемых в чрезвычайных случаях, — всегда отводилась не горожанам, а боярско-дружинным группировкам. «Старшие мужи», используя «просту чадь» в целях политической борьбы, манипулировали ее настроениями, а нередко подталкивали созывание веча. Они же нередко провоцировали вспышки анархии, которыми иногда сопровождались вечевые собрания, если шла речь о смещении нежелательного князя или о приглашении на княжеский стол выгодной местной знати кандидатуры. 88
Под знаком византийской цивилизации Примерами могут служить волнения в Киеве 1068, 1113 и 1157 гг., во время которых «черные люди» грабили дворы богатых купцов-ростовщиков и даже самого князя. Князья же, подавляя «крамолу сущую в людях», отвечали суровыми репрессиями. Например, киевский князь Ислав Ярославич, которого взрыв неудовольствия киевлян в 1068 г. вынудил даже временно покинуть город, возвратившись, как повествует летописец, «исьсѣче кыяны... числомь 70 чади, а другыя исьслѣпиша, другыя без вины погубивъ, не испытавъ». В целом же горожане должны были приносить присягу на верность каждому новому князю. Эта процедура получила название крестного целования («целоваша к нему крест») и сопровождалась присягой, фрагмент текста которой приведен в летописи под 1158 г.: «Ты нам князь еси, и дай Бог с тобой пожить, и измены никакой против тебя и крестного целования не совершить». Традиция персональной присяги указывает на то, что горожане занимали более высокое место в социальной иерархии, нежели свободные жители сел — смерды (этимология этого слова остается неясной). Что же касается употребляемых в летописях слов «село», «сильце», то их на первый взгляд однозначная понятность не должна вводить в заблуждение. Древнеруськое село совсем не походило на современное село с близко поставленными друг к другу домами вдоль нескольких улиц. Под тогдашним «селом» стоит по большей части понимать группу зданий, расположенных на одном дворище — прототипе будущего хутора, где жила большая крестьянская семья (ее еще называют семейной общиной или расширенной патриархальной семьей). Этот связанный кровным родством коллектив охватывал несколько поколений и вел общее хозяйство на пахотных и сенокосных угодьях, прилегающих к дворищу. Земля, в которую уже был вложен труд, считалась собственностью семейной общины. Руськая Правда предусматривает штрафы за нарушение границ, порчу или самовольное перемещение межевых знаков, что косвенно указывает на распространенность понятия поземельной собственности. Крестьянские владения создавались путем заимки, то есть освоения пустующих, необрабатываемых участков. Источники не содержат информации о размерах этих владений, однако, проведя аналогию с Великим княжеством Литовским ХѴ-ХѴІ вв., где дворище превратилось в основную единицу налогообложения, можно предположить, что это могла быть территория около 100-150 га. Упоминаний о том, что князь, подобно правителю более позднего времени, обладал верховным правом «хозяина» на крестьянские земли, в древнеруських памятниках еще нет. Не исключено, что определенные зародыши таких представлений уже могли появиться, однако взгляд на смердов как на «государственных крестьян», живущих на «государственной земле», еще совсем недавно 89
РАЗДЕЛ II распространенный среди историков, является, вне сомнений, безосновательной модернизацией тогдашних отношений власти и собственности. На угодьях, прилегающих к обработанным дворищным участкам, крестьяне занимались хозяйственными промыслами: бортничеством, охотой, рыболовством. Такие общие для соседних сел-дворищ территории в более поздних источниках носят название «судерев» (архаичное звучание дает основания предполагать, что это слово бытовало и в древнеруськое время). На бортных деревьях в судеревном лесу насекался знак собственности конкретного дворища — «знамя», а нарушение бортной границы и порча «знамен» подлежали суровому штрафу. Несколько сел-дворищ образовывали «вервь» — соседское объединение семейных общин. Кроме хозяйственной нагрузки — общего контроля над судеревами и скоординированной уплаты дани князю в обмен на его покровительство, вервь представляла собой своеобразную судебную единицу. В соответствии с архаичными представлениями о коллективной ответственности за преступление, произошедшее на территории соседской округи (такой, как вервь в Древней Руси, ополье в Польше, задруга в Сербии, копа — в более позднее время в Украине и Беларуси), все без исключения ее жители должны были «очистить» себя от подозрения. Осуществлялось это, судя по детализированным памятникам более позднего времени, путем «следогона». Пострадавший «горячим пытом» следовал от округи к округе, а на территории каждой из них крестьяне, «гоня след», то есть проводя внутреннее расследование, должны были «отвести след» к границам следующей округи. Определенный разнобой в тогдашних упоминаниях о смердах порождает немало спорных вопросов, в частности: были они зависимым или свободным населением? Несло ли слово «смерд» социальную нагрузку, которую можно было бы связать с объемом прав и обязанностей? Могло ли это слово обозначать всю массу сельского населения? В настоящее время преимущество отдается взгляду на смердов как на свободных сельских производителей, связанных с князем отношениями по формуле «опека / дань за опеку». Что же касается «недисциплинированного употребления» руськими книжниками слова «смерд», то объяснение этому, очевидно, следует искать в упомянутом выше пренебрежении к людям физического труда, к которым принадлежал каждый, кто был «от племени смердья». Характерно, что и спустя несколько веков, когда смерды как таковые были уже вытеснены другими группами сельских производителей, это слово сохраняло унизительное значение. Например, в спорах шляхты, фиксируемых судебными книгами Галицкой Руси середины — второй половины XV в., встречаются процессы об оскорблении достоинства на том основании, что недоброжелатель обесчестил подателя жалобы, обозвав его «смердом». 90
Под знаком византийской цивилизации Однако пренебрежительное отношение к смерду не шло ни в какое сравнение с отношением к «холопу» (этим словом в древнеруськое время называли рабов — «челядь»). Для каждого свободного жителя Руси невольник был только имуществом — вещью,, которой «господин» мог распоряжаться неограниченно, вплоть до убийства. Труд невольников использовали как для бытового обслуживания на городских дворах, так и для возделывания земли в загородных усадьбах. Памятники, в частности, упоминают холопов «княжих», «боярских» и «черньцевых», проживавших не в доме «господина», но в собственных домах вместе со своими семьями (дети, рожденные в неволе, также считались рабами). Источником приобретения рабов служила прежде всего война, «полон». В летописи под 1031 г. рассказывается о том, как Ярослав и Мстислав Владимировичи, «собраста воя многы, и идоста на Ляхы, и заяста грады червенъскыя опять, и повоеваста Лядьскую землю, и многы ляхы приведоста, и раздѣлиста я. И посади Ярославъ своя по Реи». Впрочем, практиковались и другие пути пополнения количества рабов. В частности, холопом становился всякий мужчина, женившийся на рабыне; в холопство попадали обнищавшие люди, продававшие самих себя или своих детей. Наконец, с начала XII в. в источниках впервые фиксируется появление специфической группы полурабов — «закупов», которые попали в долговое ярмо и должны были отработать заем в хозяйстве кредитора. Среди закупов могли оказаться обанкротившиеся купцы, подсудимые, не имевшие средств для оплаты судебного штрафа, поджигатели, конокрады. Тогдашнее законодательство достаточно детально регламентирует положение закупа: за попытку бегства он превращался из временно зависимого человека в полного («обельного») холопа; хозяин мог телесно наказать его «про дело», но если наказывал без причины, то холоп имел право обжаловать эти действия в княжеском суде; закупа, уличенного в краже, владелец превращал в холопа при условии, что он сам возместит ущерб за украденное или перепродаст вора третьему лицу, дабы возместить убытки, и т.д. Между свободным сельским населением (смердами) и невольным (холопами и закупами) существовала пестрая переходная прослойка зависимого 18. Пахота. Фрагмент миниатюры Радзивилловской летописи XV вв. 91
РАЗДЕЛ II населения, которое по тем или иным причинам утратило связь со своей социальной средой, а следовательно, и средства к существованию. Покровительствовать этим людям надлежало Церкви. Постепенно отказываясь из христианских соображений использовать в собственном хозяйстве рабов-единоверцев, церковнослужители нашли им замену в этом пестром контингенте, являвшемся предметом их заботы. Тогдашние источники выделяют среди этого зависимого люда «изгоев» (рабов, выкупившихся на волю, но не сумевших найти средств для пропитания), «задушных людей» (рабов и закупов, завещанных монастырям в виде вклада на поминовение души), «прощенников» и «пущенников» (вероятно, преступников, которым пожизненный труд в церковном хозяйстве заменил наказания) и т.п. Замена рабских рук руками зависимого люда, кроме сугубо христианских мотивов, диктовалась и прагматическими соображениями: труд рабов был непродуктивен. Это хорошо заметно по эпизоду, упомянутому в Киево-Печерском патерике. Киевский князь, которого угощали во время посещений святого Феодосия, весьма удивлялся ловкости монастырских поваров, значительно превосходившей мастерство его собственной прислуги. А Феодосий, объясняя разницу, указывает на то, что на княжеском дворе, в отличие от монастырского, рабы, «кленуще друг друга, многажьды и биемы суть от приставник». Подводя итог обзору института невольничества в киево-руськое время, можно констатировать, что под воздействием христианского вероучения его острота постепенно смягчалась, а место рабов занимали зависимые группы населения. В будущем им будет суждено слиться со свободными производителями — смердами, но произойдет это значительно позже, о чем речь впереди. Письменность. Язык. «Древнерусская народность» или этносы? Параллельно с так называемым сельским миром, жившим согласно утвердившимся еще в дописьменную эпоху традициям (анализ которых мы уступаем этнологам), в Киевской державе начал формироваться мир широко понятой «высокой культуры» — княжеского или боярского двора, монастыря, епископской резиденции. Тон в этой культуре, невзирая на рецидивы языческого мировосприятия, задавало христианство, которое с помощью храма, иконы, слова Божьего и книги внедряло новую систему мировоззренческих ценностей. Следует, впрочем, предупредить, что речь идет не о тонкостях христианского вероучения. Ведь ни глубокое византийское богословие с его философским 92
Под знаком византийской цивилизации спиритуализмом, ни абстракции политико-религиозных доктрин Царьграда не затронули Русь. Переведенные на славянский книжки, попадавшие начиная с XI в. на Русь с Балкан, составляли доступный (мы бы теперь сказали, «популярный») репертуар: прежде всего избранные места из проповедей и сентенций греческих отцов Церкви, вошедшие в состав поучительных сборников под названиями «Златоуст», «Златоструй», «Маргарит», «Измарагд» и т.п. Изложение христианского вероучения дополнялось житиями святых византийской редакции — патериками, Прологами, Минеями. Познания в области церковной истории руськие книжники получали из так называемых «всемирных хроник» византийцев Иоанна Малалы, Георгия Амартола, Иоанна Зонары и др. Представления о географии и мире природы давали «Христианская космография» александрийского купца Косьмы Индикоплова с рассказами об экзотичных краях Востока и византийские учительные сборники с полуфантастическими сведениями о растительном и животном мире — «Шестодневы» и «Физиологи». Наконец, в роли «светского» набожного чтения выступали блуждающие христианские романы «Александрия», «Повесть об Акире Премудром» и «Варлаам и Иоасаф» — все три греческого происхождения. Наряду с переводными произведениями в середине — второй половине XI в. было положено начало собственной письменной традиции, представляющей собой по большей части классический пример «культуры цитат» — заготовленных на все случаи жизни отрывков или парафразов из Библии и отцов Церкви. В назидательных «Посланиях» и «Словах», созданных руськими книжниками, а также в сборниках учительно-христианского содержания (многочисленных «Изборниках» и «Пчелах»), составленных из сентенций византийских церковных авторитетов или заимствуемых из византийских текстов, тщетно искать глубокую теологию или философскую мысль. Центр внимания здесь смещен с глубинного содержания веры на повседневные нужды, имеющие отношение к поведению «доброго христианина». Сам же набор христианских добродетелей, подкрепленный набором соответствующих цитат, вполне тривиален: возлюби Господа; часто молись; не возгордись; очисти тело постом и укрась смиренностью; помогай нищим, страждущим и сиротам; не осуждай ближнего и т. д. С одной стороны, это было логическим следствием усвоения неофитами византийской дидактической книжности как не подлежащего интерпретации сакрального авторитета. С другой стороны, руськие книжники просто не могли достичь филигранной образованности греков — наследников позднеантичной эрудиции. Чтобы сделать наглядной разделявшую первых и вторых пропасть, напомню, что в современной русичам Византии имелась разветвленная система школ разного уровня — от элементарных провинциальных для простолюдинов 93
РАЗДЕЛ II до училищ грамматики, риторики и философии в Константинополе. Здесь же, под покровительством императоров, с IX в. действовали «университеты», где изучались право и философия, а в XI в. была создана Патриаршеская академия — высшая школа теологии. Излишне говорить о том, что молодая, еще вчера варварская Русь не могла сравниться с этой выросшей на античной традиции блестящей армадой. Речь, следовательно, шла лишь о селективном усвоении тех крох византийской учености, которые через балканское языковое посредничество попали на Русь. В этом контексте весьма характерной кажется «непоследовательность», проявлявшаяся руськими книжниками при копировании греческого отношения к учености. Греки расценивали образование как одну из наивысших добродетелей человека и в духовном, и в бытовом плане: идеальным правителем считали того, кто покровительствует ученым; образованность была главной предпосылкой получения должностей в светской и церковной администрации; простолюдину она давала шанс повысить свой социальный статус и т.д. Отсутствие образования, напротив, расценивалось как существенный недостаток, а то и как физическая неполноценность. Над неграмотными язвительно насмехались. Руськие книжники восприняли лишь «позитивную» часть этой модели. Мы неоднократно сталкиваемся в их произведениях с развернутой похвалой «учению книжному» и «книгам» (под которыми имелись в виду «беседы пророков, евангельские наставления и апостольские, и жития святых отцов, ибо сие есть реки, что напаивают вселенную всю»), но бесполезно пытаться искать в них ироничные и насмешливые выпады в отношении необразованных людей. Скорее всего, наоборот: тщеславием и подозрительной гордыней считалось целеустремленное желание посвятить свою жизнь приобретению знаний, «философом себя выставляя». Добродетельному человеку, согласно тогдашнему моральному императиву, достаточно было «присматриваться к божественным писаниям», проще говоря, уметь читать. Например, Даниил Заточник (XII или XIII в.) скажет о себе так: «Аз бо, княже, ни за море ходил, ни от философ научихся, но бых аки пчела, падая по розным цветом, совокупляя медвеный сот; тако и аз, по многим книгам исъбирая сладость словесную и разум, и съвокупих аки в мед воды морскиа». Причину этой специфической «умеренности» амбиций руськой книжности, наряду с мировоззренческими причинами, можно объяснять еще и языковым барьером. Ведь роль греческого языка в стимулировании руськой письменности была намного меньшей в сравнении с аналогичной ролью латыни для христиан римско-католического мира. Литургия на славянском языке, а также раннее появление переводной патристики и агиографии, удовлетворяя духовные 94
Под знаком византийской цивилизации запросы, устраняли острую необходимость в знании греческого. И поэтому руський читатель, даже «философ и книжник», за редкими исключениями, не имел прямого доступа к греческой теологической, философской или политической мысли. В феномене ославянивания церковно-культурной сферы конечно же были и свои позитивные моменты — слово Божье и поучительные наставления понимали все. С другой стороны, не используя греческий и латынь, руськая культура оказалась отрезанной от обоих первоисточников — и более близкого византийского, и римского, из которого вырастала письменная культура молодых варварских народов «латинской» Европы. Сказанное не означает, разумеется, что школ на Руси вообще не было. Косвенные упоминания о них имеются в летописях, житиях, проповедях. В частности, некоему «учению книжному», как уже упоминалось, положил начало сразу после крещения киевлян Владимир Святославич. Без сомнения, должна была действовать школа при Софийском соборе в Киеве, где, согласно «Повести временных лет», Ярослав Мудрый в 1037 г. «и собра писцѣ многы и прѣкладаше от грѣкь на словеньскый языкъ и писмо. И списаша многы книгы, и списка, ими же поучаються вѣрнии людье и наслажаються учения божественаго гласа». В 1030 г. Ярослав Мудрый основал школу в Новгороде, собрав «от старост и детей попов триста учить книгам»; в 1080-х гг. можно говорить о существовании школы в Курске, где обучался грамоте святой Феодосий Печерский; имеются упоминания XII в. о появлении школ в Галиче, Смоленске и т.п. Распространение грамотности среди горожан подтверждается берестяными грамотами, найденными в ходе археологических раскопок городов Северо-Восточной Руси (по подсчетам Б.В. Сапунова, в Новгороде процент грамотных жителей в начале XIII в. мог достигать 10%). На такое же положение дел в Галицко-Волынском княжестве и Киеве указывают находки многочисленных «писал» (заостренных стержней для писания) и граффити на стенах древнеруських храмов. Однако трудно не согласиться с мнением Евгения Голубинского, высказанным еще в начале XX в., что речь идет о грамотности, а не об образовании. «Философов» и «книжников» в полном понимании слова, то есть безусловно образованных людей, Русь знала немного. К ним, в частности, можно причислить обоих киевских митрополитов-русинов — уже упомянутого Иллариона и Климента Смолятича; епископа Кирилла Туровского; агиографов и летописцев из Киево-Печерского монастыря — Нестора, Никона и Сильвестра; и даже некоторых князей, что для средневековой Европы было подлинной экзотикой. Именно так, например, летописец отзывается о владимирском и брестском князе Владимире Васильковиче († 1288), который 95
РАЗДЕЛ II собственноручно переписывал книги: «Был он книжник большой и философ, которого вот не было во всей земле и после него не будет». Остается лишь добавить, что изложенных здесь взглядов на руськую духовную культуру придерживаются современные зарубежные исследователи, среди которых Игорь Шевченко, Саймон Франклин, Владимир Водофф, София Сеник и др. Напротив, украинские и русские ученые еще до недавнего времени утверждали противоположное, акцентируя самобытность руськой церковно-учительской книжности, а в компиляциях из византийских памятников видя их творческое переосмысление. Дабы поставить на место эти «патриотические» преувеличения, достаточно напомнить о простейших вещах. Как известно, «детство» средневековой европейской («латинской») культуры датируют временем с V по IX в., следовательно, на протяжении пяти веков она еще балансировала между языческим наследием и христианством, хотя становление образования опиралось здесь на мощный арсенал позднеримского наследия: библиотеки, целенаправленную просветительскую деятельность Бенедиктинского ордена и подвижничество «учителей Европы» — ирландских монахов-книжников. Понадобилось целых пять веков, чтобы сформировались духовные основания средневекового Запада, давшего вскоре теологов масштаба Фомы Аквинского и философов масштаба Иоанна Дунса Скота или Марсилия Падуанского. Древнеруськой духовной культуре история, к сожалению, не предоставила времени для такого длительного «детства». Поэтому оставленные ею памятники — как первая заявка, по которой, так же как и по чертам детского личика, еще невозможно угадать образ будущей зрелости. Напротив, намного более оригинальной в сравнении с церковно-учительной книжностью выглядит струя светской письменности, прежде всего летописи. Самая древняя из них, Киевская, является сводом предшествующих записей, 96 19. Металлические стилосы XIII в.
Под знаком византийской цивилизации упорядоченных в 1198 г. игуменом Киевского Выдубицкого монастыря Моисеем (Киевский летописный свод дошел до нас в нескольких редакциях, получивших названия по самым древним сохранившимся спискам — Лаврентьевский, Радзивилловский, Ипатьевский и Хлебниковский). Региональное летописание, кроме Киева, велось также в Новгороде, Чернигове, Пскове, Смоленске, Владимире-на-Клязьме, Холме, Владимире-Волынском и др. Оставляя в стороне смысловые разночтения и библейские аллюзии в репрезентации отдельных событий и фигур, обратимся к тем особенностям летописания, которые представляют собой первую попытку образного моделирования действительности, то есть превращают событийную фиксацию в литературу. Скажем, в Киевской летописи мы находим такой исключительно выразительный беллетристический материал, или так называемые «новеллы», как: «Сказание об убийстве князей Бориса и Глеба» — первых святых, канонизованных руськой Церковью; «Повесть об убийстве князя Андрея Боголюбского»; «Новелла об ослеплении князя Василька Теребовльского соперниками» и т. п. На этих вставках лежит отпечаток яркого литературного дарования, они наделены динамической сюжетной интригой и даже по-своему воспроизводят психологическое состояние героев. Вот, для примера, пронзительный эпизод, повествующий о том, как к ослепленному князю Васильку вернулось сознание: И пришедъше, сташа с нимъ, перешедъше мостъ Въздвиженьскы, на торговищи, и сволъкоша с него сорочьку кроваву и вдаша попадьи опрати. Попадья же, оправъши, узволоче на нь, онѣмъ обѣдающимъ, и плакатися нача попадья оному, яко мерьтву сущю. Узбуди и плачь, и рече: «Кдѣ се есьмь?» Они же рекоша ему: «Въ Звѣждени градѣ». И въпроси воды, они же даша ему, и испи воды, и въступи во нь душа, и помянуся, и пощюпа сорочкы и рече: « Чему есте сняли с мене? Да быхъ в сѣй сорочици смерть приялъ и сталъ предъ Богомъ в кровавѣ сорочицѣ». Еще более выразительно литературная канва проступает в Галицко-Волынской летописи XIII в. (место и время ее написания, а также вероятное авторство остаются предметом споров). Некоторые исследователи вообще расценивают этот памятник как «воинскую повесть», в которой сведены вместе «светские жития» галицких и волынских князей. Летопись и в самом деле предстает как целостное произведение, основанное не на традиционных для летописания погодовых [погодных] статьях, а на попытке представить, по определению Михайлы Грушевского, «прагматический рассказ», в котором внутреннее единство текста достигается путем подгонки друг к другу нескольких 97
РАЗДЕЛ И композиционных блоков. Согласно классификации Миколы Котляра, среди них можно выделить: «Начальную Галицкую повесть» (повествующую о борьбе за власть в Галиче после гибели Романа Мстиславича в 1205 г.); «Повесть о собирании Данилом Галицким волынской отчины»; «Повесть о возвращении Данилом галицкого стола»; «Повесть о «побоище Батыевом» и др. Такой необычный для Руси жанр историописания, присущий только этому памятнику, превращает его в уникальное явление тогдашней письменности. Характерно, что в упомянутые «повести» вмонтирован ряд более мелких новелл с собственными сюжетами, и это придает тексту особое многоголосие. Вот, к примеру, отрывок одной из таких небольших новелл — о побежденных Владимиром Мономахом половецких ханах Сырчане и его брате Отроке (убегая от Мономаха, Сырчан осел на Дону, а Отрок переселился в Грузию — «Обези»): По смерти же Володимерѣ оставъшю у Сырьчана единому гудьцю же Ореви, посла и во обезы, река: «Володимеръ умерлъ есть. А воротися, брате, поиди в землю свою. Молви же ему моя словеса, пой же ему пѣсни половѣцкия. Оже ти не восхочеть, дай ему поухати зелья, именемь евшанъ». Оному же не восхотѣвшю обратитися, ни послушати, и дасть ему зелье. Оному же обухавшю, и восплакавшю, рче: «Да луче есть на своей землѣ костью лечи, и не ли на чюже славну быти». И приде во свою землю. Что же касается других памятников светской письменности Киевской Руси, то их вершиной считается «Слово о полку Игореве». Знаменитую поэму датируют 1185 г., а посвящена она неудачному походу на половцев новгород-северского князя Игоря Святославича и его брата Всеволода. Различным аспектам «Слова» — проблеме исторических реалий, толкованию темных мест и поискам гипотетического автора — посвящена без преувеличения необозримая научная и популярная литература. Время от времени поднимается волна скептицизма, подвергающая сомнению подлинность поэмы: этот, как высказался один из исследователей, утонченный «куст роз на ржаном поле» выглядит настолько экзотично на фоне остальных тогдашних памятников, что кажется подделкой (в настоящее время этот тезис обосновывает авторитетный знаток московско-руських текстов Эдвард Кинан, который считает автором «Слова» чешского слависта конца XVIII в. Йозефа Добровского). В поэме и в самом деле слишком много удивительного и, для того времени, парадоксального — многоходовая ассоциативная композиция, филигранная изысканность стилистических приемов, и особенно гиперболизированный символизм, которым проникнут весь текст. Великая загадка «Слова», дошедшего до нас 98
Под знаком византийской цивилизации в одном-единственном позднем и к тому же и испорченном списке (да и тот погиб в 1812 г. во время пожара Москвы), дразнит и, по-видимому, всегда будет дразнить исследователей. Нам же, не специалистам по «Слововедению», остается лишь наблюдать за поединком сторонников и оппонентов подлинности поэмы — поединком, в котором вряд ли отыщутся доказательства для окончательного и неопровержимого вердикта. * * # Летописи, жития и другие памятники киево-руськой словесности неподготовленному читателю без перевода понять тяжело. Язык, на котором они написаны, представляет собой трудноразличимую смесь двух языковых потоков — церковнославянского и древнеруського. Церковнославянский (иначе старославянский) был языком первых переводов Библии, литургических и учительных книг, выполненных выходцами из Македонии, творцами кириллической азбуки Кириллом и Мефодием, а также их учениками. С того времени, как распространение старославянского языка на Руси стало свершившимся фактом, он, по определению Юрия Шевелева, уже превратился «из живого в канонизованный, застывший, письменно-ритуальный язык», который не столько развивался, сколько впитывал местные влияния, закрепляя их в вариантах, называемых редакциями. Скажем, балканские переводы отображали особенности сербской, македонской или болгарской редакций, а переводы, осуществленные на Руси, содержали собственные локальные отличия, которые позволяют специалистам говорить о бытовании здесь так называемого «старославянского языка древнеруськой редакции». Однако и этим языком владела лишь узкая прослойка книжников, и, кроме того, в нем отсутствовали названия для многих реалий местного быта. Поэтому очень быстро в письменность начал проникать живой язык, обозначенный в свое время Алексеем Шахматовым как «киевское койне»*, оформившееся в ІХ-Х вв., то есть с появлением государства русов. По мнению ученого, основой руського литературно-письменного языка стал говор жителей княжеской «столицы», переплетенный с говором пришельцев из других земель Руси — дружинников, ремесленников и купцов. Осваивая византийские литературные формы — хроники, жития, проповеди,— русичи в качестве непосредственного образца опирались на церковнославянский язык, из которого заимствовали абстрактные понятия, * Койне (греческое «общий диалект») — особенная разновидность языка, формирующаяся как результат приобретения определенным, обычно социально престижным говором сверхдиалектного статуса путем освоения инодиалектной, иноязычной, профессиональной и др. лексики. 99
РАЗДЕЛ II фразеологические обороты и усложненный (книжный) синтаксис. С течением времени упрочивались и новые, уже собственные стилистические средства и формировались синонимические ряды с достаточно разветвленными смысловыми оттенками. Соотношение церковнославянских и руських элементов в каждом сохранившемся памятнике тогдашней письменности настолько размыто, что вопрос о том, написан ли данный памятник по-церковнославянски с руськими вкраплениями или же, наоборот, может быть только предметом дискуссии. Определить объем и характер руських вкраплений бывает сложно еще и из-за того, что подлинных текстов почти не сохранилось, а их более поздние (ХІѴ-ХѴ вв.) копии могли подвергнуться редакции в том случае, если язык старого текста казался переписчику «неправильным». Предполагают, ближе к живому языку был язык юридических памятников, в частности Руськой Правды, насыщенной бытовой и социальной лексикой явно местного происхождения (для примера, церковнославянские «град», «глава», «сребро», «древо», «млеко» и др. здесь уже заменены восточнославянским полноголосием: «огород», «голова», «серебро», «молоко»). Языковая канва летописей опиралась на церковнославянский канон, однако в упомянутых выше «вставных новеллах» авторы иногда прибегают к живой речи, особенно при передаче прямой речи, как в следующих фрагментах: — Не отступай от мене. — Ты возми Галичь, а язъ Понизье. — Дай нашу братью, или придемь на тя войною. — Дай Володимерь Романовичема, Данилови и Василькови. Не даси ли, иду на тя и с Романовичема. — Господине, не погнетши пчелъ, меду нѣдать. Завершая этот беглый обзор языка древнеруського письменного наследия, стоит напомнить, что этот язык на много веков пережил социум, в котором он оформился. Например, в Украине окончательное вытеснение книжного суржика из церковнославянских и законсервированных древнеруських элементов можно датировать только концом XVIII в., в частности появлением в 1798 г. «Энеиды» Ивана Котляревского, увенчавшей, как известно, победу живого украинского языка над книжным. Столь длительное бытование этого, собственно говоря, искусственного языка можно объяснить тем, что с ХІѴ-ХѴ вв. именно он — под названием «руського» — возобладал в канцеляриях и публичном пространстве Великого княжества Литовского, а с конца XVI в. на его основе начало формироваться течение так называемой «староукраинской» книжности с яркими вкраплениями живой речи (слух современников хорошо чувствовал эти новации — тогдашний староукраинский язык называли 100
Под знаком византийской цивилизации «простым», в отличие от церковнославянского). Ясно, что древнеруський книжный язык XI—XIII вв. по составу лексики существенно отличался от «простого языка» ХѴІІ-ХѴІІІ вв., но оба языка и в дальнейшем «понимали» друг друга. Более того, с развитием «простого языка» древнеруський, вытесненный в сферу церковного применения, все больше и больше перенимает фонетику, даже лексику своего младшего названого брата. Эта ситуация, однако, меняется в середине XVIII в., когда под давлением петербургского Синода украинская струя в церковном языке местной редакции была унифицирована по великороссийскому образцу: «Дабы никакой розни и особого наречия не было». Так, просуществовав восемь веков, прекратил свое существование письменный язык Руси-Украины. С сожалением можно добавить, что в настоящее время его специально не изучают ни в одном учебном заведении. Едва ли можно считать равноценным заменителем такого изучения сокращенные курсы церковнославянского языка балканской редакции, практикуемые в университетах. Именно поэтому даже филологи и историки, цитируя произведения древнеруськой и староукраинской литературы, часто произносят текст так, как этого требовал от украинцев Синод в XVIII в., не говоря уже о том, что при таком произношении теряется феномен специфического сочетания церковнославянизмов и живой речи, под знаком которого развивалась домодерная украинская словесность. Отдельным вопросом является история живого языка, на котором разговаривали люди княжеской Руси. Смешивая понятия «разговорного языка» и «языка письменности» в спекулятивном определении «древнерусский язык», советские историки вплоть до недавнего времени убеждали, что его распространение на всех землях-княжествах является чуть ли не главным доказательством существования «единой древнерусской народности». Последняя, как «новая высшая форма этнического сообщества по сравнению с родом и племенем», якобы сложилась в течение ІХ-Х вв., а дальше распалась вместе с распадом Киевской державы, что стало толчком к появлению белорусского, русского и украинского народов, а следовательно, и их языков. Что касается письменного языка, о котором речь шла выше, то он действительно был одинаково понятным всем книжникам — от Киева до Новгорода и от Галича до Курска. Другое дело, что ни один из них на нем не разговаривал, да он и не предназначался для бытового общения. Именно поэтому как порождение общей духовно-церковной традиции этот искусственный язык оставался средством культурного общения и намного позже, когда от Киевской Руси не осталось ничего, кроме исторических воспоминаний. Иной была судьба диалектов живого языка. Хотя отличия между ними не создавали непреодолимого барьера для взаимопонимания, допустим, между киевлянином и псковитянином, однако 101
РАЗДЕЛ II фонетические и лексические расхождения были достаточно существенными. Это позволяет специалистам констатировать существование на землях Руси нескольких надплеменных территориальных диалектов, засвидетельствованных благодаря тому, что те или иные региональные языковые отклонения в виде «описок» попадали в устоявшуюся орфографию книжного языка. В частности, на будущей украинской территории выделяют две родственные между собой диалектные макрозоны — северную полесскую (на Северной Волыни, Киевщине и Чернигово-Северщине) и юго-западную, или галицко-волынскую, охватывавшую современную Галицию и Южную Волынь. Невзирая на некоторые отличия, общим для обоих протоукраинских диалектов было то, что, вероятно, уже с ѴІ-ѴІІ вв. здесь возобладал украинский звук г [h] вместо праславянского г [g]. «Описки» древнеруських книжников, связанные с этой языковой особенностью, являются ярким примером тех примет, на основании которых исследователи реконструируют тогдашнюю живую речь. По наблюдению Григория Пивторака, чья подборка примеров использована здесь, уже в аутентичных Изборниках 1073 и 1076 гг., а также в ранних Евангелиях попадаются ошибки переписчиков, свидетельствующие о произношении ими украинского г. «снѣх» вместо «снѣг», «хрѣх» вместо «грѣх», «ход» вместо «год», «бѣхство» вместо «бѣгство» и т.п. Допускают, что тогда же, в ѴІ-ѴІІ вв., как результат слияния праславянских гласных і и ы появился типично украинский звук и (это, в частности, приводило к постоянному смешению на письме букв «ы/и»: «хлѣби» вместо «хлѣбы», «язик» вместо «язык», «просыти» вместо «просити» и др.), а также закрепилось произношение буквы «ѣ» [ять] как звука і, чем украинский язык отличается от остальных славянских (смешение букв «і» и «и» прослеживается уже в самых ранних памятниках XI в., когда переписчики вновь и вновь ошибаются, выписывая «нимая» вместо «нѣмая», «стина» вместо «стѣна», «вси» вместо «всѣ» и т.д.). Более детальный анализ явлений, иллюстрирующих эти и другие особенности протоукраинского языка, имеется в специальных работах. Здесь будет достаточно ограничиться констатацией того, что протоукраинские языковые черты можно считать засвидетельствованными уже в первых письменных памятниках Руси XI в., а их оформление, как уже отмечалось, относится приблизительно к ѴІ-ѴІІ вв. * * * Параллельно с языковыми оформлялись этнические очертания будущего украинского народа, ареал расселения которого совпадал 102
Под знаком византийской цивилизации с давними восточнославянскими землями между Припятью, Днепром, степью и Карпатами, то есть охватывал современные Надднепрянщину, Волынь, Полесье, Галицию и Прикарпатье. Устойчивость заселения этих регионов местными племенами обеспечивала преемственность поколений, что влекло за собой появление постоянных признаков не только в языке, но и в бытовой культуре — жилище, одежде, еде, обычаях и обрядах. Часть местного населения, мигрируя по мере освоения восточными славянами северных и северо-восточных территорий, наслаивалась на землях современной Белоруссии на тамошний балтийский субстрат, а в пределах Европейской России — на финно-угорский. Это порождало локальные этноязыковые особенности, формируя новые диалектные массивы, как, например, псковско-полоцко-смоленский или новгородско-владимиро-суздальский. Утверждение советских историков о том, что якобы все жители Руси чувствовали «общность своего происхождения» и осознавали «территориальную целостность и единство языка, культуры и веры», является с точки зрения тогдашних реалий абсурдным. Ведь отсутствие единого информационного поля (проще — путей сообщения) на такой огромной, пересеченной непроходимыми лесами и болотами территории, какой была княжеская Русь, исключает возможность формирования сознания такого типа. Более того, вряд ли вообще основная масса населения (а не князья, их политическое окружение и горстка образованных книжников) имела хотя бы приблизительное представление о размерах Руси. А тем более никому бы не пришло в голову, что, живя в Поросье, можно чувствовать «общность своего происхождения» с Новгородом или Полоцком. Одинаковое писаное слово, одна Церковь и общая духовная традиция, конечно, порождали ощущение взаимной родственности, но только в тонком слое образованной элиты. Поэтому утверждать на этом основании, что княжескую Русь населяли люди, осознававшие свою принадлежность к «единой древнерусской народности», — то же, что на основании, скажем, общего латиноязычного образования провозгласить существование «единой латинской народности» в пределах тогдашней Европы. Ведь и там интеллектуальная элита осознавала целостность письменной культуры еще более отчетливо, чем на Руси. Например, на могиле знаменитого философа, шотландца Иоанна Дунса Скота (ок. 1266-1308), учившегося в английском Оксфорде, преподававшего в парижской Сорбонне, а умершего в Кельне, современники выгравировали: «Scotia me genuit, Anglia me suscepit, Gallia me docuit, Colonia me tenet» [«Шотландия меня родила, Англия приняла, Галлия выучила, Кельн держит меня»]. 103
РАЗДЕЛ II 2. Русь и Степь Кочевые государства — враги / соседи русичей Пока жители Руси овладевали азами христианской цивилизации, на гигантских степных пространствах, прилегавших к руським землям с юга и востока, протекала своя, иная жизнь. Словно приливы и отливы, степями перекатывались волны новых и новых племен, от которых до нашего времени иногда не осталось ничего, кроме загадочного названия, возникали и исчезали царства, развязывались кровавые войны за кочевья и власть. Равнинная приазовско-причерноморская полоса — самый западный отрезок Великой Азиатской степи — в силу своего географического положения превращалась в своеобразный коридор, который вел из Азии в Европу. Входными воротами являлся Дон, а выходными — Дунай. Разделяло же их расстояние, преодолеваемое выносливыми степными скакунами за несколько дней. И если древних жителей приазовско-причерноморских земель — киммерийцев, скифов и сарматов — Европа еще не интересовала, то с началом эпохи Великого переселения народов желающих «посетить» ее было предостаточно. Гунны, которые первыми в 370 г. перешли Дон и, сметая все на своем пути, двинулись к Дунаю и за Дунай, словно разрушили шлюз, до тех пор невидимо отделявший азиатские пространства. С V в. приазовско-причерноморскими просторами, постепенно впитывая в себя местные иранские племена, завладели тюрки, и именно им было суждено в течение более тысячи лет — до конца XVIII в. — оставаться здесь хозяевами. Поэтому для Киевской Руси и для ее наследницы, Руси-Украины, тюркские народы (под разными именами и в разных государствах) станут главным олицетворением Степи — то врагом, то партнером, но всегда неизбежно близким соседом, которого не выбирают. Великое переселение народов, как уже отмечалось, начали гунны. Объединив несколько степных племен, они в 370 г. перешли Дон, вступили в Причерноморье, а дальше, перейдя Дунай, двинулись в Центральную Европу (этноязыковая принадлежность гуннов спорна: в настоящее время специалисты относят их к тюркам или к монгольским народам). Римский автор IV в. Аммиан Марцелин описал внешность гуннов, поразившую европейцев своей необычностью: приземистые и безбородые, они сливаются с конями, будто приросли к ним, воюют только верхом и «кочуют по разным местам, словно вечные изгнанники». После смерти в 454 г. легендарного вождя гуннов Аттилы созданный им союз распался, но вскоре тюрки вновь появились на исторической арене, создав на Азиатском континенте воинственное политическое образование — Первый 104
Под знаком византийской цивилизации тюркский каганат (555-630), ведший войны с Византией и Ираном за прикаспийские и закавказские земли. Во главе этого степного государства стоял род Ашина. С ним связана генеалогическая легенда этноса: когда-то все тюрки полегли в междоусобной войне, и только одного десятилетнего мальчика спасла волчица; впоследствии она стала его женой, и сыновья, родившиеся от этой связи, положили начало десяти родам тюрков. Одного из них, Ашина, избрали правителем, и в знак происхождения от волчицы он изобразил на своем стяге волчью голову. После падения Первого тюркского каганата род Ашина откатился на запад и осел на территории современного Дагестана, контролируемой племенем хазар. С появлением здесь представителей рода Ашина хазары стали считать себя наследниками каганата, и, пока существовала Хазария, ее каганом всегда был кто-то из рода Ашина, личность которого почиталась как священная. Хазарский каганат быстро вступил в борьбу за приазовские степи с соседним союзом булгарских племен, объединившим как тюркские, так и финно-угорские этнические компоненты. В свою очередь, Великая Булгария (так историки называют это политическое объединение) в 740-х гг., после смерти своего создателя хана Кубрата, распалась на две половины, подвластные его сыновьям Аспаруху и Батбаю. Вследствие булгаро-хазарской войны Батбай остался на своем старом кочевье, признав верховенство хазарского кагана, а Аспарух отошел за Дунай, где вскоре возникнет так называемая Дунайская Булгария — предшественница Болгарии. Могущественный Хазарский каганат просуществовал до конца X в., занимая степи и предгорья современных Дагестана и Прикубанья, нынешнюю приазовскую и отчасти причерноморскую степь, а также большую часть Крыма. Данниками хазар были также северокавказские, мордовские, приволжские и славянские племена. В самой Хазарии вокруг укрепленных зимовников, особенно в тех случаях, если те оказывались на торговых путях, начали возникать поселения городского типа, населенные этнически пестрым ремесленным и купеческим населением. В частности, именно так, из зимовника-крепости кагана, вырос и столичный город Итиль в устье Волги, а в нижнем течении Дона крупным населенным пунктом стал Саркел. Во второй половине VIII в. были возрождены также разрушенные гуннами старые греческие города на черноморском побережье — Керчь (греческий Пантикапей), Самкерц (греческий Таматарха, руськая Тмутаракань), Фанагория. Жители каганата вскоре втянулись в международную транзитную торговлю; в городах интенсивно развивалось ремесло, а в степях — земледельческо-скотоводческое хозяйство. Предполагают, что к середине VIII в. на всей территории каганата 105
РАЗДЕЛ II уже распространился общий язык — результат смешения близких булгарских и хазарских диалектов, а также получила распространение заимствованная у тюркских народов Центральной Азии руническая письменность. По вероисповеданию население Хазарии было пестрым: наряду с язычниками в одних и тех же городах проживали христиане, мусульмане и иудеи (в каганат мигрировало немало евреев из Ирана и Византии, спасавшихся от притеснений со стороны мусульман и христиан). Особенно много евреев жило в столице — Итиле, что сыграло решающую роль, когда необходимость централизации подтолкнула к замене язычества единой для всех племен верой. В начале IX в. такой верой был объявлен иудаизм, официально введенный при кагане Обадии. Однако этот шаг оказался фатальным для будущего Хазарии. Приняв иудаизм, каган и столичная итильская знать противопоставила себя остальной верхушке, живущей на дальних кочевьях, и вскоре началась внутренняя война, в которой провинциалы объединились с мусульманами и христианами. Эта междоусобица привела к всеобщему смятению, и в стране один за одним начали вспыхивать локальные межродовые конфликты. Последний удар Хазарии нанесли киевские князья, хотя первые походы русов на Каспий датируются еще 860-880-ми гг. Однако переподчинение местных данников Киеву стало следствием повторных нападений руських княжеских дружин 106 20. Поход руськой дружины на печенегов. Миниатюра Радзивилловской летописи XV в.
Под знаком византийской цивилизации на каспийское побережье в 909, 910, 913, 943 гг., а в 965 г. князь Святослав разрушил столицу каганата Итиль. Воспользовавшись хаосом, в хазарскую степь вошли новые кочевые племена — мадьяры. В арабских источниках их называют «баджгард» (башкиры), а в греческих — «турки». В действительности же мадьярский союз племен, возникший около 830 г., был этнически смешанным и состоял из финно-угров и тюрков. Часть исследователей даже склоняется к мысли, что среди мадьяр долго бытовало двуязычие, ибо из восьми мадьярских племен, которые в начале 900-х гг. осядут на своей новой родине Паннонии [в настоящее время — часть Венгрии], шесть носили тюркские названия, а два — финно-угорские, и от одного из них, magyar (дословно: «мужчина, человек»), получил название весь союз. На Руси мадьяр называли по-разному: как высказался один из руських книжников, «пеони, глаголеми оугри, иже сами нарицаются магере». Мадьяры задержались в хазарской степи ненадолго — уже в около 850 г. их принудили откочевать на запад, в степи современной Украины между Днепром и реками Прут и Серет, приаральские степные племена печенегов (тюрк, becenek), вероятно, тюркизованных иранцев. Вскоре в 890-х гг., пройдя смерчем по крымским поселениям булгар и хазар, печенеги напали на упомянутые кочевья мадьяр, силой выбили их оттуда и полностью завладели причерноморской степью. По данным середины X в., протяженность кочевий восьми печенежских племен охватывала пространство от Дуная до Дона, а на севере, по мнению Светланы Плетнёвой, они достигали на правом берегу Днепра реки Рось, а на левом — низовья Сулы, среднего течения Псёла и верховьев Ворсклы. Первое упоминание о печенегах в «Повести временных лет» датируется 915 г.: «Приидоша печенѣзи пѣрвое на Рускую землю и, створивше миръ съ Игоремъ, идоша къ Дунаю». На протяжении 915-1036 гг. Русь воевала со своими степными соседями Ігб раз, не считая мелких столкновений; в 968, 1017 и 1036 гг. печенеги подступали к самому Киеву, а в 972 г. хан Куря из засады близ порогов разбил князя Святослава и приказал сделать из княжеского черепа окованную золотом чашу для питья (такое проявление торжества над побежденным противником было известно и германским племенам Европы). В войнах с печенегами Русь постепенно приобретала навыки сопротивления набегам людей Степи, прежде всего характерной для них тактике ведения боя. Легкие конники-кочевники не применяли ни щитов, ни копий, пользуясь преимущественно луками, то есть оружием дальнего боя, и полагались 107
РАЗДЕЛ II главным образом на внезапность нападения. Их кони, хоть и невзрачные на вид, отличались особой выносливостью, а каждый воин, всадник с раннего детства, выступая в поход, брал с собой не менее двух коней и попеременно менял их, чтобы выиграть в скорости. Стремительность передвижения разделенного на небольшие группы степного войска не раз отмечали византийские авторы, называя его конницу «летучими людьми». Другой особенностью степной тактики было то, что кочевники обычно не брали крепостей штурмом, ограничиваясь, как выражаются древнеруськие источники, «изъездом» и «облежаннем», то есть набегом и осадой. Следовательно, традиционной тактикой открытого встречного боя рейды стремительной конницы печенегов остановить было тяжело. Поэтому в конце X в. утверждается новая форма защиты — сооружение деревянно-земляных укреплений, протянувшихся несколькими полосами и отделявших руськое порубежье от Степи. Эти непреодолимые для конницы насыпи делали невозможными молниеносные набеги, а также препятствовали перегону скота, то есть служили еще и заслоном от расширения кочевья. Стоит отметить, что аналогичная система укреплений еще с VIII в. практиковалась в Приднестровье и Подунавье, где их начали возводить дунайские булгары (часть исследователей, отталкиваясь от традиционного названия этих валов — Трояновы, считает, что они возникли раньше, в позднеримское время); такие же валы окружали земли Волжской Булгарии: их остатки сохранились на территории Чувашии и Татарстана. Киевские валы с течением времени получили название Змиевых. Согласно легенде, святые кузнецы Кузьма и Демьян укротили огромного змея, пожиравшего местный люд, запрягли чудище в плуг и принудили его пробороздить границу, за которую тот не смел переступать; грунт, вывернутый из-под лемеха, якобы и оформил насыпи, которые протянулись несколькими полукружиями вокруг Киева. В действительности же, конечно, обошлось без змея. Исследуя 21. Укрепления на Змиевых валах (реконструкция ) 108
Под знаком византийской цивилизации сохранившиеся фрагменты валов, специалисты датируют их концом Х-ХІІ в., а само появление связывают с необходимостью защиты порубежья от печенегов и, впоследствии, от половцев. Начало этим масштабным работам летопись относит к 988 г.: И рече Володимеръ: «Се не добро есть: мало городовъ около Кыева». И нача ставити городы по Деснѣ, и по Устрьи, и по Трубешеви, и по Сулѣ, и по Стугнѣ. И поча нарубати мужи лутши от словенъ, и от кривичъ, и от чюдии, и от вятичь, и от сихъ насели и грады; бѣ бо рать от печенѣгъ. И бѣ воюяся с ними и одоляя имъ. Это упоминание подтверждает письмо немецкого миссионера Бруно Кверфуртского, который в 1008 г. отправился проповедовать христианство среди печенегов, а провожал его «к границам своей земли» князь Владимир, попрощавшись с отважным миссионером у «ворот» одной из построенных на валу небольших деревянных крепостей. На сегодня сохранилось около 950 км остатков Змиевых валов: на левом берегу Днепра от Переяслава до нижнего течения р. Сулы, а на правом — несколькими полосами от Днепра вдоль Роси и Стугны и в междуречье Тетерева и Ирпеня. То есть, как видим, начатое при Владимире Святославиче обустройство защитной линии продолжили его преемники. Как показывает многолетнее изучение валов и привязанных к ним городищ, итог которому подвел Михайло Кучера, валы обычно насыпали вдоль рек или на их пересечении и окружали внутренними и внешними рвами, что создавало многоступенчатую полосу препятствий для конницы. Сама же насыпь представляла собой стену высотой и шириной до 3-3,5 м, построенную из перекинутых крест-накрест колод или четырехгранных срубов, засыпанных землей. Вблизи населенных пунктов и в местах возможного прорыва на валах обустраивали укрепления с бойницами или сооружали небольшие деревянные крепости. Стоит, впрочем, заметить, что более чем столетнее соседство русичей и печенегов не сводилось только лишь к конфронтации. Например, в 943-944 гг. князь Игорь, идя походом на Византию, вел за собой печенежский отряд, а в самом Киеве во второй половине X в. уже жили выходцы из Печенегии. Об этом свидетельствует упомянутый в летописи эпизод осады Киева 968 г., когда некий киевский юноша с целью сообщить дружине, находившейся за Днепром, о критическом состоянии осажденных, вышел из города и ходил среди печенегов, спрашивая: «“Не видѣ ли коня никтоже?” Бѣ бо умѣя печенѣжскы, и й мняхуть и-своихъ». 109
РАЗДЕЛ И Последнюю битву русичей с печенегами летопись связывает с именем Ярослава Мудрого, датируя ее 1036 г. Печенеги якобы прорвались «без числа» на Русь и осадили Киев. Князь, который к тому времени находился в Новгороде, «собрав воїв многих, варягов и словен», немедля поспешил домой: и соступишася на мѣстѣ, идѣже есть нынѣ святая Софья, митрополья руская: бѣ бо тогда поле внѣ града. И бѣ сѣча зла, и одва одолѣвъ к вечеру Ярославь. И побѣгоша печенѣзѣ раздно и не вѣдахуся, камо бѣжаче, и овии, бѣгающе, тоняху в Ситомли, инѣи же во инѣхъ рѣкахъ, и тако погибоша, и прокъ ихъ пробѣгоша и до сего дни. После разгрома 1036 г. печенеги и в самом деле, как отметил летописец, «побежали в разные стороны». Часть откочевала за Дунай и оттуда — на Балканы, где впоследствии смешалась с местным населением, оставшиеся же на своих предыдущих кочевьях через два десятилетия вынуждены были искать помощи у киевского князя, так как в причерноморскую степь пришли новые хозяева — половцы. * * * Словом «половец» в руських источниках обозначались племена тюрков-кипчаков, иначе куманов («куман» дословно означает «белый, желтоватый», отсюда руськое — половой, половец; исследователи считают кипчаков тюркизованным сако-иранским этносом). Покинув в IX в. земли современной Киргизии и Казахстана, кипчаки сначала вытеснили печенегов из Приаралья, а в первой половине XI в. начали продвижение в причерноморские степи. Печенеги и близкие им племена торков и берендеев попросили защиты киевского князя. Около 1060 г. их «приняли на поселение»: торки стали кочевать вдоль левых притоков Роси ближе к Днепру, печенеги в верховьях р. Росавы, а берендеи — в нижнем течении Росавы и вдоль западных притоков Роси. Веком позднее, в 1140-х гг., все три племени объединились в Черноклобуцкий союз под верховенством киевского князя. Центром «черных клобуков» был г. Торческ [неподалеку от нынешнего с. Шарки Рокитнянского р-на Киевской обл.; в настоящее время не существует]. Еще одна часть торков поселилась на левом берегу Днепра вблизи Переяславля. К северо-западу от них кочевало родственное торкам племя турпеев, а еще севернее, в междуречье Остра и Сейма, — отдельная ветвь торков, ковуи. И черноклобуцкие, и торческие кочевья пересекались многочисленными укреплениями, а мужская часть населения находилась на военной службе НО
Под знаком византийской цивилизации у руських князей. За этой своеобразной защитной линией из «своих кочевников» простиралось безбрежное «Половецкое поле» [Дешт-и-Кипчак], растянувшееся от Волги до Дуная. Эта территория, известная в европейских средневековых источниках под названием Кумания, делилась на две половины — «Черную», от Северского Донца до Волги, и «Белую», охватывавшую низовье Дуная и степи по обоим берегам Днепра. Уже в начале XII в. «Половецкое поле» было распределено между отдельными родами, каждый из которых кочевал в пределах очерченной территории, на которой обустраивал укрепленные зимовники. Первый удар половцев по Руси пришелся на 1061 г., когда они вступили в Переяславскую землю и нанесли поражение князю Всеволоду Ярославичу; в 1068 г. Всеволод и его братья были повторно разгромлены на р. Альте. В целом же к началу XIII в. степняки осуществили 46 больших походов на Русь, причем 19 из них пришлись на Переяславскую землю, 16 на Киевскую землю, 7 на Чернигово-Северскую и 4 — на Рязань и ее окрестности. Поэтому неудивительно, что половецкая тема очень быстро превратилась в одну из центральных в руськой письменности, неоднократно упоминающей беды и опустошения от «безбожных измаилитян», «окаянных агарян», «нечистого отродья дьявола». Вот, к примеру, что говорит летопись о бедствиях пленников, захваченных после осады и падения Торческа в 1093 г.: 111 22. Битва русичей с половцами. Миниатюра Радзивилловской летописи XV в.
РАЗДЕЛ II мучими зимою и оцѣпляемѣ, у алъчбѣ и в жажѣ и в бѣдѣ, побледѣвши лици и почернивше телесы, незнаемою страною, языкомъ испаленомъ, нази ходяще и босѣ, ногы имуще избодены терньемь, съ слезами отвѣщеваху другъ другу, глаголюще: «Азъ бѣхъ сего города», а другий: «И азъ сего села». И тако съвъспрошахуся со слезами, родъ свой повѣдающе, очи възводяще на небеса к Вышнему, вѣдущему тайная. Регулярно повторявшиеся на протяжении почти двух веков битвы со степняками стали главной ареной героических свершений князей, добывавших себе славу, «переломив копие о землю Половецкую». Тогда же, в призывах к согласованной коллективной обороне, оформились первые патриотические лозунги борьбы «за землю Руськую». С другой стороны, территориальная близость половецкого мира, торговые контакты и особенно регулярные браки, которыми скреплялись мирные соглашения между князьями и ханами, постепенно смягчали остроту противостояния, не раз превращая обоюдные вылазки в своеобразные рыцарские поединки. В качестве примера можно привести честолюбивый поход 1185 г. в «Половецкое поле» новгород-северского князя Игоря Святославича: ведь и мать, и бабушка Игоря были, вероятно, половчанками, а своего сына Владимира он (уже после похода) женил на дочке хана Кончака, против которого старался. При таких интенсивных матримониальных связях неудивительно, что уже с XII в. половецкие ханы по приглашению своих руських двоюродных братьев, свояков и родственников активно участвуют в княжеских междоусобицах, с каждым разом все больше погружаясь во внутренние проблемы Руси. Так что неизвестно, чем в перспективе могло бы обернуться это двухсотлетнее противостояние, которое постепенно превращалось в партнерство, если бы на восточных околицах «Половецкого поля» не появилась новая грозная сила — монголы, что послужило зловещим прологом к крутым переменам и в судьбе Кумании, и в истории Руси. Империя Чингисхана и Чингисидов перед нападением на Русь Первое письменное произведение на монгольском языке «Сокровенное сказание», сложенное в 1240 г., начинается генеалогической легендой правящей династии Чингисидов, отпрысков «Бурого Волка» [Борте Чино]. Общий тотем-волк опосредствованно подтверждает генетическое родство монгольского и тюркского этносов, которые во 2—1-м тыс. до н.э. формировались 112
Под знаком византийской цивилизации на просторах Центральной Азии. Собственно монголы в «Сокровенном сказании» упоминаются где-то с VIII в., а их тогдашний ареал обитания, по гипотезе Лидии Викторовой, локализуется по обоим берегам р. Онон в верховьях Амура, то есть в пограничье современной Монголии и Читинской обл. Российской Федерации. Именно здесь жили предки монголов, возглавляемые вождями из рода Борте Чинно — «чиносами». На протяжении Х-ХІ вв. чиносы, породнившись с правителями соседних племен, создали племенной союз, ставший историческим ядром монгольского этноса, который населял территорию так называемого Триречья — в бассейне р. Онон и верховьях рек Толь и Амур. В ходе длительных войн за власть, сотрясавших на протяжении XII в. Монгольское ханство, победу одержал Темучин — в 1206 г. сторонники объявили его «чингисханом», то есть «правителем правителей». Новый правитель отличался незаурядными военными и дипломатическими способностями, был справедлив и щедр. Умение же держать войско в железной дисциплине и привлекать на свою сторону побежденного противника быстро принесло ему славу харизматического вождя. Истребляя или расселяя непокорных, а покорных при помощи браков приобщая к среде монгольской знати, Чингисхан в течение первого двадцатилетия XIII в. стал правителем всех кочевников Великой Степи — от Маньчжурии до Средней Азии. На покоренных землях, разделенных между сподвижниками Чингисхана, разноплеменное кочевое население занималось хозяйством и несло повинности в пользу своего непосредственного хозяина. В свою очередь, владельцы пожалованных земель (улусов) должны были платить дань казне кагана и посылать в его армию вооруженные отряды определенной численности. Именно таким образом монгольский этнос стал правящей элитой огромной полиэтнической империи, в которой старые связи подвластных племен, расселенных по разным концам государства, утратили былую силу. Ведущая роль монголов постепенно привела к положению, при котором, как отметил арабский историк Рашид-ад-дин, 113 23. Монгольское письмо. Образец середины XVII в.
РАЗДЕЛ II визирь монгольского двора конца XIII — начала XIV в., племена, обладавшие своим собственным самоназванием, называли себя монголами из желания перенести на себя их славу. Сам Чингисхан считал себя наследником «империи Ляо» — мощного государственного объединения протомонгольского этноса киданов, которое в IX — начале XI в. протянулось от Тихого океана к Алтайскому хребту, охватывая пространства современного Северного Китая и Монголии к северу от реки Хуанхэ. Размах ближней и дальней киданской торговли, развитое товарное ремесло, традиция градостроения (большая часть жителей была оседлой), четкая структура управления огромными, этнически пестрыми территориями, на которых тюркоязычные народы проживали вперемешку с тунгусо-маньчжурскими и монгольскими, а в конечном итоге и введенная в 920 г. иероглифическая письменность служили в известной степени образцом для будущей империи Чингисидов. Характерно, что и сам Чингисхан воспитывался при дворе правителя Эреитского ханства — одного из недолговечных государств, существовавшего еще некоторое время после захвата в 1125 г. столицы империи Ляо тунгусо-маньчжурскими племенами. Не менее показательно и то, что в период становления государства монголов, в 1204 г., была введена киданская письменность, которая к тому времени уже перешла от иероглифической системы к уйгурскому буквенному алфавиту (именно он, с учетом определенных модификаций, поныне является национальным символом Монголии; он же был положен в основу созданных в XII в. маньчжурского, калмыцкого и бурятского алфавитов*). Последним завоеванием Чингисхана стала Средняя Азия. В течение 1219-1221 гг. друг за другом под ударами монголов пали сказочно богатые, цветущие города Хорезма — Бухара, Самарканд, Ходжент и др. Еще одно двадцатипятитысячное войско было послано на южное побережье Каспия. Перейдя оттуда в Грузию, оно захватило Тбилиси и вступило в степные предгорья Северного Кавказа, а далее двинулось в сторону Дона. Именно здесь, на Дону, в 1222 г. произошла первая битва монголов с половцами, в которой соединенные половецкие силы под предводительством хана Юрия Кончаковича потерпели поражение. О дальнейших событиях руськая летопись рассказывает так: * В начале 1930-х гг., в соответствии со сталинской национальной политикой, письменность калмыков и бурят была переведена на кириллическую азбуку (тогда же заменили кириллицей и арабское письмо татар, казахов, узбеков, таджиков и др.). Сама Монголия тоже в 1945 г. по указанию Москвы должна была перейти на кириллицу. 114
Под знаком византийской цивилизации Прибѣгшимъ же половцемь в Рускую землю, глаголющимъ же имъ рускимъ княземь: «Аще не поможета намъ, мы нынѣ исѣчени быхомъ, а вы наутрѣе исѣчени будете». Бывшю же свѣту всих князѣй во градѣ Кыевѣ, створиша свѣтъ сице: «Луче ны бы есть прияти я на чюжей землѣ, нежели на своей». Так что в апреле 1223 г. на Днепре, вблизи острова Хортица, было собрано большое половецкое и руськое войско: последнее, по свидетельству летописи, включало киевлян, черниговцев, галичан, волынцев, путивльцев, а также смоленскую и курскую дружины. Однако эта соединенная армия, которая 31 мая сошлась с монголами в битве на р. Калке [в настоящее время Кальчик, правый приток Кальмиюса], была полностью разгромлена. Погибло шестеро князей, а дружинников, если верить летописи, легло «бес числа». Поскольку монгольский (фактически разведывательный) рейд не предусматривал последующего наступления, их войско после битвы на Калке вернулось домой. Тем временем в 1227 г. умер Чингисхан. В последовавший за этим период смены правителей, сопровождавшийся внутренними трениями, Монголии было не до завоевательных походов. После утверждения власти Угедея, третьего сына покойного, Чингисиды на курултае (родовом съезде) 1235 г., как повествует упомянутый выше Рашид-ад-дин, вернулись к мысли о землях, протянувшихся за улусом старшего сына Чингисхана Джучи. Согласно «ясе» [jasaq — свод законов], принятой на курултае еще при жизни Чингисхана, империя монголов была разделена между его сыновьями на несколько владений-улусов, подчиненных верховному правителю (каану), резиденция которого находилась в Центральной Монголии, в Каракоруме. Улус Джучи и его отпрысков Джучидов охватывал земли к западу от рек Иртыш и Чулим до мест, которых смогут «достигнуть копыта их коней». Поход за Волгу — в Дешт-и-Кипчак, Булгарию и на Русь — поручался второму сыну Джучи Бату, или Батыю, как обычно называют его руськие источники. На протяжении осени 1236 — весны 1237 г. Батый покорил Волжскую Булгарию, превратив ее столицу, Великий Булгар, в свою временную ставку, а в конце 1237 г. монгольское войско вступило на территорию Рязанского княжества. Походы Батыя. Создание Ак-орды, или Золотой Орды Хронология и ход сокрушительных монгольских походов в Европу на протяжении 1237-1242 гг. хорошо засвидетельствованы как руськими, так и западноевропейскими хрониками. Начало им было положено 115
РАЗДЕЛ II 24. Монгольские воины в бою. Арабский рисунок начала XIV в. повальным падением городов Рязанского и Владимиро-Суздальского княжеств. 21 декабря 1237 г., на седьмой день осады, Батый взял Рязань и, как напишет автор «Повести о разорении Рязани Батыем», «сий бо град Резань и земля Резанская! Изменися доброта ея, и отиде слава ея, и не бе в ней ничто благо видѣти — токмо дым и пепел». Через месяц, в январе 1238 г., после пятидневного штурма пала Москва, а 7 февраля стенобитные камнеметы разбили стены Владимира-на-Клязьме, тогдашней столицы Владимиро-Суздальского княжества. Параллельно более мелкие отряды монголов в течение февраля — марта разорили Ростов, Ярославль, Переяславль-Залесский, Тверь, Кострому, Углич, Торжок, Вологду и др. В тех городах, которые оказывали особенно упорное сопротивление, население истреблялось поголовно — «от старца и до уного, и до сущего младенца». Немного не дойдя до Новгорода, Батый повернул к югу и, пройдя вдоль восточных границ Смоленского и Черниговского княжеств, двинулся в половецкую степь между Доном и Волгой, где разбил местного хана Котяна. Через год, весной 1239 г., наступление на Русь возобновилось. На этот раз настал черед киевских окрестностей: в марте пал Переяславль, в октябре — Чернигов и ряд более мелких городов, расположенных по обоим берегам Десны и Сейма. Еще через год, в ноябре 1240 г., монгольское войско подошло к Киеву: 116
Под знаком византийской цивилизации Приде Батый Кыеву в силѣ тяжьцѣ, многомь множьствомь силы своей, и окружи град, и остолпи сила татарьская, и бысть град в обьдержаньи велицѣ. И бѣ Батый у города и отроци его обьсѣдяху град. И не бѣ слышати от гласа скрипания телѣгъ его, множества ревения вельблудъ его, и рьжания от гласа стадъ конь его, и бѣ исполнена земля Руская ратных... Постави же Баты порокы городу подълѣ врать Лядьскьх... Порокомъ же бес престани бьющимъ день и нощь, выбита стѣны. И возиидоша горожаны на избыть стѣны, и ту бѣаше видити ломъ копѣйный и щетъ скѣпание, стрѣлы омрачиша свѣтъ. 6 декабря 1240 г. Киев пал. Последние защитники заперлись в Десятинной церкви и даже пробовали прокопать подземный ход к Днепру, однако стены храма по не выясненным до сих пор причинам обвалились, похоронив под собой людей. Из-под разграбленного Киева основные силы Батыя, сметая все на своем пути, двинулись на Волынь и Галицию. Весной 1241 г. одна часть войска под командованием темника [воеводы] Бурундая перешла границы Польши и, нанеся поражение сандомирскому и краковскому князьям, разрушила города Люблин, Сандомир, Краков и др., а другая, возглавляемая самим Батыем, направилась через Карпаты в Венгрию. Король Бела IV был разгромлен, поэтому конница Батыя, не испытав ни единого поражения и смерчем пройдя по территории современных Словакии, Чехии и Венгрии, весной 1242 г. вышла к побережью Адриатического моря, где начала штурм местных городов. Однако знакомство жителей Адриатики с монголами на этом, к их счастью, и закончилось. В марте 1242 г. Батый, получив весть о смерти каана Угедея, через Боснию, Сербию, Болгарию и причерноморские степи вернулся домой — царевичи-чингисиды должны были присутствовать на курултае для выборов нового правителя. Впрочем, империи монголов как единому целому не суждено было просуществовать намного дольше этих событий. Батый, посчитав себя обделенным на выборах, не присягнул новому каану Гуюку. Откочевав в конце 1242 — начале 1243 г. в низовье Волги, он фактически создал здесь собственное государство. При внуке Батыя, хане Менгу-Тимуре, пришедшем к власти в 1266 г., улус Батыя стал уже вполне независимым от монгольских каанов. Его территория начиналась в Сибири от рек Иртыш и Чулим и тянулась на запад по предгорьям Алтая, через Приаралье и север Средней Азии, через приазовские, причерноморские степи и Крым вплоть до нижнего течения Дуная. С самого начала эти огромные территории были распределены в соответствии с принятой у монголов пространственной системой на два крыла: правое и левое. Левым крылом считались подчиненные брату Батыя земли 117
РАЗДЕЛ II современного Южного Казахстана и Средней Азии — Кок-орда [Синяя Орда], а правым — остальные земли, известные под названием Ак-орда [Белая Орда], принадлежавшие непосредственно Батыю и его отпрыскам. Нужно отметить, что в модели пространственной ориентации монголов и сопутствующей ей символике каждой стороне мира соответствовал свой цвет: югу — красный, северу — черный, западу — белый, востоку — синий (существует предположение, что именно отсюда ведут свое начало позднесредневековые названия Белой, Черной и Красной Руси). Ак-орда впоследствии, в русских источниках второй половины XVI в., получила название Золотая Орда (у монголов ордой первоначально называли кочевую ставку хана, а само государство — улусом; части улуса Батыя с XV в. стали именоваться ордами — Великой, Заволжской, Ногайской и др.; что же касается понятия «Золотая Орда», то оно, по мнению Вадима Егорова, возникло как синоним украшенной золотом юрты хана — арабские путешественники тоже называют ее «золотым шатром»). Столицей Ак-орды служил город Сарай в Нижнем Поволжье, вблизи современного Волгограда, впервые упомянутый под 1254 г. как место расположения органов управления (собственная ставка хана и он сам большую часть года кочевали по степи). В правление Батыя, который умер в 1255 г., были заложены государственно-организационные основания Золотой Орды — правительственно-фискальный аппарат, система налогов и повинностей населения, регулярная почтовая связь между регионами, чеканка собственной монеты и т. п. Распространенное представление о Золотой Орде как о диких степных пространствах без оседлого населения не соответствует действительности. При брате Батыя Берке (1255-1266), когда среди ордынцев начал распространяться ислам, быстрыми темпами начали умножаться оседлые полосы с городами. Согласно исследованию Вадима Егорова, они локализовались вдоль рек Волги и Урала, в междуречье Волги и Дона, в понизовье Южного Буга и Ингула, а также по их притокам, пересекающим территорию теперешних Кировоградской и Николаевской областей, равно как и на землях современных Запорожской и Херсонской областей и в устье Днестра и Дуная (для примера достаточно упомянуть такие крупные центры международной транзитной торговли, возникшие здесь в золотоордынские времена, как Аккерман [Белгород-Днестровский] и Килия). Представление об ордынских городах, населенных пестрым торговоремесленным людом, дает столичный Сарай, где, как писал современник, араб Ибн-Батута, «каждый народ живет на своем участке отдельно; там же содержатся и их базары». Если верить свидетельствам арабских купцов, население 118
Под знаком византийской цивилизации этого города-гиганта достигало 75 тысяч; в нем был проложен водопровод и канализация и возвышались роскошные дворцы с бассейнами и садами. Остается добавить, что большинство ордынских городов Прикаспия и Приазовья до основания разрушил во время походов на Золотую Орду в 1395-1396 гг. среднеазиатский полководец Тимур (Тамерлан), а в Причерноморье, то есть на землях современной Украины, они постепенно пришли в упадок сами в конце XIV — середине XV в., вместе с дроблением и упадком Монгольского государства. Широко раскинувшаяся по Великой Евразийской степи Золотая Орда была по площади одним из самых больших государств Средневековья. Но правители этого политического образования, монгольские ханы, мало интересовались землями, непригодными для расширения кочевий. Поэтому в составе Орды оказались только степные территории кочевых племен — башкир, волжских булгар, кипчаков и т. п. Жители других ландшафтных зон — лесных, лесостепных и горных — были превращены в данников ордынского хана, с сохранением территориальной обособленности и собственных политических структур. То есть для прежних врагов-соседей — половцев и русичей — походы Батыя имели разные последствия. Кумания перестала существовать, став частью Орды. Правда, отношения завоевателей-монголов с половцами складывались своеобразно. Монголы постепенно растворялись в численно превосходившей их кипчацкой среде, и уже в XIV в. они были ассимилированы как в языковом плане, так и антропологически. Один из тогдашних арабских авторов писал об этом так: «Все они стали похожи на кипчаков, словно принадлежали к тому же роду, ибо монголы, поселившись в земле кипчаков, вступали с ними в браки и оставались жить на их земле». Попутно стоит заметить, что это слияние стало одной из причин курьезной неразберихи в понятиях «монголы» и «татары». Историки XIX в. считали последних представителями тех тюркских народов, которые якобы принимали участие в завоевательных походах монголов. В действительности же в европейских текстах ХІП-ХІѴ вв., в том числе и на Руси, «татарами» называли собственно монголов. Это слово европейские книжники заимствовали из Китая, где «татарами» именовали всех кочевых соседей империи. Под впечатлением от монгольских погромов латинизированный вариант слова «татары» (Tartari) начинает отождествляться с мифическим Тартаром — подземным царством, адом, который маркировал монголов («татар») как «исчадий ада», «людей дьявола». Так что широко используемый термин «монголо-татары» (или «татаро-монголы»), введенный русскими историками в первой четверти XIX в. для обозначения монгольской армии, — не более 119
РАЗДЕЛ II чем недоразумение, потому что должен был бы дословно переводиться как «монголо-монголы». Напротив, руськие княжества самостоятельного существования не прекратили. Монгольское верховенство над ними реализовывалось в виде взимавшейся с населения дани и в виде выставляемой вспомогательной военной силы — дружин князей-вассалов. Кроме того, в ходе периодических грабительских походов с целью наказания «непослушного князя» или поддержки одного из руських правителей во внутренних конфликтах монголы забирали местное население в плен. Уже во второй половине XIII в. становятся заметными некоторые отличия в положении тех или иных руських княжеств, определившие их будущую судьбу. Самые тяжелые испытания выпали Владимиро-Суздальскому и Рязанскому княжествам, где вследствие территориальной близости к Орде вассальная зависимость приобрела особенно унизительные формы и длилась дольше всего. Это, впрочем, стало дополнительным стимулом к консолидации сил, что в конце концов дало возможность Руси вновь обрести независимость и заложило фундамент будущего Русского государства. Не завоеванные монголами Новгород, Псков и ряд княжеств на землях современной Белоруссии начали все более и более сближаться со своими литовскими соседями, что впоследствии приведет к созданию Великого княжества Литовского. А судьбу княжеств на землях будущей Украины — Киевского, Переяславского, Черниговского, Туровского и Галицко-Волынского — в большой мере определили еще домонгольские события. Истощив свои силы в войне «за галицкое наследство», продолжавшейся в 1205-1245 гг., как раз накануне нашествия монголов (о ней детальнее пойдет речь дальше), пограничные Киевская, Переяславская и Чернигово-Северская земли оказались беззащитной добычей Батыя. И хотя апокалиптические масштабы разрушений, причиненных его походами 1239-1240 гг., о которых с пафосом повествуют тогдашние источники, историки и археологи уже давно подвергли сомнению, установление здесь монгольского верховенства стало без преувеличения катастрофой. Парализованные вмешательством ханов во внутреннюю жизнь, обескровленные экономически, самые старые руськие княжества потеряли главное — синхронность нарастания темпов культурных изменений с западными соседями. В то время как в Польше, Венгрии и Чехии на протяжении ХІІІ-ХІѴ вв. совершенствовались политические институты, создавались первые университеты, упрочивались самоуправляемые формы организации общества и возрастала роль города, Киев и Чернигов откатились назад. В частности, Киев превратился в некое подобие «переходящего кубка»: 120
Под знаком византийской цивилизации в бывшей столице Руси по ярлыкам золотоордынских ханов «правили» князья, которые никогда и ногой сюда не ступали. Морально деградировала терроризируемая монголами княжеская элита, приходила в упадок городская жизнь, интенсифицировалось беспрестанное дробление княжеств (например, на Чернигово-Северской территории в начале XIV в. их уже было не менее десяти). В противовес этому галицко-волынской княжеской ветви, которая вышла победителем из войны «за галицкое наследство», удалось на целый век отсрочить исчезновение с исторической арены последних осколков Киевской Руси. 3. Галицко-Волынское княжество — Королевство Руськое Формирование территории. «Сепаратизм» Ростиславичей Впервые земли будущего Галицко-Волынского княжества упоминаются летописью в связи с походом Владимира Святославича в 981 г.: «Иде Володимиръ к ляхомъ и зая грады ихъ: Перемышль, Червенъ и ины городы, иже суть и до сего дне подъ Русью». Насколько можно предполагать, речь шла о переподчинении племен в верховьях Припяти и вдоль рек Западный Буг, Сян и Верхний Днестр. Этническая идентификация упомянутых племен остается предметом дискуссий. В частности, в Побужье древние источники упоминают бужан, дулебов и волынян (допускают, что это — хронологически последовательные названия одного и того же племени), а в Надсянье и Верхнем Поднестровье — уличей, тиверцов и белых хорватов. Также не совсем ясно, кого следует понимать под «ляхами». В 981 г. Краков находился под владычеством чешского короля, поэтому одни исследователи утверждают, будто бы «ляхи» на самом деле — Чехия, а другие вообще считают упомянутое свидетельство летописи позднейшей вставкой. Так или иначе, однако именно в правление Владимира Святославича судьба будущей Галиции и Волыни была впервые объединена с «Руськой землей», то есть Средней Надднепрянщиной. Тогда же, в конце X в., киевский князь заложил «во имя свое» город Владимир на р. Луг, передав его вместе с новоприсоединенными землями в управление сыновьям — Борису, а позже Всеволоду. Существует рассказ об одновременном учреждении во Владимире в 982 г. епархии, что вряд ли соответствует действительности. Первый владыка 121
РАЗДЕЛ II Стефан, поставленный в «Володимерьскую оболость», до этого был игуменом Киево-Печерского монастыря и умер в 1094 г., поэтому епископская кафедра появилась здесь не ранее 1080-х гг. Связь с Киево-Печерским монастырем владимирские иерархи сохраняли и в дальнейшем, а построенный в 1160 г. во Владимире величественный кафедральный собор своими архитектурными особенностями, так же как и посвящением Успению Богородицы, отсылал к одноименной святыне печерских монахов. До конца XI в. волынские и прикарпатские земли образовывали одну административную единицу, подчиненную киевскому княжескому столу. Однако постепенное увеличение количества городов, часть из которых вскоре превратится в самостоятельные политические центры, свидетельствует о начале выделения. Скажем, на Волыни, кроме Владимирской земли, которая на западе достигала Буга, на севере верховьев Припяти, а на востоке — реки Стоход, сформировалась Луцкая волость. В свою очередь, в Луцкой волости, вскоре превратившейся в отдельное княжество со столицей в Луческе (Луцке), в ХИ-ХІІІ вв. уже имелось немало укрепленных крепостей: Шепол (Шепель), Полонна (Полонное), Перемыль, Дубень (Дубно), Кремянец, Збараж, Плиснеск (в настоящее время не существует), Чорториеск (Чорторийск) и др. Вокруг большинства из них впоследствии возникнут более мелкие единицы-волости, которым в будущем суждено будет стать отчинами волынских князей. К востоку от Луцкой земли с конца XI в. как отдельная территориальная единица начинает упоминаться Погоринская волость — район бассейна р. Горынь вокруг Дорогобужа, а южнее, вдоль р. Случь и в верховьях Бога (Южного Буга), появится Болоховская земля с центром в городе Болохов [в настоящее время предположительно г. Любар]. Среди более крупных местных городов выделяют Возвягль [позже Звяголь, в настоящее время Новоград-Волынский], Колодежин, Межибоже [сегодняшний Меджибож Хмельницкой обл.]. К северу от Владимирской протянулась Берестейская земля, первоначально принадлежавшая Туровскому княжеству, а в конце XII в. присоединенная к княжеству Владимирскому (наиболее древние местные города в настоящее время расположены отчасти в Беларуси, отчасти в Польше: Бересть (Брест), Кобринь (Кобрин), Камянец, Дорогичин, Бельск, Войнь). К западу от Владимира, в Забужье, пролегла Холмская земля, названная так по заложенному около 1237 г. Данилом Галицким городу Холм [в настоящее время Хелм на территории Польши]. В пограничье Волыни и Прикарпатья располагались Червенская и Белзская земли. Первая, упоминающаяся в источниках с X в. под названием «Червенски грады», сформировалась вокруг города Червен 122
Под знаком византийской цивилизации [в настоящее время польское село Чермно]. На ее территории находился Волин, один из самых древних славянских городищ над Бугом [в настоящее время Грудек Надбужны]. Что касается Белзской земли, вскоре ставшей удельным княжеством, то она занимала север нынешней Львовской обл.; ее самые крупные города с неприступными замками посреди болот — это столица земли Белз и Бужеск (Буск). Земли, которые в будущем станут называться Галицией по названию своей столицы Галича [в настоящее время Ивано-Франковской обл.], а в составе Польского королевства в течение многих веков именовавшиеся Руським воеводством, охватывали четыре земли — Перемышльскую, Звенигородскую, Теребовльскую и Галицкую. Самая западная, Перемышльская земля с одноименной столицей над р. Сян [в настоящее время Пшемышль в Польше], простиралась вдоль русько-польского приграничья*. Звенигородскую землю с центром в Звенигороде [до наших дней не сохранился] можно приблизительно отождествить с центральной частью современной Львовской обл.; около 1256 г. впервые упоминается львовский замок, построенный на пересечении путей из Перемышля на восток и из Владимира и Холма на юг. К юго-востоку от Звенигородской, на границе с заднестрянской степью, лежала Теребовльская земля. Теребовль [Теребовля, в настоящее время райцентр Тернопольской обл.] контролировал также Понизье — пространство над Средним Днестром, позже получившее название Подолья (среди местных городов в источниках ХІІІ-ХІѴ вв. упоминаются Скала, Хотень [Хотин], Бакота, Ушица и др.). Наконец, юг Прикарпатья занимала Галицкая земля, которую (конечно, очень условно) можно локализовать на территории нынешней Ивано-Франковской области. Центром этой земли был Галич, впервые упомянутый под 1098 г.; уже в киево-руськие времена крупным центром солеварения на этих землях стала Коломыя, а одним из крупных пунктов торговли галицкой солью — Зудечив [Жидачив]. Обозначенный конгломерат земель-волостей, как уже отмечалось, подчинялся непосредственно киевскому князю или его наместникам. Однако в 1084 г. эта система зависимости была впервые нарушена, и в Прикарпатье самовольно вокняжились трое братьев — Рюрик, Володарь и Василько Ростиславичи, сыновья тмутараканского князя Ростислава Владимировича, внука Ярослава Мудрого. Согласовывая свои действия, Ростиславичи при * После Второй мировой войны к Польше отошла, как уже отмечалось в введении к этому очерку, полоса над р. Сян и земли в Забужье, охватывавшие Червенскую и отчасти Холмскую, Белзскую и Перемышльскую земли. Из бывших древнеруських городов на территории Польши оказались Перемышль, Холм, Ярославль [Ярослав], Сянок и Ряшив. 123
РАЗДЕЛ II поддержке местных бояр сумели закрепиться в Перемышле, Звенигороде и Теребовле, так что после неоднократных попыток киевского князя выбить их оттуда силой княжий съезд 1097 г. в Любече признал за ними право на эти земли как на «отчину». Независимость, обретенную в упорной борьбе с Киевом, пришлось защищать еще полвека при помощи оружия. В перипетиях этой борьбы Ростиславичи, а потом их сыновья и внуки не раз опирались на помощь заднестрянских соседей-половцев. Именно при поддержке хана Боняка Володарю и Васильку удалось отбить поход привлеченных Киевом угров, а также осуществить несколько совместных русько-половецких экспедиций в ходе пограничных войн с краковскими князьями; в то же время в приграничье Галицкой и Теребовельской земель они расселили кочевников-федератов. Показательно, что уже второе поколение Ростиславичей не идентифицировало себя с «Руськой землей». Например, если князь Василько Ростиславич свои походы на Польшу мотивировал стремлением «отомстить за Руськую землю», а рейды в Половецкое поле — намерением «сложить голову за Руськую землю», то его племянник Владимир, отсылая посла киевского князя, который требовал принять своих наместников в галицкие города, насмехался над ним так: «Уехал муж руський, захватив все волости». После смерти в 1124 г. Василька и Володаря (Рюрик умер раньше, в 1094 г.) между их наследниками разгорелась война, победителем из которой вышел Владимир Володаревич, или, как его называли, Владимирко (*(*1153). Человек неистощимой энергии, Владимирко был склонен идти к поставленной цели не оглядываясь. Например, с его именем связан беспрецедентный для того времени эпизод глумливого отношения к крестной присяге. В перипетиях войны 1149-1152 гг. с киевским князем, в очередной раз попытавшимся отбить Галицкую землю, Владимирко был вынужден присягнуть, что вернет волости, однако присяги не выполнил. Когда же великокняжеский посол напомнил ему, что он отступил от крестного целования, Владимирко, кивнув на крест, пренебрежительно бросил: «Сии ли крестець малый?» (как поучительно подытоживает летописец, в ту же ночь кощунствующего парализовало и он умер). 25. Печать князя Романа Галицкого (прорисовка) 124
Под знаком византийской цивилизации Владимирку выпало стать подлинным творцом Галицкого княжества. В 1141 г. он перенес столицу из Перемышля в Галич, где нашел общий язык с местными боярами, а в войне 1149-1152 гг. окончательно отбил претензии на Галицию у киевского князя и его союзников-венгров. Сын Владимирка Ярослав (1153-1187) закрепил достижения отца. Действуя то с дипломатической осторожностью, то решительно, Ярослав превратил Галицкое княжество в одно из самых сильных на тогдашней Руси. Однако его правление совпало с внутренним кризисом, внешне проявившимся в виде семейных неурядиц, за которыми в действительности стоял конфликт между утверждавшим свое «самовластье» князем и своевольными боярами. Поводом к открытому конфликту послужили семейные дрязги. Бояре, якобы возмущенные «аморальностью» князя, в 1171 г. сожгли его любовницу — боярыню «Настаску» из рода Чагров (как предполагает Иван Крипьякевич, половецкого рода) и вернули из изгнания законную жену Ольгу, дочь Юрия Долгорукого, владимиро-суздальского князя (в свое время вместе с ней в Польшу выехали «многие бояре», и это является дополнительным подтверждением далеко не семейной причины столкновения). Однако Ярослав решил эту дилемму по-своему: умирая, он передал верховную власть внебрачному сыну Олегу «Настасьчичу», а сына Ольги Владимира, нелюбимого и непокорного, посадил на удел в Перемышле. Завет князя исполнен не был. Как скажет летописец, после смерти Ярослава была смута великая в Галицкой земле, так как галицкие мужи, сговорившись с Владимиром и преступив крестное целование, выгнали Олега из Галича, а Владимир занял в Галиче стол «отца своего и деда своего». Однако вскоре обнаружилось, что и Владимир не удовлетворяет бояр: «Думы не любил с мужами своими». В упрек ему ставили и моральные прегрешения, вряд ли достаточно весомые в этих событиях, — он якобы пьянствовал, имел любовницу-попадью и сверх меры любил женщин. Началась двухлетняя внутренняя война, в которой и Владимир, и враждебные друг другу боярские партии обращались за помощью то к венграм, то к полякам, то к соседним руським князьям. Наконец, в 1189 г. Владимиру при поддержке немецкого императора Фридриха I Барбароссы и польского короля удалось повторно утвердиться в Галиче. А так как собственных сыновей он не имел, то с его смертью (tll99) род Ростиславичей прервался. Наиболее инициативным среди соседей оказался волынский князь Роман Мстиславич: в том же году, опираясь на местную боярскую группу, он овладел Галичем. Так впервые Волынь, Забужье, Приднестровье и Прикарпатье были объединены в рамках одного политического организма. 125
РАЗДЕЛ II Появление Романа Мстиславича на исторической арене не было случайным. Ведь в течение века, пока Галицией правили Ростиславичи, на Волыни происходили похожие, направленные на эмансипацию от Киева процессы. До конца 1160-х гг., как уже отмечалось, волынские волости были подчинены или напрямую киевскому князю, или его ставленникам. Однако при Мстиславе Изяславиче, правнуке Владимира Мономаха, княжившем в Киеве в 1167-1170 гг., эта традиция была нарушена. Мстислав передал Луцкую землю своему брату Ярославу, а Владимирскую разделил между сыновьями: старший, Роман, получил Владимир, трое младших соответственно Белз, Червен и Берестье. После смерти дяди и младших братьев Роману Мстиславичу удалось объединить под своим верховенством всю Волынь, а с присоединением в 1199 г. Галиции стать правителем одного из самых крупных княжеств тогдашней Руси. В посмертной похвале Галицко-Волынская летопись называет Романа «самодержцем», что является калькой с греческого слова «автократор». Именно этот титул использовался применительно к своей власти византийскими императорами, что может рассматриваться как свидетельство того, как именно книжник воспринимал объем власти князя. В то же время Роман назван победителем «всех языческих народов» (потому что он и в самом деле осуществил ряд успешных походов на половцев и на беспокоившее набегами Волынь прусское племя ятвягов), а его боевые победы описаны с выспренней возвышенностью: «Устремил бо ся бяше на поганыя, яко и левъ, сердитъ же бысть, яко и рысь, и губяше, яко и коркодилъ; и прехожаше землю ихъ, яко и орелъ, храборъ бо бѣ, яко и туръ...» Апокрифическая традиция Нового времени (авторство которой, вероятнее всего, принадлежит самому В. Н. Татищеву, исследователю этих событий) приписывает Роману Мстиславичу авторство выдвинутого в 1203 г. проекта «доброго порядка», то есть реорганизации модели власти на Руси. В шести крупнейших княжествах — Галицко-Волынском, Владимиро-Суздальском, Полоцком, Черниговском, Смоленском и Рязанском — якобы предлагалось ввести майорат, то есть обязательную передачу княжеского стола старшему сыну, и только эти шесть правителей, подобно князям-курфюрстам Германской империи, должны были избирать верховного киевского правителя. Какой была бы судьба этого проекта (если он действительно существовал), сказать тяжело: в июне 1205 г. во время пограничного похода в Польшу Роман был неожиданно окружен вместе с небольшим отрядом и убит в бою. Похоронен создатель Галицко-Волынской державы во Владимире, в соборном храме Успения Богородицы, и сразу после этого, по словам летописца, «большая смута встала в земле руский». 126
Под знаком византийской цивилизации Войны за «галицкое наследством. Данил о Галицкий После смерти Романа осталось два его малолетних сына: четырехлетний Данило и двухлетний Василько. Вдова Романа княгиня Анна, заручившись поддержкой свояка, венгерского короля Андраша II Арпада*, была признана боярами регентшей при малолетнем Даниле, но власти удержать не смогла. Осенью 1205 — весной 1206 г. удельный белзский князь Александр Всеволодович, племянник Романа, при помощи краковского князя Лешка Белого занял Владимир, а в Галиче и Звенигороде утвердились черниговские Ольговичи — братья Владимир и Роман Игоревичи, которые по матери приходились внуками Ярославу Владимировичу, то есть могли законно претендовать на наследство деда. Княгине Анне пришлось сперва бежать из Галича, а затем и из Владимира (во время второго побега кормилица даже выносила маленького Василька через подземный ход — «дырой городской стены»). Так что детство Данила прошло при дворе его дяди, венгерского короля, а самой Анне с Васильком удалось спустя некоторое время вернуться на Волынь, правда в Белз, а не во Владимир. Братья Игоревичи, осев в Галицком княжестве, быстро вступили в конфликт со строптивыми галицкими боярами. Об остроте противостояния свидетельствует то, что при подавлении какого-то заговора черниговцы в 1210 г. рискнули прибегнуть к репрессиям, во время которых при неясных обстоятельствах якобы было убито 500 бояр, «а другие разбежались» — бежали в Венгрию. Именно там под протекцией короля жил маленький Данило, поэтому галицкие «мужи» объявили королю о своем желании вернуть его на княжение. В течение 1210 г. соединенные силы венгров и местной знати взяли с боями Перемышль, Звенигород и Галич; тогда же произошло уникальное в истории Руси событие: захватив Игоревичей, бояре повесили их «ради мести». В сентябре 1211 г. девятилетний Данило был торжественно посажен на княжеский стол, однако ненадолго. В сумятице очередного боярского мятежа 1213 г. могущественный галицкий боярин Владислав Кормильчич «въехал в Галич и вокняжился, и сел на столе», а Данила отвезли к матери на Волынь. Но князем на Руси мог быть только сын князя, поэтому это стало прологом к новому столкновению, в результате которого Андраш II передал галицкое княжение своему пятилетнему сыну Коломану [Кальману]. Опорой Андраш II и еще один соседний правитель, краковский князь Лешко Белый, были троюродными братьями Романа Мстиславича: первый по линии своей бабушки Ефросинии, дочери киевского князя Мстислава Владимировича, второй — по матери Елене Ростиславовне, приходившейся Роману двоюродной тетей. 127
РАЗДЕЛ 11 ему должны были стать, по замыслу короля, провенгерски настроенные бояре во главе с одним из наиболее богатых людей Галичины, боярином Судиславом. В 1217 г. Кальман, с согласия папы, был коронован на «Королевство Галицкое». Андраш II в своем прошении к папе мотивировал необходимость коронации Кальмана тем, что вследствие этого он станет более любим своими подданными, а кроме того, корона, присланная папой, будет способствовать утверждению его авторитета среди соседей. Однако вышло наоборот. Такой поворот событий показался опасным краковскому князю Лешку Белому, который, как уже отмечалось, взял под свой контроль расчлененную на мелкие уделы Волынь. Пытаясь избавиться от коронованного соседа, Лешко обратился к своему двоюродному брату Мстиславу Удалому, одному из смоленских Мономаховичей, к тому времени княжившему в Новгороде: «Ты мне брат. Приди и сядь в Галиче!» Поскольку матерью Мстислава, по всей видимости, была одна из дочерей покойного галицкого князя Ярослава Владимировича, это давало ему право «легально претендовать» на галицкий стол. Поэтому, воспользовавшись пребыванием Андраша II в Крестовом походе, Мстислав в 1219 г. выбил венгров из Галича, а в 1221 г. окончательно закрепился здесь при помощи половцев. В этих перипетиях прямые наследники Романа Мстиславича, Данило и Василько, еще не играли никакой роли. Распоряжавшийся Волынью Лешко Белый поместил их мать сначала в Белзе, позже в Бресте, ас 1213 г. — в маленьком Каменце над р. Горынь. Однако ни вдова Романа, ни юные княжичи не теряли надежды вернуть отчину. Как пишет летописец, они, «на Володимир приглядаючись», говорили: «Так или иначе, а Владимир будет наш, с Божией помощью». Уверенность вселяло и то, что волынская знать, в отличие от галицкой, оставалась верной Романовичам, а Лешко Белый был лоялен в отношении племянников: в 1215 г., когда Данилу исполнилось 14 лет, Лешко принудил Александра Всеволодовича Белзского вернуть княжичу родительский стол во Владимире. Несколькими годами позже летописец вложит в уста венгерского короля реплику о мощности этого города. Будто бы подойдя к городу и «удивившись», король произнес: «Такого города я не встречал даже в немецких странах». Таким он и был! А на городских стенах стояли воины, блистали щиты и доспехи, подобные солнцу. На протяжении последующих 15 лет братья «собирали» отцовское наследство, действуя в тесном согласии между собой. И, лишь проведя несколько 128
Под знаком византийской цивилизации войн, в которые были втянуты краковские, киевские, черниговские и пинские князья, им удалось подчинить себе утраченные уделы в Луцке, Чорторыйске, Пересопнице, Бресте и др. Как видно из летописного рассказа о походе на Белз и Червенские грады, молодые княжичи действовали согласно обычаям своего времени: «И в ту ночь в субботу Данило и Василько разорили окрестности Белза и Червена, и вся страна была разорена, боярин боярина грабил, смерд смерда, горожанин горожанина, так что не осталось ни одной деревни не разграбленной». Когда в Галиче вокняжился Мстислав Удалой, Данило попробовал войти с ним в союз, женившись в 1219 г. на старшей дочери Мстислава Анне. Однако существенной выгоды этот брак ему не принес, тем более что Мстислав, по совету могущественного галицкого боярина Судислава, в 1222 г. выдал вторую дочь, Марию, замуж за младшего сына венгерского короля Андраша II королевича Андраша и тогда же передал ему во владение Перемышль. Это привело к новым конфликтам, так что в итоге Мстислав, передав правление Андрашу, в 1227 г. навсегда выехал из Галиции сначала в Понизье, а затем в Торческ, где и умер (f 1228). После этого Данило вплоть до смерти короля Андраша несколько раз отбивал и терял Галич, пока на его сторону не встали горожане. Книжник описывает это следующим образом: Подъехавшу же ему подъ городъ и рече имь: «О мужи градьстии, доколѣ хощете терпѣти иноплеменьныхъ князий державу?» Они же воскликнувше рѣша, яко: «Се есть держатель нашь Богомь даный!» И пустишася, яко дѣти ко отчю, яко пчелы к матцѣ, яко жажющи воды ко источнику. Ясно, что далеко не все выглядело настолько идиллически. Времена борьбы за Галич были преисполнены, по словам того же летописца, «многими мятежами, и большими обманами, и многочисленными войнами». Когда Данило взял Галич, здесь княжил приглашенный боярской верхушкой сын черниговского князя Михаила Всеволодовича Ростислав (Михаил был женат на дочери Романа Галицкого, то есть приходился шурином Данилу и, следовательно, тоже имел формальные основания претендовать на галицкое княжение). В 1242 г. Ростислав стал зятем очередного венгерского короля Белы IV и получил солидную военную помощь в борьбе за утраченный из-за Данила стол. Изнурительное соперничество между обоими претендентами на Галич продолжалось до 1245 г., пока не было окончательно разрешено в успешной для Данила битве под г. Ярославом. В ней приняли участие все ближайшие соседи. На стороне Ростислава выступали венгры, а на помощь Романовичам 129
РАЗДЕЛ II пришли отряды половцев и литовцев; поляки же воевали на обеих сторонах — одни в полке Конрада Мазовецкого, свата Данила, а другие у союзника Ростислава, краковского князя Болеслава Стыдливого. Эта триумфальная для Данила и Василька Романовичей битва подытожила сорокалетнюю борьбу «за галицкое наследство», одновременно став чем-то вроде стартовой отметки, обозначившей последнее столетие истории княжеской Руси — уже не Киевской, а Галицко-Волынской. * * * Героем-творцом Галицко-Волынской державы был, без сомнения, Данило Галицкий, настолько идеальный правитель в глазах летописца, что для его возвеличивания были привлечены библейские параллели: Бѣ бо дерзъ и храборъ, от главы и до ногу его не бѣ на немь порока... Се же король Данило князь добрый, хоробрый и мудрый, иже созда городы многи, и церкви постави, украси ѣ разноличными красотами. Бяшеть бо братолюбьемь святяся с братомъ своимъ Василкомъ. Сей же Данило бяшет вторый по Соломонѣ. Летопись наделяет Данила «полным комплектом» княжеских добродетелей: он не только мудр и отважен, но и красив, пышен, щедр. Например, в битве на Калке он ведет себя наиболее заметно — молодость и отвага позволила ему «не чюяше ранъ бывшихъ на телеси его»; горожане Галича приходят к нему, «яко жажющи воды ко источнику»; его въезд 1246 г. в город Пожг [ныне Братислава] на встречу коалиции претендентов на австрийское наследство описан так: Сам Даниил ехал, по руському обычаю, подле короля: конь под ним был на удивленье, позолоченное седло, стрелы и сабля украшены золотом и другими украшениями, достойными удивления: кожух из греческого оловира, обшитый широким золотым кружевом, сапоги из зеленой кожи, шитые золотом. Немцы смотрели и сильно дивились. И сказал Даниилу король: «Я отказался бы от тысячи серебра, лишь бы ты пришел, — по руському обычаю своих отцов». Ореол, возникший вокруг фигуры Данила Галицкого, наверное, все-таки имел под собой основания. Ведь ему удалось осуществить две главные задачи правителя — установить внутренний мир в своих владениях и обеспечить 130
Под знаком византийской цивилизации авторитет среди соседей. На долгое время отошли в тень своевольные галицкие бояре, обращенные в послушных вассалов, а княжескую семью не раздирали кровавые междоусобицы. Сам Данило правил в Холме и Галиче, а его брат Василько — во Владимире, однако важные акции Романовичи осуществляли сообща. После смерти братьев княжество было разделено между сыновьями Данила и сыном Василька. И хотя без некоторых трений личного характера не обошлось, однако они устранялись без войн. Наиболее сложной внешней проблемой оставалась монгольская, однако благодаря дипломатическим усилиям Данила Галицко-Волынскому княжеству удалось достичь более мягкой формы зависимости от Золотой Орды, чем Киевскому и Черниговскому княжествам. После поездки Данила в 1245 г. «на поклон» в Сарай правители Галиции и Волыни считались не слугами, а союзниками хана: они должны были высылать собственное войско в случае монгольских походов, но регулярной дани, сопровождаемой переписью населения, не платили. Что же до совместных военных операций, то их вместе с отрядами хана галичанам пришлось осуществлять не раз: в 1258 и 1277 гг. против Литвы, в 1259-1260 и 1286-1288 гг. против Польши, в 1285 г. — против Венгрии. Отдаленное от Орды географически и достаточно благополучное экономически Галицко-Волынское княжество привлекало мигрантов из других земель Руси. Этому способствовала также протекционная политика Данила. Вот как повествует летописец о перестройке Холма, заложенного в 1237 г.: Идяху день и во день и уноты и мастерѣ всяции, бѣжаху ис татаръ сѣдѣлници, и лучници, и тулници, и кузницѣ желѣзу, и мѣди, и сребру. И бѣ жизнь, и наполниша дворы окрестъ града поле села. 26. Галицкие монеты второй половины XIV — первой четверти XV в. (прорисовка) 131
РАЗДЕЛ II Следствием стабилизации стало то, что в 1250-х гг. (с очевидным прицелом на возможную войну с Ордой) развернулись масштабные фортификационные работы, в частности были перестроены и укреплены Владимирский и Кремянецкий замки и некоторые другие крепости. Тогда же Данило провел реорганизацию войска: его тяжеловооруженная конница («оружники») впервые на Руси облачилась в обычное для Европы рыцарское снаряжение, защищавшее и всадников, и коней, а параллельно выделилась легковооруженная конница с луками («стрелки»). Ханы пристально следили за «благонадежностью» своих окраинных вассалов, прибегая в случае подозрений к карательным акциям. Именно этим обернулись для Данила оборонительные мероприятия: в 1258-1259 гг. монгольский воевода Бурундай, идя «с силой большой» через местные земли на Литву, приказал разобрать только что построенные крепостные укрепления: «Если вы мои союзникй, разрушьте все укрепления городов своих». Сил для сопротивления Золотой Орде не хватало, поэтому осенью 1259 г. под личным наблюдением Бурундая была срыта и сожжена крепость во Владимире, разобраны укрепления Луцка, Кремянца, Львова и других замков. Тогда же, с середины XIII в., Галиция и Волынь попадают в поле зрения папского престола. На Лионском соборе 1245 г., на котором среди прочего обсуждалась угроза со стороны кочевников, с сообщением о событиях на Руси выступил православный архиепископ Петр (часть исследователей считает его посланцем Данила Галицкого, а часть — человеком черниговского князя Михаила Всеволодовича). Весной 1245 г. папа Иннокентий IV отправил в монгольскую столицу посольство во главе с францисканским монахом Джованни ди Карпини, который должен был собрать информацию о силах и военных планах монголов, а также наладить контакты с подчиненными им христианскими правителями. Непосредственно руських дел касались семь папских посланий от мая 1246 г., в том числе адресованных непосредственно самому «светлому королю Руси» — Данилу Галицкому. Папа «с особенной лаской и благосклонностью» предлагал ему опеку Святого престола, поощряя к переговорам об объединении руськой Церкви с Римом, — с последующей целью совместной борьбы против монголов. В начале 1247 г. в Лион, где находился Иннокентий IV, отправилось руськое посольство. Ответом на этот визит стала серия писем папской курии августа — сентября 1247 г., в которых папа признавал суверенность прав галицко-волынских князей «на весь их народ и землю». В случае же, если дело дошло бы до объединения Церквей, папа подтверждал согласие на сохранение греческого обряда и славянской литургии (очевидно, это требование выдвигалось как одно из условий согласия). 132
Под знаком византийской цивилизации Как известно, планы папской курии по созданию европейской коалиции для войны с монголами реализовать не удалось, поэтому и проект объединения Церквей потерял в глазах Данила Галицкого политический смысл и выполнен не был. Однако следствием упомянутых контактов стала торжественная коронация галицко-волынского правителя, тем самым якобы принимавшегося под опеку папы, подобно другим правителям христианской Европы. В летописи об акте коронации рассказывается не без сказочно-легендарных деталей: Данило якобы дважды под разными предлогами отказывался от короны и принял ее только с третьего раза, после уговоров со стороны матери и князей-соседей. Так или иначе, известно, что произошло это в Дорогочине в декабре 1253 г., а королевские регалии — «венец, и скипетр, и корону, которые означают королевский сан» — вручил Данилу посланец Иннокентия IV, аббат бенедиктинского монастыря из сицилийского города Мессина Опизо. Характерно, что в дальнейшем летописец титулует Данила уже не «князем», а только «королем», а корону, подаренную папой, называет «венцом от Бога, от церкви Святых Апостолов, от престола Святого Петра, и от отца своего, папы». Забегая вперед, остается лишь добавить, что последним, кто использовал титул «короля Руси» [rex Rusiae]*, был внук Данила Юрий Львович (1*1308). Сыновья Юрия Лев и Андрей в качестве соправителей Галиции и Волыни титуловались, соответственно, «dux Galiciae» и «dux Ladimirae», то есть «князь Галиции» и «князь Владимирии». Очевидно, уже в начале XIV в. понятие Galicia стало отождествляться с понятием Russia, что прослеживается в одном из вариантов титула Андрея Юрьевича: «dux Ladimirae et dominus terrae Russiae» [«князь Владимирии и правитель руськой земли»]. В связи с недостаточной исследованностью нюансов княжеской титулатуры сложно однозначно утверждать, какое содержание в том или ином случае вкладывалось в слово «Русь». Порой оно ставилось рядом со словами «Галиция» и «Владимирия» (в частности, именно так звучит титул Андрея и Льва Юрьевичей 1316 г.: 27. Печать Юрия Львовича с надписью «Король Руси» Из документов канцелярий галицко-волынских правителей сохранились преимущественно акты, написанные на латыни, и именно они использованы здесь в качестве примеров. 133
РАЗДЕЛ II «duces totius terrae Russiae, Galiciae et Ladimirae»). Наконец, именно в это время, в соответствии с утвердившимся формуляром латинского акта в соседних Чехии, Венгрии и Польше, в руськой княжеской титулатуре впервые появляется формула «Dei gratia» [«Божьей милостью»]. Что же касается самих королевских регалий (кроме короны, скипетра и державы, к ним можно отнести также «престолы», упоминавшиеся в связи со столичными кафедральными храмами Галича и Владимира), то имеется свидетельство, что в 1340 г. польский король Казимир III вывез из Львова казну галицко-волынских князей, в том числе «две драгоценные диадемы, одну очень ценную тунику [княжеское корзно] и престол, украшенный золотом и дорогими камнями». Последующая судьба королевских клейнодов династии Романовичей неизвестна. Новый передел «галицкого наследства». Финал киево-руськой истории Около 1323 г. при неизвестных обстоятельствах (допускают, что в походе против Орды) погибли оба последних представителя рода Романовичей — братья Андрей и Лев Юрьевичи, соправители Волыни и Галиции. Претендентов на их наследство хватало, однако показательно, что среди них уже не было ни одного представителя княжеского рода Рюриковичей: столь далеко зашло отчуждение прежней руськой княжеской «братии». Между 1324 и 1325 гг. в роли галицкого и волынского правителей эпизодически упоминаются двое братьев-князей из Силезии, якобы приглашенных боярами, а в начале 1325 г. княжеский стол занял избранный волынскими боярами Болеслав Тройденович — сын мазовецкого князя и сестры покойных Романовичей Марии Юрьевны. Крещенный по православному обряду под именем Юрия, Болеслав с титулом «прирожденного князя и правителя Руси» [«natus dux et dominus Russiae»] осел во Владимире, выбрав его своей столицей. Однако ему не удалось найти крепкую опору в местной знати. Князю ставили в упрек излишнюю протекцию горожанам-иностранцам — чехам и немцам, попустительство католическому духовенству, которое пришло на Русь вслед за ним, а также какие-то неизвестные в подробностях притеснения в правах волынской верхушки. Поэтому все более и более крепла пролитовски настроенная оппозиция бояр, которые ориентировались на зятя покойного Андрея Юрьевича Любарта — сына великого князя литовского Гедимина. В конечном итоге 7 апреля 1340 г. Юрий-Болеслав был якобы отравлен, а на княжеский стол посажен Любарт, крещенный под именем 134
Под знаком византийской цивилизации Дмитрия. Реально власть Любарта-Дмитрия ограничивалась Волынью, а столица находилась в Луцке, номинально же в его подчинении первоначально находилась и Галиция. Однако вскоре обеим половинам государства Романовичей было суждено разойтись окончательно. По некоторым свидетельствам (впрочем, достаточно сомнительным), Юрий-Болеслав перед смертью признал своим наследником польского короля Казимира III. Так ли это было или нет, но уже через несколько дней после смерти галицко-волынского правителя Казимир завладел Львовом, однако, столкнувшись с сопротивлением горожан, удержать его не смог. Поэтому фактически на протяжении 1340-х гг. Галичиной распоряжался один из ближайших советников покойного Юрия-Болеслава боярин Дмитрий Дедко. Под титулом «управителя, или старосты руськой земли» он осуществлял, по сути, независимую от Любарта политику, признавая себя вассалом одновременно трех соседних правителей — Любарта, Казимира III и тогдашнего короля Венгрии Людовика Анжуйского (последний после смерти Юрия-Болеслава выставил претензии на Русь, опираясь на прецедент упомянутого уже правления в Галиче короля Андраша Арпада). Однако дипломатических талантов галицкого самозванца хватило ненадолго. В 1344-1345 гг. Казимир III сумел отторгнуть от земель, контролируемых Дедком, Сяноцкую землю, а в 1349 г. осуществил масштабный поход на Русь, захватив Львов, Белз, Холм, Берестье и Владимир. В следующем году волынянам удалось отбить Владимир, Берестейскую, Белзскую и Холмскую земли, но в повторных войнах 1365-1366 и 1376-1377 гг. Холм и Белз были вновь утрачены, поэтому именно такое распределение земель бывшего Галицко-Волынского княжества установилось в дальнейшем между Польским королевством и Великим княжеством Литовским. 28. Король Людовик Венгерский (Лайош Великий). Дереворит XVI в. 135
РАЗДЕЛ II Что же касается борьбы за Галицию, то она с перерывами продолжалась вплоть до 1387 г. В популярной историографической традиции войны «за галицкое наследство» нередко истолковываются как «польско-руськие», что является очевидным недоразумением, поскольку немалую роль в них было суждено сыграть третьей — венгерской — стороне. Согласно договору 1350 г. между Казимиром III и его племянником, венгерским королем Людовиком Анжуйским (Лайошем Великим), тот обязывался оказать дяде вооруженную помощь при условии, что «Руськое королевство» в случае его завоевания будет передано венгерской короне, а Казимир III будет лишь владеть им пожизненно. Следовательно, после смерти Казимира (в 1370) «Руськое королевство» как отдельная единица обширных владений Людовика, охватывавших собственно Венгрию, Боснию, Сербию, Восточную Болгарию, Молдову и Валахию, подчинялось то непосредственно венгерскому королю, то его племяннику — силезскому князю Владиславу Опольскому. Как вассал Людовика, а затем и его дочери Ядвиги Владислав правил в Галиции в 1372-1379 и повторно в 1385-1387 гг., титулуясь «владетелем и наследником руськой земли» (с его именем, среди прочего, связана легенда о вывозе из Безла в монастырь в Ясной Горе Ченстоховской богородичной иконы, якобы написанной евангелистом Лукой, а впоследствии подаренной Льву I Данииловичу византийским императором; вероятнее всего, образ был написан в первой четверти XIV в.; впоследствии Ченстоховская Богородица станет одной из наиболее почитаемых польских святынь, небесной Королевой Польши). Поскольку Казимир III не имел сыновей, польский трон после его смерти достался Людовику Анжуйскому, племяннику покойного, и на протяжении 1370-1382 гг. Польское и Венгерское королевства были объединены персональной унией под скипетром венгерского короля (в польской традиции Людовика-Лайоша называют Людовиком Венгерским). Поскольку и у него не было сыновей, то после его смерти († 1382) на польский престол после двухлетней неразберихи была коронована одиннадцатилетняя дочь Людовика Ядвига. Таким образом она унаследовала — в качестве личного владения отца — и «Руськое королевство». В свою очередь, Ядвига, умирая (в 1399 г.), передала Галицию в собственность своему мужу, королю Владиславу Ягайло, а уже тот, дабы проложить дорогу к трону собственным сыновьям, уступил это личное владение в пользу польской короны, то есть государства. Стоит добавить, что, воспользовавшись смутой междуцарствия после смерти Людовика Анжуйского, тогдашний волынский правитель Любарт Гедиминович попро¬ 136
Под знаком византийской цивилизации бовал в 1382 г. в последний раз вернуть утраченные владения, однако его поход окончился неудачей. Так завершился растянувшийся более чем на полвека второй цикл войн «за галицкое наследство». О непохожих судьбах двух половин Галицко-Волынской державы — польской и той, что отошла к Великому княжеству Литовскому, речь пойдет в следующем разделе этого очерка. Здесь же стоит подчеркнуть, что именно в это беспокойное время жизнь галичан окончательно переориентировалась на Запад и на заимствуемые у венгерских, чешских и польских соседей образцы. В частности, с середины XIV в. в городах начало распространяться Магдебургское право, занесенное немецкими купцами и ремесленниками; в княжеских канцеляриях под влиянием латиноязычных актовых формул оформились каноны руського делового языка; в употребление вошло множество новых реалий социальной жизни, новых понятий и сопутствующих им деталей быта. Более подробно содержание и сам процесс появления этих нововведений будут рассмотрены дальше. Кратко можно лишь отметить, что галицкая половина государства Романовичей, исчезая с политической арены, оставляла в наследство своим жителям достаточно отличающуюся от других земель Киевской Руси культуру. Метафорически суть этих отличий можно обозначить как начало сближения русько-византийского Востока с латинским Западом. Куда «перетекла» киево-руськая история Растянувшаяся на сорок лет (с 1340 по 1380-е гг.) агония Галицко-Волынского княжества, завершившаяся разделом государства Романовичей между соседями — Польским королевством и Великим княжеством Литовским, стала в то же время и финальным аккордом многовековой эпохи, которую мы обычно называем эпохой «Киевской Руси». Понятие это, как известно, условно, ведь государства с таким названием не существовало, а само слово «Русь» для людей того времени было своеобразным «суперназванием» для конгломерата княжеств, которые тяготели к «Руськой земле» как символу владений династии Рюриковичей. Киев же возвышался над ними всегда: административно — пока сохранялось государственное единство, политически — пока киевский князь еще выступал в роли (хотя бы и номинального) предводителя локальных княжеских ветвей, морально — когда, лишившись политического лидерства, за киевским престолом, да и за самим городом сохранялся статус ядра, из которого «есть пошла Руськая земля». 137
РАЗДЕЛ II На протяжении XIV в. судьбы княжеств, выросших из Киевской державы, разошлись окончательно. Региональные приоритеты, постепенно укреплявшиеся под воздействием географической близости, традиций местных династических связей и военных союзов, обусловили появление нескольких новых политических орбит. Таким образом, решая собственные проблемы, самостоятельной жизнью начала жить группа Северо-Восточных княжеств — прообраз будущей России; другие задачи стояли перед княжествами северо-запада — будущей Белоруссией, третьи — перед землями, ставшими в будущем Украиной, или собственно «Руськой землей», то есть Чернигово-Северским, Киевским и Галицко-Волынским княжествами. В каждом из трех осколков прежней Киевской державы «историческая память» о Киевской Руси функционировала по-разному. Элита белорусских княжеств, создававшая свое молодое государство совместно с соседями-литовцами, на киевское наследство не оглядывалась: поскольку местные князья и бояре обычно держались в стороне от Киева, то в строгом значении Киевская Русь никогда и не была «их» прародиной и потому не вызывала ни ностальгии, ни потребности в идеологическом переистолковании. Напротив, властная верхушка Северо-Восточной Руси, сбросив золотоордынское верховенство и приступив к формированию централизованного государства, нуждалась в идейном обосновании аппетитов своих творцов — энергичных князей из московской династии. Следовательно, уже с середины XV в. (по мнению Ярослава Пеленского, в ходе борьбы Москвы за подчинение Новгорода Великого, а затем — в контексте соперничества с Великим княжеством Литовским) поддается специфической обработке парадигма, на которую опираются все региональные летописи, изображая собственную историю как непосредственное продолжение истории киевской. В истолковании московских книжников второй половины XV — начала XVI в. идея законного «перетекания власти» — одна из наиболее фундаментальных среди византийских политических доктрин — превращается в знаменитую формулу «Киев—Владимир-на-Клязьме—Москва». Таким образом, Киевская держава княжеского периода сливалась с Московским Великим княжеством (впоследствии с Московским царством) в линию непрерывного государственного бытия, обусловленного генеалогической преемственностью царей-Рюриковичей, отпрысков Владимира Мономаха, чьей «извечной вотчиной» якобы был Киев. Научная концепция «перетекания киевской истории» в московскую, детально разработанная русскими историками XIX в., превратилась в своеобразную аксиому, согласно которой Киевская Русь на уровне рядового восприятия стала отождествляться 138
Под знаком византийской цивилизации с Россией, а Киев — с ее давней столицей, насильно оторванной от «общерусского», то есть российского, политического тела. На землях будущей Украины первые рефлексии об истоках собственной истории фиксируются позже, чем в Московии, только в конце XVI — первой половине XVII в. В основу собственного видения прошлого здесь была положена модель «перетекания истории» по схеме Киев—Галич—Литва, предложенная в изданной в 1582 г. «Хронике» Мацея Стрыйковского. Киевские интеллектуалы 1620-1640-х гг., в свою очередь, дополнили эту схему пунктом собственного авторства. В их произведениях круг замыкается на Киеве — символе преемственности и центре исторического бытия Руси-Украины, а вся формула приобретает вид Киев—Галич—Литва—Киев. В новейшей науке русско-украинский спор о «перетекании киевской истории» наиболее полно отображен в трудах Михайла Грушевского, в частности в его полемично заостренной статье «Обычная схема “русской истории” и задача рационального построения истории восточного славянства» (1904 г.). «Обычной схемой» ученый называет аксиоматичный для тех времен взгляд на историю России как на непрерывный процесс, начало которому было положено Киевской державой и продолжено во Владимиро-Суздальском, а затем и Московском княжествах, между тем как Украине и Белоруссии отведено место вторичных, поздних субъектов, искусственно оторванных от магистральной (российской) линии развития. В противовес этому Грушевский настаивал на том, что княжескую Русь, «присвоенную» русской историографией, надлежит рассматривать как интегральную составляющую прежде всего украинской истории. Спор о «перетекании киевского наследия» не завершен и по сей день, поскольку слишком тонкая грань отделяет в нем плоскость науки от плоскости политики. В частности, психологической инерции русского национального мифа нередко противопоставляются не менее мифологизированные украинские построения, согласно которым все княжества Киевской державы, кроме Киевского, Черниговского и Галицко-Волынского, объявляются непричастными к «руськой» (читай — украинской) истории. Абсурдность этого тезиса очевидна: своеобразное политическое устройство, которое ставило Киев в центр «Руськой земли» и возвышало его над остальными княжествами, было одновременно и стартовой площадкой для «политических биографий» украинского, белорусского и русского народов, так же как Франкская империя дала «начало» будущим французам, немцам, бельгийцам и т.д. Такой взгляд устраняет потребность делить «киевское наследие»: оно действительно было общим, потому что ответвлялось от общего киево-руського 139
РАЗДЕЛ II ствола. Что же касается земель будущей Украины, то здесь киево-руський период завершился в жестокой сумятице передела территории более сильными соседями. Когда же через каких-то два века появилась необходимость в «исторических воспоминаниях», то киевский и галицкий осколки прежней Киевской Руси обращались к разным символам, связывая свои истоки соответственно с величественными руинами и святынями Киева или с памятью о «руських королях». Рассказу о том, как постепенно сближались эти «две Руси», будто бы заново «узнавая» друг друга, будут посвящены два следующих раздела.
Раздел III Непохожие ответвления руського СТВОЛА (конец XIV — СЕРЦДИНА XVI в.)
Пародия на универсал гетмана Войска Запорожского «к ляхам», написанная около 1653 г. казацким писарем-остряком, приводила следующую гетманскую титулатуру: Богдан Хмельницкий, Божьей милостью король Галицкий, Великий князь Руський, Северский, Киевский, Подольский, Брацлавский, Волынский, Холмский, Белзский. Заметно, что перечень якобы подчиняющихся гетману «земель» заимствован не из королевской титулатуры, чего следовало бы ожидать по логике вещей, но, напротив, включает в себя осколки старой княжеской Руси. Но чем подпитывались «воспоминания» о целостности того, что было единым, да и то весьма условно, в течение лишь мига в истории — в Киевской державе Владимира Великого, Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха, ставшей мифической уже для людей середины XVII в.? Когда и откуда они «узнали», что «омосковленная» Чернигово-Северская земля и отдаленная от нее тысячью верст ополяченная Холмщина — это все территории одного и того же народа, рассеянного в пространстве и столь же разнородного по своим бытовым признакам? И как получилось, что это население начало отождествлять себя со «старожитным народом руським» общего корня? Эти вопросы слишком сложны для того, чтобы дать на них однозначный ответ. Ведь украинское Средневековье, в отличие от западноевропейского, слабо отражено в источниках. В распоряжении историка имеется лишь информация о внешней канве событий, свидетелем и участником которых был человек, но почти отсутствуют сведения о том, что он сам при этом думал. Для того чтобы хотя бы приблизительно представить его мысли, историку остается лишь присматриваться к внешним обстоятельствам жизни сообществ, частичкой которых являлся конкретный человек. А ведь ему приходилось подчиняться характерным для его времени и окружения нормам поведения, законам, формам солидарности и культурным предпочтениям, 143
РАЗДЕЛ III которые считались «нормальными» в соответствующих кругах! Так что все же попробуем из этой мозаики составить в общих чертах «портрет» украинцев на протяжении двух веков их пребывания в составе двух достаточно непохожих государственных организмов, частью которых со второй половины XIV в. стали прежние киево-руськие княжества. 1. Галицкая и Подольская Русь Вплоть до 1430-х гг. территория бывшего Галицкого княжества была личной собственностью королевского трона как домен первоначально Казимира Великого и его внучки Ядвиги, а затем ее мужа и наследника, короля Владислава Ягайло. Правда, последний, в соответствии с Едлинским привилеем 1430 г., положил начало переводу руських земель из домениального подчинения в статус, равный остальным территориям Польского королевства. Однако окончательно этот процесс завершился лишь в 1434 г. уже при сыне Ягайло, короле Владиславе III, когда упомянутый привилей стал действительным как для Галиции, так и для Западного Подолья. Согласно привилею, на территории бывшего княжества создавалось Руськое воеводство со Львовской, Перемышльской, Сяноцкой, Галицкой и Холмской землями, а также Подольское воеводство с центром в Каменец-Подольском. В 1462 г. нормы Едлинского привилея были распространены на отобранное у Мазовии Белзское княжество — с того времени и одноименное воеводство. До этого момента руськие земли еще сохраняли отличия, напоминавшие о формах общественного уклада княжеского времени (впоследствии период до 1434-1435 гг. характеризовали как tempus juris Ruthenicalis, то есть «время руського права»). И если польская шляхта уже в последней трети XIV в. 29. Гербы Белзского, Руського и Подольского воеводств 144
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) добилась от королевской власти признания права собственности на свои имения, с сопутствующим этому распространением локального шляхетского самоуправления и выборного судопроизводства, то «бояре-рыцари» Руси по-прежнему считались личными «слугами» короля, что накладывало существенные ограничения на их землевладение. В частности, под угрозой конфискации имения они были обязаны проживать в собственных селах, лично исполняя конную службу по требованию короля, а в случае крупных размеров имения еще и выставляя для каждого военного похода определенное число вооруженных воинов. Бояре не имели права без разрешения короля или его наместников продавать и дарить свою землю. На них были возложены работы по ремонту и укреплению замков и починке мостов, а иногда и уплата некоторых натуральных податей, например «овсяной дани» хлебом. Местное боярско-рыцарское население, в отличие от самоуправляющейся польской шляхты, подлежало судебной юрисдикции королевских наместников — каштелянов, то есть управителей больших укрепленных замков в Перемышле, Галиче, Сяноке, Холме. Руководство вооруженными отрядами более мелких административных округов — волостей — возлагалось на местных «городовых воевод», подчинявшихся вышеупомянутым каштелянам (считается, что такая сеть подчинения была наследием древнеруського времени, где функции городовых воевод исполняли подчиненные князю-правителю тысяцкие). Наконец, высшие властные и судебные функции до 1434 г. являлись прерогативой генерального руського (львовского) старосты. В целом же перечисленные формы зависимости местных бояр от короля объясняются не только спецификой осуществления власти над территорией, добытой «правом меча», но в неменьшей степени — консервацией местных порядков. Изменения в этническом составе населения в XV в. Уже в конце XIV в. начали обнаруживаться некоторые признаки сближения галицко-руського боярского сообщества с Польским королевством, итогом которого стал Едлинский привилей. Существенную роль в этом сближении суждено было сыграть демографическому фактору. Набеги Ногайской Орды, именно в то время утверждавшейся в междуречье Днепра и Днестра, в дополнение к многолетним войнам в самой Галиции опустошили много еще совсем недавно обжитых в хозяйственном отношении земель. «Недостаток населения», «опустошенное село», «запустевшая местность», «покинутая пустошь» — вот характерные выражения из документов конца XIV — начала XV в., относящихся к этим территориям. С другой стороны, играя роль 145
РАЗДЕЛ (И пограничного щита для Польши, Русь нуждалась в мощных вооруженных силах, способных отразить нападения извне. Таким образом, по инициативе королевского двора эти плодородные земли, требовавшие рук, одинаково ловких в обращении и с мечом, и с плугом, начинают раздавать в ленное владение (то есть при условии несения наследственной военной службы) мелкой шляхте из Мазовии, Малой Польши, Силезии и т. п. Одновременно в ленных имениях оседают воины-ветераны наемных королевских отрядов — немцы, чехи, венгры, румыны. Крестьян-подданных хронически не хватало, и перед получившим землю рыцарем стояла задача «созвать людей, откуда сможет». Поэтому вместе с шляхтой на Русь прибывал и крестьянский иноэтничный элемент, привлеченный поселенческими льготами. Следом за этой своеобразной «военной колонизацией», которая должна была обеспечить самооборону края, продвигался торгово-ремесленный люд — поляки, немцы, евреи. Таким образом, уже в первой четверти XV в. среди городских жителей Сянока было около 30% немцев, Львова — свыше 70%. Первые упоминания о евреях во Львове датируются 1356 г., Дрогобыче — 1404 г., Подгайцах — 1420 г. и т.д. (по данным на 1500 г., они жили в 18 городах Руського воеводства, а соответствующие названия улиц и площадей свидетельствуют, что еврейские общины были достаточно большими). Однако самую многочисленную группу прибывших, несомненно, составляли поляки — и среди шляхты, и в городах (например, в Белзском воеводстве, по подсчетам Анджея Янечека, во второй половине XVI в. среди землевладельческого слоя оставалось только 15% руських шляхетских семей). Интенсивное переселенческое движение постепенно приводило к изменению состава населения Руси, а так как в пестрой многоэтнической массе преобладал польский элемент, то прибывшие, меняя язык и конфессию, растворялись не в руськом, а в польском субстрате. Эта стихийная полонизация отразилась в равной степени как на местном боярстве, так и на горожанах больших городов. От бояр и дружинников к шляхте-русинам «польской нации» Ускорению полонизационных процессов среди руського боярства способствовало совпадение его жизненных интересов с интересами пришлого рыцарства, которое стремилось уравнять статус своей новой родины с внутренними регионами королевства, то есть распространить на Русь права и привилегии, добытые польской шляхтой. Переломной точкой здесь можно 146
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) считать Едлинский привилей 1434 г., по которому статус Галицкой Руси был приравнен к статусу других воеводств Польши. Поэтому уже в 1436-1437 гг. русины и поляки организуют первую совместную конфедерацию шляхты Львовской, Галицкой, Перемышльской и других руських земель, которая требовала последовательного реформирования социальных практик в духе свобод, обещанных Едлинским привилеем. Таким образом, в соответствии с буквой Едлинского акта, местное рыцарство было освобождено от повинностей и разнообразных служб и наделено всеми присущими польской шляхте прерогативами. В частности, оно освобождалось от подчинения каштелянам, отныне формируя ор- ж Герб «Корчак» Дмитра ганы локального самоуправления и суда и решая ш Горая проблемы жизни своей земли на регулярных шляхетских съездах — сеймиках. В то же время были отменены все повинности, наложенные на галицких бояр как «слуг» короля. Отныне бояре, как и польская шляхта, не подлежали никаким обязанностям в отношении королевского трона, кроме ежегодной уплаты двух грошей с поля каждого подданного им крестьянина. У шляхтича нельзя было конфисковать имение, его персона считалась неприкосновенной без судебного приговора; шляхтичу принадлежало право суда над собственными подданными, а его слово приравнивалось к юридическому доказательству. Вскоре, в 1454 г., был провозглашен Нешавский привилей, по которому король обещал не созывать «посполитых рушений», то есть шляхетского ополчения, без согласия сейма, а сеймовая конституция 1505 г. «Nihil поѵі» [«Ничего нового»] завершила оформление «шляхетской демократии», постановив, что в дальнейшем ни один новый закон не мог быть принят без согласия Посольской избы — нижней палаты сейма, которая состояла из послов локальных сеймиков. В переменах, последовавших за реформой 1430-х гг., руськая сторона не ставила перед собой каких-то особых целей, отличных от целей земляков-нерусинов: ведь из давних бояр-панов, которые некогда вершили судьбы Галицко-Волынской державы, уцелели немногие. Одни роды угасли, другие, принимавшие активное участие в войнах с польским и венгерским королями, после поражения эмигрировали на Волынь (многих бывших галичан, их сыновей и внуков мы увидим в окружении князя Свидригайло, о котором речь пойдет ниже). Третьи, не менее влиятельные и состоятельные, легко влились 147
РАЗДЕЛ (II в среду польской знати и заняли «с руки» короля важные административные должности (уряды) на руських землях. Ярким примером может послужить род Дмитра из Горая, вероятно сына галицкого городового воеводы в 1353-1358 гг. Ходка Ивановича Жабы из Княгинич. Дмитро, как и его отец, дяди и братья, уже в 1352 г. принял сторону Казимира III и быстро проложил дорогу к королевскому двору: с 1364 г. он занимал должность (уряд) королевского подскарбия, а с 1388 г., уже при короле Владиславе Ягайло, маршалка [распорядителя] двора. С 1386 г. и до смерти (^ 1400) вельможный русин постоянно находился при особе короля, осуществив ряд важных политических акций; на склоне лет благодаря королевским пожалованиям он владел четырьмя городами, двумя замками и 80 селами. Его женой стала Беата из Божидара — внучка могущественного краковского воеводы Мстигнева. Семейные связи, приобретенные при помощи этого брака, позволили Дмитру войти в круг высшей владетельной элиты того времени. Поэтому неудивительно, что его дочери Анна, Катажина и Эльжбета вышли замуж за представителей самых могущественных придворных семейств польской аристократии — Анджея Тенчинского, Добеслава из Сенна и Доброгоста из Шамотул. Руськая верхушка менее крупного калибра приспосабливалась к новым порядкам сходным образом, хотя и на более низких социальных ступенях. На протяжении XV в. ее представители постепенно исчезают с политического горизонта Руси. Одни вымирают, как Болестрашицкие, Бибельские, Галки, Дворсковичи, Дядьковичи, Задеревецкие, Лоевичи, Мошончичи, Преслужичи, Слонечковичи, Тептюковичи. Другие вступают в семейные связи с новым кругом равных себе — состоятельным местным панством неруського происхождения, что уже в следующем поколении влекло за собой принятие католичества и постепенное «ополячиванье», как это случилось с Ваповскими, Волчковичами (Ходоровскими), Дидушицкими, Дрогойовскими, Дершняками, Кирдеями, Лагодовскими, Порохницкими, Чурилами и т.п. В начале XVII в. Ян Порохницкий [Прухницкий], львовский архиепископ и потомок одного из таких родов, несколько наивно описывает эти изменения так: Если случалось, что имелась одинокая панна с поместьем или богатая вдова, то короли посылали на Русь своих поляков-шляхтичей, помогали им, пользуясь своим влиянием, поэтому именно так, часто женясь, наполнили Русь и внедрили правоверную католическую римскую веру... Естественно, все происходило не так просто. Скорее приходится говорить о социальной престижности принесенного на Русь католицизма. Возможно 148
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) также, что религиозная переориентация руськой знати началась не в XV в., а раньше, и новая политическая ситуация просто ускорила спорадические до тех пор религиозные обращения. Например, род уже упоминавшегося Дмитра из Горая был, по-видимому, издавна католическим: сводный брат Дмитро Бенько из Жабокрук, перемышльский, сяноцкий, галицкий и снятинский староста, в 1402 г. построил часовню и подарил Львовскому доминиканскому монастырю свое село Зарудцы; 1409-1410 гг. датируются его фундационные акты о создании и материальном обеспечении католических приходов в Гумнисках и Дроздовичах на Львовщине. Другим примером может служить свояк Дмитро из Горая Васко Волчкович, который еще до 1394 г. завещал Львовскому францисканскому монастырю село Ганичев. В отличие от знати мелкий военный люд, которому удалось подтвердить свои имущественные права и добыть в борьбе шляхетский статус, обычно сохранял веру предков. Вот, к примеру, известные из более поздней истории Украины фамилии этой многочисленной и разветвленной мелкой шляхты, населявшей карпатское предгорье: Березовские, Борецкие, Боярские, Братковские, Высочанские (Высочаны), Витвицкие, Гошовские, Грабовецкие, Добрянские, Драгомирецкие, Кальнофойские, Желиборские, Княгиницкие, Копыстенские, Креховецкие, Крушельницкие, Кульчицкие, Лозинские, Монастырские, Попели, Рудницкие, Струтинские, Терлецкие, Чайковские, Шумлянские и т. п. О численности семейных кланов шляхты дают представление военные реестры («пописи») первой половины XVII в. Например, во Львовской земле в 1621 г. среди 628 шляхтичей, внесенных в реестр, насчитывалось 43 Чайковских, 34 Гошовских, 40 Витвицких; в реестре Перемышльской земли в 1648 г. на общее число (около одной тысячи) шляхтичей приходилось 70 Яворских, 46 Кульчицких и др. Скромный имущественный статус не позволял этим людям пробиться к выборным постам в органах шляхетского самоуправления, что давало бы доступ к рычагам влияния и обеспечивало бы позиции лидерства в местной жизни. Однако, несмотря на незначительный общественный вес, православная шляхта оставалась той питательной средой, которая консервировала свою «руськость» на уровне более высоком, чем этнический. Залогом этого служило 31. Герб «Сас», распространенный среди многих семей руськой галицкой шляхты 149
РАЗДЕЛ III осознание потенциальных возможностей, имевшихся у представителей привилегированного сословия. А основной «школой» политического поведения для руськой шляхты стала парламентская жизнь Польского королевства. С середины XV в. до середины XVI в. на землях бывшей Галицкой Руси оформилось четыре сеймика, послы которых представляли интересы местной шляхты на общегосударственных сеймах: Руського воеводства в Судебной Вышне и отдельно для Холмской земли в Холме (в 1563 г. оформился также отдельный сеймик Галицкой земли, который собирался в Теребовле); Белзского воеводства в Белзе; Подольского в Каменец-Подольском. Парламентарная практика, приучавшая сопоставлять аргументы и контраргументы, оказалась прекрасной школой, дававшей политические навыки. Даже небогатый и не очень образованный шляхтич, как обладатель избирательного голоса, привыкал к сфере «политического» благодаря участию в сеймиках, на которых его более красноречивые и влиятельные коллеги обсуждали проблемы государственного строя, политики, права. Сама процедура заседания на сеймах («сеймикование»), предусматривавшая, среди прочего, составление «инструкций» новоизбранным послам на сейм для обоснования тех или иных местных требований, порождала ощущение коллективной причастности к жизни своей «земли», формировала территориальный патриотизм активного гражданина. Отстаивание же региональных интересов на общегосударственных («вальных») сеймах нивелировало этническую и конфессиональную неоднородность послов руських земель (например, сеймовые дневники называют послов Руського, Белзского и Подольского воеводств как поляков, так и украинцев — «русинами»). Таким образом, не удивительно, что уже в первой трети XVI в. фиксируются проявления идентичности «территориальных русинов»: людей как руського, так и польского или немецкого происхождения, в чьем сознании переплетались искренняя любовь к Руси как «малой родине» и лояльность по отношению к «политической родине» — Польскому королевству. С другой стороны, универсальные для всех регионов государства сословные привилегии и монополия шляхты в политической сфере, принимавшая при этом почти одинаковые организационные формы, побуждали каждого шляхтича осознавать свою принадлежность к «польской политической нации». Поэтому параллельно с идентичностью «территориальных русинов» формируется ее, так сказать, более политизированный аналог — ментальный стереотип шляхтича «руського племени польской нации» [gente Ruthenus, natione Polonus]. Совпадение этнической и территориальной идентичности 150
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) дополняется здесь, как мы видим, акцентом на принадлежности к «польской нации», то есть к «народу-шляхте» всего королевства. Вышеприведенное определение связывают с именем самого известного галицкого публициста XVI в. Станислава Ореховского-Роксолана (1513-1566), шляхтича из смешанной католическо-православной семьи из-под Перемышля, воспитанника университетов Кракова, Вены, Витенберга, Падуи и Болоньи, многолетнего жителя Венеции, Лейдена и Рима, наконец, пылкого глашатая идеи «золотых вольностей» шляхты. В трактате Ореховского «Квинкункс, то есть образец устройства Польского государства» (1564) находим удивительно яркий образ «поляка», то есть шляхтича Польского королевства, гордого своей значимостью: Смотрите на гордого вольностью и святой свободой на свете поляка: знаменитые одеяния носит поляк, то есть имеет одинаковые со своим королем вольности. К тому же носит поляк прекрасный золотой перстень, то есть шляхетство, благодаря которому высший равен в Польше низшему... Как таковой, поляк всегда весел в своем Королевстве, поет, танцует свободно, не неся на себе ни одной рабской повинности, не будучи обязанным королю, господину своему, ничем другим, как только титулом на позове*, двумя грошами с поля и посполитой войной. Триумфальное утверждение шляхетских вольностей подтолкнуло появление надэтнической и надконфессиональной идеологии «народа-шляхты». В ее основании лежали: а) постулат о равенстве «братии шляхетской», без характерного для Западной Европы деления привилегированного сословия на титулованную аристократию и низшие разряды; б) убежденность в том, что шляхту и простонародье разделяет непреодолимая пропасть «иной крови». Самым выразительным проявлением последнего стала впервые сформулированная около середины XVI в. сарматская этногенетическая легенда, согласно которой библейские родословные шляхты и плебеев выводились от разных сыновей праотца Ноя: у простолюдинов от Хама, а у шляхтичей от Яфета. После долгих путешествий одни из потомков Яфета, «воинственные сарматы», будто бы осели в покоренных ими землях Польши и Руси, положив начало шляхетскому «народу». Для нас едва ли не наиболее важной деталью этой легенды является то, что «сарматы» толковались как «народ» двух колен — польского и руського: * Символическое участие короля в судебном процессе, выражавшееся в том, что от его имени писались иски в суд и выносились приговоры. 151
РАЗДЕЛ III шляхтичи-русины идентифицировали себя с «сарматским племенем роксоланов» (именно отсюда берет начало традиция называть Русь Роксоланией), то есть были равноправными наследниками «сарматского наследия». Об интегрированности шляхты руських воеводств в политическую жизнь государства свидетельствует, среди прочего, и активное участие в таких мощных шляхетских движениях 1540-х гг., как борьба за ослабление позиций Католической Церкви и за так называемую экзекуцию прав, то есть возвращение в государственный фонд имений, переданных королями в залог магнатам, а фактически использовавшихся теми в качестве наследственной собственности. Речь шла, собственно, об утверждении сеймового контроля над органами управления, а в основе шляхетских требований лежала идея верховенства общественного блага над частными интересами. Именно это обосновывалось в многочисленных публицистических трактатах, посвященных рассуждениям о способах исправления («направы») якобы «испорченного» государственного организма. Среди наиболее заметных шляхетских идеологов XVI в. мы видим и двух представителей Руси — уже упомянутого Станислава Ореховского-Роксолана и Николая Рея (1505-1569). Знаменитый поэт и публицист, иногда величаемый «отцом польской литературы», Рей родился в городке Журавне под Галичем и, как и Ореховский, был выходцем из конфессионально смешанной семьи; долгое время он проживал на Холмской и Галицкой земле, в селе Темеривцах. Во многих произведениях, изданных еще при его жизни, Рей призывает читателя-шляхтича занимать активную гражданскую позицию, блюсти свои права и обязанности, заботиться об общественном благе. Более отчетливые «руськие» акценты обнаруживаем у Станислава Ореховского, особенно в сочинениях «Верный подданный» и «Турецкие дела» (1544). Региональный патриотизм автора, в частности, отзывается в призывах защитить Русь от нападений соседей. Наставляя короля на доброе правление, он даже советует тому поселиться на Руси, ведь именно здесь — настоящая «гимназия мужества»: Август, приди в эту провинцию, осмотри ее укрепления, защити слабые места крепостей, настрой твердынь побольше. Прояви себя королем, который может прогнать от нас скифов [татар. — Н.Я.], волохов, турков. Так что докажи здесь, на Руси (а не в Вильне или Кракове), что можно положиться на твою доблесть. Подводя итог, можно утверждать, что участие в публичной жизни впервые расширило мировоззренческие горизонты руськой шляхты, да и просто 152
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) приучило ее к идеологически мотивированной лексике. Поэтому с достаточной уверенностью можно предположить, что не только такие интеллектуальные звезды, как Ореховский или Рей, но и рядовой шляхтич-русин середины — второй половины XVI в. уже вполне свободно ориентировался в том кругу политических абстракций, которые составляли общую для шляхты всего Польского королевства систему ценностей: благо отчизны и активная гражданская позиция, гарантированная законом свобода личности, право на свободное высказывание мыслей. Но все это досталось лишь ценой все более усиливавшейся полонизации образования и письменной культуры. Впрочем, до сих пор не изучено, каким был повседневный быт руськой шляхты, в частности то, на каком языке она говорила дома (а не на сеймиках и сеймах) и придерживалась ли она местных «руських» обрядов, обычаев и суеверий. Последующие события конца XVI — начала XVII в., когда именно шляхта Галицкой Руси возглавит стремительное обновление руського мира, ставят всеохватность ее полонизации под большое сомнение. Православная и Римско-католическая Церкви: первые опыты сосуществования История церковной жизни Украины-Руси, так же как и социальный быт шляхты, с конца XIV в. приобретает очертания, отличные от киево-руського времени. Тогда Церковь, находясь под опекой княжеской власти, занимала естественное для себя место стимулятора духовной жизни человека, теперь же превратилась из церкви господствующей в церковь религиозного меньшинства. Церковные дела стали, по меткому выражению Михайла Грушевского, «тем фокусом, в котором сосредотачиваются политические, национальные, и даже общественные устремления украинско-руськой народности... вещи в основе своей совершенно далекие от чисто церковных интересов». Церковь — синоним руськой идентичности, Церковь — символ пробужденного политического сознания, Церковь — идейный лидер руського сообщества... Эти задачи будут поэтапно вставать перед Церковью на протяжении ХѴ-ХѴІІ вв. Институт консервативный и малоподвижный по своей природе, Церковь, как мы увидим далее, не всегда успевала адекватно реагировать на вызовы времени, иногда едва лишь поспевая за изменениями в жизни своей паствы. Именно эта перекличка между нуждами времени и реакцией на них Церкви представляются определяющей линией церковной истории того времени. Первый, наиболее спокойный этап, когда от Церкви не требовалось ничего другого, кроме простой консервации форм, существовавших в прежнее время, 153
РАЗДЕЛ III относится к XV — первой половине XVI в. Этой сверхзадаче были подчинены и конкретные действия, направленные на то, чтобы сохранить нерушимость давних церковных структур. Вскоре после аннексии руських земель король Казимир III (безусловно, с согласия церковной верхушки Галицкой Руси) обратился в 1370 г. к константинопольскому патриарху с просьбой восстановления Галицкой митрополии, которая с перерывами существовала между 1302 и 1347 гг., пока не была отменена постановлением Патриаршего собора. Король писал: Вся земля теперь погибает без Закона, потому что пропадает Закон. Издавна известен Галич по всем краям как митрополия и митрополичий стол от века веков. Первым митрополитом с благословения Вашего был Нифонт, вторым митрополитом Петр, третьим митрополитом Гавриил, четвертым митрополитом Феодор; все они были на Галицком столе. Князья руськие были нашими свояками, но эти руськие князья погибли, и земля стала пустой, а потом добыл Руськую землю я, король Лехии Казимир. И теперь, Святой Отче, патриарх Вселенского Собора, просим себе от тебя архиереем того, кого милостью Божьей... с нашими князьями и боярами себе выбрали... А если не будет на это милости Божьей и Вашего благословения, то потом не нарекайте на нас: придется крестить русинов в латинскую веру, если не будет на Руси митрополита, потому что земля не может быть без Закона. В ситуации с поставлением митрополита Галицкого мы впервые отмечаем ту двойственность разрешения руськой конфессиональной проблемы, которая будет характеризовать польскую политику на протяжении нескольких веков: расхождение позиции, декларируемой королевским двором и светской правящей элитой, с позицией высшего католического духовенства и папского престола. В Риме в конце XIV в. руський церковный вопрос воспринимался очень просто. Считалось, что достаточно посадить католических иерархов на епископские кафедры, занимаемые «схизматиками», и это автоматически приведет к латинизации края. Казимир III, осторожный и реалистичный политик, фактически действовал вопреки воле папы, добиваясь восстановления Галицкой православной митрополии. В мае 1371 г. по предложению Казимира III в митрополиты Галицкие был посвящен галицкий владыка Антоний. Помимо Галицкой, его власти подчинялись давние руськие епархии — Перемышльская, Холмская, Владимирская, Луцкая и Туровская. Однако этот вариант организации просуществовал недолго: Галицкая митрополия прекратила существование уже в 1390-х гг. под 154
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) давлением митрополита Киевского Киприана, о котором речь пойдет далее. Несколько позже сложилось правило, по которому титул митрополита Галицкого вошел в полную титулатуру киевского архипастыря — «митрополит Киевский, Галицкий и всей Руси». Тем временем паства бывшей Галицкой митрополии оказалась в достаточно плачевном состоянии, сперва подчиняясь наместнику митрополита Киевского (который не жил в Галиции), а с начала XVI в. — юрисдикции львовского католического архиепископа как возглавляющего христианскую общину региона, что рано или поздно должно было привести к конфликтам. Одним из них стал острый спор середины — второй половины 1530-х гг. между архиепископом и руським сообществом вокруг кандидатуры епархиального наместника. На этот пост претендовали сразу трое: архиепископский ставленник Яцко Сикора, неизвестный по имени «поп гошовский», кандидат митрополита, и избранник общества «земель руських, и подольских, всех Закона греческого» Макарий Тучапский. На протяжении 1536-1539 гг. дело разбиралось в сеймовых судах и кулуарах королевского двора и привело к обострению ситуации на Руси, а руськая шляхта даже организовала вооруженную охрану Тучапского, побаиваясь, как писали в то время, «аби арцибискуп або котрий лядский пан его не догонил, а не казал его забити». Наконец, после вмешательства короля и королевы, вопреки сопротивлению клерикальных кругов, спор разрешился в пользу Тучапского, посвященного на галицкое владычество. Повторные столкновения православных с львовским архиепископом в аналогичной ситуации имели место и после смерти владыки Макария, во время номинации* двух его преемников — Арсения и Гедеона Балабанов. Перипетии борьбы за номинацию прекрасно иллюстрируют контраст между трезвым подходом к проблеме, который демонстрировали королевский двор и сейм, и твердолобым ригоризмом католических иерархов, готовых для достижения желаемого обострить до максимума существующую ситуацию. Показательной, в частности, представляется реакция львовского архиепископа на сообщение 1538 г. о предоставленных Сигизмундом I Старым привилегиях Тупчанскому: «Я этого не оставлю, пока живу. Русь подвластна мне, король не мог выдать подобный привилей без меня». Скрытая оппозиция польских королей папскому престолу сопровождала также и процесс создания католических церковных структур на Руси. После смерти Казимира III (f 1370) курия вновь потребовала устранить «схизматиков» с владыческих кафедр и заменить их католиками. Тогдашние правители Руси Людовик Анжуйский и его наместник Владислав Опольский реализовали * Поставления, назначения на должность. — Примеч. перев. 155
РАЗДЕЛ III другую, более реалистичную модель, оказывая протекцию идеи создания католических кафедр, параллельных православным. Так, когда в 1375 г. была издана булла папы Григория XI «Debitum pastoralis officii» [«Обязанность пастырского служения»], провозгласившая Галич, Перемышль, Владимир и Холм кафедральными городами, в которых следовало отстранить от богослужения «схизматиков», Владислав Опольский предоставил Галицкому католическому епископству каменную церковь во Львове и несколько имений для поддержания существования, тем самым фактически санкционировав его сосуществование с православным. Точно так же начала свое реальное функционирование Перемышльская католическая кафедра, а Холмекая была устроена в 1417 г. при материальной поддержке короля Владислава Ягайло. Таким образом, благодаря действиям светских правителей католические церковные структуры были введены не вместо руських, но наряду с ними, что свидетельствовало о трезвом политическом расчете и понимании реалий местной жизни. В пользу того, что короли и светская правящая элита воспринимали руськую Церковь без конфессиональных предубеждений, свидетельствует также ряд привилеев, выданных ей на протяжении XV в., как, например, иммунитетные грамоты 1407 и 1469 гг. Перемышльской владычной кафедре привилей Владислава III 1443 г., уравнявший в правах руськое и польское духовенство, привилей 1539 г. галицкому владыке на право юрисдикции над всеми приходами и монастырями епархии и т. п. Однако в повседневной практике взаимоотношения обеих конфессий складывались не столь безоблачно, как в королевских декларациях. В частности, неизменно напряженными (сопровождавшимися частыми бытовыми столкновениями) оставались отношения православных и католиков в больших городах, в которых преобладало католическое население. Закрывая глаза на случаи бытовой дискриминации, власть тем самым ставила Православную Церковь в неравное с Католической положение. Падению общего престижа «греческой веры» способствовало и то, что среди ее прихожан становилось все меньше и меньше состоятельного панства, не говоря уже об аристократах. Следствием этого 156 32. Церковь XV в. в с. Сутковцы на Подолье. Современное фото
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) стала отчетливая диспропорция в материальном обеспечении латинских и руських приходов. Паны-католики (в том числе родовитые русины) с рвением выделяли средства для украшения и обеспечения костелов, чего не могли себе позволить маломощные православные шляхтичи. И хотя руських храмов в целом и в дальнейшем оставалось значительно больше, чем костелов (например, по селам в середине XVI в. пропорция составляла 15:1), они безусловно уступали католическим вследствие невысоких имущественных возможностей своих прихожан. В качестве господствующей Католическая Церковь получала также существенную материальную поддержку от коронованных лиц. При этом протекционистские привилегии и дарственные акты часто носили не только душеспасительный, но и антиправославный подтекст, примером чего может служить обоснование привилея Владислава Ягайло 1430 г., уравнявшего права Львовской архиепископии с правами Гнезненской кафедры: как отмечается в документе, Церковь во Львове испытывает особенные трудности, потому что действует «среди схизматиков». , Одновременно на стихийном уровне, возможно, даже вопреки желанию архипастырей обеих Церквей, появляются первые признаки сближения латинского и руського церковных миров, в конце концов неизбежные в условиях близкого соседства. Характерным примером контактов на духовной ниве можно считать издание в Кракове около 1491 г. первых церковнославянских книг, что стало следствием сотрудничества Перемышльской руськой кафедры с печатником-католиком, немцем Швайпольтом Фиолем. Еще на рубеже ХИ-ХІІІ вв. в галицкую церковную архитектуру проникают романская строительная техника и элементы декора, характерные для католических храмов Чехии и Польши, а с XV в. становится распространенной готическая стилизация руських архитектурных форм. С другой стороны, в Польше в XIѴ-ХѴ вв. был большой спрос на «греческое рисование» мастеров-иконописцев из Руси. Сохранившиеся по сей день фресковые росписи Висдицкой колегиаты (1397-1400), Троицкой часовни в Люблинском замке (1418), Сандомирского кафедрального костела (1430), 33. Благовещение. Фрагмент фрески 1418 г. из Святотроицкой замковой часовни в Люблине 157
РАЗДЕЛ III часовни Святого Креста, пристроенной к кафедральному собору Вавельского замка в Кракове (1470), соединяли византийский иконографический канон с готическими интерьерами помещений. Помимо их чисто художественной ценности, красноречивой деталью является то, что заказчиком росписей в Люблине был король Владислав Ягайло, а часовня Святого Креста на Вавеле была построена и отделана согласно воле короля Казимира IV как его будущая усыпальница. Уже с конца XV в. одной из главных святынь Польши, объектом паломничества и поклонения стал чудотворный образ Богородицы-Одигитрии восточной иконописи — Ченстоховская Матерь Божья, которая и сейчас почитается в качестве небесной покровительницы польского народа. Можно предположить, что эти ростки стихийного сближения проецировались и на религиозное мироощущение, отображая трудно улавливаемые, но неизбежные процессы сближения византийской и латинской культурных орбит, силой обстоятельств сошедшихся на одном территориальном пространстве. Конфессиональная и этническая пестрота городов. Городские «нации» Можно без преувеличения сказать, что полем ежедневных контактов разных культурных миров стал многоязычный и многоэтнический галицкий город. Первое появление чужеземного элемента зафиксировано здесь, как уже упоминалось, еще в XIII в. В XV в., в результате демографических изменений, о которых речь шла выше, в наиболее крупных городах Руси, Львове и ІІеремышле, руськое население вообще стало меньшинством, хотя в мелких городах основной массой населения по-прежнему оставались русины. Первую скрипку среди колонистов играли немцы: например, во Львове в первой четверти XV в. они составляли до 70% жителей. Во второй половине того же века их доля уменьшается до 30%, в начале XVI в. до 14%, а к середине XVI в. — до 8%. Это, однако, не означало, что они выехали. Просто благодаря общей религии и смешанным бракам немцы как христиане-католики растворялись в польском сообществе, а точнее, в сообществе ассимилированных немцев, которое, по подсчетам Мирона Капраля, еще в конце XVI в. составляло свыше 60% жителей Львова; следы их немецкой идентичности прослеживаются даже позже, например в сохранении немецкого языка проповеди в одном из львовских костелов. Именно немцы создали первую магдебургскую общину Львова, жизнь которой зафиксирована в самой старой сохранившейся городской книге 1382-1389 гг. На протяжении XV и в начале XVI в. именно из немецкой среды выделяется городской патрициат — семьи Арнестов, 158
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Бухгольцев, Гельбеземов, Гернигов, Гольдбергов, Зинрихов, Зоммерштайнов, Клопперов, Линдеров, Раннеров, Смельдфельдов, Темплов, Фридрихов, Чернбергов, Шеллеров, Штейнкелеров, Штехеров, Шротов и др. Некоторые из них, постепенно накапливая капитал и землю, получали шляхетство, меняя при этом старое родовое имя на фамилию, образованную, по распространенному среди тогдашней шляхты обычаю, от названия населенного пункта, которым владел шляхтич (например, именно так, приобретя под Львовом село Малые Винники, стали Винницкими Штехеры). Второй по экономическому влиянию этнической группой являлись армяне. Их появление во Львове историки относят еще ко времени основания города, то есть к середине XIII в. В конце 1350-х гг. армянская община начала строительство собственного храма — существующей и сегодня церкви Успения Богородицы, а в 1361 г. католикос рукоположил львовского армянского епископа Киркора в архиепископы трех приходов — Львова, Владимира-Волынского и Луцка. С конца XIV в. прослеживается также торговая активизация львовских армян, что опосредованно свидетельствует о росте торгово-посреднической роли Львова, который, наряду с Венецией и Амстердамом, превратился в один из трех главных армянских центров Европы. В «самой благословенной и величием прославленной матери городов, охраняемой Богом», как высокопарно называют Львов тогдашние армянские источники, армяне населяли отдельный квартал, где проживало более 60 семей (позже, в первой половине XVI в., согласно подсчетам Мирона Капраля, во Львове проживало 790 армян). В качестве хороших ювелиров они играли наиболее заметную роль в работе Львовского монетного двора, который функционировал с середины XIV в. до 1414 г. На армянскую купеческую группу приходился также основной 159 34. Фрагмент страницы из армянского рукописного Евангелия 1639 г.
РАЗДЕЛ III удельный вес торговли с Востоком, поскольку армяне знали восточные языки и обычаи, а также обладали широкими связями в восточных городах. Львовские армяне сначала подлежали суду собственного «старшего», но с 1469 г. его компетенция была передана общегородским органам, хотя финансовые, уголовные и гражданские дела между самими армянами регулировались на основании так называемого Армянского устава — свода законов, опиравшегося на Армянский судебник XII — начала XIII в. (в 1519 г. модифицированная версия Судебника была переведена на латынь и вступила в действие по специальному королевскому привилею). Наконец, с 1444 г. во Львове также действовал возглавляемый епископом Армянский духовный суд, который рассматривал брачные и церковные конфликты. Эти особенности внутренней жизни «армянская нация» Львова сохранила вплоть до растворения армян в польском окружении города, условно датируемого XVIII в. Еще большая по численности армянская колония существовала с конца XIV в. в Каменец-Подольском, составляя отдельную городскую общину («нацию»), чьи права на самоуправление были юридически закреплены королевским привилеем 1496 г. По более поздним данным, относящимся к последней четверти XVI в., здесь проживало до 300 армянских семейств, которым принадлежала треть города — с собственной ратушей, рынком, храмами, лавками. Более мелкие армянские центры существовали в Галиче, Снятине, Язливце, Бродах, Ярославе, Белзе, Жолкве и т. п. Об активной духовной жизни армянских общин, поселившихся на Руси и Подолье, свидетельствуют многочисленные григорианские храмы (среди них — такая жемчужина армянской средневековой архитектуры, как уже упомянутый храм Успения Богородицы во Львове). При храмах работали приходские школы, а во Львове в 1520-1530-х гг. были составлены две армянские хроники с информацией о местных событиях, начиная с середины XIV в. Отдельные городские общины образовывали евреи. Со времени Казимира III, согласно привилеям 1364 и 1367 гг., они пользовались протекцией королевского двора, заинтересованного в притоке в страну денежных людей, которые, как львовский процентщик конца XIV — начала XV в. Волчко, нередко 35. Львовские евреи. Любительский рисунок XVII в. 160
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) выступали в роли главных кредиторов самих королей. Как нехристиане, евреи не могли подлежать «городскому праву», поэтому подчинялись королевской администрации, да и вообще считались «людьми короля». Поскольку в большинстве городов им запрещалось заниматься ремеслами, а частично и торговлей, в руках евреев сосредоточилось ростовщичество и накапливались достаточно крупные капиталы, что способствовало развитию денежного обращения. Во Львове, например, благодаря еврейской инициативе уже на рубеже ХІѴ-ХѴ вв. существовали развитые кредитные отношения со сложившейся процедурой кредитных операций, в том числе в сфере коммерческого кредита между местными и иностранными купцами. Поворотным в истории еврейского расселения стал конец XV в., когда евреи были изгнаны из Испании, Португалии, Штирии, большинства немецких земель, а также подверглись преследованию в Чехии и Венгрии. Таким образом, центр культурной и экономической жизни еврейства перемещается на восток — в Польское королевство и Великое княжество Литовское. В частности, в первой половине XVI в., по подсчетам Мирона Капраля, евреи составляли 8% львовских жителей, а по данным 1570-х гг., их насчитывалось в городе около 1,5 тысячи. Еврейские общины Кракова, Познани, Львова, Люблина считались наиболее крупными в Европе после Венеции, а всего в Речи Посполитой в конце XVI в. проживало от 100 до 120 тысяч евреев. В Кракове уже в начале этого века появился первый центр талмудической учености, основанный раввином Яаковом Полаком, куда съезжались юноши из разных стран. В частности, со школой Полака был связан известный ученый Моше Исерлес, прокомментировавший и дополнивший свод еврейского религиозного и гражданского права «Шулхан арух» [«Накрытый стол»], впервые напечатанный в Кракове в 1578 г. Среди прочего, «Шулхан арух» обязывал: Каждый отец должен учить своего сына Торе... Если отец не нанимает учителя для своего сына, то его принуждают к этому... Начальные школы должны быть в каждом городе, а если их где-то нет, то обитатели этого города подвергаются херему [отлучению] до тех пор, пока они не пригласят учителей. Сеть еврейских школ и в самом деле была очень развитой. Наряду с начальными школами грамоты, хедерами, существовали школы высшего типа — ешивы, где изучались комментарии к Талмуду и своды законов; на большие города, в частности Львов, иногда приходилось по две-три ешивы, которые содержались на средства общины. Строилось много пышно украшенных синагог, 161
РАЗДЕЛ III при которых действовали религиозные и благотворительные братства прихожан — проповеднические, погребальные, лечебноопекунские и т.п. В 1534 г. выходцы из Галиции Шмуэль, Ашер и Ельяким Галичи открыли в г. Казимеже под Краковом первую еврейскую типографию, которая к середине XVI в. издавала свыше 3,5 тысячи экземпляров религиозной литературы. В отличие от немецких католических общин армянская и еврейская «нации» не растворялись в славянской массе, а наоборот, с оживлением духовной и культурно-образовательной жизни обособлялись еще сильнее, что делало города более яркими и формировало фон, на котором впервые на землях Руси начал развиваться феномен открытого общества городского типа. Распространение Магдебургского права. Первые ремесленные цехи Благоприятными для развития городов были и организационные формы их существования, возникшие в конце XIII в. в качестве эксклюзивной формы жизни немецких общин-колоний в княжеских столицах, Владимире и Львове. С середины XIV в. такой тип городской организации начинает распространяться во всех больших городах Руси и Подолья, становясь общепризнанной нормой. Культурным посредником, при помощи которого этот тип организации проник из Силезии на Русь, стали города Малой Польши, прежде всего Краков. По названию же немецкого Магдебурга, городское устройство которого было регламентировано с особой детальностью, вся совокупность очерчивавших его принципов получила название Магдебургского право. В наиболее полном виде устройство этого типа было представлено во Львове: столица Руси еще в 1356 г. получила привилей Казимира III на «немецкое право, которое по-простому называется магдебургским». Со временем, уже по львовскому образцу, магдебургия стала проникать в глубь украинских земель. Введение городского права стало подлинной «урбанизационной революцией», поскольку выводило городскую общину из-под юрисдикции королевской администрации, которая отныне была заменена представителями выборного самоуправления. В упомянутом львовском привилее 1356 г. это звучало следующим образом: «Наконец, освобождаем упомянутый город и его жителей от всех юрисдикций каштелянов, воевод, судей, подсудков, возных и от власти кого бы то ни было, чьим бы именем он ни назывался; так, чтобы перед ним или перед кем-то из них в больших и малых делах мещане не отвечали, а только перед своим войтом, а войт — перед нами или нашим старостой, которому мы 162
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) это поручим только при условии, что [войт]... будет отвечать только согласно своему немецкому праву». Городское самоуправление осуществлялось двумя выборными органами — «радой» и «лавой», которые носили общее название «магистрата». Рада, состоявшая из радцев (от немецкого Rahtman), возглавляемых бурмистрами (от немецкого Burgermeister), выполняла административные функции. Чрезвычайно популярный в Польше и Украине вплоть до конца XVIII в. юридический комментарий Бартоломея Гроицкого к своду Магдебургского права, впервые изданный в 1565 г., а позже неоднократно переиздававшийся, описывает права и обязанности городской рады так: В обязанность рады и бурмистров входит по крайней мере раз в неделю или каждый раз, когда это будет необходимо, собираться в ратуше, совещаться об общинном благе, приобретать новые преимущества для общины и предотвращать вред, решать и рядить всевозможные споры, выискивать способы, чтобы пища и напитки в городе не были дорогими, и наказывать продавцов, нарушающих распоряжения радцев или общие постановления. Кроме этого, они должны присматривать за пекарями, мясниками и трактирщиками, не допускать обмана в мерах и весах во время продажи пищи, напитков и другого товара... Рада также должна предотвращать ссоры в городе, защищать от несправедливости сирот и вдов, искоренять вредные и бесчестные игры — карты, кости и иные недостойные игрища, каждый год рада должна составлять счет всех городских прибылей перед старшими и наиболее выдающимися людьми общины. Лава была судебным органом, который возглавлялся войтом (от немецкого Vogt). В роли присяжных этого суда выступали выборные горожане — лавники. Войт, согласно комментарию Гроицкого, «не выносит приговора, а испрашивает решение у присяжных, а те, посоветовавшись, должны через своего старшего высказать свое мнение, и он произнесет его так, как они ему скажут». Объем независимости города определялся типом войтства. Ведь именно войту король, а в частных городах владелец населенного пункта предоставлял так называемую локационную привилегию, то есть право на обособление самоуправляющейся городской общины. По меткому выражению Андрия Заяца, в глазах тогдашнего общества город, получив такую привилегию, становился словно «законнорожденным». В отношении к королю или владельцу города должность войта носила характер бенефиция — пожизненного или 163
РАЗДЕЛ II! даже наследственного, причем достаточно выгодного с материальной точки зрения: ведь войту принадлежала треть судебных пошлин и определенный процент с городского налога, выплачиваемого в пользу короля или владельца, если речь шла о частных населенных пунктах. Большие королевские города, обладавшие мощным финансовым потенциалом, обычно выкупали войтскую должность (например, Краков в 1311 г., Львов в 1378 г.), после чего она становилась выборной, как и остальные должности городского самоуправления. Таким был способ превращения города в полностью автономную «республику в государстве»: с собственным управлением, налогами и даже гражданством. Ведь пользовались городским правом только лица, принадлежавшие к городской общине, а стать ее членом можно было или по наследству, или путем «принятия в граждане» — через покупку недвижимости в городе, посредством брака, по особым заслугам и т.п. Новопринятые «граждане», оплатив пошлину за вступление, приносили присягу и записывались в соответствующую городскую книгу. Сказанное, конечно, не означает, что в городе жили лишь «граждане»: значительная часть населения, особенно в предместьях, считалась просто «жителями» (эти люди подлежали городскому праву, не имея избирательного голоса и других льгот). Членов городской рады обычно избирали из среды самых состоятельных горожан, вследствие чего рада со временем превращалась в замкнутую касту городского патрициата (например, во Львове олигархический характер магистрата обозначился уже в конце XV — начале XVI в.). Одновременно существовали легальные рычаги противодействия злоупотреблениям, поскольку городская жизнь приобретала все более развитые публичные формы. Например, в том же Львове разгоревшийся в 1570-х гг. конфликт между радой и «поспольством» завершился созданием так называемой Коллегии сорока мужей, которая получила право контроля над доходами и расходами города (от руськой общины в Коллегию регулярно избиралось по два представителя «депутатами на ратуш»). С обострением религиозного напряжения в конце XVI в. была создана новая львовская организация «сословий и наций», которая, среди прочего, представляла интересы армян и русинов. 36. Заседание городской рады. Фрагмент дереворита XVI в. 164
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Параллельно с укреплением немецкого права оформлялась цеховая система организации ремесленников. Первые цеховые корпорации отмечены во Львове и Перемышле с конца XIV в. Во Львове, например, в то время существовало не менее четырех цехов (пекарей, мясников, сапожников, портных); в 1425 г. их было уже 10, в конце XV в. — 14, а к середине XVI в. — около 20. Цеховая система была заимствована в готовых формах из Германии, а ее быстрому распространению способствовало то, что ремесленная практика требовала от молодежи «путешествий» в другие ремесленные центры для завершения специального обучения. Переходя из города в город, мастера (от немецкого Meister) переносили и распространяли цеховую модель тех центров (чаще всего немецких), в которых обучались. Поэтому цеховые уставы каждого создающегося цеха обычно повторяли какой-то первоначальный образец: цех ткачей во Львове в 1469 г. создавался по подобию цеха в Ландсхуте, немецком городе на западном пограничье Польши, а ткачи Каменец-Подольского образовали свой цех по львовскому образцу и т.д. Цех представлял собой самоуправляющуюся группу, возглавляемую выборным старшиной — цехмистром (от немецкого Cechmeister), наиболее авторитетным среди мастеров, составлявших «цеховое братство». Кроме мастеров, в цех входили их помощники — подмастерья («товарищи»), а также ученики («выростки», «ребята»). Цеховое право, опиравшееся на обычаи и уставы (а каждый цех должен был иметь собственный письменный устав, утверждаемый королем или владельцем частного города), регламентировало не только производственную, но и морально-этическую сторону жизни ремесленников. Регламентация первой имела своей целью охрану корпоративных интересов, основываясь на принципах профессиональной выучки, старательности и честности в своем ремесле, служивших гарантией престижа и благосостояния цеха, а также предотвращавших возможные производственные конфликты между мастерами. Что касается моральных предписаний, то их содержание опиралось на тезис, согласно которому цех, подобно сообществу людей, связанных общим религиозным культом и вынесенным из глубин Средневековья принципом тайны для посвященных (по-латыни цех назывался confraternitas [«братство»], что ярко подчеркивает именно этот принцип создания профессиональных объединений), стоял на страже «добрых христианских обычаев». Цеховые уставы предусматривали суровое наказание за разглашение того, что происходило внутри цеха. Особенным значением обладала причастность к общим обрядам, в частности участие в похоронных процессиях, собраниях «при братском пиве» в дни церковных праздников и «братских обедов», устраиваемых по случаю перехода 165
РАЗДЕЛ III подмастерья в ранг мастера. На зачинщиков ссор или брани во время общих собраний налагали достаточно большие штрафы, часто уставы содержали и требования, направленные на поддержание престижа членов цеха: например, отдельный пункт устава ткачей Львова и Дрогобыча запрещал мастерам ходить босиком по городу, а устав каменецких портных налагал штраф на подмастерьев, исполнявших срамные песни или непристойно шутивших в присутствии женщин. Корпоративная потаенность, составлявшая своего рода «идейную основу» цеховой системы, стала на руських землях главным источником межэтнических столкновений. Ведь с одной стороны, цех по своей природе не мог включать в «братство» лиц разных конфессий, а с другой — в пестром этническом конгломерате, которым являлись галицкие города, избежать этого было практически невозможно. А так как цеховая организация была перенесена из немецких земель и Польши, то теоретически членами цехов должны были становиться лишь католики, что в конечном итоге и отмечалось во многих уставах, как, например, в этом: «Львовские ювелиры не должны между собой ни терпеть, ни принимать ни одного мастера-еретика или схизматика, лишь католиков, разве что какой-то еретик из русинов или армян соединился бы с римской Церковью». Реальная жизнь не укладывалась в рамки этих ригористичных требований. Последовательно антиправославные предписания исполнялись только в тех городах, где руськая и армянская общины составляли меньшинство, хотя даже во Львове они не распространялись на все цехи, напротив, в более мелких городах, где русины численно преобладали, упомянутое правило носило характер необязательной буквы закона, или же вообще цеховые уставы демонстративно подчеркивали равноправие мастеров разных христианских конфессий (евреи, как уже отмечалось, не имели права заниматься ремеслами). На практике это осуществлялось введением простых квот, например во львовском цеху 37. Знаки львовских ремесленных цехов. XVI — начало XVII в. 166
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) сапожников, где цехмистровская старшина должна была состоять наполовину из православных (русинов), наполовину из католиков. Стоит добавить, что попытки устранения из цехов некатоликов лихорадили городскую общину в целом, хотя подобные сверхмеры, декларативно объяснявшиеся религиозными лозунгами, на самом деле скрывали обычную конкуренцию. Самым ярким примером может послужить Львов, где русины испытывали особенно ощутимые притеснения со стороны немецко-польского магистрата, а королевские привилеи, направленные на их поддержку, подвергались откровенному саботажу. Сопротивление, направленное на отстаивание своих нарушенных прав, которое с 1520-х гг. легально оказывали львовяне-русины (обращения к правительству в виде депутаций, петиций и жалоб), стало подлинной школой гражданской активности, поскольку воспитывало осознанное знание законов и навыки организованных политических действий, словесных дебатов и совместных акций. Что касается армян и евреев, то в рамках городских обществ они составляли, как уже отмечалось, отдельные самоуправляющиеся группы — «нации». Армяне жили под руководством своего выборного старшины, который осуществлял судопроизводство внутри общины, а в остальных вопросах подчинялись магистрату, евреи же составляли группу, изъятую из ведения магистрата и подчиненную королевским наместникам. Каждая из таких еврейских общин создавала собственную самоуправляющуюся единицу — кагал, возглавляемый выборными старшинами. Конкретными делами в кагале ведали специальные комиссии: контрольная — для проверки счетов по уплате налогов, судебная — для рассмотрения споров между евреями, школьная — для инспектирования школ, благотворительная — для опеки над бедными и больными, санитарная — для надзора за соблюдением чистоты и порядка на еврейском участке и т. п. Духовным лидером общины был раввин; в отличие от выборных старшин и членов комиссий раввин, приглашенный общиной, получал жалованье и бесплатное жилище, переезжая из города в города по окончании срока контракта, как правило шестилетнего. Раз в два года депутаты еврейских общин съезжались на общее собрание — Ваад (кагалы Великой Польши, Малой Польши, Галиции и Волыни образовывали Ваад четырех земель, или Ваад евреев Короны), происходившее во время больших ярмарок в Люблине или на Руси — в Ярославе. На Вааде избирался общий исполнительный орган, призванный следить за порядком и соблюдением норм поведения, которое не раздражало бы христианское окружение (например, сурово запрещалась вызывающая роскошь в одежде, шелковые и бархатные наряды, драгоценные украшения и т. п.). 167
РАЗДЕЛ III «Открытие мира> с помощью книги и путешествий. Латинская школа в руських городах Динамика городской жизни способствовала постепенному складыванию до тех пор неизвестной на Руси открытой городской культуры полиэтнического типа, которую, воспользовавшись образным выражением Марка Блока, можно было бы назвать «цивилизацией, в гораздо большей степени оснащенной антеннами для восприятия чужого». Изменения в мировосприятии, спровоцированные изменчивым политическим климатом, обновлением социальных форм жизни, разнообразием и многоголосием окружающих явлений, можно в самом общем виде охарактеризовать следующей формулой: новое переставало отпугивать, а чужое — восприниматься как неизбежно враждебное. Первым признаком, свидетельствовавшим о мировоззренческих сдвигах в городском быте, можно считать новое отношение к книге. Из предмета сакральной или, по крайней мере, приближенной к Богу духовной сферы книга превратилась в утилитарное орудие познания. Подобное явление не было прямым следствием ее удешевления благодаря развитию книгопечатания, потому что, допустим, в тогдашней Волыни или на Киевской земле бесполезно было бы выискивать следы книжного бума. Зато во Львове и других крупных населенных пунктах Галицкой Руси появляются первые центры регулярной торговли продукцией типографий Франкфурта, Лейпцига, Нюрнберга и т. п. На местный книжный рынок, то есть к широкому читателю, попали произведения античных авторов, теологические и философские трактаты, книги по медицине, пособия по юриспруденции, истории, географии. Формированию читательского спроса способствовали латинские школы, начавшие создаваться с конца XIV в. при костелах и монастырях. При епископских кафедрах диоцезий — во Львове, Холме, Перемышле, Каменце — возникают школы повышенного уровня, вскоре, как правило, преобразуемые в городские образовательные заведения, находившиеся на совместном попечении у епископа 38. Обучение ученика. Миниатюра из книги «Ars memorativa» (Аугсбург, 1479) 168
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) и магистратов. По их примеру появляются школы и в кафедральных городах. На протяжении XV и в начале XVI в. их насчитывалось в Перемышльской диоцезии 12, во Львовской — 9, в Холмской — 5. Наиболее крупные из них — Львовская, Перемышльская, Ярославская, Красноставская — вскоре получили статус так называемых «колоний» Краковского университета, то есть преподавание было расширено до «семи свободных искусств» [septem artes liberales] европейской средней школы: арифметики, геометрии, астрономии, музыки, грамматики, поэтики и риторики. Вооружив воспитанников знанием латыни, без которой была немыслима средневековая ученость, школы Руси открыли юношам двери в европейские университеты. Поэтому именно появлению латинских школ украинская культура обязана тем, что уже в конце XV — начале XVI в. стремительно растет число студентов из Руси не только Ё Краковской академии, но и в университетах Праги, Падуи, Болоньи, Витенберга, Базеля, Лейдена и т. п. В частности, лишь в Кракове, по данным университетской метрики 1400-1500 гг., слушателей родом из Руси и Подолья насчитывалось: из Львова — 73, Перемышля — 28, Ярослава и Санока — по 21, Преворска — 18, Самбора — 6, Бучача и Мостиск — по 3 и т. д. Среди городов, откуда прибывали студенты, упоминаются Коломыя, Галич, Дрогобыч, Делиев, Городок, Свирж и многие другие. Характерно, что с каждым десятилетием выходцев из Руси становилось все больше. Скажем, если между 1400 и 1410 гг. в метрику было записано лишь 11 таких студентов, то между 1490 и 1500 гг. их было уже 75. Показательно также, что почти 80% юношей были сыновьями горожан-ремесленников — скорняков, портных, пекарей и т. п. Наиболее ярким примером возвышения мещанского сына является судьба Юрия, или Георгия, Дрогобыча(ок. 1450-1494), сына дрогобычского ремесленника Михайлы Котермака (судьбу Дрогобыча детально проследил Ярослав Исаевич). Приступив к обучению во Львовской кафедральной школе, Юрий затем учился в Краковском университете, где в 1470 г. получил степень бакалавра, а в 1473 г. — магистра. После этого он отправляется в Болонью, где 39. Посвящение папе Сиксту IV в труде «Прогностичная оценка текущего 1483 года магистра Юрия Дрогобича из Руси» (Рим, 1483) 169
РАЗДЕЛ III добивается степени доктора, преподает астрономию и медицину и даже избирается в 1481-1482 гг. ректором университета. На болонский период его жизни приходится и выдающееся событие в истории руськой культуры, к которому он имел непосредственное отношение. В типографии Еухариуса Зильбера в Риме в феврале 1483 г. выходит книга Котермака — первое печатное произведение, написанное человеком из Руси. В переводе с латыни ее название звучит как «Прогностическая оценка текущего 1483 года магистра Георгия Дрогобыча из Руси, доктора искусств и медицины славного Болонского университета». Оно представляет собой небольшую десятистраничную книжечку, которая до сегодняшнего дня сохранилась лишь в двух экземплярах: один в Кракове, второй — в библиотеке Тюбингенского университета в Германии/Произведение Котермака это популярный для того времени астрологический календарь («прогностик»), то есть предвидение событий и природных катаклизмов. С научной точки зрения интересной в нем является первая попытка определить географические координаты нескольких городов Польши, Руси и Венгрии. Трогательно, что из городов «Руського королевства» (именно так называется здесь Галиция) ученый упоминает два: столичный Львов и родной небольшой Дрогобыч. С 1488 г. и до самой смерти Юрий Дрогобыч преподавал астрономию и медицину в Краковском университете, одновременно ведя частную врачебную практику (среди прочего он, очевидно, консультировал и королевский двор, так как получил титул «королевского медика»). Умер в 1494 г. в Кракове, где и был похоронен. Понятно, не каждый русин, осуществив образовательное путешествие за границу, становился профессором. Но многие, отталкиваясь от приобретенного нового мировоззренческого опыта, могли бы повторить то, что писал Юрий Дрогобыч в адресованном папе Сиксту IV стихотворном посвящении к «Прогностику»: Ширь небес для наших глаз непостижимо велика; Разумом, однако, легко можем ее постигнуть. 40. Отправление в образовательное путешествие. Дереворит из книги Николая Рея «Zwierzyniec» (Краков, 1562) 170
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Расширение интеллектуальных горизонтов, приобретенное в образовательных странствиях по ренессансной Европе, сопровождалось динамичными изменениями в системе представлений об окружающем мире. С точки зрения архаического мировидения, «чужая земля» всегда связывается с чем-то опасным и враждебным. Для древнеруського человека блуждания по чужбине — это скитания, тяжкое наказание. Недоверие к тем, кто отправляется в дальнее путешествие, — характерная черта древнеруського мышления, когда сам рассказ о чужих землях, в которых побывал человек, — грех: «Яко же обичай хитрословесници сим краситься». Поэтому подлинной мировоззренческой революцией можно признать то, что на протяжении ХѴ-ХѴІ вв. странствия в чужие края становятся сопровождающим жизнь обыденным явлением. Неутомимо колесит но миру купец; подмастерье обязан пройти «науку» в чужих городах, чтобы использовать свой шанс и добиться почетного статуса мастера; сыновей ремесленников, которым не хватило места в отцовском ремесле, обстоятельства выталкивают из родного дома в «латинскую науку», для того чтобы по возвращении они могли иметь прибыльную профессию адвоката или врача; в поисках образования и навыков «учтивости» находится и почувствовавшая вкус публичной жизни шляхта. Приезжая из заграничных путешествий, эти люди приносят и распространяют образ чужого края — иного, но не таинственного и не враждебного. Изменение типа информации о мире подводит к сопоставлению ценностей, таким образом барьер средневековой замкнутости оказывается сломанным, общество делает первый шаг в сторону новых культурных ценностей, которые историки обычно причисляют к симптомам «Нового времени». «Галицкий Ренессанс»: неолатинская поэзия, архитектура, пластические искусства Изменения в системе повседневных представлений и «привычек сознания», о которых говорилось выше, шли рука об руку с модификациями элитарной, или так называемой «высокой», культуры. В Польше этот процесс был связан с явлением, которое получило название «рождения гуманизма». У его истоков находились ученые краковского круга, близкие к университету и королевскому двору Казимира IV: итальянец Каллимах (Филипо Буонакорси, 1437-1496), воспитатель сыновей короля, ренессансный новолатинский поэт и писатель, римский изгнанник, преследуемый за вольнодумство папой; поляк Гжегож из Санока (ок. 1407-1477), мещанский сын, который благодаря таланту, настойчивости и блестящему образованию, полученному в Германии 171
РАЗДЕЛ III и Италии, стал первым профессором-гуманистом Краковской академии, комментатором Вергилия; немец Конрад Цельтис (1459-1508), поэт и организатор (совместно с Каллимахом) Надвислянского литературного общества [Sodalitas Litteraria Vistulana] — первого в Польше кружка литераторов-гуманистов, объединившего на ученых диспутах профессоров Краковского университета: астрономов, математиков, философов, теологов, поэтов. Гжегож из Санока, одна из первостепенных звезд польского Ренессанса, с 1451 г. до самой своей смерти занимал стол львовского архиепископа. В Дунаеве подо Львовом, где находилась архиепископская резиденция, возникает первый на землях Польского королевства меценатский двор, организованный по примеру ренессансных дворов итальянских вельмож. Сам архиепископ, человек яркого ума и дарований, писал латинские стихотворения, подражая древнеримским поэтам. Богатая библиотека, привлекательный образ жизни, ежедневные диспуты притягивали сюда людей пера и науки, формируя моду и эстетические вкусы интеллектуальной элиты. Поэтому неудивительно, что именно руськие земли в конце XV и на протяжении XVI в. разразились мощным потоком так называемой «новолатинской» поэзии, одного из наиболее ярких побегов элитарной позднеренессансной культуры. Среди поэтов, связанных с этим течением и подчеркнуто декларировавших свое родство с Русью, Павел Русин из Кросна (ок. 1470 — ок. 1517), Григорий Вигилянций Русин из Самбора (ок. 1523-1553), Георгий Русин из Тычина (умер после 1548 г.), Ян Русин из Туробина (1511-1575), Себастьян Кленович (ок. 1550-1602). Нет смысла докапываться до того, кем этнически были новолатинские поэты: ни для немца Павла Русина из Кросна, ни для русина Григория Русина из Самбора, ни для поляка Себастьяна Кленовича такой проблемы не существовало. Ренессансный космополитизм не выделял самобытность этнических культур, поскольку служил высокой идее — облагородить современность, следуя образцам Античности, а эти образцы конечно же должны были быть общими для всех народов европейской «Христианской республики», созданной мечтами Эразма Роттердамского. Это не означает, что в творчестве новолатинских поэтов не оставалось места для «малой родины». Для них она — мать-кормилица, место рождения, которое с сыновней благодарностью прославляется путем обращения к тем же античным образцам и параллелям, которые по-своему «санкционируют» вхождение в высокую культуру родных сел, городов, регионов. Самым ярким примером именно таких признаний в любви к «малой родине» — Руси — является поэма поляка Себастьяна Кленовича «Роксолания» (1584), которая начинается патетическим зачином: 172
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Музы, пойте о русах, о пастбищах их благодатных И селах, которые счастье нашли в этой животворной земле. «Роксоланией» Кленович называет земли Киевской и Галицкой Руси. Он беглым взглядом окидывает прошлое русинов — «лучших потомков отца Яфета»; описывает географические параметры их территории «вплоть до литовских угодий» и «московских суровых просторов»; поэтически изображает животный и растительный мир, обычаи, быт и занятие крестьян — пастухов и пахарей (естественно, все это сопровождается античными образами и реминисценциями). Отдельные разделы с живыми описаниями городской жизни посвящены руським городам — Львову, Киеву, Каменцу, Перемышлю: Львов священный, скала марпейская, пусть везет тебе всегда. Веру старую береги, не покидай в беде. Киев славный, могучая столица князей древнеруських, Множество ты видишь еще памятников древности... О Каменце еще скажем. Кто же воспеть в состоянии Славу, сосед, твою и стены, эту твердь крепкую? <...> Сила природы тебя возвела не гений человека и не искусство его, сам ты себе был творцом. <...> Я в своих стихотворениях тебя, Город Прометея, вспомнить обязан; Перемышль — так называют в народе тебя. В унисон с ренессансным космополитизмом новолатинской поэзии развиваются архитектура и пластические искусства: скульптура, декоративная резьба. Например, уничтоженный почти до основания пожаром 1527 г. Львов отстраивают преимущественно строители-ремесленники из Северной Италии и итальянских кантонов Швейцарии. Вместе с выходцами из других итальянских регионов, такими как Паоло Доминичи-Римлянин, Пьетро Барбона из Падуи, Николо Фракас из Венеции, Христофор де Боцано из Ферары, Перегринус из Болоньи, 173
РАЗДЕЛ III Мартино из Пармы, они формируют новый центр Львова, создавая пеструю смесь ренессанса, маньеризма и готики, что явилось следствием приспособления чисто итальянского канона ко вкусам и материальным возможностям заказчиков-горожан. Многие из мастеров оседают во Львове на всю жизнь, влившись в местный «цех строителей», основанный в 1582 г. Мода на декоративную отделку порождает бурное развитие декоративной пластики городских фасадов, в формах которой некоторые специалисты усматривают переплетение ренессансных мотивов с традициями и духом руського орнаментального искусства. С середины XVI в. становится распространенной заимствованная из столичного Кракова мода на строительство при храмах часовен-усыпальниц с надгробиями усопших. Первые местные скульптурные надгробия были выполнены еще за пределами Галиции мастерами Падовано (Джованни Мариа Моска) в Кракове и Панкрацем Лябенвольфом в Нюрнберге. Однако спрос подталкивает успех скульптуры: при образовании в 1582 г. «цеха строителей» мы находим в нем уже и нескольких скульпторов-львовян. Рядом с ними, выполняя местные заказы, работают нидерландцы Герман ван Гуте и Генрих Горст, воспитанники краковской скульптурной школы мастера-поляки Себастьян Чешек, Ян Бялый, Ян Заремба. Характерно, что на скульптурном надгробии Александра Лагодовского, исполненном Германом ван Гуте в традиционной форме спящего рыцаря, эпитафия выбита по-руськи: Ту лежить урожений Александер Ванко Лагодовский з Лагодова, котории жил на світі літ 48, преставився місяця стичня 27 дня року 1574. Которий гроб дала справцити на паметку малжонка своего урожоная Барбара з Сінна Лагодовская. Боже, буди милостив души его. 41. Итальянский дворик дворца Корняктов во Львове. 1580 г. Современное фото 174
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Вырастая из заимствованных, готовых, эклектично смешанных форм, галицкая ренессансная традиция не создала собственного стиля и, строго говоря, для утонченного ценителя искусства не является чем-то особенно ценным. Однако ее мировоззренческая ценность от этого не становится меньшей. «Галицкий ренессанс» сыграл роль катализатора, стимулировавшего модификацию до того скованного конфессиональным каноном руського искусства. Именно в этой точке отсчета начало формироваться то самобытное лицо художественной Украины, которое метафорически принято называть мостом между «латинским Западом» и «византийским Востоком». 2. Киевская и Волынская земли После утверждения монгольского верховенства центральные и северные земли будущей Украины — Киевское, Переяславское, Турово-Пинское и Чернигово-Северское княжества — на целое столетие уходят в тень. Их новое появление на исторической арене вызвала неожиданная активность маленькой воинственной Литвы, обитателей которой древнеруськие летописцы снисходительно называли «людьми из болот». Впервые «литва» упоминается под 1009 г. в немецких письменных источниках, которые обозначали этим названием племенную группировку балтов, населявшую юго-восточные регионы современной Литвы и прилегающие земли Белоруссии между реками Неманом и Вилией. В XII в. полоцкие, витебские и минские князья использовали литовские дружины в собственных походах; вероятно, литовские племена некоторое время подчинялись Полоцку. Однако по мере ослабления руських княжеств Литва начинает превращаться в самостоятельную военную силу: из хроники Генриха Латвийского известно, что между 1201 и 1236 гг. литовские племенные князья (кунигасы) уже сами осуществили несколько грабительских походов на земли Тевтонского ордена, Польшу, Полоцкую землю и Смоленщину. В середине XIII в., когда на Русь накатилась большая степная волна, Литва также не избежала испытания. Оно явилось в образе рыцарей-крестоносцев, 42. Брат-рыцарь Тевтонского ордена. Фрагмент дереворита конца XV в. 175
РАЗДЕЛ III создателей двух государств на балтийском побережье: Тевтонского ордена (приблизительно на территории современной Пруссии) и ордена меченосцев (на землях нынешних Латвии и Эстонии). В 1237 г. оба ордена объединились, выдвинув в качестве стратегической цели подчинение разделявшей их территории Жемайтии — северо-западных земель нынешней Литвы. Орденская угроза вынудила аморфные племенные союзы соединиться в крепкую, боеспособную и агрессивную единицу, готовую не только дать отпор рыцарям-крестоносцам, но и расширить границы для потенциального умножения собственных сил. Первые известия об объединении нескольких литовских племен под властью князя Миндовга приходятся на 1240-е гг.; к государству Миндовга с самого начала отошло и Среднее Понеманье, или так называемая Черная Русь, с городами Новогрудок, Гродно, Слоним и др. (в частности, в Новогрудке находилась некоторое время и резиденция Миндовга). В 1251 г. литовский «кунигас» даже был крещен по католическому обряду и коронован, но вскоре в очередных перипетиях войн с Орденом отрекся и от христианства, и от короны, поскольку нуждался в поддержке языческой знати. После гибели Миндовга (1263) началась длительная борьба за власть, победителем из которой только в 1295 г. вышел Витенас — представитель одного из племенных княжеских родов. В его правление (1295-1315) Литовское государство приобрело более четкие формы, однако его окончательное укрепление приходится уже на время правления брата Витенаса Гедимина (1316-1341), который впервые начал титуловать себя «великим князем литовским, руським и жемайтийским», объединив под своим верховенством, кроме литовских и жемайтийских племенных князей, еще и некоторых Рюриковичей — правителей руських княжеств на территории современной Белоруссии. Наиболее характерной чертой этого политического образования, которое сам Гедимин называл «королевством литвинов и русинов», был этнический и вероисповедный симбиоз язычников-балтов и их православных соседей-славян. И если поначалу речь шла прежде всего об уже упоминавшемся Понеманье, где четкой этнической границы между балтами и славянами не существовало никогда, то постепенно, путем приглашений на княжеские столы и переплетений династий вследствие браков, Литовское государство начало поглощать и остальные белорусские княжества, в том числе наиболее крупные: Полоцкое, Витебское, Минское, Заславское и др. Расширение его территории на юг, на земли будущей Украины, тоже едва ли можно квалифицировать как завоевание в точном смысле этого слова. Например, переход к литовско-белорусскому государству Подляшья и Турово-Пинской земли уже в правление Витенаса (1295-1315) произошел при неизвестных обстоятельствах и прошел совершенно незамеченным 176
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) на общем политическом фоне. Еще более направленным становится движение на юг при Гедимине — основателе династии Гедиминовичей, от которой произошло несколько мощных княжеских родов, осевших с последней четверти XIV в. на Волыни и в Киевской земле. Гедимин и Ольгерд — «собиратели руських земель» Между 1316 и 1320 гг. начинается сближение Литвы с галицко-волынскими князьями, скрепленное браком сына Гедимина Любарта с дочерью владимирского князя Андрея Юрьевича. После гибели около 1323 г. князя Андрея и его брата Льва, последних Романовичей, Гедимин, согласно более поздней легенде, якобы осуществил военный поход на Волынь, что, впрочем, отрицается современными литуанистами. С уверенностью можно констатировать лишь то, что литовские претензии на галицко-волынское наследство (если такие действительно имелись) не увенчались успехом: в 1324 г. волынские бояре пригласили на престол Болеслава, племянника покойных Льва и Андрея Юрьевичей, сына их сестры и мазовецкого князя Тройдена. Сближение между ним и Гедимином отражено в документах в 1331 г. благодаря браку Болеслава с дочерью Гедимина Офкой. В конце концов, отравив нелюбимого ими Болеслава, волынские бояре в 1340 г. приглашают на княжеский стол уже упомянутого сына Гедимина Любарта — зятя Романовичей, крещенного под именем Дмитрия. По итогам длительных войн «за галицкое наследство», как уже отмечалось, Волынская и Брестская земли были признаны династической собственностью рода Гедимина. Что касается Киева, то существует легендарное сказание о походе Гедимина сюда в 1320 г., как и в случае с Волынью, недостоверное. Реальные следы продвижения литовцев в Приднепровье относятся ко второй половине 1340-х, когда сыну Гедимина Ольгерду, тогдашнему великому князю литовскому, подчинился, среди прочего, Любеч с волостью. Тогда же, в 1340-х гг., воспользовавшись 43. Въездная башня Луцкого замка. Современное фото 177
РАЗДЕЛ III ослаблением Золотой Орды, другой сын Гедимина Кориат-Михаил начинает продвигаться в Подолье — пространство, оформившееся в самостоятельную административно-территориальную единицу уже в монгольское время и охватывавшее земли между Днепром и Днестром с востока на запад и между Росью и Черным морем с севера на юг. Кориат и его сыновья утверждаются прежде всего в западной части этого региона, или так называемом Малом Подолье, охватывавшем округу Каменца [в настоящее время Каменец-Подольский], Смотрича, Червонограда, Скалы и Бакоты. Тем временем после смерти Гедимина (1345) в Великом княжестве Литовском устанавливается соправление двоих его сыновей — Ольгерда и Кейстута: Кейстуту отошли Жемайтия, Литва и традиционно связанная с ней понеманская Черная Русь, а Ольгерду — остальные руськие земли. Поэтому именно при Ольгерде Гедиминовиче (1345-1377) к Великому княжеству были присоединены Чернигово-Северская земля и Надднепрянщина. Этому в значительной мере посодействовал политический раскол в Золотой Орде, ставшей на протяжении 1359-1380-х гг. ареной ожесточенной междоусобной войны и расколовшейся в итоге на две враждебные друг другу половины, постепенно утрачивавшие подвластные им территории (например, именно в 1359 г. между Средним Днестром и Карпатами возникло Молдавское княжество). На рубеже 1350- 1360-х гг. Ольгерду удалось вытеснить ордынцев из Гомельской, Черниговской, Переяславской земель. Заметную роль в этом сыграла битва на р. Синие Воды [в настоящее время р. Синюха в окрестностях Ново-архангельска Кировоградской обл.], проходившая, вероятно, между 24 сентября —25 декабря 1362 г. Войско Ольгерда, лично принявшего участие в битве, состояло не только из его рыцарей, но и из отрядов бояр Киевской и Чернигово-Северской земель и волынских дружинников Любарта и князей Кориатовичей с Подолья. Противниками объединенных русько-литовских сил выступили три татарских бея, или, как их называют более поздние летописи, «цариков»: Кутлубах-солтан (Кутлуг-бей), Качибирей-солтан (Хаджи-бей) и Диментер-солтан (Димитр) — правители Крымской, Перекопской и Ямболукской (Джамбойлуцкой) Орд, выделившихся в первой половине XIV в. из бывшего улуса Ногая и контролировавших Подолье и степи Северного Причерноморья. Победа на Синих Водах, как предполагают одни историки, отодвинула границы территорий, подвластных Золотой Орде, на Днепре к порогам, а на Днестре — к его черноморскому устью; другие же считают, что полное подчинение Надднепрянщины и Подолья великому князю литовскому произошло несколькими десятилетиями позже — после некоторого периода двоевластия Ольгерда и золотоордынского хана. 178
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Великое княжество Литовское при Ольгердовичах и Витовте Созданное без заметных завоевательных усилий Великое княжество Литовское было государством, в котором титульный народ был, по сути, представлен лишь названием. Около 90% его населения составляли русины, то есть будущие белорусы и украинцы, а соотношение территории, населенной ими и литовцами, в первой трети XV в. определяют как 12:1. Если вспомнить, что литовский язык к тому времени еще не был письменным, то станет понятной стремительная карьера в этом государстве «руського» языка: именно он стал языком двора и органов управления, а несколько модифицированные руськие традиции публичного быта и институты власти утвердились в качестве общепризнанных. До конца XIV в. Великое княжество оставалось конгломератом регионов с весьма пестрым статусом, охватывая домен великого князя; «обезкняженные» земли-аннексы, подчиненные его наместникам; служебные княжения вассалов великого князя; наконец, удельные княжества тех или иных представителей правящей династии. К последним, в частности, относились Киевское, Новгород-Северское, Волынское и Подольское княжества. Киевским и северским удельными правителями стали сыновья великого князя Ольгерда — Владимир и Дмитрий-Корибут; на Волыни брат князя Ольгерда Любарт, а после Любарта его сын Федор; на Подолье утвердились Кориатовичи, сыновья брата Ольгерда Кориата Гедиминовича. Их удельные княжества являлись своеобразными «государствами в государстве». Потомки Гедимина были обязаны великому князю «повиновением», то есть признавали его верховенство, но в остальных вопросах они распоряжались «с полным правом и панством». Крещенных по православному обряду, женившихся на руських княжнах, приученных к традициям местного быта Гедиминовичей не воспринимали как завоевателей, напротив, они хорошо ладили с руськой знатью, которая считала их «своими» князьями и полностью поддерживала их независимую относительно Вильны позицию. К примеру, собственную монету чеканил в Киеве Владимир Ольгердович, титулуясь «Божьей милостью князем Киевским», то есть суверенным правителем; мало считался с великим князем Дмитрий-Корибут Ольгердович, проводя собственную внешнюю политику в союзе с близкими соседями по пограничью — московским и тверским князьями; не слишком обременяли себя обязанностью «повиновения» на далеком Подолье братья Кориатовичи, озабоченные соседством татар. В руських княжествах разворачиваются масштабные 179
РАЗДЕЛ III фортификационные работы, инициированные новыми правителями. В Киеве во второй половине XIV в. на высоком холме над ремесленным подолом и Княжей горой по приказу Владимира Ольгердовича вырастает крепкий замок из дубовых колод, просуществовавший с некоторыми перестройками до середины XVII в. При Любарте Гедиминовиче подвергся существенной модернизации Луцкий замок, построенный в конце XIII — первой четверти XIV в.: в дополнение к его башням надстраивается еще один ярус и на 3-4 м поднимаются замковые стены, оборудованные бойницами, приспособленными для уже распространенного в то время огнестрельного оружия. Поражает размах начатого при Кориатовичах оборонительного строительства на Подолье, особенно коренная перестройка крепости и городских укреплений неприступного Каменца и Скалы Подольской. Все это свидетельствует о том, что Гедиминовичи не чувствовали себя на Руси временными людьми. Незаметны изменения и в положении коренных жителей. Ведь остались в силе руськие законы и обычаи, с конца XIV в. подтверждаемые в договорах («рядах») великого князя с местными землевладельцами и горожанами. За боярами-воинами закреплены их земли, с которых надлежало нести военную службу по вызову удельного князя; в городах, как и ранее, живет торговый и ремесленный люд в «праве городском руськом». Наконец, стремительно растет богатство и влияние Церкви, которая получила в лице новообращенных язычников щедрых благотворителей. Например, на средства Кориатовичей восстает 44. Печать князя Дмитра- из РУИН Бакотский скальный монастырь. Ревностным Корибута Северского патроном Киево-Печерского монастыря становится Владимир Ольгердович, похороненный впоследствии в Успенском соборе — главной святыне Руси. О взгляде киевского князя на свою роль в церковной жизни свидетельствует такой красноречивый эпизод: когда в 1383 г. константинопольский патриарх рукоположил на Киевскую митрополию Дионисия, чья кандидатура по политическим соображениям была нежелательна для князя, Владимир приказал заточить новопоставленного иерарха в тюрьму, заявив ему: «Пошел еси на митрополию в Царьград без нашего повеления». Поэтому неизвестно, как сложилась бы в будущем судьба Украины и не существовало бы теперь на ее землях нескольких независимых государств, выросших из княжеств литовского удельного времени, если бы не случай, 180
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) по многим причинам ставший переломным моментом. В 1370 г. умер, не оставив потомков мужского пола, последний польский король из династии Пястов Казимир III. При поддержке польских рыцарей на престол был возведен его племянник Людовик Венгерский. Он также не имел сыновей, но, делая уступки рыцарству-шляхте, добился согласия на то, чтобы престол наследовала одна из его дочерей. Так, после его смерти († 1382) на троне оказалась внучка Казимира III Ядвига, коронованная в 1384 г., едва достигнув 11 лет. Однако, согласно польским обычаям, власть можно было получить лишь «по мечу»: королева царствует, не правя, — и после длинных дебатов придворные магнаты решили пригласить в качестве мужа для юной Ядвиги самого перспективного партнера по борьбе с Орденом, тогдашнего великого князя литовского Ягайло Ольгердовича. А платой за польскую корону должно было стать признание ее верховенства над Великим княжеством Литовским. Эта акция укрепила бы расшатанное внутренними разногласиями Польское королевство и одновременно устраивала Ягайло, чьи собственные позиции выглядели достаточно ненадежными. Предсмертная воля Ольгерда, который, умирая (1377), завещал престол не старшему сыну, а одному из младших, да еще и от второй жены, вызвала вооруженное противодействие других Ольгердовичей — полоцкого князя Андрея и брянского Дмитрия. Одновременно, расчищая дорогу к власти, Ягайло приказал убить своего дядю и опекуна Кейстута (1382), лидера литовских язычников, что ставило молодого князя в оппозицию к Жемайтии — оплоту язычества: именно оттуда в 1383-1384 гг. с помощью Ордена начал наступать сын Кейстута Витовт. И хотя шаткая договоренность была достигнута, сами перспективы правления Ягайло выглядели туманно. В этой ситуации Ягайло с радостью пошел навстречу польскому предложению. Поэтому 14 августа 1385 г. в Креве [в настоящее время городок Гродненской обл. в Белоруссии], в присутствии польских послов и своих братьев-свидетелей Ягайло подписал пункты обязательства, из которых два являлись ключевыми: «обратить свой народ в лоно святой католической Римской Церкви» и «навеки присоединить [аррlісаге] земли Литвы и Руси к Польскому королевству». 45. Владислав Ягайло. Фрагмент донаторской фрески 1418 г. из Святотроицкой замковой часовни в Люблине 181
РАЗДЕЛ III Текст обязательства не уточнял, что речь шла о язычниках Литвы, а не христианах греческого обряда, и тем самым заложил едва ли не первый камень в фундамент будущих недоразумений. 15 февраля 1386 г. под именем Владислава Ягайло принял крещение по латинскому обряду, после чего был обвенчан с Ядвигой и коронован в Кракове pro domino et rege Regni Poloniae [«как господин и король Королевства Польского»]. Отныне он должен был соединить в одном лице власть короля Польши и великого князя литовского. Первый пункт обязательства — крещение язычников-литовцев — Ягайло удалось выполнить быстро и без осложнений: в конце 1386 — начале 1387 г. началась акция по крещению последних язычников Европы и было создано первое епископство с центром в Вильне. Напротив, политический аспект унии уже в 1386 г. стал проблематичным, натолкнувшись на оппозицию Андрея Ольгердовича, князя полоцкого, а в 1389 г. и на сопротивление знати Литвы и Черной Руси. Оппозицию возглавил Витовт Кейстутович, двоюродный брат Ягайло и конкурент в борьбе за великокняжеский престол. После нескольких военных столкновений в 1392 г. Владислав Ягайло был вынужден признать Витовта своим пожизненным наместником, а в 1398 г. тот провозгласил себя полновластным великим князем литовским под номинальным верховенством польского короля, фактически разорвав Кревскую унию. Человек незаурядного политического и военного таланта, Витовт Великий, как его принято называть в литовской традиции, на протяжении своего почти сорокалетнего (1392-1430) правления сумел поставить сложившийся во времена Ольгерда аморфный конгломерат земель в большую зависимость от великого князя. Жертвами инициируемых им централизаторских усилий оказались и правители украинских удельных княжеств. На протяжении 1393-1395 гг. Витовт лишил власти одного за другим уже упомянутых Федора Любартовича Волынского, Владимира Ольгердовича Киевского, Дмитрия-Корибута Ольгердовича Северского, Федора Кориатовича Подольского. Вместо них были посажены или наместники (как в Луцке), или зависимые от Витовта князья-правители (как в Киеве, где с конца XIV и до 30-х гг. XV в. хозяйничали литвины Голыпанские: Иван, его сын Андрей 46. Герб Великого княжества Литовского. Дереворит из книги Себастьяна Мюнстера «Cosmographia universalis» (Базель, 1545) 182
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) и внук Михаил). Так продолжалось до смерти Витовта в 1430 г., твердой рукой подавлявшего сепаратистские настроения, а в столичной Вильне окружившего себя придворной знатью-католиками, пытаясь из Церкви сделать крепкое основание государства. Авторитета Витовту добавляла и активная внешняя политика. Соединенным польско-литовским силам (включавшим также киевскую, кременецкую и стародубскую хоругви) удалось разгромить рыцарское войско Ордена в знаменитой битве 15 июля 1410 г. под с. Грюнвальдом [литовское Жальгирис; в настоящее время на территории Олынтинского воеводства Польши]. Дипломатическим отголоском этой победы стало предложение «чешских сословий» передать корону умершего в 1419 г. без наследников Вацлава IV Владиславу Ягайло, а тот, в свою очередь, переадресовал приглашение Витовту. «Наместником Чешского королевства» по воле Витовта стал в 1422 г. один из его племянников — Сигизмунд Корибутович, сын Дмитрия-Корибута Ольгердовича Северского. Чешская акция не получила развития из-за активного противодействия немецкого императора, который, впрочем, предложил в качестве своеобразной компенсации великому князю литовскому королевскую корону, официально заявив об этом на так называемом «съезде монархов» в Луцке в 1429 г. Сам акт коронации был запланирован на 8 сентября 1430 г. в Вильне, куда уже даже начали съезжаться высокие гости: великий московский князь, оба магистра Ордена и др. Однако по приказу Владислава Ягайло, противника возвышения Великого княжества Литовского до ранга независимого королевства, послы императора, которые везли в Вильну корону, были перехвачены, и коронование пришлось отложить. Витовту не суждено было дождаться его: полтора месяца спустя, 27 октября 1430 г., он внезапно умер. В памяти жителей Великого княжества Литовского Витовт превратился в символ закона и справедливости — определенную точку отсчета «доброго старого времени», с которой началось упорядочение государства. Апелляция к его авторитету все еще встречается и в XVI в. в часто используемой в документах формуле: «Как было при князе Витовте». А вскоре после его смерти анонимный русин, автор панегирика «Похвала князю Витовту», называя покойного «славным царем», высокопарно писал: Не мощно исповедати, ни писанию передати дела великого господаря, яко не мощно никому испытати высота небесная и глубина морская... Однако правителя-наследника, равного по силе Витовту, не нашлось. А следовательно, тотчас после его смерти распалось и собранное великокняжеской 183
РАЗДЕЛ III волей государственное образование. На долгие годы страна погрузилась в пучину династической войны, которая обнажила до того скрытые внутренние противоречия и сформировала два противоборствующих течения с представителями двух ветвей рода Гедимина во главе. Это распределение косвенно отражало неоднородность составных частей государства, одной из которых было ее первоначальное, преимущественно литовское ядро, а второй — земли бывших руських княжеств, гораздо более крупных по территории и численности населения. Показательно, однако, что в этом противостоянии уже не имело значения, что «Русь» возглавили такие же потомки Гедимина, как и те, что возглавляли «Литву». Ассимилированные руським окружением, они сохраняли связь с Вильной лишь в виде символического династического знака, а на самом деле представляли интересы и настроения местных элит. Неустойчивое равновесие политического паритета пошатнулось уже тогда, когда власть принял ставленник «Литвы» Витовт, что выдвинуло на ведущие позиции литовскую и черноруськую знать. Еще в большей степени нарушила баланс крутая политика Витовта, направленная на ликвидацию удельной автономии руських окраин. Главную ставку в своих начинаниях новый великий князь делал на Польшу и Католическую Церковь, что лишь усиливало недовольство руських аристократов. Так что после смерти авторитетного правителя центробежное движение быстро вылилось в войну за великокняжеский престол, которая длилась с 1432 по 1438 г. между младшим братом Витовта Сигизмундом Кейстутовичем и Свидригайло — самым младшим из сыновей Ольгерда, братом Владислава Ягайло. Свидригайло в династической войне 1432-1438 г. Борьба за престол стала фактически непровозглашенной войной литовского центра с руськой (белорусской и украинской) знатью, интересы которой представлял Свидригайло (ок. 1375-1452). Это, впрочем, не означает, что война носила межэтнический или межконфессиональный характер, так как по обе стороны противоборствующих группировок имелись православные и католики, литовцы и русины, поэтому речь шла скорее о борьбе за власть. Однако главной опорой Свидригайло стала все-таки руськая периферия — недаром же современный событиям ливонский источник называет его проводником «всего руського языка». Личность этого неординарного человека остается и поныне некоторой загадкой для историков, а его извилистый жизненный путь мог бы стать основой для нескольких приключенческих романов. Польская хроника, не жалея черной краски, наделяет Свидригайло малосимпатичными 184
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) чертами изменника, пьяницы и неуправляемого в гневе тирана. Вот как описывает самого молодого из Ольгердовичей Ян Длугош (1415-1480), автор первой фундаментальной истории Польши: Он был склонен к пьянству и забавам; нрав имел щедрый, однако переменчивый и ярый; не отличался разумом и способностями, не было в нем рассудительности и уважения, в то же время он без ограничений давал волю гневу. Настроение его менялось будто по дуновению ветра, словно в нем боролись разные, противоположные тенденции. Однако, несмотря на это, большой щедростью и участием в пиршествах он приобрел расположение многих людей, особенно русинов, потому что хотя и был сам католиком, но проявлял большую приязнь к их вере. Подробности описания бурной жизни Свидригайло свидетельствуют о том, что он действительно обладал вспыльчивым и непредсказуемым нравом, а также был безрассуден и неоправданно мстителен. Однако это компенсировалось непостижимой способностью привлекать к себе людей, готовых на самопожертвование и риск ради очередной, нередко авантюрной идеи своего беспокойного кумира. Свидригайло (Швитригайла) был младшим сыном великого князя Ольгерда и его второй жены, княгини Ульяны Тверской. В 1386 или в 1387 г., после заключения Кревской унии, по распоряжению Владислава Ягайло юноша был выкрещен из православного обряда, в который его окрестила мать, в католичество 47. Панорама Мальборка. Дереворит конца XVI в. 185
РАЗДЕЛ III под именем Болеслава (правда, ревностным католиком Свидригайло так никогда и не стал, был женат на православной княжне Анне Тверской, а его ближайшее окружение состояло по большей части из руських князей и бояр). До 1392 г. княжич жил при матери, которой покойный Ольгерд завещал в качестве вдовьего надела Витебск. Поэтому Свидригайло считал этот город законной частью своего наследства. Когда после смерти княгини Ульяны (fl392) его права на Витебск не были подтверждены, юноша попробовал восстановить справедливость силой: убил присланного наместника и самочинно «засел» в городе. В ответ Витовт при помощи оружия отвоевал спорную «отчину», а мятежника отправил в кандалах ко двору Владислава Ягайло в Краков. Пленник бежал оттуда в Венгрию, одновременно безуспешно пытаясь найти поддержку у прусских рыцарей, но по призыву Владислава Ягайло в 1399 г. вернулся на родину. Выполняя обещание, Владислав Ягайло в 1400 г. предоставляет брату Подольскую землю — не в удельное княжение, а в «держание», что не помешало непокорному Свидригайло называть себя в документах «Божьей милостью князем Подольским, правителем и дедичным (наследственным) господином Подолья». Тем временем Владислав Ягайло и Витовт, готовясь в 1401 г. к совместным военным действиям против крестоносцев, вновь подтверждают соглашение об унии Великого княжества Литовского с Польским королевством. Обеспокоенный магистр Ордена в поисках союзников вспоминает о Свидригайло, который обращался к нему за поддержкой, и начинает вести с ним тайные переговоры, в результате чего в конце января 1402 г., переодевшись купцом, Свидригайло прибыл в резиденцию магистра в Мальборк. Летом того же года, во главе прусского отряда и собственного подразделения, состоявшего из беглецов-русинов, он берет в осаду Вильну с намерением низложить Витовта. Осада не удалась, пришлось возвращаться в Орден ни с чем. А летом 1403 г., когда Владислав Ягайло при посредничестве магистра объявил, что прощает брата, тот опять очутился на родине. Чтобы нейтрализовать беспокойного соперника, Витовт в 1407 г. предоставляет ему Северское княжество с городами Брянск, Путивль, Трубчевск, Новгород-Северский и Стародуб. Однако уже в следующем 1408 г. буйный нрав Свидригайло вновь дает о себе знать: вместе со двором и собственным войском он покидает Брянск, где находилась его резиденция, и переходит на территорию Московии. В Москве его приняли с почестями, одарив городами Владимиром-на-Клязьме, Переяславлем-Залесским, Ржевом и др. 186
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Почти одновременно началась московско-литовская война, и братьям-врагам, Свидригайло и Витовту, пришлось воевать между собой на чужой территории. Когда же великий князь московский начал мирные переговоры с Витовтом, Свидригайло расценил это как измену и в 1409 г., испепелив в знак мести пограничный русский Серпухов, повторно отправился в Пруссию под защиту магистра. Но на этот раз Витовт опередил события: поздней осенью того же года его агенты похитили Свидригайло и перевезли в Великое княжество. Характерно, что поначалу тайного пленника перемещали из одной крепости в другую, остерегаясь того, чтобы его не отбили сторонники, и в конце концов заточили в подземелье неприступного Кременецкого замка. Однако в 1418 г. верные Свидригайло волынские князья Дашко Федорович Острожский и Олександр Нос, перебив замковый гарнизон из поляков и литовцев, организовали его побег. В течение одной ночи Свидригайло был перевезен из Кременца в Луцк, где его уже ожидала конница-сопровождение, а далее он был переправлен через Валахию ко двору немецкого императора. Оттуда в качестве гостя императорской семьи Свидригайло отправился в Венгрию, параллельно начав очередной раз переговоры со своим прежним союзником, магистром Ордена. Обеспокоенный Владислав Ягайло после длительных переговоров уговаривает Витовта еще раз помириться с врагом, возвратив ему северские города, с которых начиналась московская одиссея. Свидригайло принял предложенные условия перемирия и летом 1420 г. вернулся домой, согласившись принести присягу верности Витовту. После смерти Витовта (^* 1430) верховная власть в Великом княжестве Литовском, согласно условиям унии, должна была перейти к королю Владиславу Ягайло. Однако виленская верхушка решила по-своему: без согласования с королем на великокняжеский престол был избран Свидригайло. Владислав Ягайло не стал противодействовать этому выбору, невзирая на то что существовала и другая кандидатура — младший брат покойного Витовта Сигизмунд Кейстутович. Утверждали, будто бы король испытывал теплые чувства к беспокойному младшему брату, однако более важную роль в его выборе, следует думать, сыграло его нерасположение к роду Кейстутовичей и опасение создать прецедент прямого наследования ими русько-литовского престола. Княжение Свидригайло продлилось недолго. Сразу после восхождения на престол он начал войну с Польским королевством (с собственным братом) за Подолье, которое в первой трети XV в. было яблоком раздора между Литвой и Польшей. Одновременно были установлены интенсивные контакты с мазовецкими князьями, потенциальными соперниками польского короля, а также 187
РАЗДЕЛ III заключены соглашения с Орденом, Валахией и Крымским ханством. Кроме того, как и следовало ожидать, на ведущее место при дворе выдвигается руськая аристократия: как раздраженно писал в 1432 г. краковский епископ Збигнев Олесницкий, «русины взяли верх над литвинами, чего не было при покойном Витовте». Обеспокоенный активностью Свидригайло польский двор организует тайные переговоры с Сигизмундом Кейстутовичем, чью кандидатуру поддерживала отстраненная от власти группа придворных Витовта. В результате дворцового переворота Сигизмунд в сентябре 1432 г. захватил престол, а Свидригайло был вынужден спасаться бегством. Власть Сигизмунда признали в Литве, Жемайтии и Черной Руси, зато руськие земли остались верными Свидригайло. Так началась династическая война, в которой, кроме реального расклада политических сил и интересов, не последнюю роль играла уже упомянутая способность Свидригайло привлекать на свою сторону людей. Имелся и объективный фактор, которым объясняется популярность младшего Ольгердовича среди руськой аристократии, готовой, по образному выражению Михайлы Грушевского, положить «за него голову под вражеский меч и топор палача»: глухое возмущение вельмож княжеской крови (как Рюриковичей, так и Ольгердовичей) тем, что нетитулованная знать оттеснила их на второстепенные роли. Ведь именно так делал Витовт, создавая вокруг себя литовско-католическое окружение из мощных панских кланов — Радзивиллов, Гоштовтов, Кезгайлов, Монвидов и др. На протяжении 1432-1433 гг. война продолжалась с переменным успехом, не принося явного перевеса ни одной из сторон. В 1434 г. ощутимой потерей для Свидригайло стал отход от него приверженцев из Белоруссии, признавших власть великого князя Сигизмунда Кейстутовича после того, как тот провозгласил привилей, уравнивающий в правах православных и католиков. Теряя силы, 1 сентября 1435 г. Свидригайло отважился дать решающий бой на р. Швянте под Вилькомиром [в настоящее время город Укмерге в Литве]. В этой битве сошлись армия Сигизмунда Кейстутовича, усиленная польскими отрядами, и войско Свидригайло во главе с прибывшим из Чехии героем гуситских войн Сигизмундом Корибутовичем, сыном князя Дмитрия-Корибута Северского, бывшим «наместником Чешского королевства». 48. Руины въездной башни Кремянецкого замка. Современное фото 188
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Однако удача изменила Свидригайло и в этот раз: его силы были полностью разгромлены и понесли огромные потери. Не считая тринадцати погибших, в плен попало свыше сорока верных Свидригайло руських князей; здесь же погиб магистр Ордена Керскорф, прибывший на помощь с собственным отрядом рыцарей. Полоцк и Витебск были последней опорой Свидригайло в Белоруссии и в 1435 г. еще отбивались от Сигизмунда, однако уже в следующем году признали его власть. Сам Свидригайло в начале 1436 г. оказался в Киеве; на его стороне остались также чернигово-северские города и союзники-татары, с которыми он осуществил поход на Восточное Подолье, овладев Винницей. Тогда же о подданстве Свидригайло заявила волынская знать. Но и перманентная война завершилась в 1438 г., когда Луцкая земля вынуждена была «принять» Сигизмунда, после чего следы Свидригайло на два года теряются. Ходили даже слухи, будто бы князь убежал в Валахию, где «пас овец» до смерти своего врага Сигизмунда, хотя вероятнее, что он пережидал события в одном из своих имений в Галиции. Так продолжалось до 1440 г., когда от рук заговорщиков погиб великий князь Сигизмунд Кейстутович (по сообщению более поздней хроники, ими были виленский и Троцкий воеводы Довгирд и Лелюша, волынский князь Александр Чорторыйский и киевский боярин Скобейко). Князь был коварно убит в собственном замке в Троках [в настоящее время г. Тракай в Литве] за то, что он якобы вынашивал замысел «рожай шляхецкий погубити и кровь их разлить, а поднести рожай хлопский, песью кровь». Вряд ли «антишляхетский радикализм» Сигизмунда заходил так далеко, но он безусловно окружал себя не старой знатью, а «новыми людьми». Это подрывало позиции аристократов и в конце концов привело к примирению между прежними врагами — католиками-литовцами и русинами, что подтверждается и вышеприведенным перечнем заговорщиков. После гибели Сигизмунда магнатская верхушка, не приняв во внимание претензий сына Сигизмунда Михаила и без 49. Замок в Троках (теперь г. Тракай в Литве). Современное фото 189
РАЗДЕЛ III согласования с тогдашним польским королем, старшим сыном Владислава Ягайло Владиславом III, 29 июня 1440 г. провозгласила великим князем литовским младшего сына Ягайло, тринадцатилетнего Казимира Ягайловича. Новый великий князь, а точнее, его опекуны во главе с Троцким воеводой Иваном Гаштольдом [Гоштовтом] для восстановления внутреннего мира признали за Свидригайло номинальный пожизненный титул великого князя с уделом в Луцкой земле, которая в то время занимала большую часть Волыни, а неформально к ней относилось еще Восточное Подолье с городами Винница и Брацлав [в настоящее время поселок Немировского р-на Винницкой обл.]. Тогда же была возвращена сыну Владимира Ольгердовича Олельку и его отобранная Витовтом «отчина» — Киевское княжество. Сам Свидригайло с 1440 г. и до смерти, утомленный жизнью, поражениями и неудачами, безвыездно жил в Луцке, окруженный слугами-русинами. Он умер 10 февраля 1452 г. в Луцком замке, не оставив после себя потомства (его единственный сын, рожденный Анной Тверской, умер малолетним). Тело старого князя перевезли в Вильну и похоронили в усыпальнице великих князей литовских — в крипте Виленского кафедрального собора, рядом с телами ненавистных ему соперников Витовта и Сигизмунда Кейстутовичей. Две социальные модели XV в.: Волынь Свидригайло и Киевское княжество Олельковичей После восстановления удельного статуса Волыни и Киевской земли местная знать как бы самоустраняется от участия в политической жизни Великого княжества Литовского: вплоть до конца XV ст. никто из местных выходцев не занимает высоких правительственных постов и не делает карьеры в столичной Вильне. Очевидно, именно тогда укореняется взгляд из столицы на владения Свидригайло и Олельковичей как своего рода экстерриториальные, о чем выразительно свидетельствует их полуофициальное название — «земли далекие». Эту индифферентность иногда оценивают как приспособленчество и апатию, однако вряд ли такой приговор справедлив. Местные аристократы выполнили свою программу-максимум, то есть отстояли особый статус собственных территорий, а все остальное их просто не интересовало. Жизнь будто бы замкнулась на внутренних интересах Киевской и Волынской земель, сосредоточившись вокруг персоны собственного правителя-князя. Можно предположить, что не последнюю роль в этом играл и конфессиональный барьер, поскольку Католическая Церковь с середины — второй 190
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) половины XV в. окончательно утвердилась в качестве официальной опоры великокняжеского двора и центральной власти. Для Волыни на первый взгляд недолгое правление Свидригайло стало периодом кристаллизации тех традиций общественного быта, которые на длительное время определили основания политического регионализма местной элиты. Особое положение Волынской земли было зафиксировано двумя привилеями Владислава Ягайло, провозглашенными еще до начала правления Свидригайло: 1392 г. — о предоставлении местным боярам «полностью всех тех прав и законных обычаев, которыми пользуются земяне [шляхта-землевладельцы] Львовской земли» и 1432 г. — об освобождении их от всех повинностей, кроме военной, и о гарантиях равных прав для православных и католиков. Вокняжение Свидригайло, кумира аристократов, стало своего рода последним камнем, увенчавшим и узаконившим социальную пирамиду, в которой место каждого человека определялось его статусом. На верхней ступени мы видим сподвижников Свидригайло — князей, как потомков прежней династии Рюриковичей, так и нынешней, Гедиминовичей. Именно эта «звездная россыпь», как ее образно назвал когда-то знаток волынских древностей Юлиан Бартошевич, придавала колорит местной жизни. Княжеские владения были маленькой копией удельного княжества самого Свидригайло: обладая ими «со всим правом и панством», князья приносили присягу верности сюзерену и обязывались «по собственному желанию» предоставлять ему традиционные услуги вассалов — «помощь и совет» [auxilium et consilium]. Долг «помощи» заключался в выставлении своих вооруженных отрядов в случае начатой сюзереном войны (о начале такой войны сюзерен должен был оповестить вассала в персонально адресованном письме), а долг «совета» предусматривал причастность к группе его советников (после смерти Свидригайло обе обязанности переместились на личность великого князя литовского: первая изменений не претерпела, а вторая приобрела форму почетной привилегии, принадлежавшей в Великом княжестве Литовском приблизительно пятидесяти семьям, которые «из обычая стародавного дома своего» принадлежали к Паном-Раде, своего рода сенату государства). Во всем остальном князья чувствовали себя правителями микрогосударств в государстве — с собственными налогами, судопроизводством, двором, канцелярией, иерархией властных структур. Вот перечень наиболее 50. Герб Волынской земли 191
РАЗДЕЛ III крупных из таких владений: 1) Острожское, в которое в конце XIV и на протяжении XV в. были включены с помощью браков отчины угасших родов князей Ровенских, Дубровицких, Степанских и Сатиевских; 2) Несвижское, первоначально с центром в с. Несвиже; с середины XV в. оно разделилось на Вишневецкую, Колоденскую и Збаражскую отчины, а из последней позже выделились Порицкая и Воронецкая; 3) три отдельных владения трех ветвей рода Сангушко: Ратненское, Ковельское и Кошерское; 4) владение Чорторыйских; 5) владение Корецких; 6) владение Четвертенских (с середины XV в. оно распалось на Четвертенщину, Сокольщину и Вышковщину). Кроме упомянутых, существовал ряд имений меньших размеров: князей Любецких, Острожецких, Буремльских, Роговицких, Ружинских, Галичанских, Тристенских, Велицких. Княжеские земли, в основе своей преимущественно наследственные, расширялись также за счет «данин» великого князя. И чем более напряженной была внутриполитическая ситуация, тем более щедрыми были пожалования родовитым волынянам. Вместе с «городами и землями», которые великий князь передавал новым владельцам из своего домена, в подчинение к ним переходили сотни мелких так называемых «великокняжеских слуг», то есть военного люда, проживавшего на земельных наделах на условиях несения службы великому князю. Эти люди могли либо покинуть свой надел и искать службу «кому похотя», либо принять власть нового господина в военной, судебной и налоговой сферах, превращаясь отныне в вассалов конкретного княжеского дома — Острожских, Збаражских, Вишневецких, Сангушко и т.п. Контингент княжеских вассалов (это слово тогда не употребляли, называя таких людей просто «слугами») пополнялся и за счет добровольного перехода («подданства под опеку») под верховенство князя в обмен на его покровительство (аналогичная 192 51. Гербы Острожских/Заславских (1), Збаражских/Вишневецких (2), Корецких, Сангушек и Чорторыйских (3)
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) практика в странах «классического» феодализма известна под названием коммендации). Случалось, что независимый («господарский») боярин оказывался среди княжеских слуг вопреки собственной воле, когда могущественный князь-сосед округлял свои владения, присоединяя к ним смежные земли путем принуждения, а то и прямого захвата. С другой стороны, князья нередко предоставляли имения собственным придворным в вознаграждение за службу или для обеспечения ее исполнения в дальнейшем. Земли, на которых сидели «княжеские слуги», фактически им не принадлежали, поскольку настоящим их владельцем был князь, а слуга, его дети, внуки и правнуки пользовались имением до тех пор, пока служили княжескому дому (такие земли позже стали называться ленными, от немецкого Lehen, то есть феод — наследственное владение, предоставленное сеньором вассалу при условии выполнения военной или административной службы). В обязанности слуги входило участие в походах в составе княжеских отрядов, а также служба «при крепости», то есть обеспечение силами подданных ремонта замков. Архаичной повинностью было и так называемое «гостеприимство» — обязанность содержать и сопровождать патрона и его свиту во время объезда владений. Промежуточную иерархическую ступеньку между князьями и господарскими боярами и боярами-слугами занимали так называемые «паны» (в первой известной переписи волынских бояр 1528 г. этим титулом обозначено свыше четверти боярства — 62 из 217 упомянутых там семей). Слово «пан» в Великом княжестве Литовском впервые входит в употребление как раз на Волыни в правление Свидригайло, о чем свидетельствуют многочисленные документы 1440-1452 гг., вышедшие из его канцелярии. Сюда оно попало, в свою очередь, из Галиции, где во второй половине XIV в. было заимствовано из чешского канцелярского языка (последний вообще «подарил» руськой публично-правовой практике немало терминов, не существовавших здесь до того: грод [замок], рицер [боярин], староста [королевский наместник], местич [горожанин], дедич [наследственный владелец], земьянин [шляхетный рыцарь-землевладелец] и т.п.). Критерием, по которому «паны» отделялись от остального боярства-рыцарства, служило наличие наследственной («отчинной»), а не предоставленной великим князем земли. Показательно, что среди волынского панства почти не было иноэтничного элемента — это или люди местного происхождения, или выходцы из соседней Галиции, давно породнившиеся с волынской элитой. Их отчины не только служили символом определенной материальной независимости, но и свидетельствовали о «значности», то есть обо всем известном древнем происхождении рода, владевшего данным имением с дедовских времен. 193
РАЗДЕЛ III Наконец, именно на Волыни в правление Свидригайло впервые утвердился еще один, со временем ставший универсальным, термин для обозначения людей военного ремесла. До сих пор их обозначали древнеруським словом «боярин», правда несколько модифицированным: в древнеруськое время боярами называли только верхушку дружины, а с ХІѴ-ХѴ вв. — всякого воина (как синоним слова «боярин» с конца XIV в. становится обиходным, при посредничестве чешского языка, понятие «рыцер», от немецкого Ritter, то есть воин-всадник). Однако оба этих слова указывали скорее на род занятий, чем на социальный статус, поскольку боярскую (военную) службу могли нести все, от родовитого пана до состоятельного простолюдина, который сумел купить коня и военное обмундирование и, конечно, готов был рисковать жизнью, выплачивая великому князю вместо других податей «налог кровью». Однако постепенное обрастание «людей войны» льготами и привилегиями повышало их социальный престиж, делая все большим расстояние между ними и «простыми людьми» — купцами, ремесленниками, крестьянами. Таким образом, военная служба стала постепенно превращаться в семейную «профессию», а «профессиональное» обозначение — «боярин» или «рыцер» — все чаще дополнялось предикатом «шляхетный», то есть «хорошо рожденный» (к таковым относили только наследственных воинов — тех, кто «с века бояре суть»). Остается добавить, что впервые зафиксированное в документах Свидригайло понятие «шляхтич» уже со второй половины XV в. начнет триумфально вытеснять старые определения воинов, превратившись в наиболее часто используемое обозначение родовитого человека (само слово происходит от немецкого Geschlecht [происхождение], которое в чешском языке дало slechtic, а в польском szlachcic, то есть лицо благородного происхождения). * * * Совсем иначе, чем Волынь, выглядит в XV в. Киевская земля — централизованный организм, в котором военная, фискальная, административная и судебная власти были сосредоточены в руках потомков Владимира Ольгердовича — Ивана Владимировича (?—1454), Олелька Владимировича (1441-1454) и его сына Семена Олельковича (1454-1470). Киевская ветвь Ольгердовичей занимала высокое место в иерархии старшинства династии внуков и правнуков Гедимина. Например, князь Олелько, женатый на дочери великого князя московского Анастасии (внучке Дмитрия Донского), как самый старший среди Гедиминовичей считался одним из претендентов на великокняжеский престол после гибели Сигизмунда Кейстутовича. Его сын князь Семен свою 194
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) дочь Софию выдал замуж за великого князя тверского Михаила Борисовича, а одну из сестер — за молдавского господаря Стефана Великого. В молдавской хронике в связи с этим событием под 1463 г. отмечается: «Привезли жену Стефану воеводе из Киева, сестру Симеона, царя Киевского». Царский титул, которым хронист почтил Семена Олельковича, недвусмысленно подчеркивает, что соседние правители считали его суверенным правителем. Это и не удивительно, учитывая размеры тогдашнего Киевского княжества, протянувшегося от Мозыря на севере до устья Днепра и Днестра на юге и реки Северский Донец на востоке. Ветвь Ольгердовичей еще со времен Володимира Киевского была тесно связана с Русью, поэтому ее повторное утверждение на киевском княжеском столе как бы символизировало победу руського «сепаратизма». Годы правления Олельковичей прошли благополучно для Киева и Киевской земли как в экономическом плане — прежде всего благодаря оживлению транзитной торговли, дававшей хорошие таможенные сборы, — так и в обновлении духовной жизни в Киеве, а особенно в Киево-Печерском монастыре, усыпальнице княжеского рода. Олелько и Семен, в частности, «коштом великим» реставрировали монастырский соборный храм Успения Богородицы, «украси ю красотою, якоже бе мощно, такожде и внутрь иконным писанием, и обогати златом, сребром и сосуды церковными». Исследователи отмечают также заметное оживление книжности, поддерживаемой князьями-меценатами. Как предполагают (прямых свидетельств об этом не сохранилось), в Киеве в 1460-х гг. по инициативе Олельковичей действовал переводческий кружок. Поэтому не исключено, что именно отсюда вышел ряд переводов на тогдашний руський язык иудейско-арабских произведений поучительного, оккультного и астрологического содержания: трактат Псевдо-Аристотеля «Тайная тайных», или так называемые «Аристотелевы врата», «Шестокрыл» Иммануэля-бар-Якоба, «Словесница», или «Логика» Моисея Маймонида, так называемая «Логика Авиасафа» Аль-Загали и др. Одним из переводчиков, вероятно, должен был быть «жидовин Схария» родом из Кафы — астролог князя Михаила, младшего сына Олелька. В 1470 г., сопровождая избранного на княжение в Новгороде Михаила Олельковича, Схария вместе с двумя другими коллегами-теологами переехал в Новгород. С их пребыванием здесь связан громкий процесс против ереси так называемых «жидовствующих»: все трое были обвинены в том, что они отрицают догмат Святой Троицы и божественное происхождение Иисуса Христа, отвергают иконопочитание и монашество. Один из главных оппонентов жидовствующих, Иосиф Волоцкий, так писал о Схарии: 195
РАЗДЕЛ III Сей бяше диавол сосуд и изучен всякому злодейскому изобретению, чародейству же и чернокнижию, звездозаконию же и со астрологи живый во граде, нарицаемом Киев. Немало было сделано в княжение Олельковичей и для укрепления обороноспособности Киевской земли. Можно предположить, что именно тогда утвердилась достаточно стройная система «польных сторож», которая заключалась в регулярных дежурствах боярских отрядов на переправах и татарских путях. Одновременно были укреплены порубежные замки — Любеч, Остер, Канев, Черкассы, Звенигород. В их окрестностях в связи с нуждами обороны интенсивно растет прослойка так называемых «конных слуг» — мелких бояр, наделенных землей и обязанных за это нести военную службу в свите наместника того замка, к которому был приписан надел слуги. Например, по фрагменту сохранившейся ревизии 1471 г., треть мужского населения Житомирской замковой округи (187 из 479) составляли конные слуги. Когда со временем начнется борьба за шляхетский статус, немногие из них попадут в число полноправной, то есть подчиненной непосредственно великому князю, шляхты, а с XVI в. за ними закрепится название «панцирных бояр» — военного контингента лично свободных людей полушляхетского статуса. Вплоть до Хмельнитчины панцирные бояре плотно заселяли окрестности замков Любеча, Овруча и Остра, проживая рядом с крестьянами, но не сливаясь с ними, поскольку «служба конем» гарантировала персональную независимость, что и не ставилось под сомнение правительством, периодически подтверждавшим боярские права, нарушавшиеся излишне усердными замковыми наместниками. Стоит добавить, что в Киевской земле, как и на Волыни, жили и собственные «паны», то есть родовитые владельцы отчин, а также независимые от замковых властей «господарские» бояре-шляхтичи. Пестрота профессиональной палитры военного люда Киевского княжества колоритно оттеняется его полиэтническим составом. Нуждаясь для защиты порубежья в значительных вооруженных силах, киевские князья широко принимали на службу (и наделяли землей) пришлых воинов, искавших «рыцарского хлеба» в отрядах правителей пограничья. Среди княжеских слуг упоминаются люди с молдавскими, немецкими, польскими, литовскими именами, однако наибольшее количество воинов поставляла тюркская Степь. По данным конца XV — начала XVI в., можно предположить, что выходцы из татарских земель составляли не меньше трети общего числа местного боярства, о чем красноречиво свидетельствуют имена: Аксак, Бай-буза, Батура, Бердебьяка, Берендей, Булгак, Бундур, Воропай, Долмат, Жевжик, Кайдаш, 196
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) Калантай, Кычкыр, Кобыз, Кожан, Коздаут, Кончак, Кордыш, Котлу-бай, Култак, Кучук, Мазепа, Мормул, Оберней, Тавлуй, Талалай, Ущап, Халаим, Шаула, Шандыр, Шемет, Шепель, Шомака и др. Приведенные здесь примеры — лишь фрагменты общей картины, поскольку, обращаясь в христианство, воины-тюрки получали христианские имена, а немало первоначальных имен вообще забылось, когда в начале XVI в. началась так называемая «революция фамилий», то есть обычай обозначать шляхтичей собственническими фамилиями, образованными от названия населенного пункта, которым владела их семья (например, от с. Выгов — Выговские). Адаптация ордынцев в порубежной со Степью Киевской земле началась еще при Ольгерде и Владимире Ольгердовиче, когда часть тюркской знати признала верховенство великого князя литовского и осталась там, где она жила до того: в порубежной полосе. Новый приток степняков наблюдался в первой половине — середине XV в., когда Золотую Орду раздирали междоусобицы и внутренние войны. Иммигранты — тюркская аристократия и рядовой военный люд — получали земли-дани на тех же условиях, что и руськие бояре, обязываясь нести военную службу и хранить верность великому князю. На Киевской земле следы таких центров-колоний прослеживаются вокруг Черкасс, в Заушье (за р. Уж на Овруччине), около Чернобыля, в юго-западной части Житомирщины. Через два-три поколения татарские воины-землевладельцы, переходя в христианство, сливались с местным боярством и находили место для себя в его корпорации в соответствии с имущественным положением, родовитостью и характером военной службы, то есть пополняли все группы привилегированного сословия, от князей (как Глинские, Домонты или Долголдаты) до панцирных бояр. Оценивая место Киевского княжества Олельковичей в Великом княжестве Литовском в общей перспективе, нельзя 197 52. Битва с татарами. Дереворит 1521 г.
РАЗДЕЛ III не признать, что уже ко второй половине XV в., в частности после смерти Свидригайло († 1452), оно выглядело в некотором роде анахронизмом, рано или поздно обреченным на поглощение государством, склонявшимся к централизации. Формальным поводом к этому послужила смерть князя Семена Олельковича в конце 1470 г. Как сообщает польский хронист Ян Длугош, киевский правитель, умирая, отослал в подарок великому князю Казимиру Ягайловичу собственного боевого коня и лук, что по рыцарским канонам символизировало передачу на милость сюзерена своих владений и своей семьи. Однако великий князь не подтвердил право собственности на Киев ни Василию, малолетнему сыну Семена, ни младшему брату Семена Михаилу под предлогом того, что будто бы их дед «бегал на Москву и тем пробегал отчину свою Киев» (Владимир Ольгердович, смещенный с киевского престола Витовтом, действительно искал помощи у великого князя московского). Однако причина крылась, конечно, не в грехах деда. Как замечает тот же Длугош, литовские паны очень хотели, чтобы это княжество, как и остальные руськие княжества, было обращено в обычную провинцию Великого княжества Литовского. Так или иначе, но с точки зрения Вильны династическое утверждение в Киеве уже четвертого кряду наследника Олельковича едва ли выглядело желанным. Забегая наперед, остается добавить, что род князя Семена Олельковича Киевского угас уже на его сыне, а потомки Михаила, брата Семена, как владельцы предоставленного еще Владимиру Ольгердовичу Слуцкого княжества с XVI в. стали именоваться Олельковичами-Слуцкими (внучка Михаила, в частности, была матерью князя Василия-Константина Острожского). Слуцкая отчина Олельковичей сохраняла статус княжества до полного угасания рода в 1612 г., после чего перешла в качестве брачного наследства к Радзивиллам. Мнимым признаком легитимности смещения Олельковичей с киевского княжения явилось то, что вновь назначенный наместник, Мартин Иванович Гаштольд (Гоштовт), был шурином покойного князя Семена, женатого на Марии Гаштольдовне. Киевляне, правда, желая для себя если не Михаила Олельковича, то хотя бы какого-то другого князя, закрыли ворота перед чужаком-литвином, возмутившись, что править княжеством впервые за всю 198 53. Герб Киевской земли
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) историю Киева приехал человек, который, как простодушно удивляется летописец, не «токмо не князь бі, но яко лях бі». Однако их сопротивление было сломлено силой. Ликвидация удельного статуса Киевской земли вызывала акцию протеста, ставшую последним появлением Олельковичей на политическом небосклоне Украины-Руси. Речь идет о так называемом «заговоре князей» 1481 г. во главе с младшим братом Семена Киевского Михаилом Олельковичем, соучастниками которого стали внук Владимира Ольгердовича Федор Вельский и правнук Иван Голыианский. Как предполагают, заговорщики замышляли убить великого князя Казимира Ягайловича и посадить на престол Михаила или кого-то из ветви Олельковичей, старшей среди потомков Гедимина. Покушение не удалось, заговорщики были раскрыты. Федору Вельскому прямо с собственной свадьбы повезло бежать в Москву, а двух других — Михаила Олельковича и Ивана Гольшанского — Казимир велел казнить. По легенде, заговорщиков публично казнили в Киеве под Замковой горой, а головы их насадили на сваи подъемного моста Киевского замка. На самом же деле обоих лишили жизни, вероятнее всего, в Вильне, и без огласки: как записал летописец, «вина их Богу единому сведуща». Эта казнь поставила последнюю точку в судьбе киевского удельного княжения, потому что с тех пор, но выражению одной из летописей, «на Киеве князи пересташа бити, а вместо князей воеводи насташа». Изменение расстановки сил между Вильной и Москвой. Восстание Михаила Глинского До последней четверти XV в. оба претендента на «собирание руських земель», Вильно и Москва, признавали взаимный паритет на основании территориального раздела, сложившегося еще при Витовте. Согласно этому разделу, литовско-руському государству на востоке принадлежала Смоленская земля, а Рязанское и Тверское княжества представляли своеобразную порубежную нейтральную полосу, склонявшуюся к сфере политического влияния Витовта. На этой же порубежной полосе лежало несколько мелких княжеств, которые назывались «верховскими» по расположению в верховьях р. Оки (Новосильское, Мезецкое, Вяземское, Трубецкое, Одоевское, Можайское, Воротынское). Владели ими князья из черниговской династии Ольговичей, которые признавали себя вассалами великого князя литовского, но с правом перехода на службу «кому похотя» вместе с отчинами, то есть с территорией своих княжеств. Ситуация стала меняться после прихода к власти в Великом Московском княжестве энергичного Ивана III (1462-1505), при котором оформилось основное 199
РАЗДЕЛ III территориальное ядро Русского государства и были ликвидированы остатки зависимости от Золотой Орды. Сначала исчезла нейтральная полоса между двумя конкурентами: в 1478 г. к Москве был присоединен Новгород, а затем под владычество московского князя перешли Тверское (1485) и Рязанское (1480) княжества. С последней четверти XV в., на волне подъема Московии, начинается также массовый отток «с отчинами» на службу московскому князю упоминавшихся верховских князей. В перманентных войнах с Московией, которые велись на протяжении 1492-1494,1500-1503,1507-1508 гг., великий князь литовский, утрачивая шаг за шагом былые позиции, был в конце концов вынужден признать новые реалии, согласно которым прежние вассалы Вильны превратились в слуг московского царя. Это означало потерю практически всего прежнего Черниговского княжества с 319 городами и 70 волостями, включая Чернигов, Брянск, Путивль, Стародуб, Новгород-Северский. Стоит отметить, что именно в это время, с середины 1480-х, Иван III начинает употреблять многозначительный титул «государя всея Руси», на идею которого отныне будут опираться все политические мероприятия Москвы в отношении белорусских и украинских земель вплоть до их включения в состав Российской империи. При Иване III Московское государство объявляет себя также протектором христиан «греческой веры» в восточных государствах, что объяснялось падением Константинополя (1453), вследствие чего православная Москва провозглашалась «новым градом Константина». И хотя понятно, что это была скорее пропагандистская фразеология, нежели реальные действия, тем не менее необходимый политический эффект был обеспечен. По крайней мере, эти религиозные декларации находили отклик в Литовской Руси, так как именно ими часто оправдывались переходы верховских князей под протекторат московского царя, хотя на самом деле речь шла 54. Венчание на великое московское княжение Дмитрия, внука Ивана III. Миниатюра Лицевого летописного свода второй половины XVI в. 200
Непохожие ответвления руського ствола (конец XIV — середина XVI в.) о вполне светских вещах — сохранении целостности владений, которой под мощным московским давлением уже не мог обеспечить виленский сюзерен. Это хорошо видно на примере мотивации «отказного письма», направленного в 1492 г. великому князю Александру Казимировичу одним из верховских князей Семеном Воротынским: Отець твой, господине, был у мене у крестном целованьи на том, што было отцу твоему, господарю нашому, за отчину за нашу стояти и боронити от всякого; ино... твоя милость, господине, мене не жаловал... а за отчину мою не стоял... На фоне сказанного стоит рассматривать и восстание князя Михаила Глинского 1508 г. Его конечная цель, если таковая вообще имелась, остается неясной, однако возможно, что Глинский надеялся создать на восточных землях Великого княжества Литовского собственное буферное княжество под протекторатом великого московского князя. Такие планы в политических реалиях начала XVI в. выглядят вполне вероятными, если принять во внимание очерченное выше изменение в расстановке сил между соседними государствами. Михаил Львович Глинский происходил из татарского рода Мамаевичей — потомков знаменитого темника, а впоследствии хана Золотой Орды Мамая, один из сыновей которого в конце XIV в. признал протекторат великого князя литовского и осел в Заднепровье (по резиденции рода, г. Глинску на Суле, Мамаевичи стали именоваться князьями Глинскими). Михаилу Глинскому, татарину по происхождению, католику по вероисповеданию, русину по кругу связей, европейцу по образу жизни и образованию, позднейшая историографическая традиция приписала роль последнего боевого символа в противостоянии «Литвы» и «Руси», хотя на самом деле речь шла прежде всего об оскорбленной княжеской чести и неуемных амбициях. Первую половину жизни князь Михаил, родившийся около 1470 г., провел в Западной Европе. Он учился в Испании, Италии и Германии, а затем воевал при императоре Максимилиане I Габсбурге, который называл молодого князя своим воспитанником. По словам одного из хронистов-современников, он был «равно смелым духом и быстрым умом, крепкого телосложения и готовым к любой опасности». Возвратившись в конце 1490-х домой, Глинский сразу же начал играть первую скрипку при дворе тогдашнего великого князя Александра Казимировича, одновременно прокладывая путь к властной верхушке своим родственникам из Южной Белоруссии и Киевской земли. Стремительное возвышение молодого магната из Руси пришлось не по вкусу литовской знати, 201
РАЗДЕЛ III и уже в 1503 г. разразился острый конфликт между Глинским и Троцким воеводой Яном Юрьевичем Заберезинским, впоследствии ставший формальным поводом к вооруженному выступлению. После смерти великого князя Александра († 1506) положение фаворита резко ухудшилось: преемник Александра Сигизмунд I лишил Глинского урядов (должностей), более того, уклонился от предоставления ему разрешения на поединок с Заберезинским, что лишь усугубляло княжеское «бесчестие». Поэтому в феврале 1508 г. он отомстил по собственной воле в обычаях того времени: напал на двор своего врага и повелел отрубить тому голову. После этого, засев в одной из своих резиденций, Турове, князь обратился за поддержкой к правителям Крымского ханства, Молдовы и Московии. Из последней поступил благосклонный ответ: великий князь московский Василий III обещал взять Глинского под свою протекцию, более того, передать под его власть все завоеванные им территории. В первой половине 1508 г. Глинский попробовал взять силой Минск, Слуцк, Оршу, Житомир, Овруч и несколько других городов, однако безуспешно: его призывы не получили поддержки у руськой знати, хотя одним из лозунгов мятежа являлась защита «руськой веры». Таким образом, вооруженное выступление превратилось в семейную акцию разветвленного клана Глинских и связанных с ним бояр Киевской, Мозырьской и Туровской земель. Когда в июле 1508 г., потерпев поражение от гетмана Константина Острожского, Михаил Глинский эмигрировал в Москву, вместе с ним выехало одиннадцать князей (из них пятеро Глинских) и восемнадцать бояр. Остается лишь добавить, что мятежный князь не прижился и в Московии. Обидевшись на тогдашнего московского царя Василия III за то, что тот не передал ему занятого в 1514 г. русским войском Смоленска, Глинский попытался вернуться в Литву, но был разоблачен и заточен; он находился в тюрьме до 1527 г. Позиции его укрепились, когда в 1529 г. Василий III женился на племяннице Глинского Елене Васильевне (именно от этого брака родился Иван IV Грозный). После смерти великого князя Глинский стал регентом при племяннице, но ненадолго: в 1534 г. его обвинили в намерениях узурпировать власть и повторно бросили в тюрьму, где он и умер. «Княжеский синдром» — визитная карточка Волыни XVI в. Угасание удельных автономий Волынской и Киевской земель не прервало обычного