ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени А. А. ЖДАНОВА
В. В. ШТОКМАР
ОЧЕРКИ
ПО ИСТОРИИ АНГЛИИ
XVI века
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 1957


Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Ленинградского университета
Книга дает обзор интересных, но недостаточно освещенных в советской исторической науке вопросов истории Англии второй половины XVI в. и имеет четыре раздела: 1. Сельская Англия, 2. Лондон. 3. Борьба с Испанией за морское могущество, 4. Пуритане и борьба за создание норой. церковной организации. Очерки составлены на основании литературы и источников и предназначены для студентов, учителей и широкого круга читателей.
Отв. редактор нроф. А. Д. Люблинская


ПРЕДИСЛОВИЕ
«Очерки по истории Англии XVI века» посвящены второй половине этого столетия и вызваны к жизни настоятельной потребностью в общедоступной литературе по данному периоду.' В русской дореволюционной и в советской историографии большое внимание было уделено аграрной истории Англии и историй на^ родных движений, особенно в первой половине XVI в. (А. Н. Савин, В. Ф. Семенов). Но по второй половине XVI в., в частности по политической истории, по истории промышленности, торговли, быта в советской литературе нет ни специальных, ни тем более научно-популярных работ.
В то же время и учителя и студенты, уже не говоря о широком читателе, испытывают острую потребность в литературе, освещающей историю Англии эпохи Шекспира.
Выбор тематики «Очерков» определялся мнением автора о желательности изложения вопросов, наименее освещенных и в то же время составляющих наибольший интерес для широкого читателя.
Так, первый очерк посвящен характеристике положения народных масс Англии, а также обзору результатов исследований английских историков по вопросу об эволюции джентри, аристократии и йоменов во второй половине XVI в. Итоги этих работ последних лет не нашли еще отражения в общедоступной советской исторической литературе.
В очерке втором автор попытался дать картину елизаветинского Лондона, причем особое внимание было обращено на характеристику состава его населения. Этот очерк естественно распадается на две части: первая посвящена горожанам Лондона, вторая — характеристике двора Елизаветы Тюдор.
Третий очерк книги должен дать читателю представление о том, как и какими методами английские купцы и мореплаватели вели борьбу с Испанией за морские пути, а в очерке четвертом автор пытался осветить наименее известный для русского читателя и в то же время исключительно важный для понимания развития идеологических предпосылок английской буржуазной революции вопрос о раннем пуританском движении.
3


Отнюдь не претендуя на полноту или исчерпывающее освещение вопроса* «Очерки» пытаются дать на основании исторической литературы общедоступный обзор отдельных сторон жизни указанной эпохи.
Использование источников типа «Описания Англии» Гаррисона, «Обозрения Лондона» Стоу, писем королевы Елизаветы некоторых документов по истории цуританизма и т. д. — преследовало чисто иллюстративные цели, оно должно было придать изложению более живой характер, дать читателю большее представление об этой интереснейшей эпохе.
Автор книги все время имел в виду двойную цель: с одной стороны, понятно для широкого читателя показать, что сделано' в этой области исторической науки, показать, не спускаясь до слишком большого упрощения, сохраняя по возможности все самое существенное, не боясь некоторой сложности отдельных вопросов (например, в разделе о пуританском движении); с другой стороны, целью книги было дать опять-таки по возможности конкретное и живое представление об Англии второй половины XVI в.
Автор


СЕЛЬСКАЯ АНГЛИЯ1
В XVI в. английский ландшафт поражал взгляд путешественника, прибывшего с континента, чертами, редкими в феодальной деревне и свидетельствовавшими о больших переменах в экономике Англии. Путешественники XVI в. пишут об Англии как о стране очень зеленой и тенистой. Дороги пролегали здесь среди пастбищ и рощ; даже поверхностные описания путешественников отмечали как специфически английскую черту обилие живых изгородей вокруг угодий: «есть много дичи в лесах и в огороженных парках; много кроликов и в огороженных и в открытых полях».2
Сильно развитое овцеводство являлось характерной чертой английской экономики того времени.
По словам современного путешественника, почва в Англии плодородная, в стране большие стада скота, поскольку сельское население более склонно заниматься скотоводством, нежели обрабатывать землю. Приблизительно 7з земли, находясь под пастбищами, остается необработанной. В Англии много лошадей,
J Английская деревня XVI в. являлась предметам многих крупнейших специальных исследований, причем основным вопросом, рассмотренным в русской дореволюционной историографии, были секуляризация и огораживания (А. Н. Савин), а в советской литературе — огораживания, кровавые законы, народные движения (В. Ф. Семенов). В то же время в зарубежной исторической науке в последние годы исследуется вопрос о не- экспроприированном крестьянстве (йоменри), о джентри и земельной аристократии. Положительные итоги этих работ советскому читателю в общедоступной форме не излагались никем. Целью очерка является, во-первых, дать обзор положения экспроприированных народных масс деревни, в частности рабочих капиталистических мануфактур, являющихся характерной чертой именно сельской Англии. Во-вторых, дать, используя также некоторые источники, общедоступное изложение зарубежных исторических трудов о положении йоменов, джентри и аристократии, причем концепция Тревор Ропера («The gentry 1540—1640», Ес Н R. Suppl. I, L. & N. J. Г1953]) о положении джентри, с которой автор в корне не согласен, не нашла отражения в этой книге.
2 W. Harrison.. Description of England (ed. Furnivall,. 1908), app. II, p. LXXXI.
5


огромное количество свиней, более крупных, чем в других странах. Но особенно бросались в глаза несчетные стада овец. Один путешественник писал: «Прекрасные быки и коровы с большими рогами, низкорослые, тяжелые, большею частью черные, имеются в Англии. Поражает изобилие овец повсюду. Овцы пасутся сами без пастухов зиму и лето. Только на время снега или морозов их загоняют во дворы...» 1
Путешественники отмечали также, что в Англии есть в изобилии хмель, овощи, яблоки, груши, сливы, вишни, но нет виноградников, хотя вино можно купить всех сортов в любом трактире.
Из хлебных злаков путешественники упоминали пшеницу/ рожь, ячмень и овес, а кроме того бобу. Хлеб по всей стране выпекали из английского зерна, и дворяне ели хлеб из местной пшеницы. Но даже во время изобилия зерно всегда было дорого, ц бедняки питались «конским хлебом» — из бобов, гороха, овса и вики.
Социальный состав и характер занятий англичан того времени также свидетельствовал о больших переменах.
Во второй половине XVI в. в Англии насчитывалось, примерно, 4 миллиона человек, причем 4Д населения жило в деревне. Английский историк XVI в. Гаррисон в своем труде «Описание Англии» делил население страны на четыре категории: джентльмены, горожане, йомены и ремесленники или рабочие.
Джентльмену составляли высшее сословие, стоявшее сразу за королем. К их числу относилась титулованная знать (принцы, герцоги, маркизу, графы, виконты и барону — их называли лордами), а также просто рыцари или эсквайры. В рыцарский сан обычно возводились люди, имевшие определенный имущественный ценз, Каждый свободный держатель, боигольдео. обладавший 40 фунтами годового дохода, обязан был получить рыцарское звание под угрозой уплаты штрафа. Многие джентльмены отказывались переходить в разряд рыцарей и платили штраф. Относившиеся к джентльменам эсквайры, первоначально были оруженосцами баронов и рыцарей, а в последующее время превратились в помещиков. Джентльменом мог назваться всякий, кто имел возможность жить, не занимаясь трудом и купить дворянское звание и герб. Сословие джентльменов, — начиная от знатнейших герцогов и кончая простыми сельскими джентри, — владело землей, «держа» ее формально от короля.
Вторым сословием, по утверждению Гаррисона, являлись горожане, которые, по его словам, в графствах имели мало значения. Следует, однако, отметить одну особенность английского купечества. Гаррисон подчеркивает, что купечество часто менялось местами с джентльменами: нередко купец превращался в джентльмена, а джентльмен в купца.
1 W. Harrison, там же.
6


Третьим сословием в перечислении Гаррисона были йомены, выступающие в его описании в качестве типичных капиталистических фермеров.1 Это, как говорит Гаррисон, свободные англичане, имевшие доход не менее б фунтов в год. Обычно они держали фермы от джентльменов, работали, разводили овец, ездили по ярмаркам, держали слуг — работников, а не бездельников (в противоположность знати), богатели, давали сыновьям образование или же оставляли им деньги с тем, чтобы последние могли стать джентльменами.
Фермеры, по словам Гаррисона, жили хорошо, почти всегда имели сбережения в размере шести- или семигодового дохода, много скота, хорошую домашнюю утварь, посуду, 3—4 перины, ковры, серебряную солонку, кубок, дюжину — другую ложек. Но когда фермер возобновлял арендный договор, то лендлорд старался обчистить его как можно более основательно (отбирал от него все наличные деньги так же чисто, «как цирюльник волосы с подбородка»).
К четвертому сословию относились поденные рабочие, занятые в сельском хозяйстве, а также люди, не имевшие свободного земельного держания, а лишь условное держание по договору, копия с которого находилась в суде поместья (манора) — копигольдеры. Сюда же Гаррисон относил ремесленников и рабочих мануфактур. Говоря о четвертом сословии, Гаррисон считал необходимым отметить, что рабов и крепостных англичане не имели. Он писал, что его страна по особой милости божией и щедрости ее государей имела такую привилегию, что «если приедет к нам раб или крепостной из другой страны, то он становится также свободен, как и его хозяин, и всякое клеймо рабского происхождения снимается с него». Однако эта четвертая категория, по словам того же Гаррисона, не имела значения в управлении государством. Иногда представителям этого сословия давались некоторые должности в деревнях. К четвертому сословию относились также толпы праздных слуг знати (как говорит автор: «в молодости слуга, в старости бродяга; служба — Не наследство»), бродяг, нищих и разбойников. Эта четвертая категория и составляла основную массу народа Англии.
«Описание» Гаррисона свидетельствует о том, что деревня в царствование Елизаветы находилась в стадии перехода от средневековья к новым, формам хозяйства. Крепостное право фактически уже исчезло, но копигольдерские держания сохраняли еще многие его черты. Последние два десятилетия XV в. были временем, когда начался аграрный переворот, когда началась коренная ломка старых феодальных отношений в английской деревне.
1 В марксистской историографии термином «йомены» обозначается все неэкспроприированное английское крестьянство XVI в., которое выделяло капиталистических фермеров как свою верхушку.
7


Процесс первоначального накопления в Англии XVI в. проходил, как указывает Карл Маркс, в классической форме. Концентрация средств производства, концентрация земли в руках лордов означала экспроприацию крестьянства, сгон его с земли. Насильственно оторванные от земли крестьяне «... массами превращались в нищих, разбойников, бродяг...»]
Огромная резервная армия людей, лишенная, средств производства и существования, готовая к наемному труду, заполнила дороги Англии в XVI столетии. Толпы доведенных до отчаяния голодных людей были поставлены в совершенно безвыходное ^ положение.
Выразительную картину страданий народных масс в период огораживаний в XVI в. рисует в своем знаменитом произведении «Утопия» известный английский гуманист Томас Мор. Он писал: «.. .мужчины и женщины, мужья и жены, сироты и вдовьи объятые отчаянием матери с грудными детьми, все домочадцы, бедные средствами к жизни, но многочисленные... бредут прочь... и нигде не находят приюта... Внезапно, выброшенные на улицу, они вынуждены распродавать имущество за бесцецок. И когда этими несчастными скитальцами истрачено все до последней копейки,... то... что им остается делать, как не красть? Но тогда их вешают по всей форме закона».1  2
Основную массу бродяг и нищих в Англии составляли экспроприированные крестьяне, что было совершенно неоспоримо для современников: об этом говорил в начале XVI в. Томас Мор; это же обстоятельство в качестве основной причины роста бродяжничества и пауперизма выдвигал Фрэнсис Бэкон, произнося речь в парламенте в 1597 г. Согнанные с земли крестьяне — вот основное ядро бродившего по дорогам Англии люда. Их ряды пополнились в результате секуляризации монастырей, а также в результате роспуска сеньорами феодальных свит.
В этом плане любопытно рассмотреть свидетельство Гаррисона. Он писал, что лорды становились овцеводами, мясниками, торговали шерстью, лесом, основывали мануфактуры, обогащаясь и прибирая к своим рукам все деньги в стране, а население общин разорялось, превращалось в нищих и бродяг. «Нет государства в Европе, — говорит Гаррисон, — где бы не было бедных. Но у нас в Англии бедняков много и они бывают трех родов: по-первых, бедняки от бессилия — сироты, старики, инвалиды, неизлечимо больные; во-вторых, бедняки, ставшие такими в результате несчастных случаев, — раненые солдаты и разорившиеся домовладельцы и землевладельцы, — эта категория особенно многочисленна; в-третьих, неисправимые бедняки по собственной небрежности и распущенности, — бродяги, жулики,
1 К. Маркс. Капитал, т. I. стр. 738.
2 Томас Мо.р. Золотая книга, столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия. Изд. Academia, 1935, стр. 60.
8


проститутки и бунтовщики». Мы видим, как сам Гаррисон подчеркивал численность второй категории. По его словам, бедняки бродят по дорогам всей страны; летом их можно видеть на открытых местах, зимой они укрываются в лесах, чтобы избежать ветров.
Размеры бродяжничества были несомненно очень велики, но, к сожалению, мы располагаем лишь косвенными данными о количестве бродяг. Во всяком случае в одном Лондоне при Елизавете было свыше 50 тысяч бродяг (всего в Лондоне в то время могло быть около 200 тысяч жителей). Бродяги и нищие, не имевшие пристанища, работы и хлеба, представляли огромную опасность для государства Тюдоров. Они были грозным напоминанием о возможности повторения народных восстаний, подобных восстанию Уота Тайлера. Они были превосходным горючим материалом для разразившихся в XVI в. народных волнений. Народные волнения 1536 г., восстание Кета Норфолькского в 1549 г., тревожная обстановка начала 60-х годов, угроза распространения восстания, поднятого Норфольком и католиками на Севере в 1569—1570 гг., наконец события 1596—1597 гг. — все это показывало, что джентри и буржуазия тюдоровской Англии жили под страхом сильнейших социальных потрясений, под постоянной угрозой восстаний.
Функция подавления народных движений, обеспечения имущим классам спокойствия и свободы эксплуатации — эта с<м циальная сущность классового государства особенно ярко видна на примере тюдоровской абсолютной монархии XVI в. Толпы голодного люда, готового поднять в любой момент восстание или присоединиться ко всякому, кто восстанет против существующей династии, представляли собой огромную опасность для правительства Тюдоров, и оно боролось с ними. Против экспроприированных издавались поистине кровавые законы. «Отцы теперешнего рабочего класса были прежде всего подвергнуты наказанию за то, что их насильственно превратили в бродяг и пауперов».1
Законодательство против экспроприированных началось в Англии при Генрихе VII. В законе, изданном в 1495 г., для начала правительство довольствовалось только тем, что осуждало бродяг и нищих на тюремное заключение в колодках на хлебе и воде сроком не свыше трех дней и трех ночей. Наказывать нищих должны были местные власти: шерифы, мэры, констэбли и т. д. Неработоспособным нищим предписывалось находиться в том округе, где они жили последнее время, и не просить милостыни за его пределами. Позже Генрих VII несколько смягчил наказание, предписав держать бродяг в колодках не дольше суток.
По акту Генриха VIII в 1530 г. старые и неспособные к труду нищие получали разрешение собирать милостыню при наличии
1 К. Маркс. Капитал, т. I. стр. 73Я
9


особого письменного свидетельства. Работоспособных нищих закон предписывал наказывать тюрьмой и плетьми. С них брали клятву, что они вернутся на ,родину и возьмутся за труд. Никаких мер для помощи им не принималось. По акту 1536 г. нищие, не имеющие свидетельств, подвергались бичеванию или же заключались в колодки на трое суток. Работоспособные бродяги по приговорам мировых судей в ближайшие рыночные дни провозились через весь город, бичуемые до крови, и с них бралась клятва, что они вернутся на родину и начнут работать.
Актом 1536 г. предусматривалось, что в случае вторичной поимки бродяга снова подвергался наказанию и у него отрезали ,пол-уха. Если бродяга попадался в третий раз, его казнили. В акте 1536 г. впервые была предпринята попытка задержать рост бродяжничества и нищенства путем предоставления заработка всем способным к работе беднякам. В законе 1536 г. указывалось, что приходские священники обязаны были организовать сбор денег для бедных. Статут указывал, что подыскивать работу для бедных должны были мэры, бэйлифы, констэбли и прочие городские и приходские власти.
В первые годы царствования Эдуарда VI, накануне восстания Кета Норфолькского, бродяжничество приняло настолько тревожные размеры, что правительство вынуждено было принять энергичные меры. В связи с этим при короле была создана специальная комиссия из 24 членов, которой поручалось расследовать вопрос о бедняках. Комиссия установила различные категории бедняков и решила учредить следующие заведения: 1) госпиталь «Серых братьев» для первой категории бедняков и школу для детей; 2) госпиталь св. Фомы в Саутверке и св. Варфоломея в Западном Смитфильде (на 200 человек) и 3) Брайдуэлл — нечто вроде тюрьмы с принудительным трудом для бродяг третьей категории. Для разорившихся домовладельцев комиссия устанавливала обязательную помощь приходов. Но основным средством борьбы с бродяжничеством по-прежнему были плети.
Обстановка накануне восстания Кета Норфолькского была так накалена, что закон 1536 г. казался слишком мягким и при Эдуарде VI в 1547 г. был издан новый закон. В нем указывалось, что статут 1536 г. не выполнялся. «Из ложного сострадания», гласил закон, «ленивые» бродяги редко подвергались бичеванию и никого из них не вешали, а поэтому отныне у них на груди надлежит выжигать букву «V»,1 а их самих отдавать состоятельным соседям на два года в рабство. Новый хозяин должен давать им лишь хлеб, воду и мясные отбросы, сколько сочтет необходимым, чтобы они могли работать. Такие рабы частных лиц должны носить на шее, руках и ногах железные кольца. Если не находится никого, кто пожелал бы взять бродягу в рабство, его следует переслать в родной город или приход, с тем чтобы он
1 «V» первая буква слова «vagabond» — бродяга.
10


там работал в цепях на дороге или на мосту. Если же он будет отказываться от работы, то ему следует выжечь на лбу или на щеке клеймо «S» 1 и отдать в пожизненное рабство. Если он и в этом случае не пожелает работать, то его следует повесить. Небывалая свирепость этого закона ни с чем не сравнима в истории средневековья.
Если же, гласил далее статут, заключенный в тюрьму бедняк что-нибудь заработает или унаследует какую-нибудь собственность, то его следует отпустить на свободу. Этот пункт особенно интересен, так как он необычайно ярко показывает классовую сущность законодательства о нищих и бродягах. Основное их прёсхупдендес— бедность. Если они перестают быть бедняками, если у них появляется какая-нибудь собственность, они уже больше не угрожают общественному спокойствию и безопасности имущих классов. Они перестают считаться преступниками, государство не имеет к ним никаких претензий.
Статут 1547 г. содержал пункты, касающиеся детей: он предписывал городским и приходским властям, констэблям и мировым судьям забирать у нищих родителей всех детей в возрасте от 5 до 13 лет, даже против воли родителей, и отдавать их в обучение земледелию или ремеслу, чтобы затем они могли поступить на работу. Рекомендовалось (только рекомендовалось!! снабжать их одеждой. Судьбу детей легко можно себе представить, если учесть, что тот же закон предписывал наказывать их плетью в случае непослушания. И, наконец, статут приказывал производить . каждое воскресенье денежные сборыдля бедных.
В последующие годы царствования Эдуарда VI законодательство о нищих не изменилось сколько-нибудь существенно в сторону его смягчения. Наоборот, боясь повторения народных восстаний типа Кета Норфолькского и видя в полчищах бродяг и нищих мятежников, всегда готовых выступить, правительство пыталось усилить кары и настоять на применении статута 1547 г. Однако свирепость его была несколько смягчена в 1550 г., когда был возобновлен статут 1536 г.
При Генрихе VIII, Эдуарде VI и Марии Тюдор государственная власть 'из чисто полицейских соображений .взяла в свои руки разработку практического осуществления системы призрения бедняков, что явилось принципиально новым по сравнению с состоянием этого вопроса в предшествующие столетия средневековой истории.
В 1547 г. в Лондоне был введен первый сбор в пользу бедных, а в 1552 г. сборщикам было предложено «мягко просить и требовать» платы. Но эти попытки также оказались мало эффективными: заставить давать деньга на бедных было не так просто. Кроме того, собранные средства, даже если предположить, что они тратились по назначению, что мало вероятно, не могли удовлетворить возрастающей потребности в помощи. Государство
1 «S» первая буква слова «slave» — раб.
11


вынуждено было признать неизбежность нищенства. Статут Марии Тюдор разрешал просить милостыню имеющим особые свидетельства.
Только в 1563 г. более точно определялись меры по отношению к лицам, не желающим платить налога на бедных, но и гс1да дело ограничивалось вызовом отказывающихся от уплаты налога на ближайшую сессию к мировому судье. Статут Елизаветы положил начало принудительному взысканию пожертвова- ний"1Га ^содержание бедных.
Закон, изданный Елизаветой в_ 1572 г., говорил о том, что нищие старше 14 лет и не имеющие7 права собирать милостыню при первой поимке подвергаются бичеванию и клеймлению, при второй — объявляются государственными преступниками, при третьей — казнятся без пощады. При первой -и второй поимке нищие могли избежать наказания в том случае, если кто-нибудь возьмет их в услужение на два года. Наряду с этим закон устанавливал, что нищим старикам и инвалидам должны быть предоставлены убежища, а всем способным трудиться — работа. В приходах ~й 'городах назначались постоянные сборщики налога на бедных. Мировые суды могли тратить часть собранных средств- на покупку земли и постройку работных домов, обитатели которых обязаны были под страхом телесного наказания исполнять предлагаемую им работу.
Закон 1576 г. рекомендовал мировым судьям заготавливать и иметь на складах в городах и ярмарочных местечках необходимый для работы материал: шерсть, пеньку, лен, железо*. Эти запасы хранились сборщиками и смотрителями и распределялись между неимущими для работы. Каждому графству было предписано открыть два-три работных дома, которые назывались «исправительными», и снабжать их необходимыми материалами для работы. В домах помещались работоспособные нищие и бродяги, подвергшиеся наказанию. На содержание работных домов специальными сборщиками собирался налог на бедных.
Порядки, царившие в работных домах, характеризовались тем, что в качестве наказания за все проступки применялись плети, и от смотрителя зависело число ударов. На ежедневное содержание заключенного полагался всего один денс, тогда как смотритель получал 12 пенсов в день! Режим в работных домах может быть с полным правом назван каторжным режимом. «Деревенское население, — говорил Маркс, — насильственно лишенное земли, изгнанное, в широких размерах превращенное в бродяг, старались, опираясь на эти чудовищно террористические законы, приучить к дисциплине наемного труда плетьми, клеймами, пытками».1
Согнанные с земли и выброшенные на большую дорогу крестьяне сразу попадали под действие бесчеловечных, поистине
1 К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 741.
12


кровавых законов. Экспроприированные труженики, превращенные в бездомных людей, должны были где-то искать пристанища. Перед ними открывались только два пути. Прежде всего они шли в города в надежде найти приют и хоть какой-нибудь заработок и, во-вторых, в сельские местности с еще неогороженными полями.
Скопление неимущих и бездомных людей в больших торговых и промышленных центрах было очень велико. Оно вызывало у городских властей опасение насчет общественного спокойствия. Видя, что в коттеджах сдают комнаты и углы в наем беднякам, и что из-за скученности населения с ужасающей быстротой распространяются всяческие болезни, городские самоуправления старались защитить города от дальнейшего притока бедноты. 'Переселенцы не были желательны для. городских ремесленников: "помимо того, что они превращали целые кварталы в трущобы, они дезорганизовывали рынок труда, вытесняя ремесленников- слярожилов. Члены цехов оказывались вытесненными людьми, которые никогда не проходили ученичества и не получали права заниматься ремеслом. Городские власти издавали постановления, требующие высоких залогов от переселенцев, желающих заниматься каким-либо ремеслом или торговлей в пределах данного города. Особенно высокие залоги требовались от бедняков, которые подозревались в том, что у них много детей скрывается где-либо в другом месте. Учитывалось, что дети могут появиться в городе и тем самым увеличить число нищих. Принудительное выселение бедняков было обычным явлением в то время.
То, что отдельные * города делали для себя сами, для Лондона было сделано специальными парламентскими постановлениями, создавшими для бедняков еще более безвыходное положение: теперь они не могли найти пристанища в Лондоне и других городах и были в сущности обречены на бродяжничество.
В 1589 г. появился статут, гласивший, что в одном доме мо жет жить только одна семья и что нельзя сдавать сельскохозяйственным рабочим коттеджи менее чем с 4 акрами земли, а через несколько лет в новом статуте, относящемся к Лондону, домохозяевам запрещалось делить дома для сдачи помещений в наём и принимать к себе жильцов и постояльцев. Кроме того, воспрещалось воздвигать новые дома лицам, имущество которых по налоговым книгам было оценено менее 5 фунтов в товарах или 3 фунтов в земле. Таким образом, создалось положение, о котором даже государственный секретарь лорд Сеоиль говорил: «Если бедняки, выброшенные из их домов, поселяются с другими, то мы ловим их посредством статута о жильцах; если они бродят по дорогам, они подвергаются опасности попасть под действие статута о бедняках и получить наказание плетью».
13


Другим естественным направлением для переселенцев на районов, где шли огораживания, были деревни с еще не огороженными полями. Экспроприированные переселялись туда массами, и переселение невозможно было приостановить. Переселившиеся оседали совершенно самовольно на незанятой земле (пустошах) тех маноров, где не было огораживания. Эта возможность была оговорена правительством в законе 1597 г., где говорилось, что приходские благотворительные фонды можно тратить на сооружение коттеджей для неимущих и бедняков на пустошах. Переселенцев было так много, что не было возможности соблюдать закон о 4 акрах, а, вернее, у земельных собственников не было желания поступиться даже этими клочками земли. На постройку коттеджей приходские власти выдавали разрешение только работоспособным беднякам. Но и эта возможность при развивавшемся процессе огораживания становилась более ограниченной.
Законы, направленные против экспроприированных, нужны были прежде всего огораживателям — лордам и джентри, богатым горожанам — купцам и промышленникам, всем тем, кто хотел спокойно стричь своих овец, собирать доходы с огороженных земель, торговать и выжимать соки из трудового люда, кто хотел делать все это в сознании полной своей безопасности. Но этой безопасности явно мешали орды ободранных, голодных и покрытых язвами нищих, обязанных таким своим положением не кому иному, как жаждующим спокойствия и не желающим их видеть помещикам-джентри. Бедняков надо было привести в полную покорность, их нрдо было заставить молчать о своем голоде, о своей нужде, о своем безвыходном отчаянии. С точки зрения законодателей, они должны были умирать, не надоедая взорам огораживателей и не угрожая их имуществу. Правительство считало, что преступно и непростительно быть бедняком, а тем более претендовать на то, чтобы тебя кто-то кормил. То обстоятельство, что законы против бродяг и законы о бедняках вызваны в сущности одним — боязнью, страхом перед народными восстаниями, особенно неприкрыто выступило в несчастном для народных масс Англии 1597 году.
1596—1597 гг., пожалуй, самые тяжелые и кровавые годы в XVI столетии, которое вообще было для английских крестьян, ремесленников и рабочего люда одним из самых жестоких. Говоря об этих годах, современники прежде всего вспоминали о голоде и необычайной дороговизне. Нужда, огораживания, сгон крестьян с земли, голодовки и преследования имели место и до этого времени. Но с 1594 г. положение крайне обострилось в силу двух обстоятельств. Во-первых, с 1594- по 1598 г. в результате чрезмерных дождей и холодов последовали один за другим пять голодных неурожайных лет. Во-вторых, с 1593 г. размах огораживаний стал невиданно большим. Параллельно этому наблюдалось неслыханное обезлюдение в ряде районов Англии в связи с
14


тем, что именно ,в этом году был отменен статут против огораживаний. Хотя и раньше этот статут плохо соблюдался, несом- ~неяно, что отмена закона развязала руки огораживателям.
Летом 1596 г. цены на продукты питания необычайно возросли. Пшеница стоила 7 шиллингов за бушель, рожь столько же. По сравнению с 1593 г. цены возросли в три раза, а местами еще выше. Так, в Лондоне в декабре пшеница "стоила ГО шиллингов за бушель, в Бристоле—12—15 шиллингов, в Шрусбери— 18 шиллингов. Но даже за такие деньги было очень трудно достать зерно и хлеб. То, что появлялось на рынках, расхватывалось молниеносно. На севере же Англии беднякам приходилось ходить за 50—60 миль для того, чтобы обеспечить себя хлебом. Огромное число бедняков, нищих и бродяг умерло в те годы от голода. По признанию самой английской королевы и ее советников, цены были вздуты не столько в силу недостатка зерна, сколько из-за преступной деятельности спекулянтов, перекупщиков и торговцев. Меры, принимавшиеся правительством для снабжения бедняков хлебом, были продиктованы страхом перед народными восстаниями. Голодные годы для людей, лишенных крова и заработка, — верная гибель; в отчаянном положении находилась городская беднота и солдаты, распущенные после недавних военных кампаний. Дело дошло до того, что правительство- просило сельских джентльменов, находившихся в данный момент в городах, вернуться в свои поместья, «дабы встретить ярость низкой толпы в том случае, если она разразится внезапным криком о помощи».1
В Уилтшире восставшие собирались в отряды по 60—100 человек и отнимали зерно на проезжих дорогах у торговцев. В апреле 1597 г. толпы восставших нападали на обозы, везущие хлеб- в гавани, а около Линна- захватили целый корабль с зерном. Из Западной Англии доходили слухи о том, что все готово к восстанию. В апреле голодные бунты вспыхнули в Кенте. Лондонские и городские власти были охвачены паникой. В городе распевали баллады весьма мятежного содержания, местами возникали голодные бунты.
В такой обстановке толпы бродяг и нищих становились особенно опасными. Правительство, опасаясь существования тайного объединения недовольных, перешло к более энергичным мерам. Так, например, в 1596 г. в графстве Сомерсет 40 человек было казнено, 35 заклеймлено* 37 наказано плетьми и т. д. Недовольство- нарастало также среди горожан и джентри, протестовавших в основном против военных тягот.
1597 год не принес облегчения: снова был неурожай, цены на продовольствие поднялись еще выше, продолжавшаяся война и восстание в Ирландии только обостряли положение. Число обездоленных росло за счет безработицы в сукнодельческих районах.
1 Е. Р Cheyney. A. History of England, v. II, N. J., 1926, p. 24.
15


Бродяжничество и нищета не могли быть остановлены ни тюрьмой, ни плетьми, ни казнями. Правительство вынуждено было прибегнуть к принудительной покупке (реквизиций) зерна у фермеров и к принудительной выплате предпринимателями заработной платы рабочим мануфактур.
Рост оппозиционных настроений стал принимать более серьезные формы уже летом 1596 г., когда имела место попытка поднять восстание в Кольчестере среди солдат, и в ноябре того же года, когда на западе Оксфордшира назрело восстание, вызванное голодом, высокими ценами и огораживаниями. В октябре 1597 г. правительству пришлось созвать очередной парламент. Правящие классы нуждались в экстренных мерах для разрешения социального вопроса, ставшего таким жгучим. Неудивительно поэтому, что имвиноvпарламент 1597.г. сделал последнюю серьезную попытку ограничить, огораживания и одновременно дал окончательную, продержавшуюся более двух с половиной веков формулировку законов о бедняках и о.бродягах.
Знаменитый философ Фрэнсис Бэкон в своей речи на заседании парламента в 1597 г. заявил, что именно огораживания и сгон держателей с земли в целях расширения овцеводства являются основной причиной огромного количества нищих и бродяг.
I Он внес на обсуждение два билля — «Против огораживаний» и ! «Против обезлюдения деревень и упадка крестьянских домов и земледелия». Был создан специальный комитет с участием Бэкона, который начал энергичную борьбу за эти билли и добил- ! ся, что они в конце концов стали статутами; правда, билль против обезлюдения деревень прошел на сессии в последнюю очередь.
В противовес Бэкону другие члены парламента вносили билли: «Об искоренении нищих», «О создании исправительных домов и наказании бродяг и упорных нищих», «О постройке работных домов и расширении госпиталей», «О работах для бедных» и т. д. — всего 17 биллей.
Члены палаты жаловались, считая, что бэконовский комитет занимается только вопросом о вреде огораживаний, а не бродягами и нищими. Парламенту же нужно было именно второе, нужно было выработать систему мероприятий, которые могли бы обезопасить помещиков, купцов и предпринимателей от возможных неприятностей, от восстаний и беспорядков. Тогда же были созданы новые парламентские комитеты, дискуссия продолжалась, но лорды и общины долго не могли прийти к соглашению. И если выработанный палатой лордов билль о наказании мошенников и бродяг был довольно быстро принят палатой общин, то билль о «благотворительной» помощи беднякам был отвергнут во втором чтении и прошел лишь после долгих обсуждений и исправлений.
Из статутов по вопросу о бедняках представляют интерес законы «Об обеспечении бедняков» и «О мошенниках, бродягах и работоспособных нищих», изданные в 1597 г.
16


Закон об обеспечении бедняков различал три рода бедняков, нуждающихся в помощи: работоспособные, дети и неработоспособные. Работоспособным беднякам закон предписывал давать работу. Для этой дели должны были быть созданы запасы льна, пеньки, шерсти, железа и т. п. Нежелающие работать подвергались наказаниям. .Для неработоспособных следовало строить своего рода богадельни. Издержки на бедных покрывались особым налогом, который собирался надзирателями. Надзиратели могли собирать налог в зависимости от надобности с каждого члена общины, землевладельца или домовладельца. Если один приход графства был слишком обременен бедняками, то разрешалось привлекать к уплате налога и другие приходы. С согласия двух мировых судей церковный староста и надзиратель за бедными имели право отдавать в учение — фактически в услужение на самых тяжелых условиях—детей бедняков до 21 года. Согласия родителей при этом не требовалось.
Одновременно был издан статут «О мошенниках, бродягах и работоспособных нищих». Он отменял все предшествующие законы по этому вопросу, предписывал учреждение исправительных домов и определял, кого следует отнести к упомянутым*категориям? Среди прочих статут говорит о странствующих студентах, мнимо потерпевших кораблекрушение, предсказателях, актерах, певцах и т. д. Всех их следовало бичевать до крови по обнаженной спине, а затем, пересылая из прихода в приход, водворять на родину. Неисправимых бродяг следовало заключать в исправительные дома, ссылать пожизненно на галеры, высылать из Англии и т. п.
Первый из двух названных законов (об обеспечении бедняков) был издан сначала сроком на год, а затем подтверждался каждый год с незначительными изменениями до 1601 г., после чего оставался в силе до 1814 г.
Все меры,^принятые парламентом в 1597 г., не могли .сколько-нибудь задержать развитие бродяжничества. Положение в сущности ничуть не изменилось, да и вряд ли можно было ожидать, что пытки и казни заставят бедняков не просить хлеба и исчезнуть с лица земли. Если писатели конца XVI в. твердили о колоссальных размерах бродяжничества 80—90-х годов и даже королевская прокламация говорила об огромном развитии нищенства, то совершенно аналогичное положение было и после издания статутов 1597 г. Из другой королевской прокламации 1598 г. мы узнаем, что толпы бродяг буквально осаждали Лондон и королевский дворец, они ждали случая, чтобы поднять восстание или присоединиться ко всякому, кто его поднимет.
Безвыходность положения народных масс в Англии XVI в. может быть понята только в том случае, если мы посмотрим, в каком положении находились «счастливцы», имеющие работу и трудящиеся в поте лица: ремесленники, ученики, подмастерья, наемные сельскохозяйственные рабочие, 'слуги, наемные рабо¬
17


чие централизованных мануфактур и деревенской4 промышленности в сельских районах Англии). Начиная с середины XVI столетия росла капиталистическая промышленность именно в сельской Англии, ,ибо в ней не действовали ограничивающие ее развитие цеховые регламенты старых городов. Эта промышленность развивалась в основном за счет поглощения в качестве рабочей силы экспроприированных крестьян и за счет известного отлива населения из городов — центров старинного цехового ремесла.
XVI столетие характеризовалось постоянной борьбой между городами и сельской Англией, причем эта борьба означала не что иное,, как борьбу средневекового цехового ремесла с капигали- стическогГ'мануфактурой сельских районов.
_ ^Большое значение приобретало молодое капиталистическое производство в горном деле и в сукноделии. В горном деле и в металлургии в XVI в. особенно отчетливо была видна система эксплуатации наемного труда. В металлургии — на рудниках Общества Королевских Рудников, например, — были десятки рабочих, а в некоторых случаях их число доходило до ста. Наибольшая концентрация рабочей силы наблюдалась в угольной промышленности. Здесь в конце XVI в. среднее число рабочих па шахте колебалось от 150 до 200 человек, а общее число рабочих на шахтах одной группы (рудники, расположенные по соседству) доходило до 3,5 — 5 тыс. человек.
■ Наемные рабочие угольных шахт в Англии появились, начиная с середины XVI в.; в течение последующих 150 лет общая численность их в угольных районах быстро возросла. Еще в 1550 г. угольщики называли себя «землепашцами» и копали уголь в. свободное от полевых работ время. В начале 60-х годов в Англии насчитывалось уже 3—4 тыс. шахтеров и примерно 2 тыс. рабочих, занятых на транспортировке угля, а в первые годы XVII в. число шахтеров возросло до 21 тыс. с лишним, а вместе с рабочими, занятыми на транспорте, армия трудящихся в угольной промышленности доходила до 30 тыс. человек. Наибольший рост численности горняков-угольщйков произошел в период с 1560 по 1600 г.
В Нортумберлендском и Даремском угольных бассейнах рабочее население было в основном пришлым. Только меньшинство работающих было местного происхождения. Приходили рабочие и из Шотландии, но в основном это, очевидно, крестьяне, экспроприированные в связи с огораживаниями в юго-восточных и.центральных графствах.
Местным населением новые пришлые рабочие не принимались как равные, а рассматривались как «низшее» сословие. Это вполне понятно, ибо крестьяне северных районов еще не знали, что такое огораживания и что за ними последует, и поэтому смотрели на тянувшихся в шахты оборванцев, нищих и бродяг, как на подонки общества, отбросы, выкинутые из своих родных графств. Отношение » этим людям было враждебное и потому,


что в них видели конкурентов, сбивающих заработную плату и отнимающих работу у коренного населения. Их. презирали, как только, может презирать бездомного нищего сидящий на земле крепкий крестьянин, ненавидели как конкурентов. -Предприниматели их обирали и безжалостно эксплуатировали. Положение горняков, работавших на угольных шахтах, было абсолютно бесправным — законодательство страны их не защищало. Пришлое население селилось в деревнях, группирующихся вокруг 'Важнейших угольных разработок.
Нельзя забывать о том, что в некоторых угольных районах, как, например, в Динском лесу, с давних пор угольные разработки были в руках членов особых гильдий. Эти мелкие предприниматели, имеющие паи в том или ином угольном предприятии, постепенно теряли свое положение наряду с численным ростом наемных рабочих. Они вытеснялись в ходе самого развития техники горного дела по мере того, как увеличивались размеры капиталовложений. Эти мелкие предприниматели продавали, сдавали в аренду своп паи и чаще всего сами становились рабочими. Это не что иное, как один из аспектов экспроприации непосредственного производителя. Такое положение полностью соответствует аналогичному процессу разорения мелких ремесленников города, порабощенных внутрицеховыми капиталистическими элементами и не выдержавших конкуренции с новыми мануфактурами сельских районов. Из деревень, являющихся центрами мануфактурного производства, вы'растал';и такие города, как Бир- , мингам, Шеффильд, Галифакс, Лидс и Манчестер.
Большое значение в XVI в. имела деревенская промышленность, когда в десятках деревень, в тысячах хижин работали кустари, соединявшие занятие ремеслом с возделыванием крошечного земельного участка.
Наиболее развитой отраслью деревенской промышленности было сукноделие, особенно распространившееся в XVI в. в се: верных и западных районах страны. Города, охваченные тревогой, стремились получить от парламента акты, ограничивающие развитие капиталистического производства в деревне, но из этих законов почти сразу же делались исключения для всех северных графств, Уэльса, Корнваллиса, Сэффолька и Кента, а несколько позднее и для сукнодельческих районов Эссекса, Уильтшира, Сомерсета и Глостершира.
Множество мелких производителей еще во второй половине XVI в. работало самостоятельно. Чесальщик или прядильщик покупал шерсть и, переработав ее, отдавал затем пряжу ткачу, который уже продавал готовое сукно купцу. Купец отдавал сукно в краску и только после этого экспортировал. Но все больше возвышалась категория посредников-скупщиков, связывавших отдельных мелких производителей. Эти посредники довольно быстро стали хозяевами мелких ремесленников и низвели их до положения наемных рабочих.
2*
19


В текстильной промышленности концентрация рабочих во второй половине XVI в., за исключением некоторых предприятий, была в общем невелика. Редко когда работало более 100 человек на одном предприятии.
В конце XVII в. большая часть рабочих-ткачей еще работала на дому или в мастерских с небольшим количеством рабочих. А это очень показательно для общего уровня развития капиталистического производству в Англии, так как именно в текстильной промышленности работала одна треть всего промышленного населения страны.
Наиболее известными централизованными мануфактурами XVI в. были предприятия Томаса Спринга из Лавенгэма и Джона Уичкомба из Ньюбери (в Беркшире). На таких крупных мануфактурах рабочие получали от 4 до б пенсов в день. Деревенские кустари, работавшие на дому, получали сдельную плату по более низким расценкам. В обоих случаях размеры заработной платы устанавливались местными властями, и она фактически приближалась к заработной плате сельскохозяйственных рабочих.
Революция цен сделала недействительными старые постановления о заработной плате. В 1563 г. закон «Об учениках» дал новую шкалу расценок и уполномочил мировых судей устанавливать зарплату ежегодно в каждом районе Англии, в зависимости от ситуации и от движения цен. Но интересы рабочего при этом, конечно, меньше всего принимались в расчет. Так, в конце XVI в., когда цены на пшеницу выросли в 3—4 раза по сравнению с прошлым веком, заработная плата обученного рабочего поднялась немного более, чем вдвое, а необученного меньше, чем вдвое. В 1588 г. заработная плата квалифицированного подмастерья в Лондоне колебалась от 3 до 6,5 фунта в год, или от б до 9 пенсов в день с едой и питьем. Для тех же, кто сам покупал себе еду и питье, она равнялась 10—14 пенсам в день. Эти лондонские расценки в два раза превышали наивысшие расценки сельского ткача или сельскохозяйственного рабочею.
В сельских местностях, где рабочие имели свои хижины и какие-то подсобные источники существования (огород), низкие расценки были возможны. Наем рабочих в сельских местностях за низкую заработную плату являлся важным обстоятельством (помимо отсутствия цеховых ограничений) в деле быстрого развития капиталистического производства в деревне.
Большим препятствием для капиталистических предпринимателей и лендлордов нового типа, имевших рудники или суконные мануфактуры, были законы об ученичестве, запрещавшие принимать рабочих, не прошедших семилетнею ученичества. Понятно, что именно этим «необученным» и можно было платить низкую заработную плату. Поэтому изданные в целях охраны цехов законы об ученичестве были весьма непопулярны среди новодворянских и буржуазных элементов (особенно в сельских местностях) и сплошь и рядом ими нарушались. Число необучен¬
20


ных рабочих все время возрастало, и особенно увеличилось в текстильной промышленности восточной Англии, а еще более в Ланкашире и на юго-западе страны. Перед революцией «необученные» рабочие и в текстильной, и в тяжелой • промышленности составили большинство.
Яркую картину положения рабочих, ремесленников и слуг дает рабочее законодательство XVI в. Уже в собственно мануфактурный период, как указывал Маркс^Гнет нужды во внеэкономическом принуждении.
Иначе обстояло дело в XVI в., в «.. .эпоху, когда капиталистическое производство только еще возникало. Нарождающейся буржуазии нужна государственная власть, и она действительно применяет государственную власть, чтобы „регулировать” заработную плату...» 1
В XVI столетии положение рабочих очень ухудшилось. Заработная плата повысилась, но еще больше выросли цены на товары и особенно на продукты питания. Наиболее тяжелые результаты действия цен чувствовали сельскохозяйственные рабочие. Это видно из следующих данных: если в 1495 г. рабочий мог обеспечить семью продовольствием на год 15-недельным трудом, то в 1564 г. те же результаты мог дать уже 40-недельный труд, а в 1593 даже непрерывный годовой труд сельскохозяйственного рабочего не мог обеспечить его семью продовольствием на год. Положение ремесленников было немногим лучше. Чтобы представить себе положение народных масс в голодный 1597 г., надо сравнить цены этого года хотя бы с ценами в 1593 г. Если в 1593 г. квартер пшеницы стоил 18 шиллингов 47г пенса, то в 1597 г. — 56 шиллингов 1072 пенса.
В XVI в. имело место чрезвычайно сильное падение реальной заработной платы. Законы же «... направленные к понижению заработной платы, продолжали действовать; неукоснительно отрезывались уши и налагались клейма на тех, „кого никто не соглашался взять в услужение”».2
Рабочие законы (первый из них был издан еще в 1349 г.) в интересующий нас период начинают появляться с 1495 г. Статут этого года ограничивал плату за праздничные дни, разрешал предпринимателям делать вычеты за нерадивую работу и устанавливать максимум заработной платы. Цель статута была— снизить заработную плату, установить предел, выше которого она не могла подняться. Через год статут был отменен, так как в известной мере он связывал самих нанимателей.
В 1514 г. был издан почти идентичный статут, точно определявший часы работы: с середины марта до середины сентября наемные рабочие и служащие должны были работать ^ 5 часов утра до 7—8 часов вечера, с двухчасовым перерывом на завтрак
1 К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 741.
2 Там же, стр. 743.
21


и обед; зимой работали, пока было светло. На Лондон, где существовали более высокие расценки оплаты, действие статута 1514 г. не распространялось.
В 1549 г. появился новый статут, направленный против объединений наемных рабочих, но особенное значение имел лакои 1563 г, «Об учениках», касавшийся также ремесленников, рабочих, сельскохозяйственных слуг. Во введении к этому закону отмечалось наличие большого числа законов о найме рабочих и учеников как в сельском хозяйстве, так и в ремесле. Одновременно указывалось, что существующие законы противоречивы, а заработная плата, указанная в них, низка и ввиду общего повышения цен не соответствует современному положению. Поэтому, говорилось во введении, выполнение законов было слишком тяжело для рабочих. Введение к закону представляет собой шедевр лицемерия, так как было совершенно ясно, что за указанную в старых статутах плату вообще невозможно найти рабочих, поскольку она не обеспечивала даже нищенского существования. Однако правительство считало, что в старых законах много хорошего. Поэтому было решено их пересмотреть и соединить в один закон, обязательный для наемных рабочих.
В законе 1563 г. на первом плане стоял вопрос о сельскохозяйственных рабочих, поскольку Англия являлась тогда преимущественно аграрной страной. Только те, кто не был отдан в обучение к землевладельцам и фермерам, могли идти в качестве учеников к ремесленникам. Это имело целью сократить приток населения в города. Каждый домовладелец, имевший землю, мог брать в обучение одного сельскохозяйственного ученика в возрасте от 10 до 21 года. Далее закон запрещал заключение контрактов на срок меньше, чем на один год. При непрерывном росте цен этот пункт был особенно невыгоден наемным рабочим, которые всячески стремились к контрактам на более короткие сезонные сроки или же к поденной работе. Поскольку закон защищал интересы нанимателей, контракты были введены сроком и а один год.
Каждый человек моложе 30 лет, не имеющий земли с доходом в 40 шиллингов или иного состояния, оцененного в 10 фунтов, не занятый ремеслом и не состоящий на службе у сельского хозяина или у человека, знающего какое-нибудь ремесло, обязан был поступить, на работу согласно этому закону. Ни один слуга и ни одна служанка не имели права покидать место до истечения установленного срока.' Если рабочих увольняли незаконно, то их хозяева платили штраф. Если рабочие самовольно оставляли работу, то они штрафовались, причем в этом случае размеры штрафов были большие, а вероятность их взимания бесспорная. Ни один рабочий не мог уйти в другой город или графство без особого свидетельства об увольнении от своего господина или .без отпускного свидетельства. Для рабочих это была одна из очень стеснительных полицейских мер, введенных
22


в беспокойные годы с целью предотвратить опасные скопления рабочего люда.
Все нанятые на определенный срок рабочие и ремесленники с середины марта и до середины октября должны были работать с 5 час. утра до 7 час. 30 мин. вечера с перерывами на завтрак, обед и питье, в общей сложности не больше, чем на 27г часа. С середины сентября до середины марта рабочий день продолжался с рассвета до наступления темноты. Никто не мог оставлять работы, не закончив ее. Таким образом, 12-часовой рабочий день был законным минимумом, установленншГТ;ТатутбЖ'Г5бЗТГ
Ё этом законе особенно важным являлось то, что мировые судьи могли устанавливать заработную плату и изменять её соответственно времени года и ценам на товары. Цель, преследуемая ими, состояла в том, чтобы (как это правильно отмечает Роджерс) доставлять помещикам «наемных рабочих за голодную заработную плату». Судьи действительно делали все, что могли, для .достижения этой цели. «Закон же давал им власть и не предоставлял возможности обжаловать их решения».1 Статут 1563 г. был . Дополнен законом 1603 г., изданным при Якове I, который распространял установления 1563 г. на ткачей, прядильщиков и иные категории рабочих. Таковы основные принципы рабочего законодательства, сохранившиеся вплоть до 1814 г.
Кровавое законодательство в эпоху Тюдоров развивалось, как мы видели, по двум линиям. Во-первых, законод ател ьство, касающееся наемного труда и являющееся прямым*!? непосредственным продолжением рабочих законов XIV в., которые с самого начала были враждебны рабочему классу. Ярким образцом этого законодательства для XVI в. являлся рассмотренный нами закон об учениках 1563 г., показывающий, как в эпоху первоначального накопления капитала буржуазия и становившиеся на путь капиталистического развития новые дворяне еще нуждались в государственной власти для организации внеэкономического законодательного регулирования заработной платы и внеэкономического принуждения народных масс к наемному труду. Позднее это уже не было необходимо имущим классам. Политика, направленная на насильственное удлинение рабочего дня,2 вела свое начало, как уже с.казано,_с 1349 г.; и эпоха Тюдоров не дала ничего принципиально нового. Она лишь подвела итоги и при- рпбсобила существующие законы к конкретным условиям XVI в.
Вторая линия, по которой развивалось законодательство, являлась принципиально, новой. Она возникла в связи со специфическими явлениями эпохи первоначального накопления: появлением огромного числа экспроприированных крестьян, согнанных с земли, превращенных в бродяг и нищих, еще не втянутых в капиталистическое производство, не поглощенных мануфактурой.
1 Th. Rogers. The economic interpretation of history, L., 1909, p. 411.
2 К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 276.
23


Законодательство против экспроприированных было вызвано катастрофическими размерами пауперизма и необходимостью для государственной власти и имущих классов бороться с ним из соображений полицейского порядка, из-за страха перед массами голодных людей, готовых на все.
Законодательство не могло радикально изменить создавшегося положения, и все меры, предписываемые им, от самых зверских наказаний до пресловутой ханжеской организации «благотворительности» оказались безрезультатными даже тогда, когда появились стяжавшие недобрую славу «работные дома» — своего рода централизованные мануфактуры с каторжными условиями труда, плетьми и всеми атрибутами свирепого принуждения к наемному труду.
Первая и вторая линии законодательства теснейшим образом переплетались между собой. Нельзя понять положение народных масс, рассматривая лишь одну из них. Дело в том, что экспроприированные бездомные крестьяне, преследуемые законами против бродяг и нищих, даже в том редком случае, когда они получали работу, немедленно попадали под действие закона 1563 г., регулировавшего зарплату так, что трудно себе представить, как жили люди, получавшие ее, особенно в трудные годы.
Совершенно очевидно, что никакого облегчения экспроприированным эти меры не могли принести, так же как не могли и приостановить самый процесс. Однако ясно и другое. Сплоченность господствующих классов — новых дворян и буржуазии, вся мощь организованного государственного насилия, выразившаяся в чудовищно жестоких, неслыханных в тогдашней Европе, поистине драконовских мерах, — все это создало крепкий полицейский барьер и в значительной мере на какой-то отрезок времени достигло своей цели. Имущим классам удалось подчинить себе обездоленные народные массы.
Для английской деревни второй половины XVI в. характерны огромные социальные сдвиги. Они были вызваны к жизни не только огораживаниями, а всей совокупностью различных моментов процесса первоначального накопления: ростом капиталистической промышленности в сельских районах, развитием капиталистического фермерства, революцией цен и т. п. Всей совокупностью этих факторов объясняются также и крестьянские движения XVI в.
Вторая половина XVI в. знаменовалась быстрым разложением феодального строя английской деревни. Шло отмирание феодальных классов: крестьян-держателей на старом феодальном праве, сгоняемых с земли и превращаемых в бездомных нищих, и феодалов, помещиков старого хозяйственного склада, не перешедших к новым формам и методам ведения хозяйства.
Однако для XVI в. отнюдь еще не характерно окончательное исчезновение английского крестьянства. Говоря об английских йоменах, следует указать, что Маркс и Энгельс под термином
24


«йоменри» понимали основную массу еще ^экспроприированного феодального крестьянства.1 Несмотря на начавшиеся огораживания, это крестьянство сохранялось в течение всего XVI в. и первой половины XVII в., в период английской буржуазной революции, когда йомены составили ее боевую армию, и даже после нее, вплоть до середины XVIII в. Маркс отмечал, что «Еще в последние десятилетия XVII в., yeomanry, независимое крестьянство, было многочисленнее" чем класс, арендаторов. Оно было., главной силой Кромвеля...»2 Между тем, поскольку из верхушки йоменов вырастала сельская буржуазия, под термином «йо- менри» понимают кулачество, сельскую буржуазию. Такая точка зрения не случайна: она вытекает из совершенно определенных исторических концепций, суть которых ярче и последовательнее всего выражена русским буржуазным историком И. И. Гранатом.3 Эти концепции сводятся к тому, что все крестьянство Англии в XVI в., занимавшееся землепашеством, являлось сельской буржуазией и все оно перешло в разряд джентри или капиталистических фермеров. Поэтому, утверждал Гранат, ни о какой насильственной экспроприации, ни о каком аграрном перевороте не может быть и речи. Сельскохозяйственный полетариат, обслуживавший эту сельскую буржуазию, подчеркивал Гранат, существовал в Англии с очень давних пор, во всяком случае уже с XI в. ,Эта_сельская буржуазия вела борьбу главным образом за понижение ренты, что . делало ее основной и руководящей силой восстания 1549 г. Если продолжить мысль Граната, то такова же была роль сельской буржуазии и в революции 1648 г., а это вряд ли соответствует фактам. Кроме того, мы не можем игнорировать качественного скачка в аграрном развитии Англии.
В условиях все усиливающегося процесса экспроприации непосредственного производителя, в эпоху, когда и лорды, и джентри, и новые хозяева — капиталистические фермеры стремились к повышению доходности земли путем огораживаний, сгона крестьян и организации предпринимательского хозяйства, основная масса зажиточного и среднего крестьянства — йомены, вела ~ожёсточенную борьбу за то, чтобы не оторваться от своего основного средства производства, от земли.
Любыми способами йомены стремились удержаться на земле. В борьбе за землю лежит ключ к пониманию событий 1549 г. и участия крестьян, как основной движущей силы, в революции 1648 ^Крестьянство вело борьбу за то. чтобы лорды и .джентри, пользуясь своими феодальными привилегиями, не отнимали у него землю, однако в'английских условиях это оказалось невозможным. В процессе борьбы за землю на фоне все усиливаюших- ■с?Г1йюраживаний разложение крестьянства и выделение из него
* К- Маркс. Капитал, т. I, стр. 727.
2 Там же.
3 И. И. Гранат. К вопросу об обезземелении крестьянства в Англии. М., 1908.
25


капиталистических элементов происходило чрезвычайно быстро. В этой борьбе добивалась успеха всего лишь верхушка йоменов, скопившая какие-то капиталы и перешедшая в разряд земельных собственников или же в разряд капиталистических фермеров.
Конкретная история этой борьбы за овладение землей в то время, когда происходил процесс отделения непосредственного производителя от средств производства, т. е. крестьянина от земли, есть история земельных покупок (крупных и мелких), аренды,' прирезок, захватов (чаще незаконных), огораживаний, ■ббмена, прижимания, обирания и обмана своего же брата крестьянина, есть история постепенного сколачивания земельных владений. Процесс был не чем иным, как расслоением йоменов, разложением крестьянства на сельскую буржуазию и экспроприированную массу сельскохозяйственных батраков, ' наемных рабочих, нищих и бродяг. В Англии процесс подготовки капиталистических отношений в недрах феодального крестьянства начался несколько раньше XVI в., но он особенно обострился в эпоху наступления на крестьян в период их экспроприации. Процесс этот оказался очень длительным и завершился лишь к середине XVIII в., когда исчезло феодальное крестьянство и на службе у капиталйстических фермеров сложился сельскохозяйственный пролетариат.
Какими же способами пыталось еще не экспроприированное крестьянство удержать за собой землю? Прежде всего, посредством революционной борьбы. Восстания 1536 и 1549 гг. достаточно ясно говорят об этом. Стремясь любыми средствами к своей заветной цели — к земле, крестьянство вело и экономическую борьбу. Средства этой борьбы были: покупка земельных участков (мелких и крупных); огораживания, производимые самими йоменами; консолидация купленных и огороженных участков и, наконец, аренда, причем’ аренда не с целью обеспечения прожиточного минимума на клочке арендованной земли, а крупная аренда с целью эксплуатации земли. Аренда сосуществовала у крестьянина с феодальным держанием, он не мог еще стать настоящим капиталистическим фермером, но именно она начинала в конце концов преобладать и уже в XVI в. создала особый класс капиталистических арендаторов-фермеров, класс, который никак не следует смешивать с йоменами, хотя именно из верхнего их слоя очень часто и выходили капиталистические фермеры.
В XVI и первой половине XVII в. дополнительные возможности покупки земли для верхушки йоменов возникали, в основном, благодаря трем моментам: секуляризации монастырских земель, продаже коронных земель, освоению новых участков — лесов, пустошей, болот. Секуляризация монастырских земель в первые годы после ее проведения очень мало дала йоменам. Лишь немногие представители тюменской верхушки получили доступ к монастырским землям. Но вскоре бывшие монастырские земли
26


l значительной своей части перешли от непосредственно захвативших их землевладельцев в руки земельных спекулянтов и, таким образом, вторично попали на рынок. После всевозможных переходов и перемен владельцев к концу XVI в. земля дошла и до мелкого покупателя, до представителей сельской буржуазии, до богатой части йоменов. И тогда, т. е. с конца XVI в., многие богатые йоменские семьи начали приобретать монастырские земли. В Линкольншире ряд йоменскнх семей поднялся в значительной мере благодаря приобретению этих земель. Аналогичная картина наблюдалась и в других графствах. Так, например, Вильям Пеирайс — йомен из графства Вустер владел землями из числа некогда принадлежавших монастырю Борделей; в 1566 г. Бернард Лекстон — йомен из Девоншира заплатил 400 фунтов за манор Эботхем, принадлежавший бывшему монастырю Харт\- ланд. .В графствах Сессекс и Йоркшир десятки йоменов к концу XVI в. получили куски монастырских угодий.
Продажа коронных земель хотя и не являлась новым источником приобретения земельных участков, однако именно при Тюдорах она приняла большие масштабы. Третий источник — освоение новых участков, пустошей, леса, а также болот приводил к образованию огороженных земельных владений. Наконец, необходимо сказать, что во второй половине XVI в. земля очень быстро и часто начала менять владельцев и переходить из рук в руки. Историк и географ XVI в. Норден и другие современники говорили, что земля «переходит в эти дни от одного к другому чаще, чем до этого».1 Среди наиболее жадных покупателей земли была йоменская верхушка. Кулак скупал землю незадачливых и чаще всего им же самим обобранных соседей — таких же йоменов, мелких копигольдеров, мелких арендаторов. Покупка не являлась единственным способом получения мелких участков: часто они переходили к деревенскому богачу в результате заклада или после того, как богач уплачивал лендлорду вступительный взнос в случае, если после смерти прежнего держателя земли наследники его не имели денег. О таком накапливании мелких участков известно в районе Гамшира.2 Но Гамшир не составлял исключения. Аналогичную же картину можно было наблюдать и в других графствах.
Далеко не всегда концентрация земли в руках йомеиа-богача происходила за счет собратьев-йоменов или других более мелких держателей. Ряд источников свидетельствует о том, что и джентльменские земли нередко попадали к деревенским богачам. Деревенокие кулаки часто покупали у джентльменов землю, которую они раньше держали от них на том или ином праве. В 1589 г. Джон Идлей, джентльмен из Дувра, продал 124 акра
1 J. N о г d е п. Surveyors Dialogue, b. VI, 1607 (см. Campbell. The english yeoman, under Elizabeth and the early Stuarts. Yaie University Press, 1945. p. 72).
2 M. Campbell. The english yeoman. . , p. 73.
27


земли йомену Джону Ричардсу, ранее державшему эти земли от него. За несколько лет до этого за 600 фунтов Ричардс купил свыше 200 акров земли у другого члена семьи Идлей. Таких примеров можно привести много. Гаррисон в своем «Описании» прямо говорил, что «они богатеют настолько, что многие из них покупают земли расточительных джентльменов».1 Такая покупка земель, ранее находившихся в держании у покупателя, в условиях, когда нарушались все феодальные права крестьянина на землю и происходила экспроприация крестьян, была для йомена самым верным способом закрепить за собою землю. Такой способ, как легко можно; судить по размерам участков и по уплочен- ным суммам, был доступен лишь очень богатым йоменам, близким по своему имущественному положению к определенным слоям джентри. Переход таких йоменов (из самого верхнего слоя) в разряд джентльменов не только- не исключался, но, наоборот, был довольно распространен. В стране, где решающим было не благородное происхождение, а земельный ценз, это было совершенно естественным. Зачастую поместья дробились и продавались по кускам, попадая в руки богатых йоменов. В начале XVII в. в Дорсете йомен Томас Дайк купил земли (копигольд и домен) манора Марнхолл, ранее принадлежавшего одному рыцарю из Эссекса и двум эсквайрам из Восточной Англии. В 1619 г. Роберт Кирк, йомен из графства Линкольн, в своем завещании говорил, что свои земли он постепенно скупал у баронета, двух рыцарей, одного эсквайра и одного джентльмена. Можно привести и ряд других аналогичных примеров.
Купля и продажа земли получила наибольшее распространение на юге и востоке Англии, что показывало, насколько эти области уже были вовлечены в процесс развития капиталистических отношений. Документы из юго-восточных графств свидетельствуют о том, с какой быстротой земля переходила из рук в руки, а также, как она дорожала и какого размаха достигали земельные спекуляции, если говорить только о спекуляциях, совершаемых йоменской верхушкой. В документах весьма часты упоминания о случаях перепродажи земли. Так, например: в 1588 г. Акхерст, йомен из Сессекса, купил земли сэра Роберта Сидней за 100 фунтов, а через 9 лет перепродал их другому йомену за 240 фунтов
Цены, которые платились за землю, были очень различны. Они росли в связи с ростом ренты и арендной платы. Затруднительно назвать цену акра земли, во-первых, потому, что в местных источниках указывалось, что поле куплено за определенную жену, но отсутствуют' данные о числе акров, и, во-вторых, потому что цены колебались в зависимости от года и района. На примере отдельных поместий можно видеть, как одно и то же поле дорожало при каждой перепродаже. Трудность анализа йомен-
1 W. Harrison, II, р. 133.
28


ских покупок состоит в том, что именно йомены часто платили за землю непомерно большие цены, явно перебивая друг у друга участки, и стремились во что бы то ни стало обеспечить за собой безусловное право на купленную землю, право буржуазной собственности. Покупки йоменов очень различны и по количеству акров, и по суммам, которые они платили за всю купленную ими землю. Йомены покупали на самые разнообраз ные суммы, начиная от 9 пенсов и кончая 2,1 тыс. фунтов за целое поместье. Среди крупных сумм есть такие, как: 500 фунтов,
1 тыс. и 2 тыс. фунтов и т. д. Но* в общем нужно отметить, что покупки на суммы до 100 фунтов составляли 59% всех йоменских покупок и лишь 8% всех покупок совершены на суммы свыше 500 фунтов.1 В ту пору годовой доход йомена от 40 до 50 фунтов считался обычным, от 100 до 200 фунтов — сравнительно частым, от 1 тыс. до 1,5 тыс. фунтов встречался в исключительных случаях. Совершенно естественно, что йомен, плативший
2 тыс. фунтов за землю, очевидно, имел самый высокий доход.
Приведенные цифры дают представление о расслоении в среде йоменри и наличии среди них таких лиц, которые могли скупать целые поместья, платя за них по 2 тыс. фунтов. Однако надо учитывать, что мелкие суммы, уплачиваемые за покупку, отнюдь не говорили еще об общих мелких размерах землевладения того йомена, который прикупает эти мелкие участки. В руках одного крупного йомена могло быть сосредоточено до 20 и более различных по величине участков земли. Одни из этих участков были фригольдом, другие — копигольдом, а иные были арендованы. Йомен стремился к тому, чтобы по возможности скупить арендованные участки и сделать их своей собственностью. Во всяком случае, все эти отдельные участки лежали не вместе, а были разбросаны, так как постепенно присоединялись к земельному владению крупного йомена. Эти мелкие покупки особенно интересны в плане уяснения, кто продавал эти клочки. Чаще всего йоменская верхушка скупала мелкие держания разоряющихся йоменов.
Скупка мелких держаний происходила по всей Англии, но особенно она была распространена в восточной Англии. Так, например, Ричард Юнг из Норфолька имел землю, разбросанную на 21 участке: из них только 6 участков были его наследственной землей, остальные были им куплены в разное время от разных лиц, причем, размеры каждого участка не достигали двух акров. В еще неогороженных районах с открытыми полями эти клочкп бывали еще более мелкими в связи с чересполосицей, что создавало огромные неудобства для хозяйства предпринимательского типа. Отсюда естественно характерное для крупной йоменской верхушки стремление к собиранию участков. Это собирание совершалось путем прикупки смежных полос и обмена участков.
1 М. Campbell, op. cit., р. 78.
29


Наряду с мелкими участками крупные йомены скупали целые поместья или куски поместий, приобретая сразу по 400 акров. Большая часть купленной земли представляла собою старинные обычные держания, на которых сидели и работали обычные держатели, также относящиеся к разряду йоменов. Судьба этих держателей на землях, перешедших в собственность к йоменской верхушке и сельской буржуазии, оказывалась плачевной: новый владелец, как правило, огораживал купленную землю и сгонял крестьян. Земля, перешедшая таким образом к новому хозяину, становилась теперь буржуазной собственностью.
Сколько земли могло быть у йомена? Считалось, что в общем в зерновых районах у йомена могло быть от 25 до 200 акров, а в пастбищных районах, — а это и есть районы интенсивного огораживания,— от 25 до 600 акров.1 Эти цифрьГгов.орили о значительной концентрации земель в руках йоменской верхушки и свидетельствовали о далеко зашедшем процессе расслоения крестьянства. Если размеры участков йоменов могли колебаться от 25 акров до 600, то совершенно очевидно, что их хозяева весьма различались между собой. Ясно также, что отнюдь не все они представляли собою зажиточных и «хорошо обеспеченных» сельских буржуа.
Вопрос о процентном соотношении отдельных групп крестьянства требует дальнейшего изучения. По данным конца XVII в., йомены составляли одну седьмую часть всего населения Англии, которое исчислялось тогда в 5500 тыс. человек. Но на какие группы распадались сами йомены, — ответить трудно. Известно лишь, что ^фригольдеров было 160 тыс. (а среди них далеко не •все йомены), а фермеров— 180 тыс.
В среде самого йоменри шло усиленное расслоение, формировалась сельская буржуазия (капиталистические фермеры). Происходило разорение средних йоменов и переход их в разряд сельскохозяйственного пролетариата, . шел процесс «раскрестьянивания».
Внутрикрестьяиские огораживания являлись одним из наиболее ярких показателей процесса расслоения, происходившего в английской деревне, процесса борьбы за землю, за право полной собственности на нее. Все стадии этой борьбы интересны прежде всего с точки зрения их влияния на дальнейшее расслоение йоменри. Особенно важно, что внутрикрестьяиские огораживания были мощным фактором роста и укрепления йоменской верхушки, фактором, стимулирующим процесс выделения капиталистических элементов из недр феодальной деревни. Следует различать две формы крестьянских (йоменских) огораживаний: крупные и мелкие огораживания, производимые отдельными липами, и общее огораживание земель общины по взаимному соглашению. Йомены, включая и йоменскую верхушку, вели
1 В отношении йоменов здесь и по всему разделу использованы материалы, опубликованные в книге М. Campbell.
30


яростную борьбу против производивших огораживания лендлордов. Но йомены-богачи, ведя эту борьбу, сами захватывали и огораживали все, что могли. Протоколы судов пестрили фактами, свидетельствовавшими о том, что йомены были. активными огораживателями. Во времена Якова I в жалобах на огораживания в графствах Варвик и Нортгемптон говорилось о том, что «рыцари, сквайры, джентльмены и йомены, огораживая, вредят мелким собственникам и совершают несправедливости по отношению к ним».
Крупными огораживаниями могли считаться: огораживания йомена М. Фортгема из Эссекса,«огородившего в 1566 г. 30 акров земли, что составило большую часть общинных угодий в Стенуее, огораживания йомена Дж. Льюиса из Монмаутшира, огородившего во времена Якова I 80 акров пустоши, на которую все обитатели деревни имели общинные права. Йомен В. Бертон огородил 200 акров пахотной земли и превратил ее в пастбище, уничтожив два держания в Ландбруке. Он выселил большую часть жителей этого местечка, разорив 16 крестьянских дворов. Примеры огораживаний подобного типа многочисленны и дают основание современнику утверждать, что «есть много богатых люден, йоменов и джентри, которые ради своей личной выгоды вредят всей стране».1
Еще более частыми были случаи мелких огораживаний. Мелкими огораживателями могли быть и рыцари, и джентри, но наиболее многочисленными среди мелких огораживателей были представители Тюменской верхушки. Они выторговывали у лендлордов или их соседей разрешение на огораживание клочков общинных угодий, незаконно огораживали маленькие куски на краю пустоши и леса, передвигали свои ограды на несколько футов, с тем чтобы отрезать узкую полоску от большой дороги и т. д. Примеры таких мелких Тюменских огораживаний в Елизаветинскую и раннюю Стюартовскую эпоху встречались почти по всем графствам Англии.
Протоколы квартальных судебных сессий по графствам изобиловали случаями огораживания небольших кусков дороги. Так, например, некий Вильям Сорель, йомен из Эссекса, поставил в 1572 г. трое ворот на большой королевской дороге; Джордж Семпсон в Сессексе проделал то же самое; Грин, йомен из Йоркшира, распахал королевскую дорогу; Вильям Бохан, йомен из Хертфордшира, огородил колодец, лежащий на большой дороге. Аналогичные записи очень часты в протоколах в течение всей второй половины XVI в. Записи эти показывают необычайную нужду в земле, стремление присоединить хотя бы небольшой кусок ее. На что надеялись такие огораживатели, явно нарушая закон? Очевидно, или на полную безнаказанность, или на то, что пока тянется дело, они в течение нескольких лет смогут поль-
* М. Campbell, op. cit., р. 89.
31


зоваться захваченной землей. Зачастую суд наказывал их только штрафом, или приговаривал уплатить небольшую сумму истцу, а земля оставалась за ними.
В протоколах нередко записывалось, что какой-либо крупный йомен, огородив собственное поле, преграждал односельчанам путь через него, закрывая привычную для них дорогу или тропинку. Джон Фильвуд, йомен из Хертфордшира, огородил свое поле канавой и изгородью. Поле это было его фригольдом, но канавами и изгородью он преградил дорогу, проходившую через поле, и против этого запротестовал весь приход. Кроме того, огороженное поле после снятия урожая уже не являлось местом для выпаса общинного стада. Иногда огораживатели-йомены теряли всякое чувство меры: Кристофер Грин, йомен из Йоркшира, распахал королевскую большую дорогу между двумя важными городами — Лидсом и Йорком (1639 г.) и «огородил поле канавами, так что подданные короля лишь с трудом могли проехать верхом, на телегах и в каретах». За это суд приговорил его к штрафу в 5 шиллингов, но поля он не разгородил. Начался второй процесс, по которому Грина обязали разгородить поле и уплатить штраф в 40 фунтов.1
Следует выделить в особую категорию огораживания еще неосвоенных земель. Так, с целью освоения и обработки йомены огораживали куски болот, лесов и пустошей. Лорды, которым принадлежала такая земля, всячески приветствовали огораживания подобного рода, так как это давало им возможность повысить ренту, а в некоторых случаях — начать взимать ее там, где они не получали ничего.
Необходимо остановиться на соглашениях, заключаемых между держателями в пределах одной деревни по поводу общих огораживаний для большего удобства ведения хозяйства. На соглашениях подобного рода любят подолгу останавливаться многие буржуазные историки, утверждающие, что огораживания были нужны деревне и будто бы приветствовались крестьянами. Нужно сразу сказать, что очень часто в разряд таких огораживаний — разделов «по соглашению» включались весьма сомнительные 'случаи. Так, например, в местечке Каупен в Нортумберленде 10 землевладельцев, один рыцарь, один сквайр, три джентльмена и пять йоменов, пришли к соглашению о разделе и огораживании; при этом рыцарь Ральф Делаваль получил 594 акра пашни и пастбища и 11 акров луга, йомен Джон Престон — 192 акра пашни и пастбища и 23 акра луга, три йомена и один джентльмен получили по 93 акра пастбища и пашни и 11 акров луга каждый. Остальные два джентльмена и один йомен разделили остаток поровну между собой. При этом о мелких держателях этих землевладельцев, и об их мелких арендаторах не сказано ни слова. Весьма вероятно, что они оказались после этого
1 М. Campbell, op. cit., р. 95.
32


«добровольного» огораживания выселенными. И уже наверняка их лишили права пользоваться бывшими общинными угодьями.
Если взять такой межкрестьянский раздел с огораживаниями по взаимному соглашению и признать, что все участники раздела были держатели данной общины, то и тогда бесспорны^ остается тот факт, что это выделение отдельных хозяйств из общинных распорядков вело к дальнейшему укреплению крепкого крестьянского товарного хозяйства, усиливало расслоение деревни, значительно способствовало разложению старых феодальных устоев и росту капиталистических элементов. Вообще же этот вид огораживаний совершенно не специфичен для Англии, где в основе всего процесса лежала именно насильственная экспроприация. Сколько-нибудь достоверные сведения о том, какой процент всех огороженных земель был огорожен самими йоменами, мы имеем лишь для начала XVI в. Обобщив итоги, полученные В. Ф. Семеновым1 для первой половины XVI в., можно видеть, что в отдельных графствах процент участия йоме-.; нов...в огораживаниях приближался к 30, нб 'такой расчет воз-' можно дать лишь для 9 графств из 40. Для второй половины
XVI в. расчеты по выяснению состава огораживателей давали приблизительно такое же соотношение, но они нуждаются еще в дополнительной проверке. Даже если принять средний процент йоменских огораживаний за 15, а для конца XVI — начала
XVII вв. — 20—25%, то и тогда становится очевидной большая роль огораживаний в йоменском хозяйстве, в частности — влияние огораживаний и на процесс консолидации владений, и на рост мелкого индивидуального хозяйства, мелкого товарного производства, на развитие в нем капиталистических элементов.
Специфика истории образования капиталистических отношений в Англии состоит в радикальной ломке всех старых отношений и в полной перестройке экономики деревни, в том, что, пользуясь феодальными привилегиями, именно сами лорды узурпировали средства производства и являлись наиболее активными экспроприаторами и огораживателями.
Однако основной силой рождающегося капитализма были не лорды, сыгравшие роль огораживателей. Такой силой была буржуазия и обуржуазившееся дворянство. К ним нужно добавить формирующуюся сельскую буржуазию из верхушки йоменри, о которой уже была речь.
Гигантский толчок огораживания получили, как говорил Маркс,2 благодаря роспуску монастырей и грабежу монастырских земель в 30—40-х годах XVI в. в ходе английской реформации.
На первых порах вся секуляризованная монастырская земля отошла к короне. Монастырские земли составляли значительную
1 В. Ф. Семенов. Огораживания и народные движения в Англии XVI в. Изд. АН СССР, М., 1949.
2 К. Маркс. Капитал, т. 1, Cip. 725.
3 В. В. Шгокмар
33


часть английской территории. Едва ли возможно точно установить их размеры, но, очевидно, монастырям принадлежали даже не сотни тысяч, а миллионы акров. По оценке 1535 г. «чистыil» доход монастырей был близок к 150 тыс. фунтов. Но эта цифра, ниже действительной. Обширная площадь монастырского землевладения недолго оставалась за короной. Большая часть ее была, распродана или роздана еще при Генрихе VIII, а к концу века разобрана вся оставшаяся часть. Это огромное количество зем- • ли ушло от короны, поступило на рынок, разошлось по частным: рукам. Королевское правительство, по всей вероятностя х самого начала и не думало сохранить эти земли, а смотрело на монастырские угодья как на специальный фонд для чрезвычайных расходов, которые не было надежды покрыть путем введения новых налогов. Темпы и размеры отчуждения монастырских земель определялись, по-видимому, не столько спросом на землю, сколько правительственной нуждой в деньгах. Иногда, когда не было особо острой финансовой нужды, землю дарили, когда же были нужны деньги, продавали. В основном землю получали аристократия, джентри, чиновники, буржуазия, а не крестьяне, не йомены, так как, помимо прочих обстоятельств, правительство’ предпочитало иметь дело с небольшим кругом лиц, способных в короткое время «заполнить дырявые казенные сундуки»”, а не с массами мелких покупателей. Продажа земли производилась за наличные деньги, продажная цена равнялась не менее чем: двадцатилетнему доходу с этой земли. Городские дома продавались из расчета пятнадцатилетнего дохода. Покупатели жаждали получить землю, платили за нее все, что запрашивали, давали взятки, превышающие доход с покупаемой земли за несколько лет. Объясняется это тем, что покупка земли на самых казалось бы невыгодных условиях была все же выгодна, ибо при новых ■капиталистических методах ведения хозяйства доход с земли сразу увеличивался в несколько раз.
При Генрихе VIII было отчуждено более половины всей монастырской недвижимости (вероятно, около 3/s). Часть земли вернулась к церкви, так как король дарил англиканскому духовенству поместья. Так, например, известны 55 пожалований церковным корпорациям на общую сумму в 20 тыс. фунтов. С наибольшей уверенностью можно говорить о пожалованиях пэрам: -38 пэров получили 124 пожалования. В общем знать приобрела земли, дававшие свыше. 16 тыс. годового дохода. Нужно отметить, что особенно много получили родственники королевского дома и виднейшие сановники королевства.
Некоторые представители старой феодальной знати, однако, ничего не получили. Это были преимущественно приверженцы католицизма. Таковыми они и остались, поскольку реформация и грабеж монастырских земель им ничего не дали.
Большие пожалования-покупки получили придворные: 93 человека получили 183 пожалования всего, на 7 тыс. фунтов годо¬
34


вого дохода, причем некоторые пожалования давали до 600 фунтов годового дохода. Мелкие придворные покупали участки, дающие 10—15 фунтов дохода/ Чиновники получили тоже сравнительно небольшие участки, в общем на 14 тыс. фунтов годового дохода. Особенно много получили чиновники курии прибылей и других финансовых ведомств, а также шерифы и прочие местные власти. Йомены получили! земли на 500 фунтов годового дохода. Представители буржуазии получили земли на 6 тыс. фунтов дохода. Прочих покупателей трудно определить, но, очевидно, сельские джентльмены получили земельные участки в общем на 23,5 тыс. фунтов годового дохода (693 пожалования).
Если всего было продано земли на 90 тыс. фунтов годового дохода, то пэры получили по сравнению с другими группами не так уж мало. Много получили придворные и чиновники, но это, по сути дела, тоже было приобретением джентльменов, которые, таким образом, захватили львиную долю.
Итак, при разделе первые места принадлежали не родовитым пэрам, не купцам и сквайрам, а служилым людям. Самая возможность такого дележа, при котором йомены получили земли: на 500 фунтов, феодальная знать на 16 тыс. из 90 тыс., а джентри — служилые и неслужилые — почти все остальное (исключая пожалования церкви), говорит уже об определенном соотношении социальных групп в середине XVI в.
Что же стало с пэрами, получившими монастырские земли? Лишь немногим из них эти земли пошли впрок. Если к концу XVI в. обеднели те аристократы, деды которых ничего не получили от диссолюции, то это обстоятельство не вызывает удивления. Но знаменательно, что через 40—50 лет после диссолюции в неоплатных долгах оказались внуки и тех представителей феодальной и придворной знати, которым в свое время достались огромные куски монастырских земель. Из внуков 38 пэров, нажившихся на диссолюции, если брать только прямых наследников, получивших от деда через отца титул и поместье, в конце XVI в. 22 имели огромные и безнадежные долги.
Часть названных должников бесспорно принадлежала к самой древней знати, начинавшей свои родословные со времени Вильгельма Завоевателя. Часть возвысилась из рядовых джентльменов и сквайров, выслужившихся при Генрихе VII и Генрихе VIII и тогда же получивших титулы. Многие же — совсем недавнего и весьма демократического происхождения. Всех их объединяло не происхождение, а то, что они сами не вели хозяйство и жили на доходы от сдачи своей земли в аренду, как правило, долгосрочную, не менее чем на 21 год. Арендаторами этой земли являлись рыцари, сквайры, джентльмены и йомены, которые капиталистическими методами хозяйничали на арендованных землях, а собственникам земли выплачивали лишь определенную арендную плату.^Реальная стоимость этих платежей падала, а размеры их не могли быть изменены лордами. Соотно¬
3*
35


шение между суммами, получаемыми знатью, и суммами, которые можно было бы получить с тех же самых участков при условии краткосрочной аренды, равно 1 : 10. Иными словами, отдавая свою землю в долгосрочную аренду, пэры теряли примерно 9/ю ..возможных доходов, но перестроиться и начать самим капиталистическую эксплуатацию этих земель для них оказывалось невозможным. Пэры, как правило, не жили в деревне и не хозяйничали там. Хозяевами деревни являлись джентри, так называемое новое 'дворянство. К ним была 'очень близка йомеиская верхушка. На своих собственных землях 'или на участках, арендованных у пэров, джентльмены создавали капиталистические фермы, огораживали поля, сгоняли и выселяли ненужных им крестьян, торговали шерстью, хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами. При новой организации хозяйства они получали максимум возможных доходов. Они крепли и росли, с одной стороны, за счет феодальной знати, с другой стороны, за счет эксплуатации наемных батраков и экспроприации крестьян. В условиях складывания капиталистического хозяйства в XVI в. джентри зачастую сами выступали в роли капиталистических фермеров, что впоследствии, когда окреп и сложился класс капиталистических фермеров, перестало быть необходимым. Они стали жить только на ренту, получаемую с арендаторов. Формально за огораживания на маноре отвечали лорды маноров. Огораживания, действительно, производились с их согласия, но фактически огораживали не сами лорды, а их держатели: сквайры, рыцари, богатые йомены. Арендованная у знати земля уже служила ареной ведения хозяйства нового типа. Такие арендаторы, получившие, как правило, в аренду участки земли на срок не менее 21 года, становились типичными капиталистическими фермерами. Именно они получали все выгоды, которые приносила застывшая фиксированная рента в условиях второй половины XVI в. Чаще всего в арендные договоры с фермерами включались разрешения на огораживания и огон крестьян.
В. Ф. Семенов в своих исследованиях показывает, что для центральных графств огораживания, как правило, оказывались связанными с капиталистическим фермерством, причем роль фермера была чрезвычайно активна. Он не только использовал в своих интересах огораживания, произведенные непосредственно лордом, но и брал на себя, с разрешения лорда, самую операцию огораживания и сгона крестьян, а также пользовался всеми доходами с огороженных земель.
В восточных графствах наибольшую роль в процессе огораживания также играло дворянство. На севере Англии, в Йоркшире, лорды огородили 64% всей огороженной площади, но обратили огороженные участки в основном в парки. Огораживания на севере, как правило, не сопровождались превращением пашни в пастбища.]В западных графствах наиболее активными ого- раживателями являлись рыцари, фригольдеры, извлекавшие ез
36


огораживаний все выгоды, даже если формально за эти огораживания были ответственны лорды.
В общем основные огораживатели — это сквайры, джентльмены, рыцари (фригольдеры и арендаторы), отчасти богатые йомены. Знать же фактически пользовалась выгодами от огораживаний в очень малой степени. Английские аристократы вынуждены были довольствоваться старой, давно установленной рентой, с бывших же монастырских земель они получали доходы, отдавая участок в долгосрочную аренду. Аристократия в основном не переходила к новым методам ведения хозяйства.
Владения аристократов были величественны, но не прибыльны. Они включали множество привилегированных держаний: города, ярмарки, рынки, имевшие всякого рода вольности и права; множество почетных, но бездоходных рыцарских фьефов, свободных держаний,'созданных в пору, когда цены падали и фиксированная рента казалась известной гарантией выгоды для лорда. Теперь эти свободные держания были камнем на шее у аристократки. Копигольдерские держания в основном были такого же характера. Огромные размеры поместий знати и неповоротливый аппарат управления крайне затрудняли переход к новым методам и запутывали знать. Аристократы не вели хозяйства, поэтому и вновь полученные куски монастырских земель они только' сдавали в аренду, чаще всего в тот период долгосрочную. Несмотря на огромные земельные владения знати, земельная рента составляла ничтожную часть в их доходах.
Характерным примером является состояние финансов знаменитого королевского фаворита Лейстера. Доходы его с домов, кораблей и движимого имущества составляли в общем 59 006 фунтов, а долги — 86 203 фунта; годовой доход с земли составлял 2 549 фунтов. Чистый годовой доход графа Арунделя составлял 2 441 фунт, долги же его равнялись 17 000 фунтов. Земля, земельная рента, взимаемая на старых феодальных основаниях, не могла покрывать расходы знати: по сравнению с ними рента была ничтожной. Все же прибыли и доходы от огоражи-) ваний, все, что давала экспроприация непосредственного произво-j дителя, шло среднему и мелкому джентри, шло фермерам.! Поэтому знать искала дополнительных источников доходов) Отсюда охота за пенсиями, подачками, патентами на моноло-! лии, доходными должностями, .просто за королевской благо-' склонностью, за всем, что можно было получить от абсолютного государя.
Опора и защита лвопян и аристократов, абсолютная монархия стоила им слишком дорого. Английская королева мудро переложила все расходы по созданию ореола пышности, богатства и роскоши на свою знать, сама тратя на это минимальные суммы. Роскошные одежды, непрестанное следование за капризной и дорогой модой, представительство, связанное с несением важных государственных должностей, широкий образ жизни, вообще
37


свойственный феодальной знати, кормление челяди и прихлебателей, приемы, которые нужно было устраивать для королевы, и подарки, которые ей нужно было делать, — все это требовало бешеных денег.
Костюмы придворного дворянства и знати отличались необычайной роскошью и стоили очень дорого: вышитые и богато разукрашенные штаны стоили от 7 до 100 фунтов стерлингов, чулки — от 15 шиллингов и выше, рубашки от 10 шиллингов до 5 фунтов, башмаки от 4 до 10 фунтов. Эти цифры станут особенно выразительными, если учесть, что годовой доход с небольшого поместья равнялся 10—15 фунтам.
Во второй половине XVI в. одежда становится все более жесткой, неуклюжей, пышной по своим формам и буквально осыпанной украшениями.
Кульминационным пунктом в развитии елизаветинского женского костюма был знаменитый колесообразный кринолин (фижмы)—юбка на китовых усах, продержавшаяся в моде со второй половины елизаветинского царствования вплоть до времени Якова II. Кринолин (фижмы) представлял собой очень широкую юбку, натянутую на большой обруч и спадающую с него прямо на пол жесткими складками. Корсажи были жесткими и заканчивались спереди мысом. У богатых они были обильно вышиты золотом или драгоценными камнями. Рукава были очень пышные, с буфами, с подложенными плечами, со множеством прорезей, в которые виднелось полотно или шелк. Большую роль в мужском и в женском костюме играли брыжжи — воротники испанского происхождения. Сначала батистовые и скромных размеров.' они затем все увеличивались и стали более сложными. В моде были также отложные в несколько слоев воротники, плоеные и крахмальные, а также большие веерообразные воротники, достигавшие огромных размеров. Головной убор в ту пору представлял собой высокую шляпу с маленькими опущенными вниз полями и пером. Под шляпу надевали небольшой французский чепчик, придерживающий завитые и зачесанные наверх волосы; волосы покрывали также сеткой из драгоценных камней. Парики в Англии вошли в моду лишь в конце XVI в., когда они понадобились самой королеве Елизавете.
Мужской костюм елизаветинской эпохи также отличался обилием вышивки и всевозможных украшений. Он состоял из куртки, заканчивающейся мысиком на животе, с пышными, подбитыми специальными подушечками рукавами, с буфами и прорезями, очень богато украшенной вышивкой и драгоценностями, коротких богато вышитых штанов и роскошного плаща.
При известии о визите королевы, — а стоимость каждого приема государыни могла превысить 2—3 тыс. фунтов, т. е. годо- еой доход с земли крупного магната, — лорды впадали в панику. Многие пэры бежали за границу при одном известии, что королева хочет прогуляться по их округе. Карточная игра, охота, подарки — все это могло опустошить даже очень туго набитые кошельки.
Большем разорением для лордов было отправление ответственных государственных должностей и особенно, если это было связано с поездкой за границу. Посланники, лорды-президенты Севера и Уэльса, получавшие поручения того или иного типа, к концу своей карьеры все беднели. В качестве примера можно указать на лорда Уолсингема. Совершенно естественно, что все возрастающие расходы не могли быть покрыты старой феодальной рентой. В поисках дополнительных доходов аристократы пу-
:38


■скались на различные махинации: они делались пиратами, но- это было сопряжено с большим риском и не всегда хорошо кончалось; они одалживали деньги у кого только могли; они не платили своих долгов булочникам, сапожникам, портным, продавцам съестных припасов и т. д.; под огромные- проценты занимали тысячные суммы у ростовщиков и банкиров Сити; занимали огромные суммы у самой королевы. Елизавета Тюдор выступала, как первый в Англии ростовщик, не прощавший своим должникам ни копейки. Эссекс был ей должен 32 тыс. фунтов, Лейстер 35 тыс. фунтов и т. д. В сумму долга не были включены недоимки казне по разным платежам. Такими методами королева •только крепче привязывала к себе аристократов. Они чувствовали себя прочно связанными с ней и целиком зависели от благополучия короны. Лорды оказывались, в конце концов, вынужденными сначала закладывать, а затем распродавать свои земли для уплаты долгов. Находясь на грани полного разорения, многие лорды по 3—4 года кормились у родственников и знакомых, ожидая благоприятного поворота фортуны. Лорды не брезговали никакими средствами, чтобы вернуть себе благосостояние. Нередко прогоревшим лордам корона жаловала большие поместья; они проматывали их немедленно, ничуть не улучшая своего положения. Конечно, расходы знати были велики, но все же причина оскудения не в них. Неверно искать ее в бесконечных расходах) аристократов. Она кроется в совершенном несоответствии их старого феодального метода ведения хозяйства с новыми потребностями. Знать получала со'своих земель ренты в К) раз мены' ше, чем могла бы. Огромные расходы знати можно было бы покрыть только при условии полной перестройки всей хозяйственной системы, перехода на новый капиталистический путь развития, ценой полного перерождения аристократии.
Наиболее дальновидные представители знати перестроились еще .в первой половине XVI в. и в 40—50-х годах. Но таких было очень немного — всего 5—8 фамилий. Это Сесили, Руссели, Варенки, графы Кента, Бата, овцевод ло-рд Спенсер, владелец угольных шахт герцог Нортумберленд, лорд Пэмброк и несколько других. Эти семьи, перешедшие к новым методам ведения хозяйства, но составляющие меньшинство среди аристократов, были очень богаты. Они делались ростовщиками своих менее гибких собратьев по классу.
Некоторые аристократы в начале XVII в. пытались использовать один из испытанных методов, а именно метод браков с богатыми купеческими наследницами. До начала XVII в. такие браки осуждались феодальным дворянским общественным мнением. Браки с наследницами купеческих домов, как правило, вели к тому, что лорды переходили к новым методам ведения хозяйства. Те, кто не хотел или не мог этого сделать, вымирали. Тем более, что ни время, ни жадно караулившие землю джентри не ждали. Джентри буквально рвали из рук все возможное. Новое
39


дворянство, не гнушавшееся ничем для своего обогащения, — вот, кто становился на место старой феодальной знати.
Рост джентри, в состав которого входили сквайры, рыцари, джентльмены, крупные фермеры неблагородного происхождения, купцы, приобретшие землю (в Англии благороден тот, у кого» есть земля и доход), характерен для всего XVI в. Благородные сквайры и джентльмены, сгоняющие крестьян и торгующие шерстью, простые купцы и предприниматели, недавно получившие землю, быстро находили общий язык и фактически сливались в один класс, представители которого уже не получали феодальной ренты, а являлись не столько землевладельцами, сколько капиталистическими предпринимателями. Они рассматривали землю, как средство извлечения капиталистической прибыли. Арендуя землю у знати, они платили старую ренту, фиксированную i5, 20, а то и больше лет назад. Сами же, сдавая землю мелким арендаторам — лизгольдерам, непрерывно повышали ренту, а в случае надобности сгоняли их с землю. Зажиточные йомены, сами арендующие землю и близкие к джентри, как-то принимали участие в прибылях джентри, но основная масса крестьян была обречена на разорение, голод и отдана на произвол новым капиталистическим элементам. Джентри богатели благодаря самым разнообразным методам: одни спекулировали землей, другие торговали всем, — от шерсти до кроликов включительно, третьи разводили крупный рогатый скот, четвертые вкладывали деньги в шахты, рудники и торговали зерном. Все они теснейшим образом были связаны с рынком, все они брали максимальную ренту со своих мелких фермеров, все они «деловые люди». Железо, свинец, уголь, ткачество, разведение кроликов — все :кх интересовало.
Елизаветинский период, и особенно время первых Стюартов,— это эпоха сильной мобилизации земельной собственности. Из 2,5 тыс. маноров треть переменила владельца один раз между 1561 -hi 1600 гг., а между 1600 и 1640 гг. больше чем треть. В этот период для некоторых графств процент маноров, переменивших владельцев, доходил до 40. 'Мобилизация земельной собственности характерна и для других европейских стран XVI в., ■но в Англии она была ускорена благодаря тому, что государство периодически выбрасывало на рынок большое количество земли. Когда прошла первая горячка, вызванная спекуляциями бывшими* монастырскими землями, землю продолжали весьма и весьма интенсивно продавать, закладывать и перезакладывать. Часть монастырских земель, сданная короной в долгосрочную аренду, была продана только в 60-х и 70-х годах, и, наконец, земля неоднократно возвращалась короне в результате вымирания отдельных феодальных родов или конфискаций. Таким образом, перераспределение земель продолжалось в течение всей второй половины XVI и первой половины XVII вв. Это были не только бывшая церковная собственность и имения, государственных измен¬
40


ников или выморочные имения; это были земли, вторично и. даже в третий раз поступавшие на рынок. Королевская власть все время торговала землей: при королеве Елизавете было продано земли на 817 тыс. фунтов. В результате усиленной мобилизации земля все больше и больше переходит в руки джентри, которые, усилившись после приобретения монастырских земель,, естественно могли легче, чем кто-либо, покупать новые земли у короны и у разорявшейся знати. Соревнование шло теперь между служилыми джентльменами, которые выиграли в период, распродажи земель сразу после диссолюции, и местными провинциальными джентльменами, в конечном счете оказавшейся победителями, что стало особенно ясным в XVII в.
Итак, продавали землю и знать и корона. Покупали же ее, в основном, джентльмены и сквайры. В первой половине XVII столетия этот процесс значительно усилился: корона и знать те-, ряли землю, джентри ее получали. Из рук феодальной аристо- ;• кратии (пэров) и даже главы государства—королевы ускользала земля, рушилась основа феодального способа производства — феодальная собственность на землю. На место старых феодальных классов постепенно приходили новые хозяева, с новыми методами эксплуатации, стремившиеся к приобретению земли, которую они всячески хотели сделать своей буржуазной собствен,- ностью. Джентри вырастали на развалинах старой земельной знати, на почве, которая насильственно очищалась от крестьянства. Все, кто имел феодальное право на землю, фактически лишались его, но при этом необходимо помнить о несоизмеримой разнице в положении знатного лорда, запутавшегося в долгах, и крестьянина, согнанного с земли. Первый при желании мог заняться хозяйством, усвоить новые методы и стать беспощадным эксплуататором нового типа; второго ждала голодная смерть или каторжный труд в работных домах и мануфактурах.
Во второй половине XVI в. огораживания продолжались, хотя может быть, несколько менее интенсивно. Уже по наличию* крестьянских восстаний во второй половине XVI в. и по свирепым законам против экспроприированных крестьян ясно, что процесс сгона крестьян продолжался. Да иначе и не могло быть. Джентри не могли вдруг изменить себе и стать в период наиболее интенсивного своего развития кроткими агнцами.
В начале царствования Елизаветы был возобновлен статут Генриха VII о восстановлении разрушенных домов и ферм. В 1563 г. соответствующим актом было подтверждено законодательство Генриха VII и Генриха VIII. По этому акту земля, которую пахали -в 1532 г., должна была оставаться под пашней. В 1565 г. Тайный Совет признал необходимым создать новые комиссии по расследованию огораживаний. Однако таких комиссий не было создано, что характерно для соотношения классовых сил в 60-х годах. В 1569 г. мировым судьям было приказано расследовать случаи конверсий. Однако не сохранилось сведений о том,
41


'что эти меры принесли какие-нибудь, результаты. В 1574 г. Совет Севера, расследуя огораживания, рекомендовал наблюдать, чтобы земледелие не приходило в упадок. В 1577 г. шерифам графства были посланы запросы по поводу огораживаний, производимых в их областях. В последние годы царствования Елизаветы Тайный Совет рассматривал ряд жалоб из разных графств на беззастенчивое поведение огораживателей. Огораживания • осуждались с церковных кафедр, правительство рекомендовало не разорять земледельцев, но ... сама королева была замешана ;в огораживаниях, и когда ее держатели принесли на это жалобу в ее присутствии, она встала в позу оскорбленной невинности. В 1593 г. правительство Елизаветы перешло уже к открытому - санкционированию огораживаний, а именно: ант 1563 ir., подтверждавший направленную против огораживаний политику «первых Тюдоров, был отменен «отчасти потому, что много зерна, отчасти потому, что этот закон не совершенен». В результате этого в 1593 г. цены на хлеб начали катастрофически расти, а в 1596—1597 гг. в Англии разразился голод. Таким образом, совершенно ясно, что процесс огораживания не только не затухал, а, наоборот, совершался в течение всего рассматриваемого .периода с неослабевающей силой.


ЛОНДОН
В Англии в XVI в. было около 26 больших городов и более 17 тыс. малых городов, местечек и. сел. Из больших городов выделялись, если не говорить о Лондоне, столища севера — Йорк, центр шерстяной торговли — Норич и крупный торговый центр — Бристоль. Каждый из этих городов имел не менее 20 тыс. жителей. Как правило, английский провинциальный город насчитывал в среднем около 5 тыс. жителей. Он .не был перенаселен, в нем были сады, огороды, фермы рядом с лавками и мастерскими. Местенко с населением в 300—400 семей имело рынок. Село обычно состояло' из 40—60 семей.
Из 4 миллионов английского населения 4 s жила в городах. Во второй половине XVI в. городское население неуклонно росло, хотя некоторые старые центры цехового ремесла приходили в упадок, не выдерживая конкуренции с мануфактурами. Эта убыль населения в хиреющих старых городах с лихвой компенсировалась за счет роста новых • центров мануфактурной промышленности, таких, как Манчестер, Бирмингам и многие другие.
Быстрее всех рос Лондон, в котором в середине XVI в. жило 100 тыс., а в конце царствования Елизаветы уже 200 тыс. человек. Лондон был наиболее замечательным местом в Англии XVI в./Однако для того чтобы попасть в Лондон, путешественник должен был выдержать немало испытаний во время странствий по английским дорогам. Дальние поездки были сопряжены с немалыми трудностями и опасностями, хотя все современники •говорили, что путешествовать стало несравненно легче, что английские гостиницы стали очень комфортабельными и держали подставных лошадей. Вообще было очень легко нанять или купить лошадь, а затем продать ее в конце путешествия. Обычно ездили верхом или же ходили пешком.
В XVI в. в моде были почтовые лошади, а после 1560 г. входят в обиход повозки на колесах. Первая карета была сделана только в 1564 г._гол л андским кучером Елизаветы. С того же
43


времени кареты начали входить в моду, хотя они еще не имели рессор и были очень неудобны. Тем не менее «леди делали себе кареты и ездили в них по дорогам, возбуждая величайшее восхищение всех зрителей».1
Путешественнику, отправляющемуся в путь, рекомендовалось брать с собой кошелек, оружие и плащ. Оружие было, пожалуй, самым необходимым предметом для путешественников. По словам Гаррисона, автора «Описания Англии», на дорогах страны в то время встречалось много разных людей, бредущих куда глаза глядят с длинными шестами на плечах. Эти шесты имели в длину 12—13 футов., а острие их— 12 дюймов. Всех, кто имел подобные шесты, подозревали в том, что они воры и разбойники. Из-за этих шестов и другого подозрительного оружия честные путешественники ездили с пистолетами в ящиках, прикрепленных к седлам, и другим надежным оружием, которым они могли защитить себя прежде, чем до них достанут этими жердями. Даже священники не отправлялись в путь бее кинжала или кортика.
С большой похвалой отзывались путники о гостиницах Англии. Один из путешественников XVI в. писал: «Во всем мире нет таких гостиниц, как в Англии, ни по их дешевизне, ни- по уходу за проезжающими; они имеются даже в каждой бедной деревне... Как только путник подъезжает к гостинице, слуги бросаются к нему, и один берет его лошадь и вываживает ее до тех пор, пока она не остынет, затем чистит и кормит. Правда, я должен сказать, что- им не следует особенно доверять в этом: без глаза хозяина или слуги проезжающего не следует их оставлять. Другой трактирный слуга отводит пассажира в его комнату и зажигает огонь, третий — стягивает с него сапоги и чистит их. Затем хозяин или хозяйка посещают приезжего и если он пожелает откушать с ними или за общим столом с другими, то еда будет стоить ему 6 пенсов или в некоторых местах только 4 пенса, но это считается менее почетным и не по-джентльменски. Если же гость пожелает есть в своей комнате, он заказывает ге блюда, какие ему угодно соответственно его аппетиту и так, как он считает приличным для себя и своей компании. Он может пройти на кухню и посмотреть, как приготовляют заказанное, а когда он будет уже сидеть за столом, то хозяин или хозяйка могут составить ему компанию... Пока он есть, если он не один, ему предложат послушать музыку, от чего он монсет свободно отказаться... Я добавлю только, — замечает путешественник,— что джентльмен и его слуга истратят здесь столько, сколько истратили бы в другом месте два джентльмена и двое слуг...» 2
Кроме того, проезжего в английской гостинице заботливо снаряжают в дальнейший путь и дают множество полезных советов.
1 Hartley and Elliot. Life and work of the people of England, v. II. L., 1926, p. 16..
2 Отрывок из «Itinerary» Морисона (1617), см. W. Harrison, p. LXX-LXXI.
44


Вместе с тем путешественников грабили, как правило, с согласия хозяина гостиницы, при 'помощи сговора со слугой или конюхом тех мест, где останавливался проезжий. Помогая путникам сойти с лошади, слуга или конюх пробовали вес дорожных сумок, снимая их с седла, или же наблюдали за содержимым кошельков при расплате. Они давали знать лицам, постоянно поджидавшим известий во дворе дома, достойная ли имеется добыча и стоит ли преследовать жертву. Если путешественник был достаточно богатый, то ©го спрашивали, каким 'путем он собирается ехать и не угодно ли ему поужинать в обществе другого джентльмена, который по' утру «поедет в том же направлении. Если путник на это соглашался, — дело наполовину сделано. Часто случалось, что нового гостя грабили вместе со старым, чтобы прикрыть подставного и очистить его от подозрений. Выведав, какой дорогой поедет путник, разбойники либо заскакивали вперед, либо настигали его галопом, если были уверены, что он едет медленнее их. Зимой грабежи практиковались особенно часто.
Более удобным и безопасным было путешествие по водным путям, да и стоило оно много дешевле; жители прибрежных районов предпочитали сообщаться с другими частями Англии по морю и морем же отправлять товары и грузы.
На юге Англии река Темза была настоящей проезжей дорогой. На ней можно было видеть барки и баржи всех сортов, нарядные лодки для увеселительных прогулок и более скромные для перевозки товаров. По реке постоянно сновали взад и вперед паромы для перевозки пассажиров и тяжестей. Движение по реке не прекращалось и в те исключительные для Англии годы, когда Темза замерзала: «Был такой сильный снег и мороз, что люди могли ездить по Темзе в экипажах»,1 —сообщалось в современной хронике.
Темза, главный путь с востока на запад, была источником бесконечного удивления для иностранцев. Ее многолюдные пристани, затененные мачтами и парусами, делали реку похожей на тенистую рощу. Не менее поразительны были дворцы и дома по берегам Темзы, тянувшиеся от лестницы Тампля до Королевского моста. Каждый из дворцов имел свой сад и спуск к воде. Перевозчики и лодочники на Темзе составляли целую армию. Джон Стоу говорит о 3 тыс., другие источники — о 8 тыс. перевозчиков.
Для Лондона Темза имела огромное значение, создавая для него исключительно выгодное положение и превращая город в естественный центр национальной торговли. Лондонцы это прекрасно понимали и пели гимны Темзе.
У Стоу приведен весьма симптоматичный разговор одного из альдерменов с придворным Марии Тюдор, который заявил, что
1 Hartley, р. 16.
45


королева, недовольная лондонцами, хотела перевести парламент, суд и двор в Оксфорд. Альдермен осведомился, «не намеревается ли она перевести туда и Темзу? Нет, — отвечал придворный. Ну, тогда, заметил альдермен, мы в Лондоне неплохо проживем чтобы там ни стало с парламентом и судом» (курсив мой , —
Чувствуя силу Лондона как естественного экономического центра Англии, уже в середину XVI в. лондонские купцы подчеркивали, что они, -может быть, не менее нужны монархии, чем монархия им.
Яркое представление об елизаветинском Лондоне дает его план, изданный в XVI в. Иорденом. На нем подробно указаны все замечательные здания и места. В частности, отчетливо видны очертания старых городских стен, находящихся в XVI в. уже в центре города. Лучшее же описание столицы Англии оставил лондонский портной и антиквар Джон Стоу. Его «Обозрение Лондона» написано в 1598 г. и -как нельзя лучше показывает город -в эпоху перехода к новым временам, показывает большие перемены, совершавшиеся в нем и связанные теснейшим образом с экономическим переворотом эпохи первоначального накопления.
То, что город находился именно в таком переходном периоде своего развития, составляет основу его характеристики. Причем, если в 50—60-х годах еще можно было говорить об относительном равновесии старого и нового-, то уже в середине 80-х годов б Лондоне явно начинало преобладать но-вое.
До определенного момента Лондон развивался по обычному и для прочих городов Англии пути, с той оговоркой, что Темза с самого начала ставила его в особо выгодное положение-. Но по мере централизации страны Лондон все больше превращался ' в фокус промышленной и торговой жизни Англии, а это, в свою очередь, способствовало его внутреннему перерождению. В общем, во второй половине XVI в. столица Англии была местом, где наиболее ярко ощущалась сложность эпохи, ее переходный характер, вся ее противоречивость.]
Размеры елизаветинского Лондона были невелики. Он простирался на небольшое расстояние за старые стены города, а их протяженность равнялась всего 10 608 футам.1  2 Но предместья, находившиеся за стенами, имели тенденцию к очень быстрому росту, пугавшему городские власти и правительство. Незастроенные пространства за стенами захватывались и огораживались отдельными собственниками.
В пределах городских стен Лондон делился на 26 округов (включая Саутварк). Эти округа играли очень большую роль в политической жизни города. Однако именно в предместьях
1 J. S t о w. A Survey of London, v. II. Oxf., 1908, p. 200..
2 Около 3,2 км.
46


быстрее всего и легче шел процесс роста новых капиталистических элементов, тогда как центр еще находился в плену старых ремесленных регламентов, j
О Лондоне современники писали: «Город очень велик, имеет обширные предместья и крепость, называемую Тауэр. Он великолепно украшен общественными зданиями, церквами (которых там более 120). На юге находится каменный мост, так покрытый зданиями и домами, что он производит впечатление продолжения улицы. На мосту множество лавок, в которых кипит торговля. На мосту же построена башня, на вершине которой на железных пиках выставлены головы казненных изменников и преступников. Мы насчитали их более 30».1
Наиболее замечательными местами в елизаветинском Лондоне были: Вестминстерское аббатство, место коронации и погребения английских королей, королевский дворец Уайтхолл, дворец фаворита Елизаветы Лейстера, квартал юристов Тэмпль, Ганзейское подворье — Стальной двор, старинная лондонская пристань Старый Лебедь. Ниже лондонского моста находился Биллингс- гейт — рыбная, хлебная и овощная пристань, а несколько дальше— крепость Тауэр.
Тауэр стоит на Темзе и вход в крепость — со стороны реки. В ту пору — это тюрьма для преступников, обвиненных в государственной измене. В ее башнях томились в заключении автор «Утопии» знаменитый гуманист Томас Мор, королевы Анна Бо- лейн и Катерина Говард. Одно время в Тауэре сидела и Елизавета Тюдор. Во дворе тюрьмы приводились в исполнение смертные приговоры.
> При Тюдорах значение Лондона неуклонно росло соответственно росту его населения. В 60-х годах XVI в. в городе была воздвигнута Королевская биржа^ На южной стороне, на другом берегу Темзы, за лондонским мостом раскинулось предместье Саутва-рк, где в эпоху Елизаветы было построено несколько городских театров, в том числе «Занавес» и «Глобус». Все путешественники, посещавшие Лондон, отмечали, что наиболее излюбленными местами лондонцев в те времена были театры, собор св. Павла и место медвежьих боев.
Собор св. Павла2 в то время был ареной реформации. Именно здесь произносились самые пылкие проповеди сторонников англиканской церкви. Но, кроме того, «это место разговоров, прогулок... ухаживаний...» Средний неф собора был из- любленнейшим местом встреч кавалеров и модниц, здесь бродили разносчики, оборванцы, в одном углу располагались юристы и писцы, в другом — лавочники на могильных плитах выставляли напоказ свои товары. «Увеличивали шум и смятение в соборе лошади и мулы, проводимые для сокращения пути
1 Hartley, р. 30.
2 В настоящее время здесь совершенно другое здание, отстроенное позже, в XVII в. архитектором Рэном.


'через священные пределы и оставлявшие на церковных плитах уличную грязь и навоз. Снаружи, на кладбище около собора, находился лондонский книжный рынок, где можно было купить „веселые” итальянские книжки».1
В Саутваркё, неподалеку от театров, куда стекался народ на представления, находились всевозможные развлечения: танцующие куклы, фейерверк и пр. Но самым излюбленным времяпрепровождением лондонцев были медвежьи бои, происходившие здесь же. Около сотни сильных английских догов и большое количество быков и медведей держались наготове для игр. Привязанных к столбам медведей и ' быков травили собаками, кровь .лилась рекой, и зрители рычали от удовольствия. Перед концом представления 5—6 человек с бичами нападали на привязанного к столбу ослепленного медведя, а он в ярости рвался с цепи и бросался на них.
Лондон второй половины XVI в. производил очень пестрое впечатление. С одной стороны, общий облик города был еще средневековым — величественные дворцы знати полукрепостной архитектуры, множество башен и шпилей, остроконечные крыши домов и церквей. С другой, — бросались в глаза и признаки нового: скопление народа на пристанях, множество кораблей и барок на реке и тянувшиеся к ней дома новой постройки богачей- купцов, которым уже не нужны были бойницы и башни и которые основное внимание обращали на создание комфорта. В таких домах увеличивалось число комнат, сооружались галереи для прогулок, прорубались большие окна, нередко образовывавшие сплошные блестящие фасады из стекла. От реки в глубь города тянулись тесные улицы, плотно застроенные узкими деревянными домами среднего бюргерства с нависавшими, как и в средние века, друг над другом верхними этажами. Но новое пробивалось и здесь: все чаще встречались галереи!, все чаще обращали на себя внимание светлые полосы стекла в широких окнах. На улицах имелось множество мастерских и лавок и почти на каждом здании висела вывеска с ‘изображением медведя, льва, лебедя или другого животного, имя которого присваивалось дому.
! По сравнению с другими европейскими городами Лондон казался чистым, но таковым было лишь первое впечатление. Дома бедняков были расположены чрезвычайно скученно, улицы были узки, грязны, по бокам их тянулись открытые сточные канавы, и в городе очень часто бывали вспышки эпидемий. Тянувшиеся вдоль улиц и полные грязи канавы достигали 6 футов в глубину, вонь от них и от городских боен была невыносимая. Кучи навоза тормозили уличное движение. Один из многих, но плохо выполнявшихся, санитарных законов предписывал метельщикам улиц еженедельно мести тротуары и мостовые, а городская адми¬
1 J. В. Black. The Reign of Elizabeth. .Oxf., 1936, p. 234.
48


нистрация обязана была наблюдать за стоком крови с боен, за уборкой навозных куч и прочего мусора, тормозящего уличное движение. Городским властям предлагалось еженедельно чистить колодцы и промывать водой сточные канавы, посыпая особо загрязненные места известью.
Лондон был густо населенным городом. В XVI столетии численность его населения быстро возрастала: в 30-х годах было около 60 тыс., в 80-х — примерно 120 тыс., в 1595 г. — около 150 тыс., а в 1605 г. в Лондоне уже было около 224 тыс. жителей.
Во второй половине XVI в., чтобы удовлетворить потребности возрастающего населения, дома стали делить на части, а на всех пустых местах и в садах уже существующих домов возводились новые домики. Эта быстрая застройка Лондона жалкими домишками, вытеснявшими приятные места для прогулок и зеленые поляны, бросалась в глаза современникам. Скученность и теснота особенно чувствовались в предместьях, где множество бедняков жило в грязных домах, являвшихся очагами инфекции.
Дома и лачуги были шумными и грязными приютами лондонской бедноты, притонами бродяг, безработных и воров. Страшная, обнаженная бедность — вот стиль этих обиталищ по крайней мере четверти, а то и более лондонского населения.
Значение Лондона возрастало с каждым годом. Он становился, по признанию современников, «сердцем» Англии, ее «головой».1 Но приток населения в Лондон и рост его предместий вызывали как недовольство старой городской корпорации, которая боялась конкурентов и чувствовала, что контроль над деятельностью нового населения все больше уходит из ее рук, так и настоящую панику правительства. Будучи напугано обострением социальных противоречий и побуждаемое городской корпорацией, правительство издало ряд постановлений с целью остановить рост города. Дело в том, что Лондон становился большой политической силой и если богатая буржуазия очень многое давала короне, то была и большая опасность, заключавшаяся в толпах буйных горожан и множестве пришлого люда. Королевский двор и правительство ненавидели лондонскую толпу — учеников, наемных рабочих, слуг, перевозчиков, бродяг, безработных и в то же время с почтением и завистью смотрели на богатство и влияние Сити.
Прокламации, направленные на прекращение роста предместий, не были враждебны интересам старой корпорации и в ряде случаев, очевидно, одобрялись ею, так как богачи Сити не могли относиться спокойно к присутствию в Лондоне огромного числа людей, не подлежащих никакому контролю. Особая трудность заключалась в том, что в то время никто не имел власти над всей территорией Лондона. Предместья разрослись далеко
1 J. S t о w, v. I, р. 85.
49


за пределы компетенции Сити.|_Спитафильде, где жили ткачи., Сент-Джайлс и Уайтчэпль быстро застраивались. Но все они были вне пределов влияния Сити и городской корпорации. Это, отчасти, объясняет, почему «отцы города» поощряли самые решительные меры для борьбы с ростом Лондона. Они жаждали, 'чтобы растущий город не ускользнул не границ их юрисдикции, и одобряли политику, препятствовавшую расширению города и возведению новых домов.
Уже в 1580 г. Елизавета издала прокламацию против переполнения лондонских домов. Жильцов, снимающих помещение, выселяли и предлагали им переехать в один из пришедших в упадок провинциальных городов, где для них заведомо не было работы. Справиться с огромным количеством пришельцев было трудно тем более, что в предместьях столицы они находили работу по найму, ибо именно здесь развивалось капиталистическое производство. ^Борьба корпорации с предместьями — это борьба старого ремесла или обладателей старых привилегий, старой монополии (хотя сами они нередко уже были капиталистами) с новым нерегламентированным мануфактурным производством.
В акте 1590 г. говорилось о запрещении строить новые дома и о наказании тех, кто построил их после предыдущего постановления. Закон 1593 г. был направлен против перенаселенности домов различными семьями и жильцами, деления домов на квартиры и возведения новых домов в Лондоне и Вестминстере, в результате чего возникали, как говорилось в этом акте; болезни и дороговизна. Заной воспрещал строить новые дома ближе чем за 3 мили, за исключением домов для богачей и вообще для «обитателей лучшего рода», и делить дома на квартиры. Все эти и аналогичные им законы не могли остановить поток людей, ежедневно вливавшихся в Лондон, приходивших со всех концов Англии, и причину этого следует искать в исключительном положении Лондона, в тех возможностях, которые он предоставлял.
Современники очень часто жаловались на то, что Лондон рос за счет приходивших в упадок провинциальных городов. Эти жалобы можно встретить в публицистике, петициях, поданных в парламент, прошениях отдельных городов. Нашли отражение сетования на непомерный рост английской столицы и в законодательных памятниках. Но уже тогда к традиционному объяснению, состоявшему в том, что Лондон перетянул к себе всю торговлю старых городов, пришедших из-за этого в упадок, начали присоединяться и попытки найти иные, более глубокие причины этого явления. Указывалось, что ремесленники многих старых городов потеряли клиентов в связи с закрытием монастырей во время английской церковной реформы. Говоря об этом^надо. прежде, всего отметить, что быстро растущий Лондон никоим образом не был ответственен за упадок старых городов — центров цехового ремесленного производства, которые оскудевали в
50


силу невозможности выдержать конкуренцию с поднимающейся *"в сельских местностях рассеянной и централизованной ману фактурой, на базе которой вырастали, кстати сказать, новые большие города (Манчестер и пр.).
Провинциальные города, цеховое ремесло которых клонилось к упадку, не могли обеспечить работой даже цеховых ремесленников — коренных обитателей и поэтому крайне отрицательно относились к притоку населения, ставя ему всевозможные преграды. Д^ос1__же. Лондона ^объяснялся в.первую> очередь тем, что он^ был столицей поднимающегося национального государства'' “столицей абсолютной монархии. Факторы, обусловившие рост населения, были слишком могущественными, чтобы им можно было противостоять. В результате этого кольцо предместий, окружавших город, быстро расширялось. Предместья от Клар- кенвелла до Уайтчэпля в последнюю треть XVI в. быстро заселялись пришельцами. Это были в основном вытесненные из деревень крестьяне, и отчасти иностранные ремесленники-эмигранты.
^Географическое положение Лондона на Темзе делало его важным естественным центром и отечественной, и внешней торговли Англии. А это не могло не способствовать-развитию про- мышленности в столице: ведь именно” лондонцы имели наибольшие возможности получения импортных материалов и наибольший доступ к иностранным рынкам. Так, например,(^являясь центром деятельности Турецкой и Ост-Индской компании, Лондон предоставлял особые преимущества предпринимателям, изго- < товлявшим шелковые ткани; будучи центром деятельности Московской и Гренландской компаний — мыловарам, нуждающимся в жирату Кроме того, Лондон был естественным центром судостроения и других мануфактур, связанных с морским делом и нуждавшихся в материалах, ввозимых Московской и Восточной компаниями.
В общем почти все отрасли промышленности в Лондоне могли развиваться с большим успехом, чем где-либо в другом месте Англии/ Иными словами, рост Лондона был неизбежным результатом развития общности экономической жизни Англии и ее централизации. С другой стороны, в Лондоне были более слабыми возможные ограничения, свойственные «старому цеховому ремеслу. Хотя лондонский городской совет и ливрейные компании (в конце XIV в. так начинают называться английские цехи) и настаивали на выполнении определенных регламентов и ограничительных правительственных актов, зато именно для Лондона зачастую делались изъятия из законов, направленных на поддержание старого ремесла, [Именно в Лондо«не была возможность уйти от контроля корпорации и ливрейных компаний, обосновавшись в предместьях, на которые власть корпорацией не распространялась^ Именно в Лондоне можно было организовать производство на совершенно новых, никем не регламентированных капиталистических началах.
4*
51


Действительно, в лондонских предместьях не только основывались новые предприятия мануфактурного тина, но туда перемещались и ремесленники из районов, входивших в юрисдикцию корпорации. Об этом перемещении ремесла из центра города на его окраины, в предместья, «туда, где им было удобнее, выгоднее», говорит летописец Лондона Стоу. Предприниматели переселялись туда, где находили свободу от всяческих ограничений и изобилие свободной рабочей силы, а именно здесь скапливались толпы пришлого люда. Естественно, поэтому, что у всех современников мы находим указания о росте столицы благодаря росту предместий.
Что касается ливрейных компаний, т. е. ремесленных гильдий, то они и сами также перерождались и члены их постепенно превращались в заправских капиталистов, считавшихся с регламентами лишь тогда, когда им это самим было выгодно.
Все это вместе взятое при всех обстоятельствах привлекало в Лондон большое число населения, и никакие правительственные акты, пытавшиеся положить предел этому притоку в столицу беспокойных элементов, не могли остановить начавшегося процесса, ибо он был вызван всем ходом экономического развития Англии. Запрещение строить дома приводило лишь к перенаселенности уже имевшихся домов, к образованию грязных, переполненных обитателями трущоб.
Новое в жизни Лондона во второй половине XVI в. яснее всего может быть понято на истории! ливрейных компаний. В конце XV и первой половине XVI в. эти ливрейные компании в Лондоне продолжали функционировать в прежнем своем качестве. Но в середине XVI в. наступил перелом. С этого времени ливрейные компании теряют некоторые свои права и функции, приобретают новые и начинают перерождаться, все больше и больше превращаясь в ассоциации капиталистических предпринимателей.
Это перерождение происходило по нескольким линиям. Примерно в указанное время из общего числа ливрейных компаний Лондона выделяются_12 больших. Такая дифференциация наметилась еще задолго до рассматриваемого периода, но окончательно оформилась лишь теперь. [12 больших компаний — это торговцы шелком и бархатом, бакалейщики (тооговцы пряностями), торговцы сукном, рыбники, золотых дел мастера, скорняки, портные, торгующие сукном, виноторговцы, скобяники (торговцы железными товарами), галантерейщики, торговцы солью, сукноделы. Они подчиняли себе 48 ремесленных ливрейных компаний и экономически 'преобладали над ними при сохранении внешней самостоятельности всеми 48 компаниями и даже, большого значения некоторыми из них. Типична история первого по времени возникновения лондонского цеха — компании ткачей. В XVI в. по своему значению ткачи были отодвинуты на 53 место (в списке 60 лондонских компаний), они всецело стали
52


подчинены, сохраняя внешнюю независимость, компании сукноделов, -входившей в число 12 больших.
Аналогичную картину можно наблюдать и в .отношении других ремесленных компаний. Кроме то-го, многие из этих 12 компаний имели особые экономические привилегии, как, например,, право взвешивания всех товаров в лондонском порту или контроля над рыночной торговлей Лондона.
•Но 12 больших компанийв. XVI в. господствовали над.гора- ДО]^ОШ1ЩЩвс^,^вшглавл5я ^гсфодску^ко^орацию, В XVI в. лорд-мэры избирались только из членов больших компаний, причем за это столетие (при ежегодном избрании) 24 лорд- мэра были избраны из членов компании торговцев шелком и бархатом, 17 — из компании торговцев сукном, 14 — из членов компании бакалейщиков. Остальные же большие компании дали в XVI в. по б—7 мэров. Кроме того, альдермены, избиравшиеся пожизненно в числе 26 человек по округам (Лондон делился на 26 округов), в большинстве случаев, хотя это и не было правилом, также выбирались из членов больших компаний. Городские советники, члены Общего Совета тоже очень часто были членами двенадцати больших ливрейных компаний.
Имея своего лорд-мэра и большинство альдерменов и советников, 12 больших компаний держали в руках городскую корпорацию и являлись безусловными хозяевами города. Сами же ливрейные компании старались освободиться от всякого надзора со стороны корпорации. Уже при Генрихе VII лорд-мэры, альдермены и Совет были лишены права контроля над лив-рейными компаниями.
Власть больших компаний над Лондоном еще больше возросла, когда в 1578 г. управление хлебным запасом города перешло из рук корпорации в руки 12 больших компаний -и только у цих можно было купить зерно, хранившееся в гильдейских домах больших компаний.
Когда началось образование торговых компаний нового типа —таких акционерных компаний, как, нап-ример, Московская, Восточная, Левантийская, Ост-Индская, то -все 12 больших компаний участвовали в них капиталами, вносимыми и от лица ком/ пании и от отдельных ее членов. Более того, большие компании привлекали к участию в акционерных обществах и капиталы подчиненных им ремесленных ливрейных компаний.
Важную роль в деятельности 12 компаний играли! и организации займов короне.
Помимо этого большие компании в значительной мере подчинили себе перешедшую к английским купцам от ганзейцев или венецианцев внешнюю торговлю, а также иностранцев-ремес- ленников, поставив их деятельность под свой контроль даже в том случае, если они жили не в Сити, а в предместьях. Этих ремесленникб-в-иноетран-цев заставляли брать в качестве учеников англичан. Между прочим, бойкот иностранных товаров и
53


выступления лондонской толпы против иностранцев проводились под давлением больших компаний.
Начиная с первых лет XVII в., большие компании участвовали капиталами в колонизации Ирландии, привлекая также и капиталы зависимых ливрейных компаний. Эта сфера их деятельности, равно как и участие капиталами в захвате колоний в Америке и Индии, представляет^ большой интерес.
И, наконец, особенно важно отметить, что лондонские ливрейные компании (преимущественно большие) распространяли свое влияние далеко за пределы Лондона, подчиняя себе чисто экономически производство определенных товаров в самых разных частях страны. /Так, члены ливрейных компаний ссужали капиталы для оборудования угольных шахт, постройки кораблей, подчиняли себе деревенских ткачей в сотнях сукнодельче- ских Деревень и т. п.
Большие компании, доминируя в экономической и политической жизни Лондона, превратились в ассоциации капиталистов, подчинивших себе и эксплуатирующих остальные ремесленные компании. Это последнее обстоятельство находилось в тесной связи с тем, что и внутри каждой из подчиненных компаний быстро шел процесс дифференциации и все больше увеличивалась пропасть между богатыми мастерами капиталистического типа и основной массой рядовых ремесленников-мастеров и одновременно увеличивался разрыв между категориями членов компаний.
Структура ливрейных компаний была такова: во главе компании стоял Исполнительный Совет, в который входили магистр...и старшины, затем шла так называемая ливрея, состоявшая из полноправных членов компании, имевших"право выбирать магистра и старшин и носить ливрею компании. Ниже ливреи стояла общая J^a^j._^pименов-подмастерьев и фрименов- M^KHxjnacxepoB; они образовывали собрание подмастерьев, или так называемое «йоменри». В XIV—XV вяз. только принадлежность к разряду фрименов давала человеку право быть полноправным горожанином. 'Еще ниже стояли ученики.
Изменения, происходящие в XVI в., сводились к тому, что фримены (подмастерья, мелкие мастера) и ученики все больше низводились_до положения наемных рабочих, эксплуатируемых богатой ливреей. В’тех же случаях, когда эти фримены и ученики уходили от своих мастеров в предместья или в сельские местности, они становились рабочими мануфактурного производства, и цеховая, чисто формальная к этому времени, внешняя оболочка разрывалась. На лондонской же городской территории внешние признаки средневекового ремесла в XVI в. еше сохранялись, хотя, по сути дела, в этой архаической форме было уже новое, капиталистическое содержание.
От подчинения большим ливрейным компаниям менее значительных ремесленных компаний переход к полному поглощению
54


слабых компаний более крупными был весьма прост Lb XVI в. уже полным ходом шел процесс слияния компаний, или, как его называли, процесс «амальгамации».
Слияние компаний ''наблюдалось и раньше, примеры е-го для XV в. довольно многочисленны, но с конца XV в. этот процесс протекал особенно быстро, причем это объясняется не только естественным отмиранием определенных 'ремесел и возникновением новых, но в основном именно тем поглощением чисто ремесленных компаний более могущественными, о котором уже говорилось выше. Это поглощение явилось логическим завершением рассмотренного нами экономического подчинения более слабых компаний.
Процесс этот характерен не только для Лондона, он происходил во всех городах Англии. [Было два типа амальгамации компаний: во-первых, происходило слияние „родственных компаний. Так, например, в результате слияния ливрейных компаний торговцев перцем и пряностями появились лондонские бакалейщики; лондонские торговцы сукном и галантерейщики поглотили чулочников, шляпников ц пояоников, а лондонские сукноделы — стригалей и сукновалов. Во-вторых, слияние могло касаться ’ не только родственных ремесел, оно приводило и к поглощению более могущественными компаниями средних и мелких. Причем эти"крупные компании-победительницы, доминирующие над всей, городской экономикой, ничего общего с цехами уже не имели, а капиталы их вкладывались в самые разнообразные предприятия. Так, в 1598 г. в Гулле компания золотых дел мастеров поглотила кузнецов, оловянщиков, стекольщиков, кожевников, музыкантов, корзинщиков и книготорговцев. В Сент-Олбансе все ремесла оказались в конце концов подчиненными сначала четырем компаниям, а затем двум — шелкоторговцам и содержателя?^ гостиниц. В 1480 г. шелкоторговцы города Шрусбери поглотили железняков, золотых дел мастеров, медников, оловянщиков, шляпников, галантерейщиков, бакалейщиков, кондитеров, аптекарей и врачей. В Ридинге все ливрейные компании были поглощены пятью, а в Девизе (Уильтшир) — тремя компаниями — суконщиков, шелкоторговцев и кожевников.
Интересно, что в самом Лондоне наблюдалась ^амальгамация лишь родственныкомпаний, что, очевиднсГ было вызвано более высоким уровнем развития разделения труда, товарных отношений и большей экономической мощью каждой из компаний, большей способностью ее постоять за себя.
Добившись победы, большие ливрейные компании, в значительной мере утратив свои средневековые качества, проводили политику защиты городского ремесла от конкуренции извне, в той мере, в какой" им” самим' это было выгодно. В основном же это были организации, ничего общего с цехами не имевшие, организации, представлявшие собой союзы капиталистов, и в качестве таковых они душили и эксплуатировали ремесленников
55


города, используя для этого и старые учреждения, и тюдоровское законодательство.
Лондон и лондонская буржуазия очень многое получили от Тюдоров, но вряд ли в том, что дал столище абсолютизм, первое место занимали законы об охране старого цехового ремесла. Очевидно, гораздо более ценными для лондонских купцов и мануфактуристов, ведущих дела в очень большом масштабе, были меры, направленные на захват рынков и овладение морскими путями. Во в~сяком_слунае~лондонская. буржуазия — одна из на- дейшцхгодор тюдоровских правителей. Это особенно становится тГонятным, если учесть, что абсолютизм Тюдоров означал укрепление централизации страны и ©се большее возвышение столицы королевства Лондона над остальными городами и районами Англии. ^Лондонцы поддерживали Тюдоров, ибо их политика вела к превращению Лондона в центр объединенного -национального государства.
Однако в самом развитии Лондона содержалась большая опасность для существующего режима, и правительство, как уже говорилось, это хорошо понимало. Правда, Стоу в своем трактате «Апология Лондона» утверждал, что при) большой численности населения Лондон все же не был опасен для короны и от него не следовало ожидать мятежей и бунтов, но уже самая настойчивость, с которой проводится эта мысль, заставляет заподозрить иное. Анализируя состав лондонского населения, Стоу указывал, что оно состоит из подданных королевства, являющихся уроженцами разных частей Англии, иными словами, людьми пришлыми. Стоу говорит, что по происхождению — это джентльмены, йомены и люди самого низкого звания, но всег- да_— труженики, т. е. люди, занятые в торговле или ремесле. Стоу "считает, что основную массу лондонцев составляли купцы, ремесленники и наемные рабочие. Купцы в свою очередь делились на три категории: купцы, привозящие товары из-за моря; купцы, покупающие товары в Лондоне и распространяющие их по всей стране, и мелочные торговцы, имеющие постоянные лавки. Первые — это оптовики, вторые и третьи — розничные крупные и мелкие торговцы. Далее идут ремесленники, соединяющие труд ремесленника со сноровкой и умом купца. Это — золотых дел мастера, галантерейщики, скорняки, портные и т. п. И, наконец, наемные рабочие, извозчики, носильщики, подмастерья, ученики и перевозчики.
Наиболее богатыми были купцы-оптовики и часть крупных ровничных торговцев. Большая часть розничных купцов и все ремесленники составляли вторую категорию. Наемные работники являлись наиболее бедными. По численности1 вторая категория — самая большая, затем идет третья, составляющая XU всех горожан, и, наконец, первая категория.
Стоу в восторженных тонах описывал богатство лондонских золотых дел мастеров, лавки и дома которых расположены на
56


Чипсайде. Там, писал он, имеются «10 прекрасных жилых домов и 14 лавок, все прекрасной постройки, четырехэтажные, красивые, с гербами компании золотых дел мастеров на фронтонах».
Богатые горожане в общественной жизни шли. непосредственно за аристократией и джентри, а многие из них и сами становились джентльменами. Дома ж были богаты, комфортабельны и красивы, а у многих из них имелись и загородные дома.
Горожане держали себя гордо и важно. Одежда их, как отмечал Гаррисон, была дорогой и хорошей; по покрою и цвету она отвечала требованиям старинной пристойности. Она состояла из куртки, штанов и плаща, коричневого, синего или черного с отделкой из меха или бархата. Это типичная одежда богатых горожан. Молодые жены купцов, писал Гаррисон, старались превзойти знатных женщин роскошью своих костюмов. О важных и богатых горожанах Стоу очень метаю сказал, что «для многих из тех, чьи отцы были счастливы ходить пешком, мир теперь мыслим только на колесах».
Завещания лондонских купцов и списки лондонских благотворителей свидетельствуют о наличии у них крупнейших состояний. Только на дела благотворительности назначались суммы, равные двум и трем годовым доходам с крупного поместья.
Оптовые купцы и богатые розничные торговцы завязывали отношения с земельным дворянством, выдавая дочерей за джентри, женя сыновей на дворянских наследницах и покупая землюг Для лондонской буржуазии этого времени характерно все усиливающееся стремление скупать земли, причем земли эти становились базой капиталистического сельского хозяйства^
Средние бюргеры в XVI в. составляли все еще основную массу коренных лондонцев. Это были самостоятельные ремесленники, владевшие мастерскими и работавшие сами с четырьмя подмастерьями, двумя-тремя учениками и двумя-тремя слугами. К этой же категории средних горожан относились лавочники, трактирщики, содержатели гостиниц и т. п. Большая часть их являлась членами ливрейных компаний подчиненного типа.
Городские низы состояли из разорившихся мелких мастеров, подмастерьев, учеников, наемных рабочих, о которых много упоминаний имеется в источниках. В частности, городские низы были представлены на лондонских площадях и улицах, на этих своего рода рынках рабочей силы. К городским низам принадлежало множество бедноты, бродяг, нищих, калек и просто безработных. Вообще же особенно выделялись ремесленные ученики, составлявшие существенный и характерный слой лондонского населения. Коротко остриженные волосы, плоские шляпы, синие блузы, штаны и чулки из белого сукна — вот их вид и одежда. Это были буйные и непокорные молодцы, связываться с которыми было довольно опасно, ибо на улице сразу же раздавался крик: «Дубины! Дубины!», и со всех сторон на помощь своему товарищу сбегались жившие по соседству ученики с дубинами.
57


Име-нно эти ремесленные ученики являлись обязательными участниками всех уличных потасовок и беспорядков.
Лондонские улицы и предместья всегда были заполнены огромными толпами нищих, бродяг, безработных, экспроприированных крестьян, подмастерьев, явившихся в Лондон в поисках работы, ремесленников, ремесленных учеников, слуг, бывших солдат. Нередко правительство Елизаветы принимало меры для очистки города от этих слишком 'буйных элементов. На улицах и в кабачках среди этого люда часто производили полуна- сильственную вербовку солдат. Но очистить Лондон от подобного люда было невозможно, ибо в связи с экономическими процессами, происходившими в сельской Англии, все новые и новые толпы оставшихся без средств к жизни людей вливались на улицы столицы. Существенную часть уличной толпы составляли моряки и матросы, так как Лондон являлся крупнейшим портом Англии.
Потасовки, уличные бунты и беспорядки, становились особенно часты в середине 90-х годов: случалось, что какой-нибудь ткач наносил оскорбление самому лорд-мэру, а когда его хотели отправить в Бедлам, то толпа в 300—500 человек отбивала его от стражников. Беспорядки среди подмастерьев и прочего люда часто происходили на рынках Саутварка; стычки, драки со слугами и торговками являлись самым обычным делом.
Чем дальше, тем чаще в источниках встречаются упоминания об этих беспорядках, и к концу XVI в. они придают совершенно определенный колорит лондонской жизни. Целый ряд указов конца 90-х годов говорит о том, что правительство и городские власти пытались административными мерами бороться с этим явлением, но из тех же указов ясно, что количество безработных, «дерзких» людей, ютящихся в шумных, грязных домах, жалких притонах, на постоялых дворах, в гостиницах и тавернах все росло и росло.
Таким образом, Лондон, бывший надежнейшим оплотом тюдоровской абсолютной монархии, в то же время таил в себе огромную опасность благодаря постоянному наличию горючего материала в виде обездоленного люда. Правительство и двор это прекрасно понимали.
Ф Ф #
Елизавета Тюдор правила Англией с 1558 по 1603 г.: Уже благодаря своему происхождению она должна была стать во главе антикатолйческого и антииспанского движения.
Елизавета — дочь Генриха VIII и Анны Болейн. Женитьба на Анне Болейн послужила Генриху предлогом для разрыва с римским престолом и издания акта о верховенстве английского короля в церковных делах Англии. Брак Генриха VIII и Анны Болейн никогда не был признан папой законным_п,--таким образом, Елизавета в глазах всего католического мира была незаконнорожденной. Для того чтобы жениться-на Анне Болейн, Ген¬
58


рих развелся со своей первой женой Екатериной Арагонской — испанской принцессой, теткой императора К*уэла V. Это обстоятельство так же, как н отказ самой Елизаветы выйти замуж за Филиппа II, сделал последнюю нежелательной фигурой в глазах испанского двора, не говоря уже о совершенно определенных отношениях Испании к Англии и ее морской политике после 1558 г.
Елизавета Тюдор родилась 7 сентября 1533 г., а 19 мая 1536 г. ее мать, Анна Болейи, была казнена по обвинению в измене своему мужу. Гибель матери на эшафоте не создала для принцессы Елизаветы подлинно опального положения. Елизавета часто бывала при дворе и дружила со своей сестрой Марией, дочерью Екатерины Арагонской, и с младшим братом Эдуардом, сыном Генриха VIII от Джейн Сеймур. Своеобразие положения принцессы Елизаветы порой оказывалось, например, в скудости гардероба. Она получила прекрасное по тому времени гуманистическое образование. В XVI столетии! гуманистически образованные женщины не были редким явлением. Маргарита, мать Генриха VIII, несчастная «королева 9-ти дней» Джейн Грей, дочери Томаса Мора были примерами классической учености и проводили время за чтением греческих и латинских писателей. Елизавета не уступала им, а скорее даже превосходила их образованностью. Ее учителем был знаменитый английский гуманист Роджер Аскем. Она писала и говорила по-латыни, читала по- гречески, владела итальянским, французским и испанским языками, прекрасно танцевала и играла на лютне. К учению Елизавета была способна, сообразительна и очень старательна. Даже в бытность королевой она продолжала заниматься греческим и латынью с Аскемом.
После смерти Генриха VIII в 1547 г., при Эдуарде VI, в жизни Елизаветы наступила тревожная полоса, заполненная жестокой борьбой за существование и за место при дворе. Потеряв отца, Елизавета жила со своей мачехой, последней женой Генриха Екатериной. Парр, вышедшей очень быстро замуж за придворного вельможу Сеймура, брата протектора при малолетнем Эдуарде VI. Сеймур вскоре после женитьбы завязал романтическую историю с 15-летней Елизаветой, намереваясь жениться на ней, возвести ее на престол и стать, таким образом, королем. В конце концов, Елизавету отослали из дома Екатерины Парр в Чезхэнт, но Екатерина вскоре умерла и тогда Сеймур возобновил свои отношения с Елизаветой. Дело кончилось казнью Сеймура, причем Елизавете понадобилась вся ее хитрость и выдержка, чтобы выйти незапятнанной из этой истории.
В правление Марии Тюдор Кровавой положение Елизаветы стало еще более трудным и опасным. Она оказалась снова замешанной в заговор 1 и лишь с огромным трудом сохранила
1 Заговор Уайата в 1554 г.
59


свое положение, заверяя Марию в своей преданности католической вере. Жила она в своем поместье Хатфильд очень скромно и уединенно. Уже в ту пору ее другом и советником стал сэр Уильям Сесиль, умный, преданный ей человек, ловкий и осторожный государственный деятель. Годы борьбы, интриг и заговоров хорошо подготовили Елизавету к роли государыни, принявшей страну далеко не в спокойном и блестящем состоянии. В 1558 году Елизавета была умной и миловидной 25-летией девушкой. Она уже тогда хорошо понимала, чего от нее ждет протестантская новая Англия и на каких условиях эта новая Англия собиралась возвести ее на престол. Елизавета обладала властным и решительным характером, была расчетлива ,» бережлива. Под старость она стала просто скупой, но и в ранние годы царствования держалась очень экономно и сдержанно. Эти качества королевы особенно импонировали английской буржуазии. При наличии блестящего двора, роскошных туалетов и пышных празднеств Елизавета тратила лишь одну треть того, что. шло Марии Тюдор — фанатичной ханже, проводившей время в посте и молитвах.
Расходы на наряды и празднества Елизавета старалась отнести за счет своих придворных, добивавшихся ее милости, ее ласкового взгляда.
При дворе Елизаветы царила атмосфера галантности и авантюризма. Королева любила поклонение и требовала его от своего окружения. В течение всего ее царствования королевский двор представлял собой арену азартного соревнования молодых дворян, стремившихся снискать благосклонность и милость Елизаветы. Всякий, кто мог чем-либо отличиться — будь то пиратские подвиги на море и доблесть, элегантность костюма и красивая внешность, поэтический или музыкальный талант, — могли рассчитывать на внимание королевы и на карьеру. Знать Англин стекалась к елизаветинскому двору. Помимо стремления устроить пышный и блестящий двор, Елизавета хотела усилить личные связи с английским дворянством, с новой аристократией. Она любила пышные выезды, увеселительные прогулки и . путешествия; навещая города и поместья вельмож и всюду являясь, поводом для блестящих празднеств, она благосклонно принимала подарки.
В религиозном отношении Елизавета была глубоко безразлична к раздорам протестантов и католиков и по личным вкусам склонялась даже больше к католической вере. Но официально она протестантка, ибо дочери Анны Болейн невозможно быть католичкой. Елизавета прекрасно понимала, что может быть сильной только в роли протестантской государыни. Она отвергала всякую мысль о союзе с Филиппом II и вела борьбу с католицизмом, так как видела, что новая Англия заинтересована в подобной политике. Помимо этих обстоятельств Елизавета не могла стать католичкой и потому, что непризнание королевского
60


авторитета и нежелание считать особу короля неприкосновенной вызывало в ней ужас и ненависть к иезуитам, опоре католи- ^ ческой церкви.
"В то же время Елизавета ненавидела пуритан, ибо сознавала, что их идеи враждебны всем ее представлениям о королевской власти. Борьба с пуританами шла и в парламенте и вне его. Свирепость преследований была не меньшая, чем по отношению к католикам, но пуританская оппозиция росла в связи! с разви- ч тием новых капиталистических отношений и не могла быть уни-"' чтожена никакими преследованиями.
„Елизавете нужна была религиозная система, являющаяся покорным инструментом в руках государства, и- она стремилась привести в полное подчинение себе англиканскую церковь. Одним изданием акта о верховенстве и секуляризацией нельзя было полностью подчинить себе даже покорившихся и признавших реформацию представителей духовенства, уже не говоря о нонконформистах.1 Англиканских епископов Елизавета подчинила себе грубыми и быстрыми методами. О стиле обращения с ними свидетельствуют письма королевы. Таково, например, письмо Елизаветы к смещенным епископам от 6 декабря 1559 г., которое заканчивалось следующим образом: «Мы предупреждаем вас, чтобы в будущем мы не слышали ничего подобного, если вы не хотите вызвать с нашей стороны кары, предназначенные для обуздания противящихся нам, от чего мы до сих пор по милосердию нашему воздерживались». Таково же письмо 1573 г. к епископу Илийскому, который не хотел уступить фавориту Елизаветы Хэттону понравившиеся ему сады епископа. В связи с этим Елизавета писала: «Гордый прелат, ты знаешь, чем ты был до того, как я сделала тебя тем, что ты есть. Если ты немедленно не выполнишь моего требования, я лишу тебя сана, клянусь богом. Елизавета».
Это письмо с исключительной яркостью освещало одну из наиболее ^характерных особенностей английского абсолютизма: полное подчинение церкви, государству. Английская церковь — просто придаток государства, своего рода комитет по религиозным делам. У церкви нет даже своей бесспорной собственности. Сады епископа~с легкостью, простой запиской, были отняты у него и переданы фавориту королевы. Подобный факт был бы совершенно немыслим даже в архи-абсолютистском государстве. Ни во Франции, ни в Испании, ни в России ничего подобного не могло произойти, хотя и там церковь занимала подчиненное положение. В. Англии же XVI в. это было естественно, ибо там, как нигде, произошло полное слияние церкви и государства, король был главой церкви, а церковное имущество стало государственным.
1 т. е. несогласившихся признать верховенство королевы и обязательность единообразия в делах веры.
61


В 15b8 г. с воцарением Елизаветы, по словам человека, сочувствовавшего католикам, «как из могилы встали все еретики и предатели/». Зашевелилась новая Англия —она ждала новой политики. Елизавета застала Англию в состоянии жестокого экономического, социального и религиозного кризиса. Народные массы еще страдали от последствий секуляризации, т. е. от спекулятивной горячки и земельных хищений эдуардовского периода. Наряду с этим оказывались результаты политики Марии Кровавой, а именно — финансовый кризис, выразившийся в порче монеты, пустоте казны и огромном национальном долге. Торговля и промышленность влачили жалкое существование, ибо ' политика Марии была аналогична политике Филиппа II в Йспа- ний. Она'душила новые буржуазные элементы и тормозила развитие мануфактур и торговли, препятствуя рассасыванию людских ^резервов, скопившихся в предшествующий период огораживании. Бродягами и нищими была переполнена вся страна. Внешняя торговля прозябала. Наиболее активные протестантские элементы или находились в опале или бежали из Англии. Толпы таких беглецов пиратствовали в Ла-Манше и соседних морских просторах. В самой Англии недовольство новодворянских и буржуазных элементов нашло свое выражение в религиозных распрях католиков и протестантов и немного не хватило для того, чтобы вспыхнула гражданская война. Англия была втянута в ненужную и вредную для нее борьбу с Францией и вынуждена защищать чуждые и враждебные для нее интересы ■Испании. Имелась претендентка на престол в лице Марин Стюарт, за которой стояли все феодально-католические реакционные силы как внутри страны, так и вне ее.
Елизавета Тюдор являлась убежденной сторонницей взгляда, что государь, пользующийся всей полнотой власти, должен выступать перед своими подданными как «наместник бога на земле». В письме к Эссексу от 8 июля 1597 г. она писала: «Короли имеют честь называться земными богами». Однако Елизавета, будучи человеком трезвым и практическим, понимала, что одними ссылками на бога достичь повиновения нельзя. Она . считал а, что абсолютный монарх, поскольку он претендует на роль «наместника бога», должен сам всемерно заботиться о поддержании своего достоинства в глазах подданных, причем это должно делаться любыми средствами, из коих не последним является внушение страха.
Елизавета — не «королева божьей милостью». Ее права на престол были опорными; римская церковь их не признала, а католическая Европа следовала в этом за папой. Положение Елизаветы было шатко. Она государыня, выполняющая волю тех, кто сделал ее королевой, т. е. королева новой знати, нового дворянства, буржуазии. Она все время должна была вести политику, отвечающую их интересам. Она не обладала даже кажущейся самостоятельностью. Формально это-объяснялось тем, что у
62


Елизаветы не было прямых прав и а корону, фактически это есть выражение нового соотношения классовых сил в Англии и того значения, которое имели в то время дворянские элементы, втянутые в капиталистическую экономику.
Несмотря на католическую реакцию и восетановлени1е монастырей при Марии Тюдор, секуляризованные земли все же не были возвращены церкви, монастырские поместья остались в руках новых владельцев, хозяйничавших на новый лад, произведенные огораживания также не были отменены. Стремление закрепить за собой монастырские земли прочно привязывало новое дворянство к протестантской королеве Елизавете. В письме от 4 мая 1582 г. она писала: «Любовь моего народа мне дороже, чем моя жизнь. Короли очень недолговечны, если у них отнять ее».1
Елизавета хорошо понимала, благодаря кому она сидит на престоле. Она хорошо знала, что должна считаться с интересами тех классов, которые, нуждаясь в сильной центральной власти и в англиканской церкви, осветившей секуляризацию и распродажу монастырских земель, и нуждаясь в аитикатолической и анти- нспанской политике, составляли опору ее трона. Новая знать, новое дворянство, буржуазия — вот тот «народ», о расположении которого заботилась Елизавета и интересами которого боялась пренебречь. Отсюда и ее знаменитая формула: «Мы рождены не только для себя», отсюда и разговоры об ответственности, о «любви народа» и о недолговечности государей, которые не пользуются расположением «народа». Впрочем, в понимании Елизаветы «любовь народа» должна сочетаться с почтением и страхом. Государю должны беспрекословно повиноваться и его советники, и народ.
В 1592 г. в Шотландии вспыхнуло восстание под руководством графа Босвела, и король Яков VI (сын Марии Стюарт) был вынужден, спасаясь от_восстания, переезжать с места на место. 11 сентября 1592 г. Елизавета писала ему: «...Подобает ли, чтобы королю предписывали, каких советников ему взять, как если бы Вы были малолетним, состоящим под опекой? Не окажетесь ли Вы вынуждены восстанавливать или отменять то, что им заблагорассудится сделать или уничтожить? О, господи, какой странный сон, дай бог, чтобы это был сон: тогда проснувшись, я увижу, что все это басни. Поэтому, если Вы собираетесь править, я убедительно говорю Вам: покажите себя достойным места, которое никогда не может быть прочно занято без должной твердости. Тогда Вас будут любить и бояться».2 Письмо' это, очень тревожное и полное самых страстных призывов к «твердости» объяснялось тем, что восстание в Шотландии могло переброситься в Англию.
1 G. В. Harrison. The Letters of Queen Elizabeth, 1935, p. 153.
2 Bruce. Letters of Queen Elizabeth and King James VI of Scotland. Camd. Society, 1849, p. 75.
63


«.. .Тех, кто замышлял или подготавливал гибель короля, я бы отправила на виселицу, если бы была королем (в Шотландии, — В. Ш.). Таково мое милосердие»,— заявляла Елизавета. «Тех, кто под предлогом улучшений в государстве подвергает опасности жизнь короля или претендует на роль его учителей, я определила бы в такой университет, в котором они прежде всего научились бы пЪвиноваться: тогда они бы лучше учили Вас в дальнейшем. Я не столь неопытна в королевском управлении, чтобы не смотреть сквозь пальцы на многое, но у меня всегда открыты глаза на публичное оскорбление. Не следует, однако, пороть всех, хотя некоторых должно бичевать. Но если в ответ на столь частые покушения на жизнь короля, как будто это были • игрушки, следует только гнев, то мне страшно подумать и я не смею сказать, что несомненно получится от такой небрежности».1
Такие речи совершенно естественны в устах «ультра-крова- вой» королевы: когда появился призрак народного восстания, Елизавета заговорила своим подлинным языком. Она показала свое истинное лицо, лицо государыни, в царствование которой в самой Англии казни и пыжи католиков и пуритан, пытавшихся противодействовать ее политике, славились своей свирепостью, в царствование которой экспроприированные крестьяне подпадали под действие жесточайшего рабочего законодательства. «Твердость», жестокая политика подавления и усмирения, плети и кровавые законы — вот что рекомендовалось Елизаветой в качестве лекарств от того, что она даже «не смеет назвать»,— от революции.
Елизавета считала, что верховный суд является одной из функций королевской власти и обосновывала это утверждением, что именно королям бог поручил отправлять правосудие. 7 февраля 1563 г. Екатерине Медичи она писала: «Вспомните, какое бремя возложил бог на нас, государей, повелев нам творить правосудие». Государи должны творить суд согласно определенным законам и смотреть за соблюдением этих законов. Мы уже знаем, что представляло собой тюдоровское законодательство в отношении низших классов. «Правосудие» и «справедливость» в понимании английского абсолютного государя были лишь одним из методов угнетения народных масс. Когда заходила речь о лицах, пытающихся подорвать авторитет королевской власти и произвести какие-либо социальные перемены, Елизавета не знала ни «справедливости», ни жалости и не желала считаться ни с какими законами. Как уже говорилось, для этих лиц у нее одно милосердие — виселица. Перед призраком народного восстания Елизавета готова была призвать к солидарности всех fo- сударей Европы, даже если ее интересы и расходились с их интересами.
1 Bruce, р. 75.
64


Католическая реакция и угроза испанского вторжения сделали то, чего не могли сделать даже протестантские короли Генрих VIII и Эдуард VI, которых народ ненавидел. Именно после 1587—1588 гг. католицизм в глазах народа почти • совершенно утратил значение «старой доброй веры», символизировавшей ■время, когда не было огораживаний, и все больше отождествлялся с ужасами инквизиции, угнетением, зависимостью от Испании, национальным порабощением. Но _самое главное состояло в том, что широким слоям английского общества стала ясна необходимость сильной государственной власти, абсолютной монархии. Это было ясно уже для императора Карла V, вынужденного 'признать, что англичане последуют за своим королем, хотя бы он был магометанин или иудей.
Новой Англии, Англии эпохи первоначального' накопления и борьбы за моря, была ясна ее дорога. Ясна она была и Елизавете. Решив порвать отношения с Испанией, в 1559 г. королева заключила мир с Францией, отдав ей Кале. Теперь у Англин были развязаны руки для независимой политики.
Через все царствование Елизаветы красной нитыо проходит борьба за создание послушного и гибкого исполнительного государственного аппарата. В этой борьбе ясно видны были типичные абсолютистские методы управления государством. И прежде всего — стремление королевы руководить всеми государствен- ,ными делами, сосредоточив в своих руках все нити управления.'. Однако имевшийся государственный аппарат, орудие управления абсолютной монархии, был далек от 'Совершенства и вовсе не так покорен воле королевы, как это ей требовалось. Она должна была сама создавать свой аппарат, муштровать людей, приучать их 1Гпблнбму повиновению.
Елизавета умела выбирать нужных ей людей. Ее советники и. слуги происходили, как правило, из числа новых дворян, преданных королеве и во всяком случае в первую половину ее царствования всецело согласных с ней в проведении определенной политической линии. Елизаветинские государственные деятели первой половины царствования (до конца 80-х годов, до разгрома Непобедимой Армады) во многом отличались от придворных нового поколения, людей, которые составляли окружение Елизаветы в конце ее царствования. Для первого периода колоритными фигурами были Берлей, Лейстер,'"Николай Бэкон, Уол- сингем, купец Томас Грешем; для второго—Роберт. Сесиль, Эссекс, Ралей, Френсис Бэкон, Спенсер.
г_Е)лизаветинцы первого периода были очень индивидуальны и по характерам своим и по склонностям. Однако все они, как и Берлей, стоявший во главе партии, наиболее согласной с осторожной и сдержанной политикой самой королевы, и Уолсингем, и Лейстер, возглавлявшие более радикально настроенную группу, — склонялись к решительной внешней политике, выражав-
£ В. В. Штокмар
65


шейся в поддержке европейского протестантизма, в нападении аа Испанию, в борьбе за морское могущество.
Сэр Уильям Сесиль, лорд Берлей (1520—1598), пользовался огромным влиянием. Он всегда был первым советником и другом королевы и играл основную роль в английской политической
ЖИЗНИ'.
Свою политическую карьеру Сесиль начал еще при Генрихе VIII. При Эдуарде VI, пользуясь покровительством Сомерсета, он был назначен государственным секретарем и лордом- казначеем Англии, но с падением Сомерсета попал в немилость и удержался при дворе, лишь выступив с обвинениями против своего прежнего покровителя. При Марии Тюдор восстановленный в должностях Сесиль держался в стороне от заговоров и, перейдя в католическую веру, жил спокойно. В это время он стал советником Елизаветы. Когда Елизавета взошла на престол, она сразу назначила его членом Королевского Совета, оставив его на посту государственного секретаря и лорда-казначея. Елизавета ему писала: «Я думаю о Вас так: Вас никогда нельзя подкупить никакими дарами и Вы всегда останетесь верны государству; и не считаясь с моими личными желаниями, всегда подадите хчне тот совет, какой сочтете лучшим».1
Сесиль был очень осторожным и осмотрительным человеком, всегда склонным к компромиссам. Елизавета обращалась с ним, «как со своей совестью» и в признание его заслуг даровала титул лорда Берлея. Но королева была еще осторожнее, чем Берлей. Она не вполне принимала его политику открытой борьбы с Испанией и не считала серьезной его поддержку европейского протестантизма.
Главным союзником и другом Берлея был сэр Николай Бэкон, занимавший в правление Елизаветы пост Спор да-хранителя печати. Его сын, знаменитый философ Френсис Бэкон, про своего отца писал: «Он был простым человеком, прямым и постоянным, без всяких тонкостей и двойственности...» Не являясь ярким ■ политическим деятелем, он оставался верным слугою Елизаветы, послушно выполняя ее приказания. В ответ на замечание Елизаветы о том, что его дом мал, сэр Бэкон произнес следующие слова, метко его характеризующие: «Нет, мадам, это Вы сделали меня слишком большим для моего дома».
Другим верным слугой Елизаветы был сэр Френсис Уолсин- гем (1536—1590). Сначала он выступал как протеже Берлея, затем стал государственным секретарем и членом Тайного Совета. В начале 70-х годов его послали во Францию вести переговоры о браке Елизаветы с французским принцем, точнее же — для установления связи с кальвинистами. Уолсингем выступал в качестве полномочного представителя Англии на Утрехтском Конгрессе в 1578 г., а в 1583 г. отправился в Шотландию для
1 М. Creighton. The Age of Elizabeth. 4 ed., L., 1881, p. 133.
66


закрепления там успехов реформации и английского влияния. По возвращении в Лондон Уолсингем открыл заговор Бабииг- тона и высказался за организацию процесса против Марии Стюарт. Огромная работа Уолсиигема проходила невидимо, и многие стороны его деятельности не освещены и в настоящее время. Новейшие исследования позволяют утверждать, что Уолсингем был главою пуританской партии в Англии и строил очень широкие планы создания общеевропейского протестантского союза для борьбы с католицизмом и Испанией.
Уолсингем организовал очень сложную и разветвленную систему шпионажа и через своих тайных агентов в Англии и в Европе собирал богатую информацию. Сведения поступали к нему изо всех углов Англии, а также из многочисленных городов Франции, Италии, Испании, Германии, Турции и других стран. Уолсингем был опаснейшим врагом католицизма и Испании, и когда в 1590 г. он умер, то испанский агент в Лондоне написал Филиппу II: «Секретарь Уолсингем только что умер, что вызвало здесь большое горе». На полях этого письма испанский король пометил: «Там, да! Но здесь — это хорошая новость».
Типичнейшей фигурой «новой» Англии являлся купец Томас Грешем, игравший очень большую роль при дворе Елизаветы и во многом определивший ее финансовую политику. Томас Грешем был, по словам современников, «королем купцов», к мнению которого относились в Сити как к своего рода купеческому оракулу. Он был финансовым советником королевы, хозяином Биржи, ростовщиком, монополистом, лендлордом, скупившим огромные земли, и, в довершение всего, он же возглавлял воровские шайки и жульнические организации в Лондоне.
Отец и дядя Томаса Грешема были магнатами Сити, которых английские короли использовали для самых деликатных поручений на континенте. Службу королевскому двору в качестве его финансового агента в Нидерландах (в Антверпене) Грешем начал в 1553 г., когда ему шел уже пятый* десяток. Он устраивал займы английской короне и ведал уплатой королевских долгов. При Елизавете с 1558 по 1562 г. он продолжал службу на континенте, опять-таки ведая займами и прочими финансовыми делами королевы. За верную службу в 1559 г. он был посвящен в рыцари и после некоторого перерыва продолжал службу английской королеве вплоть до 1574 г. Томас Грешем был чрезвычайно богат. Крупнейшие вельможи, — а в их числе и сам всесильный лорд Берлей, — были у него в долгу. Томас Грешем замечателен и тем, что в 1560 г. построил в Лондоне знаменитую Королевскую Биржу. В центре Лондона им было воздвигнуто большое кирпичное здание с прямоугольным двором внутри, вокруг которого по нижнему этажу шла галерея с арками, поддерживаемыми мраморными столбами, где прогуливались купцы, обсуждая свои торговые сделки!. В сводчатых подвалах находи¬
5*
67


лись склады для хранения товаров, а на втором этаже были лавки, приносившие Грешему значительную ренту. Елизавета, посетив биржу, осталась очень довольна ею и приказала, чтобы герольд «провозгласил это здание Королевской Биржей и чтобы впредь оно называлось так и не иначе».
Томас Грешем всеми способами добывал деньги для королевы, поддерживая купцов-авантюристов, мореходов, пиратов, торговцев и промышленников. Кроме того, ему доверялись всевозможные щекотливые поручения вроде наблюдения за наследником сановника Берлея и надзора за Мери Грей, сестрой казненной Джейн Грей. В 1574 г. Грешем закончил свою официальную службу королеве. Он был уже стар, почти слеп, но тем не менее продолжал интересоваться торгово-промышленной деятельностью и в 1576 г. один из первых подписался на экспедицию Фробишера. В 1579 г. Грешем умер, оставив громадное состояние в деньгах и в виде обширных имений. Состояние его сложилось благодаря самым разнообразным и далеко не безгрешным операциям, ибо казенное жалованье, полагавшееся Грешему, равнялось всего 20 шиллингам в день. Не раз, когда у Грешема требовали отчета, происходили крупные придворные скандалы, как, например, в 1574 г., но всемогущий финансист умел уладить любое недоразумение.
Грешем олицетворял собою всесилие денег в эпоху, когда золото стало кумиром и могло даже «открыть душам дорогу в ,рай». Деньги были подлинным властелином в Англии XVI в. В то время возникла настоящая горячка .вокруг рискованнейших предприятий и спекуляций, тогда придворные, чиновники, их друзья и родственники состязались в получении монополий и патентов, деля прибыли воровских шаек, доходы пиратских и по- лупиратских экспедиций. В этой горячке ничем не брезговали: ни торговлей шерстью, ни земельными спекуляциями, ни промышленной деятельностью, ни просто грабежом. Нажива! Деньги! Вот к чему стремились все, от королевы до уличного торговца.
«Деньги, всеобщий любимец, источник всякой радости,
Деньги, лекарство, излечивающее всякую тоску.
Деньги, драгоценность, которую хранят в запасе,
Деньги, идол, которому поклоняются женщины».
(Драма „Contention betweene Liberalitie and Prodigalitie", 1600.1)
Судейские чиновники наживались на взятках, выдаче фальшивых свидетельств, затяжке судебных процессов, незаконных спекуляциях и сделках. Прочие чиновники всех рангов наживались на своих должностях, бесцеремонно обкусывая со всех сторон казенный пирог. Д^ралиувсе;—поставщики, казначеи, кассиры, военачальники, адмиралы', вельможи, доверенные лица.
i Hall, V. I, р. 119.
68


Типичным является пример сэра Томаса Грешема и более скромная фигура почтенного сэра Джорджа Карея, армейского казначея в Ирландии, разбогатевшего на фальшивых счетах и выплате жалованья солдатам низкопробной . ирландской монетой.
Елизаветинцы меньше всего были похожи на скупых рыцарей и не боялись ссужать деньги на самые смелые экспедиции и предприятия, цепляясь за всякую возможность наживы. Они не боялись и тратить деньги на роскошь и празднества.
Большие затруднения в деятельности советников Елизаветы создавали придворные фавориты, по временам приобретавшие исключительное влияние. Без особых издержек для себя и очень удобным способом Елизавета умела обеспечивать своих фаворитов, раздавая им различные монополии. Первым фаворитом Елизаветы вплоть до его смерти в 1588 г. был Робеот Дудлей. Л1а4д_Дедсхер, родившийся в один день и час с Елизаветой. Лейстер был блестящим придворным, полным честолюбивых планов, дерзким и эгоистичным интриганом. Враг Берлея, — он считал его единственной помехой на своем пути к власти над королевой и руководствовался этой враждой, — Лейстер стал воу главе пуританской партии. Он был человеком без всяких твер-,, дых религиозных и политических принципов, готовым на все для достижения своих личных целей. Лейстер был чрезвычайно непопулярен в народе из-за приписываемого ему убийства его жены Эми Робсар, смерть которой очистила для него путь к предполагавшемуся, но не состоявшемуся браку с Елизаветой. В книге «Государство Лейстера», написанной, предположительно, иезуитом Парсоном, граф обвинялся во всевозможных убийствах и преступлениях. Если признать только половину этих обвинений, то и тогда облик Лейстера выглядит крайне непривлекательным.
Став любимым фаворитом Елизаветы, Лейстер потребовал решительной внешней политики и добился того, что был поставлен во главе Нидерландской экспедиции, где он, однако, показал себя малопригодным политиком и неспособным полководцем. Будучи чрезвычайно привязана к Лейстеру, Елизавета прощала ему многие дерзости и проступки, простила даже женитьбу на графине Эссекс в 1578 г., хотя сначала и грозила отправить Лейстера в Тауэр. Но влияние Лейстера не было безграничным. Королева зорко следила за тем, чтобы он помнил свое место. Однажды дело дошло до того, что один из приближенных королевы после бурной стычки с Лейстером в ее присутствии воскликнул: «Лейстер король или Вы королева?» Обращаясь к Лейстеру, Елизавета ответила: «Милорд, я всегда относилась к Вам хорошо, но мое милостивое отношение не настолько ограничено лишь Вами, чтобы другие не могли им пользоваться; у меня много слуг, которым я уже даровала мое' расположение и впредь собираюсь делать то же самое; и если Вы хотите править здесь,
69


то я позабочусь о том, чтобы Вы поняли, что я хочу иметь здесь только одну госпожу и никакого господина».1 Этот ответ королевы так подействовал на Лейстера, что он в течение долгого времени олицетворял собою воплощенную скромность.
Лейстер не был единственным фаворитом. Из ряда других следует отметить Кристофера Хэттона, молодого студента юриста, привлекшего внимание королевы элегантными танцами. Он прекратил изучение законов и сделался придворным, причем дослужился до очень высоких степеней и был в свое время сделан лордом-канцлером. Этот выбор Елизаветы оказался удачным: Хэттон показал себя верным и наполнительным чиновником. К тому же он был единственным из всех фаворитов королевы, который не женился. Именно ему были подарены Елизаветой сады епископа Илийского. Под конец он надоел королеве своей преданностью и, как говорили злые языки, умер от огорчения.
Политика Елизаветы с начала ее царствования и до середины 80-х годов имела ряд специфических черт. Историки очень много говорят о скупости королевы, ее лживости, нежелании помочь европейским протестантам, лицемерии и нерешительности. Однако все эти черты легко объяснимы основной линией елизаветинской политики в первый период ее царствования. Пресловутая скупость была вызвана, в основном, необходимостью экономить ресурсы, упорядочить финансы и не допускать излишних трат государственных средств. Елизавета очень любила пышность и подарки, но всегда устраивалась так, чтобы организовать блестящие празднества и приемы за счет приближенных. Помощь французским гугенотам и нидерландским протестантам она продавала по очень дорогой цене. Для нее характерны и история с конфискацией имущества Ленстера после его смерти и целый ряд подобных же проявлений скупости. Приведение в порядок финансов и накопление денег в казне играли большую роль во внутренней политике Елизаветы.
Ее лживость диктовалась осторожностью, часто доходившей до смешного, особенно под старость. Характерна история с не- состоявшимся сватовством к Елизавете французского' принца, когда королева тянула дело на протяжении долгих лет, с тем чтобы, добившись нужного ей нейтралитета, прекратить, в конце концов, все переговоры. Во многих письмах и речах Елизавета скрывала подлинную свою мысль под покровом путанных и пышных фраз, за которыми трудно вообще что-либо понять. Делалось это нарочно, дабы запутать своих корреспондентов и иметь возможность впоследствии отказаться от своих слов. Зато в нужных случаях стиль Елизаветы был предельно ясен и лаконичен. Свои приказы Елизавета почти всегда отдавала таким образом, чтобы впоследствии иметь возможность от них от¬
1 М. Greighton, р. 137.
70


казаться и свалить ответственность на своих министров. Делалось это опять-таки из политических соображений, и в этом Елизавета была величайшей искусницей.
Невмешательство Елизаветы в европейские дела, ее «неблагородный нейтралитет» по отношению к европейскому протестантизму оправдывались тем, что Англия первой половины ее царствования была еще не в состоянии вести открытую борьбу с католическими силами Европы. В первый период ее царствова-7 ния война могла привести только к пагубным для Англии результатам. Даже тогда, когда ее наиболее осторожные советники, вроде Берлея, говорили о необходимости открытой войны с Испанией, Елизавета настаивала на своем, понимая, что Англия еще не готова к борьбе, что сил еще недостаточно. Она довольствовалась сложнейшей дипломатией, натравливая своих врагов друг на друга и наблюдая за исходом их схваток.
Елизавета никогда бы не стала оказывать помощь Нидерландам, забывая свои собственные интересы, так как никакой симпатии к этой восставшей стране не питала и вообще всякую революцию ненавидела. «.. .Всегда помните о природе черни во всяком государстве», — писала она герцогу Анжуйскому в 1582 г., когда ему была предложена верховная власть в Нидерландах.
Елизавета ясно показала свое отношение к Нидерландской революции, помощь которой со стороны Англии была более чем умеренной и основывалась исключительно на надежде повредить Филиппу II Испанскому. Было бы смешно искать у Елизаветы Тюдор сочувствия Нидерландской революции. Одно время она даже советовала Нидерландам примириться с Филиппом и никогда не могла понять их огромного упорства. Но в то же время Елизавета старалась извлечь из бедственного положения Нидерландов возможно больше выгод для английской торговли и посылала им помощь всякий раз, как только' возникало опасение, что они перестанут сопротивляться и дадут чрезмерно усилиться Филиппу II.
- Середина и конец 80-х годов явились переломным временем в английской политике.; временем/ когда торгово-промышленная . ~дворянок6-ку1печёская прослойка в Англии окрепла, набрала сил\ и смогла уже потребовать от своего правительства более решительных действий. Прежде всего это выразилось в посылке в "1585 г. экспедиции Лейстера на помощь нидерландским протестантам. Затем оживилась деятельность английских моряков и пиратов, грабивших испанские корабли, берега и колонии, сначала на свой страх и риск, затем с тайного соизволения королевы. И, наконец, морские разбои стали происходить при почти неприкрытом одобрении Елизаветы и ликовании большей части ее подданных. Активность Англии на М'Орях настолько усилилась, что Филиппу II, видевшему, как выросла Англия и как она с каждым годом становилась все опаснее, ничего не
71


оставалось делать, как начать организацию флота Непобедимой Армады для нападения на Англию. В ответ на готовящуюся войну, как бы принимая вызов, Англия приступила к внутреннему собиранию сил, к очистке страны от феодальнокатолических элементов, что привело прежде всего к процессу Марии Стюарт, к разгрому и ликвидации стюартовского центра бесконечных испано-католических заговоров. Английское правительство могло позволить себе перед началом войны казнь Марии Стюарт (1587 г.). Правда, у самой королевы Елизаветы на этот счет имелись сомнения: она, принципиальная сторонница абсолютной королевской власти, ненавидевшая революцию н взывавшая к солидарности государей различных стран, боялась, как бы эта казнь не явилась слишком радикальным актом, не стала бы прецедентом для аналогичной расправы с другими коронованными особами, личность которых, по глубочайшему убеждению Елизаветы, безусловно священна и неприкосновенна. Но в конце концов практические соображения и единодушие общественного мнения новодворянской Англии победили, и королева лишь для перестраховки попыталась взвалить ответственность за казнь на своих приближенных. Этим королева, впрочем, никого не обманула.
Наступил 1588 г., когда после разгрома Армады и неудачи всего военного предприятия Филиппа II стало ясно новое соотношение сил, стало ясно, что Испания утратила свой ореол непобедимости и стоит накануне утраты морского могущества. Маленькая торгово-промышленная Англия оказалась стойкой и сама перешла в наступление, начав жестокую морскую войну с дряхлеющей Испанией.
1588 г. был годом триумфа не только одной страны над другой. Это был год крупной победы нового, поднимающегося ■капиталистического общества над феодальной реакцией в евроиене комм асштабе. Страна с развитой торговлей, промышленностью, страна, не душившая новых капиталистических элементов, страна, в которой сам феодальный класс раскололся на две группы и значительная часть дворянства стала на новые рельсы, оказалась более жизнеспособной и одержала победу. Олицетворением торжествующей Англии является написанный в 1588 г. портрет королевы. Пышный и блестящий костюм с целесообразной юбкой на обруче, ниспадающей * жесткими складками вниз, гордая торжествующая осанка. Пышная прическа и холодное улыбающееся лицо 55-летней королевы: острые черты лица стали резкими и надменными, взгляд выражает уверенность и удовлетворение. Это настоящая королева моряков-пира- тов, сложивших после победы к ее ногам обломки разгромленного вражеского флота и несметные сокровища, отнятые у ненавистного Филиппа II. Эта холодная и гордая королева з блестящем костюме поистине великолепно воплощает в себе новую Англию, будущую владычицу морей-
72


Годы после победы над Армадой были временем высшего расцвета тюдоровской монархии. Испания повсюду была поставлена в невыгодное положение, хотя на нее еще смотрели с почтением. Французский король Генрих IV и Елизавета Тюдор охотно заключили бы мир с Филиппом II н отдали бы ему Нидерланды, если бы могли быть уверенными в его намерениях по отношению к ним самим. Но Филипп поддерживал Лигу во Франции и продолжал грозить нападением Англии, что заставляло Генриха IV и Елизавету еще оказывать поддержку Нидерландам.
В начале 1596 г., когда Филипп захватил Кале, это вызвало тревогу у англичан и голландцев. Против Испании была организована объединенная экспедиция, во главе которой встали англичане. Лорд адмирал Говард отплыл с 150 кораблями на Кадис, а молодой фаворит королевы граф Эссекс должен был командовать сухопутными силами. Испанские корабли, собранные для защиты города, понесли поражение. Эссекс с войсками высадился на берег, захватил и разграбил Кадис. Но, несмотря на стремление Эссекса продолжить испанскую кампанию, лорд Говард настоял на возвращении в Англию. Это была последняя большая экспедиция против Испании.
В эту пору при дворе завязалась борьба двух партий: одна из них стремилась к умеренной, осторожной политике, считая, войну в данный момент делом опасным и дорогостоящим. Во главе этой партии, помимо королевы и Берлея, стоял один из виднейших деятелей второго периода елизаветинского царствования, сын Берлея —^Роберт _Сесиль, вскоре назначенный государственным секретарем. Среди новой знати была сильна военная партия. Воодушевленная страстной ненавистью к Испании,4 она хотела полного уничтожения мощи Испании, завоевания господства на морях. Борьба этих двух партий являлась характерной для последних лет правлений Елизаветы.
Одним из видных представителей военной партии был _Ра_ jiefi — ярчайшая фигура среди елизаветинцев второго периода царствования, человек исключительных дарований. Отважный -.мщяк, талантливый поэт,, блестящий придворный, он пылал неистребимой ненавистью к Испании. Ралей был убежден, что Англия, ведя непрерывную морскую войну с Испанией, должна приложить все усилия к тому, чтобы унаследовать испанские колонии и захватить новые. Его неукротимая вражда к Испании привела к тому, что в конце концов казнь Ралея стала одним из условий мира с Испанией, и король Яков I в свое время пошел на это условие.
Вождем военной партии был Роберт Деверэ, граф Эссекс, пасынок Лейстера. Посте смерти Ленстера он занял при королеве его место. Молодой, красивый и чрезвычайно честолюбивый Эссекс собрал вокруг себя лиц, наиболее заинтересованных в агрессивной политике. Пока его влияние на королеву было
73


велико, мирная политика была невозможна. Эссекс воплощал стремления самой передовой части английского обуржуазившегося дворянства и капиталистических элементов, объединившихся в пуританской партии. Отсюда его связи с пуританами, разжигавшими фанатическую ненависть против католической Испании. ,
• Когда Эссекс отправился на завоевание Кадиса, Берлей убедил королеву назначить государственным секретарем своего сына, Роберта Сесиля. В результате осторожной и умеренной политики партия, во главе которой стояли королева и Берлей, одержала большую победу. Против этой партии повел решительную борьбу Эссекс, когда он возвратился из похода.
В 1597 г. Эссекс убедил королеву предпринять так называемую «островную экспедицию» с целью захвата испанских кораблей, возвращающихся из Вест-Индии. Флот Эссекса отправился на Азорские острова, где Вальтер Ралей, не дождавшись Эссекса, уже захватил один из островов. Эссекс был взбешен и даже угрожал жизни Ралея. Ссора командующих двух флотов наряду с ошибками Эссекса обеспечила неудачу экспедиции. Испанский флот благополучно избежал грозившую ему опасность и англичане вернулись домой без особых результатов.
В это время Филипп, собрав новую Армаду, послал ее на англичан, но испанский флот и на этот раз был рассеян бурей и повернул обратно. Это было последней попыткой со стороны Филиппа вести войну с англичанами в большом масштабе, хотя он не оставлял надежды максимально, навредить Англии.
Когда в 1597 г. вспыхнуло ирландское восстание, «мирная» партия, не желавшая крупных международных осложнений, решила направить энергию честолюбивого и жаждавшего деятельности Эссекса на подавление этого движения. Отчасти против его воли Эссекс был послан в Ирландию с армией в 22 тыс. человек. Этой экспедицией он должен был оправдать свою военную славу. Эссекс неохотно оставил двор, так как его личные отношения с королевой в этот момент были далеко не блестящи. Он забыл об источнике своего могущества и принимал свою популярность в народе за чистую монету, считая, что королева не может без него обойтись. Однажды на Совете во время обсуждения ирландского вопроса Эссекс разошелся во мнении с королевой и презрительно повернулся к ней спиной. За этот жест королева немедленно дала ему пощечину. Эссекс схватился за меч, воскликнув, что он не стерпел бы такого оскорбления даже от самого короля Генриха VIII. Отношения между королевой и Эссексом были окончательно испорчены. После этого инцидента в течение некоторого времени Эссекс даже не бывал при дворе, но затем все уладилось, и в марте 1599 г. он отплыл в Ирландию, сопровождаемый королевскими милостями, восторгами лондонцев и большими ожиданиями.
74


Поведение Эссекса в Ирландии разочаровало двор и лондонских 'Купцов, жаждавших захвата ирландских земель. В течение четырех месяцев он усмирял мелкие повстанческие группы в Мюнстере, вместо того чтобы двинуться в Ульстер против главных сил восставших. Когда Эссекс наконец начал 'наступление на эти силы повстанцев, то его армия была уже утомлена и деморализована. Воздерживаясь от решительного сражения, он начал переговоры с вождями восставших. В то время распространялись слухи о новой войне с Испанией и в этой связи Эссекс поспешил покончить с ирландскими делами, чтобы вернуться в Англию и принять участие в испанской войне. Вопреки приказаниям, он заключил мир с графом Тиронским, вождем восставших, надеясь, что популярность среди буржуазных и пуританских кругов, а также в народе, избавит его от неприятностей и гнева королевы. В сентябре 1599 г. Эссекс поспешно вернулся в Англию, но его поведение возбудило подозрение королевы, а многочисленные недруги Эссекса обвиняли его в том, что он заключил союз с графом Тиронским с целью получить от него помощь в предполагавшемся в Англии восстаний. Эссекса призвали к отчету в Совете и взяли под стражу. Его допросили в Звездной Палате, лишили должностей и подвергли домашнему аресту. В сентябре 1600 г. Эссексу был нанесен очень чувствитетьный материальный ущерб в результате отказа правительства возобновить его монополию на сладкие вина, являющуюся главным источником его дохода.
Тогда Эссекс собрал своих друзей и, рассчитывая на свою популярность среди лондонских горожан, а также на прежнее свое влияние на королеву, решил приступить к действиям. Вскоре Эссекс был вызван для объяснений в Совет, куда он отказался явиться. Советников, посланных к нему на дом для переговоров, он задержал у себя как пленников, а сам со своими сторонниками отправился в Сити, рассчитывая, что купцы и банкиры Сити присоединятся к нему. Однако его расчет не оправдался. Лондонские горожане не видели серьезных причин к восстанию, хотя очень многие в столице, особенно среди пуританской буржуазии, сочувствовали Эссексу. Он вернулся домой и был вынужден 6 февраля 1601 г. сдаться. Попытка Эссекса организовать восстание и навязать абсолютной монархии волю и интересы пуритан и передовой части дворянства оказалась преждевременной и неудачной. Именно этой преждевременностью и объясняется, что, несмотря на свою популярность, Эссекс не стал вождем народного восстания, а остался лишь неудачником, которого многие историки вообще считают лишь главарем одного из последних феодальных заговоров знати против абсолютистского режима. Эта точка зрения является слишком упрощенной, ибо она совершенно не учитывает политики, проводимой Эссексом, и того огромного соч^Гствия, которое гш- ~тали к нему буржуазные круги, представители молодой Англии,
75


стремившейся к широкой военной политике, и колониальным захватам и считавшие, что время умеренных и осторожных действий Берлея окончательно миновало. С другой стороны, нельзя отрицать, что в характере Эссекса и в его целях было много обстоятельств, обусловленных тем, что он был представителем знати, пытавшейся еще отстаивать свои сословные привилегии.
После ареста Эссекса подвергли суду по обвинению в государственной измене. Елизавета подписала ему смертный приговор, который и был приведен в исполнение 25 февраля 1601 г.
Последние годы Елизаветы были омрачены рядом политических интриг. Старые ее министры умерли. Выросло новое .поколение, интересы которого переросли рамки елизаветинской политики. После смерти Берлея наблюдались два явления. Во- первых, все более заметное непосредственное участие королевы в переписке, более тщательное редактирование ею черновиков писем, более тщательное личное наблюдение за всеми ответственными и важными делами внутренней и внешней политической жизни. Елизавета как бы не доверяла молодому поколению своих приближенных, считая, что среди них нет людей, способных полностью понимать и проводить ее политическую линию. Характерно в этом отношении содержание ее письма к лорду Уиллоби от 21 марта 1601 г. В нем она писала: «.. .Нам было бы очень неприятно1, если! бы Ваше здоровье пострадало' от этих событий, так как нужно долгое время для того, чтобы воспитать пригодных для службы людей». И, во-вторых, происходили все более частые столкновения Елизаветы с ее секретарями, министрами, советниками, членами Королевского Совета, чиновниками, командующими войсками и т. д. Потратив все царствование на то, чтобы создать себе послушную исправно действующую государственную машину, Елизавета в конце своего правления оказалась вынужденной применять большие усилия, чтобы заставить эту машину действовать так, как ей нужно: достаточно быстро и исправно, без искажения ее линии в политике.
Теперь Англия наслаждалась независимостью и с презрением относилась к осторожной политике правительства, доставившей ей это независимое положение.^Елизавета выполнила свою историческую задачу и пережила свое время. В 1601 г. во время своего проезда по улицам Лондона, направляясь на открытие парламента, Елизавета не встретила народного ликования. Лондонская буржуазия была недовольна казнью Эссекса и никогда не простила этого шага королеве. Велики были и издержки ирландской войны.
Наличие парламента позволяло имущим классам до некоторой степени контролировать действия государя, — таков был постоянный фон развития английского абсолютизма. Начавшиеся во второй половине царствования Елизаветы конфликты парла¬
76


мента с короной в основном-происходили по вопросу о церковных делах. Конфликты являлись выражением постепенного роста оппозиционных настроений ов среде джентри и буржуазии, поддерживавших пуритан и нередко примыкавших • к ним. Елизавета прекрасно понимала, что пуритане опасны не столько с религиозной, сколько с политической точки зрения. Сознавая это, она чувствовала свое бессилие бороться с ними. Елизавета могла преследовать их только за религиозные убеждения и делала это очень энергично. Грозные окрики, категорические утверждения своих прерогатив, арест наиболее видных вождей оппозиции — все это являлось обычным для елизаветинского периода. Взгляды Елизаветы на парламент четко были ею сформулированы во время парламентской сессии 1593 г., когда она послала за спикером и велела ему передать палате общин следующее: «Только я моей властью могу созывать парламент, Еу моей власти закрывать и распускать его, в моей власти соглашаться или не соглашаться с тем, что сделано в парламенте». ’Елизавета оставляла за собой право решать, какие вопросы мо; гут обсуждаться в парламенте, она запрещала парламенту заниматься обсуждением вопросов церковного и государственного устройства. На сессии парламента 1597 г. Елизавета заявила, что не может позволить членам палаты «определять форму религии или (государственного устройства так, как вздумается их праздным мозгам. Ни один достойный своего положения король| не потерпит таких нелепостей».
В 1601 г. по вопросу о монополиях в парламенте поднялась настоящая буря, и когда конфликт с парламентом достиг наивысшей точки, Елизавета поняла, что дальнейшее раздражение парламента окажется опасным. Елизавета уступила, произнеся при этом характерную речь: «Хотя бог высоко вознес меня, я понимаю, что слава моего царствования в том, что я правила, опираясь на вашу любовь. Это заставляет меня не столько радоваться тому, что бог сделал меня королевой, сколько тому, что я королева такого благодарного народа». Посредине речи Елизавета приказала членам палаты встать с колен и слушать ее стоя. Далее хитрая королева благодарила парламент за то, что он открыл ей глаза на злоупотребления монополиями: «если бы я не узнала об этом от вас, — заявила королева, — я могла бы впасть в ошибку только по недостатку информации».1
Елизавета уступила парламенту, но сделала это так ловко, что, в сущности, немедленного разрешения вопроса о монополиях не последовало. Она избегала открытой борьбы с парламентской оппозицией, избегала открытого разрыва с палатой общин. Сохранение же системы монополий было важным ресурсом в руках королевы, отказаться от которого она не хотела.
1 Е. Р. Cheyney. History of England, v. И. 1926, p. 275.
77


В последние годы царствования королевы парламент все больше проявлял стремление к политической свободе. Абсолютистская система Тюдоров уже не согласовалась с новым положением вещей. Парламент вел себя более свободно и независимо, и только благодаря огромному престижу и такту Елизавете удавалось избегать особо острых конфликтов.
После казни Эссекса, которую королева пережила очень тяжело и после которой так и не оправилась, Елизавета стала капризной, замкнутой и подозрительной. Она бродила по своему дворцу сумрачной тенью; в ее глазах уже мелькало безумие. Время от времени она с яростью вонзала свой меч в ковры, висевшие на стенах, подозревая, что там скрываются ее враги. Меч всегда лежал около ее стола. Постепенно физическая слабость и подавленное состояние ее духа все увеличивались. В марте 1603 г. она слегла и вскоре лишилась речи. 23 марта 1603 г., накануне дня смерти, она знаками показала членам Совета, что назначает своим преемником короля шотландского Якова, сына Марии Стюарт. Умерла Елизавета на 70-м году жизни и 44-м году царствования.
Королева Елизавета до последних дней своей жизни настойчиво добивалась проведения своей политической линии, и только физическая слабость, болезнь и приближение смерти заставили ее выпустить из рук бразды правления.
^ Ведя борьбу за создание послушного государственного аппарата, Елизавета не достигла своей цели. Английский абсолютизм не_успел создать бюрократического аппарата потому, что развитие социально-экономических отношений в Англии в XVI в. шло слишком быстрым темпом и период существования абсолютизма был слишком короток. Абсолютной монархии пришлось довольствоваться тем, что было выработано в XIV—XV вв. Раньше, чем абсолютизм успел создать свое послушное орудие управления, он уже стал во многих отношениях тягостным и не нужным наиболее передовому, наиболее втянутому в капиталистические отношения слою джентри и буржуазии. ^Абсолютизм без централизованного аппарата, без развитой бюрократии, без послушных исполнителей, абсолютизм, которому приходилось все это заменять системой фаворитизма, — вот к чему пришла Англия в конце XVI в. Это особенно ярко сказалось уже в следующее царствование, в эпоху первых Стюартов, в канун буржуазной революции.


БОРЬБА С ИСПАНИЕЙ ЗА МОРСКОЕ МОГУЩЕСТВО
Англо-испанское соперничество, тесно сплетавшееся с внутри- английскими конфликтами, выразилось, в первую очередь, в борьбе за морские пути и рынки. Эта борьба особенно ярко разгорелась во второй половине XVI в. В борьбе Англии с Испанией следует различать три фазы: с начала 60-х годов до середины 80-х годов XVI в., когда шла своего рода скрытая, тайная война, — это нападения английских пиратов на испанские корабли — пиратство в Ла-Манше и океане. Затем с середины 80-х годов— открытая морская война с Испанией. В конце столетия — снова не только пиратство на море, но и набеги на испанские территории и колонии, сопровождавшиеся осторожной дипломатической игрой. Смена этих форм и стадий англо-испанской борьбы зависела как от внутрианглийских обстоятельств, так и от международной обстановки.
В начале правления Елизаветы Тюдор условия для развития пиратства были чрезвычайно благоприятны: наличие массы
экспроприированного бездомного люда, появившегося в результате огораживаний и сгона крестьян с земли, слабость торговли и промышленности, безработица среди моряков и тяжелое финансовое положение короны, вынуждавшее правительство оказывать пиратам то скрытую, то почти явную поддержку.
Уже в 1555 г. национальный английский долг за границей (главным образом в Нидерландах) составлял 148 526 фунтов 5 шиллингов 8 пенсов. По этим займам нужно было выплачивать 14% годовых, что неизбежно приводило к огромному финансовому напряжению, тем более что все займы были заключены на очень короткие сроки и возобновлялись на еще более тяжелых’ условиях. Последние годы правления Марии Тюдор ознаменовались для Англии голодом и эпидемией, казна была пуста, страна была лишена даже военных запасов, в 1559 г. долги за границей составляли уже 226 910 фунтов стерлингов.
Вследствие таких условий в конце 50-х — начале 60-х годов XVI в. в английских водах необычайное развитие получила дея¬
79


тельность пиратов. Английский географ XVI в. Ричард Гаклюит по этому поводу писал: «Мы и французы стяжали наиболее дурную славу благодаря нашему безудержному, всеобщему и ежедневному пиратству». Богатые грузы, проходящие через Ла-Манш, почти неизбежно становились, если не полностью, то частично, добычей английских корсаров, уследить за которыми было невозможно.1
"Еще при Филиппе и Марии Кровавой у английских моряков стало традицией грабить испанские и португальские корабли в знак протеста против притязаний испанского короля на господство в Англии. При Елизавете нападение на испанские и португальские корабли превратилось в дело защиты Англии от испанско-католической опасности, в своего рода патриотический подвиг. Если раньше, в правление Марии Кровавой, страдали и испанцы и португальцы, то в царствование Елизаветы„объектом грабежей в основном „были' только испанцы. Поскольку для 1юпанских, португальских и’ английских (до 1568 г.) кораблей главным портом и складочным местом являлся. Антверпен, то естественно, что пути их вели через воды, где обитатели "Девонского и Корнвалийского побережья чувствовали себя как дома. Дипломатическая переписка раннеелизаветинского периода содержит частые упоминания об огромном количестве пиратов в Ла-Манше и прилегающих водах, а также многочисленные протесты испанского правительства против «незаконных» захватов испанских кораблей английскими моряками. Большое место уделено в этой переписке делу моряка Томаса Уиндгема из Нор- фолька, сражавшегося против французов и ставшего советником и вице-адмиралом при Генрихе VIII. Его характеризовали как «яростного» и властного человека, создавшего больше врагов, чем друзей среди равных себе, но всегда способного приказывать и повелевать своей команде. Уиндгем специализировался на захвате кораблей в проливе с грузом сахара, затем он доставлял эти суда в Уотерфорд, где перепродавал сахар своим лондонским агентам. J3 1560 г. испанский посланник де Куадра жаловался на то, что англичане захватили в море испанских дворян и выставили их на продажу с аукциона в Дувре. За хорошо одетого испанца, подававшего надежды на богатый выкуп, платили, по словам посланника, до 100 фунтов. Особенно гневался де Куадра на англичан Пуля и Чемпнейза, которые ловили испанские суда на обратном пути из Вест-Индии между Азорскими и Канар*- скими островами. В 1560 г. английские пираты, укрывавшиеся в одном из портов на Канарских островах, были там схвачены и брошены в тюрьму. Однако вскоре им удалось оттуда бежать и благополучно прибыть в Англию, захватив по дороге еще один испанский корабль. Раздраженные этим дерзким побегом, испан-
1 В последующем изложении использованы материалы книги G о э s е. History of Piracy, 1934.
80


цы захватили все английские корабли, находившиеся на Канарских островах. Отношения между Англией и Испанией крайне обострились, но Елизавета принесла извинения и обещала обуздать своих подданных.
В 1^64 г. Елизавета писала сэру Питеру Керью, что ей докладывают о пиратах и разбойниках на берегах Девоншира и Корн- валиса. Королева приказала сэру Керью иметь корабли для преследования пиратов. Но любопытно, что Елизавета не отпускала особых средств на содержание этих кораблей, а велела им кормиться за счет захваченной у пиратов добычи. В инструкции Елизаветы говорилось, что пиратов надлежало привлекать на королевскую службу обещанием помилования. Эта попытка Елизаветы обуздать пиратов касалась лишь их действий в английских водах и только в отношении английских кораблей. Но и она оказалась безуспешной, ибо пиратство стало очень распространенным и сложным явлением, затрагивавшим интересы многих лиц самых различных районов Англии, начиная от Дорсета и до Керри. Королеве удалось лишь очистить до некоторой степени пролив от пиратов-одиночек, «работавших» самостоятельно, и принудить их искать более удобных баз на юге Ирландии или на западном берегу Шотландии. В целом. же. пиратство было так прочно сплетено с административной английской системой,~~ та к ^въелось в кровь джентльменов и буржуа Англии, что искоренить его было невозможно, не вызвав гражданской войны.
Пиратов, принадлежащих к большим пиратским союзам, ловили, но, как правило, влиятельные покровители очень скоро их освобождали. Столпами всей пиратской организации были богатые сквайры-помещики, действовавшие одновременно и как укрьшатёлйНЕШйх' пиратов и их грузов, и как вершители закона в своих графствах. Мелкие джентри и мелкие портовые чиновники фактически состояли у них на жаловании: майоры, портовые лейтенанты, таможенные служащие — все были в тесном контакте с пиратами, равно как и высшие офицеры флота, лорды- лейтенанты и шерифы графств. Кшща^азыгрывался, какой-либо тфулный скандал, вызванный действиями пиратов, и властям поневоле приходилось начинать расследование, то неизбежно, обнаруживалось, что позади привлеченной к ответу пиратской организации стоял тот или другой крупный королевский сановник*
Такие известные лица, как Уильям Гоукинс (брат казначея флота) и сэр Ричард Гренвиль, в свое время появлялись пред судом Тайного Совета по обвинению в пиратстве.
Самыми могущественными среди пиратских магнатов были представители фамилии Килигру из Корнвалиса. Из недр этой старинной семьи дипломатов, министров и воинов поднялась целая олигархия корсаров. Родовое поместье семьи Килигру находилось в Арвенаке в Корнвалисе, а главой семьи в елизаветинское время был сэр Джон Килигру, вице-адмирал Корнвалиса и наследственный королевский управитель берегового замка
6 В. В. Штокмар!
81


Пенденнис. Он _Дыд_связан кровным.. родством с лордом Берлеем. Отец и дядя Джона Килигру были пиратами, и даже мать его привлекалась .к суду по делу о пиратстве. Родственник сэра Килигру, Джон Воган, был в то же время вице-адмиралом южного Уэльса и охранял фамильные интересы на этом побережье. Другой родственник, Джон Годольфин, действовал в качестве агента этой семейной пиратской организации в своей местности в Корнвалисе. А важнейшая ирландская база в Тралли была доверена старинному другу и соседу, вице-президенту ирландской провинции Мюнстер и члену парламента. Другие кузены Килигру наблюдали за берегами Девона и Дорсета, а союзниками этой мощной пиратской ассоциации являлись ирландский лорд Конкобар О’Дрисколь и наводивший ужас Джон Пиерс, работавший в союзе со своей матерью, известной в те времена корнвалисской «ведьмой». Все детали организации этого «предприятия», за исключением действий на море, были в руках семейства Килигру: плата команде, «издержки производства», взятки, покупка кораблей, снабжение и добывание финансов путем подписки среди окрестных дворян Дорсета, Девона и Корн- валиса. Капитан пиратского корабля получал только Vs захваченной добычи, остальные же 4/s шли так называемым «получателям». Отдельные «операции» пиратских кораблей могли и не быть очень крупными (добыча до 1 тыс. фунтов), но зато действия пиратов были регулярными, что делало все предприятие исключительно выгодным и заложило основы многих фамильных состояний прибрежных районов Англии. Скверное состояние сухопутных дорог обусловило очень оживленное сообщение между отдельными районами Британии по морю, поэтому объектов для грабежа (в том числе и англичан) на море всегда бывало- достаточно. Добыча доставлялась пиратами в Плимут или Саутгемптон для продажи, но предпочтение отдавалось более мелким портам. Настоящей резиденцией семейства Килигру был порт Фальмаут. Дом в поместье Арвенак стоял у самого моря в изолированной части Фальмаутской гавани и имел тайный выход к воде. Рядом находился только сторожевой замок Пенденнис с сотней пушек, но поскольку он был под началом близкого родственника, то естественно, что служил для пиратов скорее убежищем, нежели угрозой. Леди Килигру, мать семейства, принимала наиболее отличившихся и уважаемых пиратов в Арвенак- еком доме, а в других береговых пиратских гнездах эту роль брали на себя леди — хозяйки дома.
Ловили пиратов очень редко, и дело доходило до Лондона только в тех исключительных случаях, когда пострадавшими оказывались какие-либо очень важные лица. Так, например, в J573 г. граф Вустер, направленный самой королевой Елизаветой с подарком к дочери французского короля Карла IX, был по дороге ограблен своими же соотечественниками, которые похитили у него ценности стоимостью в 500 фунтов. По этому делу
82


было поймано и арестовано несколько сотен пиратов, но повесили только троих.
Сама леди Килигру еще до замужества помогала в пиратских делах своему отцу, а затем стала деятельной сообщницей, своего мужа. Однажды в 1582 f. леди Килигру из окна своей гостиной заметила иностранный корабль, загнанный бурей в Фальмаут прямо к дому Арвенак (поместье семьи Килигру), где, между прочим, жил и сам уполномоченный по пиратским делам в Корн- валисе. Леди Килигру немедленно разработала соответствующий план действий. Ночью, когда испанцы, владельцы корабля, сошли на берег и остановились в гостинице, вооруженные пираты семейства Килигру на лодке, управляемой самой леди,, подъехали к кораблю и, предводительствуемые леди, напали на него, перебили команду и пошвыряли ее в воду. Леди с частью- добычи вернулась затем на берег, а другие члены шайки угнали корабль в Ирландию. На утро владельцы не обнаружили своего- корабля. По настоянию ограбленных испанцев дело это было расследовано, и троих виновных, в том числе и леди Килигру, приговорили к смерти, но она была помилована королевой и вернулась в свое поместье.
Если Елизавета делала какие-то попытки обуздать пиратов,, орудовавших во внутренних английских водах, то к пиратам, действовавшим против Испании, она проявляла чрезвычайную снисходительность и зачастую сама принимала финансовое участие в их грабительских операциях. -Пиратство по отношению К—испанскцм-лшраблям в_ уел о в и я х „ми рд _с Испанией -было' опре- делешю^ Так, на просьбу испанского по-"
'сланника повесить Дрейка — одного из самых дерзких пиратов и самых жестоких врагов испанцев, Елизавета ответила возведением Дрейка в рыцари, чем придала и его деятельности и действиям других пиратских морских организаций легальный характер. Подобное одобрение королевой пиратских действий дало Англии возможность скопить огромные богатства и воспитать поколение моряков, впоследствии совершивших разгром испанской Непобедимой Армады и утвердивших владычество Англии на морях.
Наиболее смелые и предприимчивые подданные Елизаветы обратили свои взоры на запад, к Новому Свету, к источникам золота и перенесли свои действия подальше от Англии и закона. Большая их часть обосновалась на Канарских островах и курсировала по/ .Атлантическому океану, подстерегая испанские галеоны с золотом, серебром и драгоценными камнями. Особенно выгодными были поездки англичан на Вест-Индские острова. .Именно в этих зацадных пиратских экспедициях—и—выао.сло—ло- .колещщ, з н амен ишх^елй-з^ветицс.ких адмиралов, таких как Гоу - .кин£и.Дрейк,, Гренвиль,. Фробишер^г_друхие^ Французские и голландские пираты вместе с англичанами бороздили моря и зачастую останавливались в английских портах. Глава гёзов
6*
83


Ла-Марк был известен в Дувре, Плимуте и других портах, куда к нему стекались люди со всего запада Англии. Однако содружество английских пиратов с гёзами оказалось недолгим. Флот Ла- Марка скоро стал пиратским флотом морских волков, грабивших всех, кого возможно. Тогда Елизавета закрыла Дувр для голландских пиратов и в 1573 г. послала экспедицию на усмирение их.
Во второй половине 60-х годов английские пираты перенесли свою основную деятельность от берегов Англии из Ла-Манша в Атлантический океан и сосредоточили внимание на грабеже испанских и португальских кораблей. Несколько позднее они перешли к нападениям на испанские берега и колонии; они успешно конкурировали с португальцами в торговле рабами. В этом плане выделялся Джон Гоукинс из Плимута, хорршо знавший условия на Вест-Индских островах и прекрасно осведомленный о всех действиях испанцев в этом районе. Он знал, что испанцы оттянули свои лучшие войска на завоевание южно-американских областей и что прибрежные города имели очень слабую охрану. Знал Гоукинс и необычайную неповоротливость испанской государственной машины. Кроме того, он прекрасно понимал, что самым ходким товаром в Вест-Индии и в Южной Америке будут не английские сукна, а негры, необходимые на плантациях сахарного тростника. Негров можно было добыть в Африке, находившейся под контролем враждебной англичанам Португалии. В J_562_ г. 4 корабля под командой Гоукинса отплыли из Плимута ^направились на Гвинейский берег, где захватили 400 негров для продажи на Вест-Индские плантации. Затем Гоукинс отплыл на остров Гаити и там, несмотря на враждебное отношение испанских чиновников, продал негров в обмен на колониальные товары. По возвращении в Англию Гоукинс снискал полное одобрение королевы. Елизавета даже приняла его к себе на службу и подарила ему военный корабль, правда, совсем старый и развалившийся, но зато отныне корабли Гоукинса ходили с королевским штандартом на мачте, а английская работорговля была полностью легализована. ’ ~
В 1567 г. Гоукинс, возвращавшийся из одной своей экспедиции с кораблями, гружеными сахаром и неграми, оказался вынужденным войти в гавань Сан Хуан де Улюа (на Мексиканском берегу), куда свозилось серебро из рудников для отправки в Испанию. В гавани ожидали испанский флот и по ошибке, приняв Гоукинса за испанца, салютовали ему и впустили в гавань. Но узнав вражеские корабли, все солдаты, обслуживавшие береговые батареи, в панике бросили орудия и в страхе попрятались. Гоукинс со своей командой вышел на берег и захватил батареи. В течение двух дней он хозяйничал в гавани, а затем, на третий день, к берегу приблизился уже настоящий испанский флот с вновь назначенным вице-королем Мексики доном Мартином Энрикец. Гоукинс продиктовал условия, на которых он со¬
84


глашался впустить испанцев в гавань. Энрикец для виду принял эти условия, но вскоре испанцы напали на английский флот и батареи. Гоукинсу удалось спасти только два корабля.
Разбойничьи эскпедиции Гоукинса затруднили развитие торговли, начатой Гвинейской компанией с местным населением африканского побережья. Бесчеловечная охота за «живым товаром» зарекомендовала англичан с самой скверной стороны. И если до экспедиции Гоукинса уже завязались было какие-то отношения, сделавшие возможной очень выгодную торговлю, то после заключительной грабительской экспедиции Гоукинса (1567) торговых сношений с африканским континентом не было вплоть до 1588 г.
Совершенно неприкрытый грабительский характер действий английских моряков сделал невозможным завязывание с ними сколько-нибудь прочных торговых связей. Англичан в 60-х годах XVI в. в первую очередь интересовали возможности непосредственной быстрой наживы, осуществляемой откровенно пиратскими методами, а обеспечение интересов регулярной английской торговли стояло уже на втором месте.
Инцидент с Гоукинсом не вызвал войны между Англией и Испанией, так как Елизавета стремилась избежать открытых военных действий, и даже пресловутая история с генуэзским золотом осталась без последствий. История эта заключалась в том, что королева просто-напросто конфисковала у генуэзских банкиров золото, которое они должны были передать испанским войскам в Нидерландах. Королева заявила, что она берет это золото «на хранение». В ответ на это Филипп принял меры против английских купцов, которым теперь стала недоступна испанонидерландская торговля. Однако и в этом случае до войны дело не дошло, хотя Елизавета так и не отдала захваченного золота.
Начиная с 70-х годов пиратов стали лучше финансировать: так, например, пиратские предприятия Дрейка и Ралея были организованы на средства акционерного общества, членами которого являлись — сама королева, Берлей, Лейстер и ряд крупнейших банкиров Сити.
Пиратские набеги и экспедиции организовывались по принципу' акционерных компаний. Нужная для организации экспеди-' ции сумма раскладывалась на многих участников, чем значительно уменьшался финансовый риск и, поскольку в дело было замешано большое количество людей, легче было избежать судебных преследований и всяких осложнений. Участие в компаниях видных придворных и государственных деятелей облегчало пиратским компаниям защиту от требований испанских посланников. Существование таких компаний было очень выгодно самой королеве, так как они вели скрытую войну с Испанией и давали короне большой доход.
Все, что было связано с деятельностью пиратских объединений, держалось в глубочайшей тайне, ибо от этой тайны зависел
85


успех грабительских экспедиций. Испанские шпионы в Англин не дремали. Королева Елизавета поклялась, что отрубит голову всякому, кто известит испанского короля о готовящейся экспедиции Дрейка в 1577 г. В таких пиратских акционерных компаниях капитал собирался всегда только для одной определенной экспедиции. Когда по возвращении кораблей добыча бывала реализована, вырученные деньги делились между участниками, и общество временно прикрывалось. Никаких детальных сведений обо всем этом, естественно, не сохранилось, потому что акционеры стремились оставить возможно меньше письменных следов. Об их организации можно судить лишь по аналогии с путешествиями Фробишера. Фробишеровские путешествия, однако, имели некоторые особенности: капитал здесь переходил от одной экспедиции к другой (одна акция равнялась 100 фунтам), асами экспедиции не носили тайного характера. В остальном они мало чем отличались от пиратских.
Сравнивая акционерные компании, финансировавшие Фробишера, Дрейка и других, с компаниями типа Африканских авантюристов, нужно отметить, что первые обнаруживали известное своеобразие: у Африканских авантюристов основой организации была доля участия в прибыли, а в более поздних экспедициях участники компании вносили свои доли для покупки кораблей и товаров. Например, в 1561 г. королева Елизавета дала' корабли для участия в путешествии в Африку, и за этот риск она была компенсирована долей участия в прибылях от этой экспедиции. В 1577 г. при подписке на покупку корабля для второй фробишеровской экспедиции была составлена тщательная оценка и королеве была дана соответствующая доля в капитале.
Капитал нередко вносился не только деньгами, но и в виде товаров или кораблей. Когда были приобретены корабли, их надлежало снарядить; закупалось оружие, снаряжение, провизия и прочее из расчета, что путешествие могло продлиться от трех месяцев до двух лет. Но вообще говоря, считалось, что пираты сами должны снабжать себя в том районе, где они собирались действовать. Как правило, стоимость провизии в пиратских экспедициях была меньше, чем в экспедициях иного типа. На жалованье морякам не отводилось особых фондов, поскольку претензии команды удовлетворялись из награбленного. Если экспедиция была удачной, команда получала премию, если нет — с акционеров требовали нужные средства на покрытие расходов.
Солидарность всех протестантов Европы против папизма имела значение больше как моральное оправдание перед современниками и потомством, нежели как реальное основание действий английских моряков. Правда, английские моряки были ревностными протестантами и ненавидели Испанию, но ненавидели они ее в основном за ее богатство, за ее колонии, за то, что она никому не желала уступать свое господство на морях. Таким
86


образом, для английских моряков борьба с Испанией была, по сути дела, чисто коммерческим предприятием, направленным на то, чтобы захватить у испанцев как можно больше добычи.
Эта борьба происходила не только в форме морского разбоя и нападений на испанские корабли в гаванях, но и в виде набегов английских моряков на испанские колонии в Америке. Одним из наиболее дерзких главарей этих антииспанских предприятии был Френсис Дрейк, таланты которого во время формального мира между Англией и Испанией не находили легального применения в Европе. Дрейк решил начать действия в Новом Свете. Он совершенно правильно считал, что самым слабым местом в испанских колониях был Панамский перешеек, через который проходили все связи между Испанией и ее колониями на Тихоокеанском побережье. Через Панамский перешеек шли караваны мулов, груженых серебром из юго-западных перуанских рудников. Серебро доставляли в гавань Номбр де Диос на берегу Атлантического океана, где драгоценный груз принимали испанские корабли. В 1572—1573 гг. Дрейк напал на гавань Номбр де Диос, а затем совместно с так называемыми «чимарунами» — беглыми неграми и ненавидящими испанцев индейцами — организовал набег на караван мулов, груженых золотом и серебром. В результате в руках Дрейка оказалось 100 тыс. испанских золотых пезет.
По стопам Дрейка решил пойти и второй англичанин — Джои Оксенгем. Он заключил союз с чимарунами и попытался повторить экспедицию Дрейка. Однако испанский правитель угадал планы Оксенгема; в конце концов последний был захвачен в плен и через несколько лет повешен.
Мысль о проникновении в юго-западные колонии Испании, особенно к перуанским серебряным рудникам и другим источникам серебра, расположенным на берегу Тихого океана, не оставляла пиратов и явилась причиной организации Дрейком второго в истории кругосветного путешествия. Официально это путешествие было предпринято для открытия земель к югу от Магелланова пролива. Неофициальной целью его было: пробраться через Магелланов пролив в Тихий океан и подойти к испанским колониям в Перу с той стороны, откуда они меньше всего могли ожидать нападения, так как плавание через Тихий океан было еще совершенно новым делом, а путешествие через Магелланов пролив после самого Магеллана (1519—1522 гг.) никем еще не^было повторено. В финансировании этой экспедиции принимала большое участие компания купцов-авантю- ристов.
Дрейк отправился по следам Магеллана, в 1578—1580 гг. проник в Тихий океан и, ограбив берега Чили и Перу, захватил огромную добычу. Когда испанцы собрались с силами, чтобы дать отпор Дрейку, он уже плыл на запад вместо того, чтобы •возвращаться обычным, путем.
87


Дрейк исчез из виду на целые месяцы, а тем временем весть о необычайных размерах награбленного достигла Испании. Через некоторое время об этом узнала и Англия. В сентябре 1579 г. испанский посланник Мендоса писал, что «Авантюристы» (компания купцов-авантюристов) были вне себя от радости, а народ только и говорил об организации подобных экспедиций. Всем мировым судьям срочно разослали тайные инструкции королевы об оказании содействия и помощи Дрейку повсюду, где он мог высадиться, в целях сохранения привезенных им богатств в тайне. Уже тогда Мендоса отчаялся получить какое-нибудь возмещение причиненных Испании убытков, а это было еще за год до прибытия Дрейка в Англию. Когда же Дрейк действительно вернулся, английским правительством было сделано все, чтобы принять и флот, и Дрейка, и сокровища. По официальным английским сведениям, сокровища были оценены в 1.500 тыс. фунтов, а по сведениям, полученным из Севильи, Дрейк захватил намного больше. Современники считали, что- сокровище состояло из 400 тыс. весовых фунтов серебра, 5 ящиков золота, каждый в полтора фута длиною, и огромного количества жемчугов. Серебро ценилось в 4 фунта 4 шиллинга 2,5 пенса за весовой фунт.1
Очень вероятно, что когда весть о прибытии экспедиции достигла Лондона, значительная часть добычи уже была спрятана Дрейком и его спутниками, которые вряд ли собирались себя обидеть. Мнения в Тайном Совете по поводу того, что следует делать с сокровищами, разделились: Берлей был за то, чтобы заплатить «Авантюристам» причитающуюся им долю, а остальное вернуть Испании, фаворит же королевы Лейстер, очевидно, входивший в акционерную компанию, резко возражал против этого'. Документы, относящиеся к этим переговорам, имеют такой вид, как будто они были изготовлены со специальной целью преуменьшить размеры захваченного и создать впечатление честных намерений правительства. Среди них есть письмо от некоего Эдмунда Треймана, надзиравшего по поручению правительства за «хранением сокровища». Письмо это адресовано Уолсингему и содержит ответы членов экспедиции на ряд вопросов, касающихся обстоятельств захвата сокровища. Моряки отрицали факт потопления испанских кораблей вместе с командой. Они заявляли, что не убили и даже не искалечили ни одного испанца. Только один испанец был ранен в лицо, но Дрейк взял его к себе, кормил за своим столом и не отпустил, пока тот совсем не поправился.
Идиллическая картина нападения на испанский флот, нарисованная в документе, предназначенном для испанцев, заставляет предполагать, что дело обстояло как раз наоборот и что размеры захваченного были никак не меньше той суммы, о которой
1 М и г d i п. State Papers, р. 781.
86


говорил испанский посланник, и во всяком случае изувеченных при этом испанцев было немало.
В довершение всего была составлена «точная» опись добычи. «Все» ценности были тщательно запакованы (по весу — это было 10 812 фунтов, по стоимости — около 46 тыс. фунтов стерлингов) и под охраной отправлены в Тауэр. Даже в 1588 г., после многих платежей и трат, от сокровища, «привезенного сэром Френсисом Дрейком», как его деликатно называли, оставалось еще 9056 весовых фунтов 13 унций серебра, не считая 101 фунта 1 унции золота.1 Несомненно, что значительная часть награбленного по прямому поручению правительства Дрейком была укрыта от описи. Вначале не попавшая в опись часть сокровища предназначалась «Авантюристам», но затем в значительной мере попала в Тауэр. Это ясно из того же письма Тремайна, в котором говорится, что «он побуждал Дрейка выделять не более, чем было необходимо, поскольку слышал, что ему было приказано ее величеством не открывать истины ни одному живому человеку».2
Дрейк пришел к соглашению с Елизаветой о том, что он получит 10 тыс. фунтов тайно, частью как личную награду, частью для подкупа некоторых колебавшихся членов Тайного Совета. Затем Дрейку дали время спрятать эти 10 тыс. фунтов и то, «что было выгружено тайно». Когда же осталось только то, что было прилично показать, Тремайн и Гаррис вместе с Дрейком составили опись.
Но вопрос о том, возвратить ли испанцам какую-то часть захваченных сокровищ или оставить все в английской казне, оставался нерешенным. Вряд ли можно сомневаться в позиции самой королевы в этом вопросе, поскольку есть данные о том, что она имела акции в пиратской компании, организовавшей эту экспедицию, и в качестве члена компании была заинтересована в укрытии привезенных ценностей. Кроме того. Дрейк, очевидно, преподнес ей в виде подарка солидный куш. Сначала в Тайном Совете было две партии: за и против возвращения сокровища Испании. Затем, по всей вероятности, был достигнут компромисс. Партия, возражавшая против возвращения сокровища, указывала на то, что Филипп II помогал восстанию в Ирландии и, очевидно, приняла меры с целью рассеять сомнения наиболее совестливых членов Тайного Совета. Была достигнута договоренность, что если Филипп II пообещает прекратить помощь восставшей Ирландии, то участники компании получат свой капитал с прибылыб-в 100%, а остальное будет возвращено Испании. Если же нет, то все полученные деньги будут пущены на ведение войны в Ирландии. Все эти разговоры о возвращении сокровища были, конечно, лишь дипломатической игрой и не имели никаких реальных оснований, ибо трудно было ожидать, чтобы Елизавету
1 М u г d 1 п. State Papers, р. 540.
2 W. R. Scott. The Constitution and Finance of English, Scottish and Irish Joint-stock Companies to 1720, v. I, 1912, Cambr., p. 80.
89


и ее приближенных можно было заставить выпустить из рук столь обильную добычу. Разговоры же велись потому, что боялись объявления войны Испанией и выжидали, решится ли Филипп II начать войну из-за этих сокровищ. Когда же угроза войны миновала, то забыли и думать о всяком возвращении награбленного и занялись его дележом. Претензии членов компании легко было удовлетворить, так как для этой дели часть награбленного была скрыта с самого начала. Мы располагаем •сведениями о том, что «это путешествие принесло прибыль ем^ самому (Дрейку) и лондонским купцам, его партнерам и компаньонам, согласно расчету, сделанному им по возвращении. Все доли были уплачены участникам по 47 фунтов за 1 фунт. Это я видел написанным его (Дрейка) собственной рукой. Таким образом, те, кто рисковал вместе с ним в его путешествии сотней фунтов, получил за это 4.700 тысЛ фунтов».1 Если первоначальный капитал составлял 5 тыс. фунтов, то разделенная сумма равнялась 250 тыс. фунтов. Это вполне согласуется с цифрами в 1 189 200 дукатов (или 307 030 фунтов в золоте и серебре).2' Но это была стоимость только зарегистрированных самими испаи* ■цами ценностей, а следует принять во внимание, что испанцы вывозили из Южной Америки много ценностей без ведома таможенных чиновников (жемчуг, драгоценные камни, драгоценные сосуды и т. д.), причем часто стоимость контрабанды равнялась стоимости легально провозимых товаров. Несомненно, что королева получила не менее 263 790 фунтов, так как в записке, составленной Берлеем в 1581 г., показано, что в Тауэре имеется эта сумма в испанской монете, а в 1580 г. ее еще не было. Кроме того, королева получила большую часть драгоценностей и, возможно, серебро в слитках.
Появившиеся таким образом в казне «испанские фонды» значительно улучшили финансовое положение королевства и позволили Англии оказать помощь Нидерландам. Никогда английские финансы не находились в таком блестящем положении, как зимой 1580—1581 г. Правительство оказалось в состоянии погасить государственный долг, улучшить кредит Англии за границей, а также повести более энергичную внешнюю политику. Часть сокровища пошла на финансирование Левантийской торговли. Суммы, распределенные между моряками и купцами, значительно стимулировали дальнейшее развитие английской торговли.
После экспедиции Дрейка 1577—1580 гг. английское пиратство продожало быстро развиваться. Система акционерных обществ с соединенным капиталом была очень гибка. Знать, дворяне, купцы охотно давали деньги на организацию пиратских
1 Ущерб, нанесенный Дрейком Испании, был очень велик, так как им было очевидно, захвачено от '/3 до 74 среднегодовой продукции американских рудников. Scott, р. 81.
2 Согласно данным Скотта, 1 дукат равен 5 шиллингам б пенсам.


экспедиций. В ту пору каждый корабль в большей или меньшей степени был вооружен, и купец быстро превращался в пирата. Провести грань между торговыми и пиратскими предприятиями было невозможно, они неразрывно связывались друг с другом. Оживление в английских портах было очень велико, и испанские шпионы признавали, что так много вооруженных кораблей постоянно уходит и приходит, что совершенно невозможно установить, какие именно экспедиции снаряжаются и куда они направляются.
Безудержное стремление английских пиратов к захвату испанских сокровищ стало настолько опасным, что Испания начала отправлять свое серебро и золото в Европу только в сопровождении вооруженной флотилии. Для того чтобы обеспечить успех пиратских налетов, Англия в свою очередь была вынуждена увеличить размеры экспедиций, посылая на «промысел» большее количество кораблей, большего размера и более основательно вооруженных.
Начиная с середины 80-х годов делались первые попытки захвата колониальных владений (Джильберт 1583 г., и ^Радей- 1584 ^).. Однако тогда больше были заняты добычей золота и ДрЯбёжом, нежели основанием колоний, и поэтому первые шаги в этом направлении не увенчались успехом. Большинство колонизационных предприятий было начато небольшими компаниями. Колонизация не давала быстрых и ощутимых результатов: на
местах в колониях нужно было оставлять людей, основывать поселения и ждать, пока они пустят корни. В 80-х годах это не имело успеха и, естественно, что основная энергия оказалась направленной на пиратскую деятельность.
Следующая экспедиция Дрейка состоялась в 1585 г. Организуя ее, Дрейк обещал всем, кто войдет с ним в компанию, прибыль, превосходящую в 6—7 раз сумму подписки. На этот раз его’ флотилия насчитывала 21 корабль. Сама королева дала для этой экспедиции 20 тыс. фунтов: половину деньгами, половину— кораблями общим водоизмещением в 850 тонн. Весь капитал этой второй экспедиции равнялся 60 тыс. фунтам. Таким образом, королева имела в этом деле акций на 7з всего капитала. В результате этой экспедиции было захвачено различных товаров на 64,9 тыс. фунтов, причем 4 тыс. фунтов пришлось уплатить морякам.1 Это было не слишком выгодно. Но королева получила свое и не оказалась в убытке, так же как и после экспедиции Дрейка, осуществленной в 1587 г., когда Елизавета получила 87% прибыли.
В 80-х годах XVI в. рост капиталов в Англии ощущался как правящими классами, так и государственным казначейством. Гоу кине, казначей флота, считал, что по сравнению с 1568 г. богатство Англии утроилось. Основными причинами столь быстрого
1 Scott, р. 86—87.
91


роста богатства были, в первую очередь, последствия огораживаний, экспроприация крестьян, энергичное развертывание процесса первоначального накопления,, в ходе которого большое значение имели пиратские экспедиции и начинающееся участие Англин в колониальном грабеже. Правда, вначале это участие было лишь косвенным, и в XVI в. англичане отнимали у Испании лишь то, что ею было награблено в Новом Свете.
Итак, пиратство с точки зрения поступательного развития английской экономики следует признать своеобразной формой первоначального накопления, знакомой и другим странам, но, может быть, нигде не носившей столь законченного характера. Следует помнить, что Англия, вступая в полосу ожесточенной борьбы за превосходство на морях, рассматривала деятельность пиратов как одну из форм антииспанской политики в ту пору,, когда еще не была объявлена официальная война Испании.
Борьба с Испанией за морское господство, как уже говорилось, теснейшим образом переплеталась с внутрианглийской борьбой реакционных феодальных элементов с абсолютистским правительством. Феодальная оппозиция прикрывалась верностью- католической церкви и не принимала правительственной церковной реформации. Первое десятилетие правления Елизаветы Тюдор протекло без серьезной оппозиции со стороны феодальной знати. Преследования католиков, которых поддерживала феодальная аристократия, были, но не сильные; положение их, в общем, зависело от международной ситуации. Но в 70-х годах,, когда папа Пий V прислал в Англию буллу об отлучении Елизаветы от церкви, произошла перемена в церковной политике. Любопытно, что даже эта булла не могла побудить английских католиков к открытому мятежу против королевы. Они остались ей в основном верны, но все же именно с этого момента наблюдался рост феодально-католической оппозиции и усиление правительственных преследований по отношению к католикам. С этого момента и вплоть до середины 80-х годов римская курия и Филипп II Испанский стремились всеми силами обеспечить победу католицизма в Англии. Борьба испанского католического лагеря велась в двух направлениях: во-первых, делались попытки организовать нападение католических соседей на Англию, и, во-вторых, оказывалась поддержка антиабсолютистскому и католическому движению внутри самой Англии, которое концентрировалось вокруг фигуры Марии Стюарт. Папа Григорий XIIГ старался создать постоянные конфликты на границах с Англией, для чего сначала действовал через дона Хуана Австрийского, а затем через Ирландию. Расчет был на тяжелое положение Ирландии, на ненависть ирландцев к колонизаторам-англичанам, принимавшую тогда форму борьбы католиков против насильственно вводимой английской реформации. Национально-освободительную борьбу Ирландии церковники-паписты и Испания использовали в своих целях, оказывая поддержку готовящемуся восстанию.
92


Восстание вспыхнуло в 1580 г., но, несмотря на поддержку испанских отрядов, было жестоко подавлено английскими войсками. Испания после этого должна была отказаться от использования в своих интересах ирландского национально-освободительного движения.
В том же году была предпринята попытка проникнуть в Англию через Шотландию. Лорд Обиньи, племянник графа Леннокса и двоюродный брат шотландского короля Якова VI, живя во Франции, был ревностным приверженцем католической партии Гизов. Он прибыл из Франции в Шотландию, где встал во главе оппозиции. В 1581 г. оппозиция добилась казни регента Мортона, обвинив его в убийстве Дарнлея. После казни Мортона Обиньи, получивший титул герцога Леннокса, приобрел огромное влияние в Шотландии. Тогда же возникла опасность, что он объединит католиков Шотландии и Франции для борьбы с Елизаветой. Однако, шотландская знать протестантского вероисповедания восстала и в 1582 г., добилась изгнания Леннокса, благодаря чему поддержка английской феодально-католической оппозиции со стороны Шотландии была предотвращена.
Гораздо более серьезным было оживление деятельности католиков в самой Англии, связанное с существованием специальной иезуитской семинарии. Она была основана в 1568 г. в Дуэ, а позже переведена в Реймс и возглавлялась англичанином Вильямом Алленом. Воспитанники этой семинарии были сыновьями знатных английских католических семей. На протяжении семи лет обучения, в возрасте от 14 до 25 лет, их готовили для активной борьбы с протестантской церковью в Англии и королевой Елизаветой. Воспитанники давали клятвенное обязательство вернуться в Англию и, если понадобится, принять там мученическую смерть.
В 1580 г. на севере Англии начали усиленно действовать Парсонс и Кэмпион, первые иезуитские миссионеры-англичане, получившие подготовку в Реймской семинарии. На тайные службы и сборища, организованные ими, стекалось много недовольных политикой Елизаветы. В 1581 г. была основана тайная типография, печатавшая книги в защиту католиков.
Правительство было крайне встревожено этим оживлением феодально-католической оппозиции. Оно издало ряд актов против католиков вообще и против миссионеров в частности. Особенно важен был акт о высылке из Англии в течение 40 дней под страхом сг^ертной казни всех иезуитов, семинаристов и католических священников. Кроме того, были изданы акты, вводившие для всех подданных обязательное посещение англиканской церкви и каравшие тяжелыми штрафами непосещавших. Кэмпион и другие иезуиты были арестованы и приговорены к смерти по обвинению в заговоре на жизнь королевы.
Преследования католиков усилились после неудачного покушения на жизнь Вильгельма Оранского в Нидерландах в 1582 г.
93


и особенно после того, как в 1584 г. благодаря проискам католиков Вильгельм Оранский был убит. Одновременно с этим в Англии был раскрыт новый католический заговор против королевы. Это заставляло новых дворян и буржуазию, кровно заинтересованных в реформации, поддерживать ее, а феодальной оппозиции давало повод к мятежам и заговорам. Руководителем одного из заговоров являлся Френсис Трогмортон, целью которого было убить Елизавету и с помощью испанских и французских католиков возвести на престол Марию Стюарт. Трогмортон был казнен. По его бумагам было установлено, что в заговоре участвовал испанский посол дон Бернардино де Мендоса. Будучи призван в Тайный Совет, он отказался отвечать и был затем выслан из Англии. Этим актом английское правительство бросило открытый вызов испанскому королю. Вскоре была организована ассоциация англичан для защиты королевы Елизаветы от католических заговоров, которую можно назвать ассоциацией для защиты абсолютной государыни от всяких поползновений недовольной знати, действующей под знаменем католицизма.
Борьба реакционных феодалов, главным образом феодалов Севера, с правительством Елизаветы до конца 80-х годов возглавлялась Испанией и концентрировалась вокруг фигуры изгнанной шотландской королевы Марии Стюарт.
Мария Стюарт родилась в 1542 г. и была единственной дочерью шотландского короля Якова V и француженки Марии Гиз. Почти сразу после своего рождения Мария Стюарт лишилась отца и была объявлена королевой Шотландии. Шестилетней девочкой она была привезена во Францию и получила воспитание при французском дворе. Благодаря этому Мария Стюарт резко отличалась от английских и шотландских леди утонченностью и изяществом манер. Она получила образование в духе французского Возрождения, оставаясь при этом всю жизнь строгой католичкой. В области политики Мария Стюарт была исполнительницей воли Гизов и Филиппа II. Она была красива и изящна; воспитанная в атмосфере французских придворных интриг, она хорошо умела скрывать свои переживания и очаровывала всех, кто имел с ней дело. Ее личная жизнь тесно переплеталась с политической жизнью Шотландии, Франции и Англии. В 1558 г. Мария Стюарт вышла замуж за французского дофина, будущего короля Франциска II. После смерти английской королевы Марии Крозавой Мария Стюарт предъявила претензии на английский престол на том основании, что ее отец происходил от Маргариты, дочери английского короля Генриха VII. С 1559 г. Мария Стюарт стала королевой Франции. В 1560 г. Франциск II умер и Мария Стюарт вернулась в Шотландию в качестве шотландской королевы. В Шотландии Марии Стюарт пришлось столкнуться с феодальной оппозицией непокорных шотландских лордов-пресвитериан, боявшихся установления абсолютистской власти и возврата к католической вере. В июле
94


1565 г. вопреки воле королевы Елизаветы, Мария Стюарт вышла замуж за английского подданного, шотландца по происхождению,. лорда Дарнлея. Брак этот был неудачен. Мария не допускала Дарнлея к управлению государством и покровительствовала безвестному итальянскому музыканту Давиду Риччио, который стал ее доверенным лицом и вершил все дела. Дарнлей объединился с протестантскими лордами, недовольными абсолютистскими замашками католички Марии, составил заговор и 9 марта
1566 г., ворвавшись в покои Марии Стюарт, у нее на глазах зверски убил Риччио. 19 июня 1567 г. Мария Стюарт родила сына, будущего короля Шотландии Якова VI и короля Англии Якова I. Елизавета была крестной матерью новорожденного. Вскоре у Марии Стюарт появился новый фаворит граф Босвел. В ночь с 9 на 10 февраля 1567 г. в результате террористического акта был взорван дом, где находился Дарнлей, и он погиб. В совершенном убийстве подозревали Босвеля, который вскоре после смерти Дарнлея развелся со своей женой и женился на Марии Стюарт.. Шотландские лорды нашли в этих событиях предлог для возмущения и подняли восстание. В течение месяца Мария находилась • в плену у восставших лордов. Босвел бежал на континент.
24 июня 1567 г. пленная Мария Стюарт отреклась от шотландской короны в пользу сына. Тем не менее она оставалась во власти лордов до мая 1568 г., когда ей удалось бежать и присоединиться к армии своих сторонников. Приверженцы Марии Стюарт потерпели военное поражение, а она после разгрома своего войска бежала и укрылась в Англии, прося покровительства у Елизаветы. Это появление Марии Стюарт поставило Елизавету в чрезвычайно затруднительное положение. Насильственное восстановление на шотландском престоле Марии могло вызвать недовольство шотландских лордов и способствовать установлению в Шотландии враждебного Англии правительства. Отпустить Марию во Францию означало дать в руки католической партии опасное орудие. Держать се в Англии тоже было небезопасно; так как Мария, оставаясь в Англии на свободе, стала бы центром феодально-католических заговоров. Держать же ее в Англии в тюрьме не было никаких оснований. Елизавета в конце концов решила задержать Марию в Англии, установив за ней бдительный надзор. Особенную опасность для Елизаветы представляло влияние Марии в северных графствах, где были сильны враждебные елизаветинскому режиму крупные феодалы и где находился центр английского католицизма. Сначала Елизавета Тюдор пыталась установить какой-то компромисс между Марией и регентом шотландского королевства Мурреем, но эта попытка не увенчалась успехом.
Мария настойчиво требовала или помощи против своих непокорных шотландских подданных, или свободного пропуска во Францию. Одновременно она настаивала на свидании с Елизаветой, которая отказывалась от встречи с ней до тех пор, пока’
95


Мария не докажет своей непричастности к убийству Дарнлея. Тогда же было решено созвать конференцию в Йорке для выяснения вопроса о виновности Марии Стюарт. Главой комиссии по •расследованию был назначен герцог Норфольк—главный католический пэр. Муррей и Мария Стюарт прислали на конференцию своих представителей. Муррей предъявил в качестве улики против Марии пресловутую «шкатулку с письмами» Марии 'Стюарт к Босвелю. В итоге комиссия вынесла заключение, что все это настолько «грязное дело», что Елизавета имеет право не допускать Марию к себе. Конференция никаких результатов не дала. Муррей вернулся в Шотландию, получив от Елизаветы «заем» в 5 тысяч фунтов. И после окончания работы конференции английское правительство все еще не знало, что предпринять с Марией Стюарт.
10 января 1568 г. Елизавета заявила, что ничего не доказано ни той, ни другой стороной. Для Елизаветы было очень выгодным, что над Марией продолжает тяготеть обвинение. Через 10 дней Марию Стюарт перевезли в замок Тэтбери, где она стала в полном смысле пленницей. Но и в плену Мария продолжала играть роль центра, к которому стягивались все нити феодально-католических и происпанских интриг и заговоров. Началось это с того, что герцог Норфольк решил поддержать ее кандидатуру на английский престол, жениться на ней и, свергнув Елизавету, взять власть в свои руки. Многие близкие ко двору люди, находившиеся в оппозиции к Берлею и Елизавете, •обещали ему помощь. Однако план Норфолька был раскрыт, а сам он посажен в Тауэр. Все его единомышленники (в числе которых находился, между прочим, и фаворит Елизаветы Лей- стер) были сильно скомпрометированы. Узнав об аресте Норфолька, сторонники Марии Стюарт на Севере восстали, потребовав отставки ряда советников королевы и возвращения к старой католической вере. Восстание 1569 г. оказалось преждевременным, помощь от Испании не пришла, и в конце концов армия повстанцев была рассеяна, после чего последовало свирепое подавление движения. Направленный на усмирение северного восстания граф Сессекс даже жаловался, что ему пришлось не столько воевать, сколько руководить «висельными делами». Вопрос о составе участников восстания и об их программе требует дальнейшего изучения. Не исключено, что события 1569 г. до известной степени носили характер, аналогичный народным восстаниям, имевшим место в 1536—1537 и 1549 гг. Быстрый разгром этого восстания лишь показал, насколько крепка была позиция Елизаветы в Англии.
В середине 80-х годов, после убийства Вильгельма Оранского и блестящих побед испанского полководца Александра Парм- ского, королю Филиппу II казалось, что революция в Нидерландах скоро придет к концу. В то время Нидерландская революция •чрезвычайно нуждалась в помощи со стороны. В Нидерландах
96


большие надежды возлагали на Англию, которой было выгодно ослабление испанских позиций. Между тем, Елизавета всячески оттягивала посылку английской экспедиции в Нидерланды. Только’ после капитуляции Антверпена (17 августа 1585 г.) перед испанскими войсками английскому правительству стало ясно, что откладывать помощь нельзя, ибо за разгромом Нидерландов неизбежно последует нападение на Англию. Нидерландские Генеральные Штаты предложили власть Елизавете, но она отказалась от титула протектора и согласилась оказать помощь лишь настолько, чтобы оттянуть победу Испании. Было решено послать на помощь революционной армии 5 тысяч пехоты и тысячу всадников, но Нидерланды должны были удовлетворить требование англичан о передаче в их руки двух крепостей в качестве гарантии оплаты военных издержек.
В конце 1585 г. Лейстер высадился с английскими войсками в Нидерландах, но сразу же превысил полномочия, данные ему Елизаветой, и принял титул протектора над Нидерландами. Королева, возмущенная этим поступком своего фаворита, послала негодующее письмо к Штатам, а герцог Пармский, использовав удобные обстоятельства, начал с англичанами переговоры о мире. После этого у революционных Нидерландов были все основания сомневаться в искренности намерений Елизаветы оказать им помощь. Мирные переговоры, правда, оказались безрезультатными, но Филипп II выиграл время для подготовки удара протиз Англии, что было крайне необходимо Испании, так как именно в это время английские моряки, грабившие испанские берега, становились все более дерзкими. Елизаветинский пират адмирал Френсис Дрейк, отправившийся в конце 1585 г. с 25 кораблями к испанским берегам Центральной Америки, захватил и ограбил Сан-Доминго, Картахену и опустошил берега Кубы и Флориды.
Испанское правительство было очень обеспокоено такими действиями Дрейка и боялось за судьбу своих колоний в Новом Свете. Чтобы положить конец английским нападениям, Филипп начал подготовку к вторжению в Англию, которое предполагалось произвести одновременно из Испании и из Нидерландов. Кроме того, Филипп II рассчитывал на восстание английских католиков в пользу все еще находившейся в плену Марии Стюарт, дело которой испанцы поддерживали. Предполагалось, «то Александр Пармский возьмет Лондон, казнит Елизавету Тюдор и, женившись на Марии Стюарт, которая получит английскую корону, станет править Англией в интересах Испании и католицизма.
Пока Лейстер со своими отрядами бездействовал в Нидерландах, Александр Пармский занял ряд нидерландских городов. Начатая Лейстером осада города Цутфена не дала никаких результатов. В Нидерландах были очень недовольны такой английской помощью, и в ноябре 1586 г. Лейстер был отозван в Англию.
7 В. В. Штокмар
97.


В то время благодаря сложившейся в Европе ситуации Филипп II получил возможность серьезно угрожать южной Англии,, где снова возникли католические заговоры, и в ожидании испанской помощи приверженцы Марии Стюарт подняли голову.
Ввиду грозящей опасности Елизавета приняла ряд дипломатических мер: она оказала денежную помощь Генриху Навар- скому в его борьбе с Лигой и заключила дружеский союз с шотландским королем Яковом против католицизма. Внутри Англии положение все более осложнялось, участились заговоры католиков. Наиболее любопытным является заговор на жизнь королевы, организованный в иезуитской семинарии в Реймсе. В этом заговоре принимал участие испанский посол во Франции. В самой Англии во главе заговора стоял Бабингтон. Он собрал вокруг себя группу католиков-фанатиков, ставивших себе целью убийство Елизаветы и с помощью испанцев возведение на престол Марии Стюарт. Заговор этот был известен Марии и одобрен ею, но почти сразу же q заговоре Бабингтона стало известно Уолсингему, который имел в своем распоряжении превосходнукэ шпионскую организацию и тайных агентов даже в иезуитских коллегиях. Зная о заговоре, Уолсингем очень долго выжидал* чтобы как можно надежнее вовлечь в него Марию Стюарт. Елизавета всецело одобряла эту политику выжидания. Заговорщики сносились с Марией Стюарт через человека, состоявшего, как оказалось потом, на службе у Уолсингема. Письма к Марии Стюарт доставлялись конспиративным путем, и копия каждого письма заговорщиков немедленно шла Уолсингему. Когда все было выслежено, ловушка захлопнулась и всех заговорщиков арестовали.
О провале заговора Мария Стюарт не сразу узнала. В ее отсутствие из комнаты были взяты принадлежавшие ей бумаги, и после этого английской королеве стала совершенно ясна вся картина подготовлявшегося покушения. Бабингтон и его товарищи были казнены в сентябре 1586 г. Министры Елизаветы твердо решили избавиться от Марии Стюарт и освободить страну от опасности заговоров в ее пользу. Была назначена правительственная комиссия из 46 членов Тайного Совета и лордов для суда над Марией, «обычно называемой королевой шотландской». В качестве основания для осуждения Марии комиссия опиралась на принятый за два года до этого закон об охране личной безопасности Елизаветы, Мария была перевезена в замок Фатерингей в Норгемптоншире, после чего начался судебный процесс. Сначала Мария отказывалась отвечать, говоря, что она не признает юрисдикции двора над королевой, но в конце концов покорилась. 25 октября 1586 г. был вынесен приговор: за участие в заговоре Бабингтона на жизнь королевы Елизаветы Марию Стюарт приговорили к смертной казни. Елизавета долго медлила с приказом о приведении приговора в исполнение и не назначала дня казни. Парламент неоднократно просил королеву не откладывать исполнения при¬
98


говора, но она, очевидно, не хотела принимать на себя ответственность за казнь коронованной особы, хотя втайне стремилась избавиться от Марии. В конце концов Елизавета подписала распоряжение о казни, но все еще не отдавала приказа об ее совершении. Тогда один из ее преданных слуг Дависон приступил к решительным действиям и организовал казнь: 8 февраля 1587 г. Мария Стюарт была обезглавлена в замке Фатерингей. В последние годы своей жизни Мария Стюарт была уже совершенно больной, очень постаревшей, женвдной’.
Многих буржуазных историков занимает'"вопрос о том, почему Елизавета так долго медлила с приказом о приведении приговора в исполнение. Дело было, очевидно, в том, что казнь королевы являлась, безусловно, актом необычным и революционным, а Елизавета, убежденная противница всяких революций и сторонница теории абсолютной власти государей «божьей милостью», не хотела создавать прецедента, казня бывшую шотландскую королеву. Однако казнь эта была необходима для Англии, так как вокруг Марии сосредоточивались все силы, враждебные прогрессивному в ту пору английскому абсолютизму. При жизни Марии Стюарт Англия не могла обладать внутренним единством, нужным для борьбы с Испанией. Весть о ее казни была принята широчайшими кругами английских дворян и буржуа с ликованием: лондонские горожане жгли на улицах костры и звонили во все колокола, радуясь, что Англия избавилась от угрозы католической реставрации. Сама Елизавета притворилась, что не отдавала приказа о приведении приговора в исполнение и выражала свое возмущение поступком Дависона, которого предала суду и приговорила к большому штрафу^ Он никогда не получил прощения от Елизаветы. Королева объявила траур по Марий Стюарт и послала свои извинения сыну Марии королю Якову VI, надеясь таким образом избежать ответственности. Но ей не удалось никого обмануть.
Казнь Марии была дерзким вызовом всей феодально-католической Европе. Папа Сикст V безгранично негодовал по поводу казни и в пику Елизавете сделал кардиналом ее политического врага, иезуита, англичанина по происхождению, эмигранта Аллена. Он предложил деньги Филиппу для организации нападения на Англию. Филипп И, со своей стороны, приступил к последним приготовлениям для войны с Англией. Теперь он сам выступал в качестве претендента на английскую корону. В течение 1587 г. Испания еще воздерживалась от выступления в связи с участием в гражданской войне во Франции. Но в мае 1588 г. партия Гизов во Франции взяла верх и Филипп почувствовал, что теперь у него развязаны руки для войны с Англией. Повода для начала военных действий не надо было долго искать, так как английские моряки и без объявления официальной войны причиняли испанцам массу неприятностей. Еще в апреле 1587 г. Френсис Дрейк отплыл из Плимута с 25 кораблями и направился к
7*
99


берегам Испании. Он вошел в гавань Кадиса, разгромил посланные против него испанские корабли, уничтожил около 50 судов и захватил огромную добычу, поскольку в то время в Кадисе были сосредоточены большие припасы, предназначавшиеся Филиппом для английской экспедиции. После этого Дрейк отправился на мыс св. Винцента, где провел аналогичную операцию, и намеревался совершить налет на Азорские острова для грабежа проходивших мимо испанских кораблей. Выполнить это намерение помешала буря, все же Дрейку удалось захватить один из •самых крупных испанских кораблей с большими сокровищами. Современники говорили, что Дрейку удалось «подпалить бороду короля Филиппа».
В конце мая 1588 г. флот Филиппа вышел в море. Это была «счастливейшая и непобедимая Армада», как самонадеянно называли ее в Испании, состоявшая из 134 судов с командой в 8766 моряков и 2088 галерных рабов. Помимо моряков и гребцов, на кораблях находились 21 855 солдат и 300 монахов, священников и инквизиторов, которые должны были начать свою «работу» в Англии сразу же после вторжения. К этим военным силам намечено было присоединить в Ла-Манше еще 17 тыс. солдат из состава испанских войск Александра Пармского, находившихся тогда в Нидерландах.
Англичане были плохо подготовлены к войне. Королева, все еще надеясь избежать ее, вела переговоры с Александром Парм- с.ким. Когда война стала неизбежной, то ни флот, ни армия не были готовы.
1587 г., когда был раскрыт заговор, связанный с именем Марии Стюарт, и ожидалось испанское нашествие, был вообще очень тяжелым годом для Англии. Это был год исключительно плохого урожая и очень высоких цен на хлеб. Организация отпора ожидаемому вторжению испанцев была сопряжена с очень большими финансовыми затруднениями. Необходимо было оказывать финансовую поддержку Нидерландам, поднявшим восстание против Филиппа II. Значительные суммы поглощала война в Ирландии и субсидии Якову VI Шотландскому. Издержки на флот и артиллерию также были очень велики. Парламент же с 1581 по 1588 г. вотировал субсидий всего лишь на сумму около 400 .тыс. фунтов.
Королевские финансы были, таким образом, в более скверном состоянии, чем когда-либо с начала царствования Елизаветы. Политика субсидирования врагов Испании требовала больших затрат, но только она и создавала некоторую гарантию против испанского вторжения. Елизавета пользовалась за границей широким кредитом и в условиях мирного времени она легко могла получить заем, но в 1587—1588 гг. обстановка настолько осложнилась, что Англию и здесь постигла неудача. Именно в это время Берлей горько жаловался Уолдингему на полное отсутствие возможности достать где-либо денег.
100


В то время Антверпен очень сильно пострадал от испанцев и' был дочиста разграблен. Нидерланды сами превратились в должника, а в Германии не было нужных капиталов. У лионских банкиров уже был сделан заем, и они не были расположены снова давать деньги. Итальянские банкиры, будучи связаны с Филиппом II, ничем не могли помочь английскому правительству. Таким образом, Англии в 1588 г. приходилось надеяться только на свои собственные ресурсы. Это было бы не так страшно, если бы английская торговля не находилась в то время в плачевном состоянии. Пришлось принять все меры, чтобы оттянуть нашествие испанцев. Экспедиция Дрейка в 1587 г. несколько задержала поход Армады на Англию. Такую же роль сыграли и операции английских -финансовых агентов на иностранных биржах: „ делано к и.е_ веке ел я были собраны и предъявлены Испании, в результате чего Филипп П в 1587 г. не смог обеспечить Армаду достаточными средствами и принужден был отложить поход.
В начале 1588 г. стало ясно, что Армаду нужно ожидать в самом ближайшем будущем. Необходимо было немедленно начать снаряжение флота и содержать собиравшиеся военные отряды. В королевском флоте имелось только 34 корабля с командой в 6279 человек. В критические недели у англичан чувствовался сильнейший недостаток в провизии и порохе для корабельных пушек. Между тем остаток от ординарных доходов в 70 тыс. фунтов стерлингов, субсидии, вотированные в 1586—1587 гг. и подлежавшие сбору в 1587 г. и в октябре 1588 г., должны были дать в общем 185 тыс. фунтов, но только половина этой суммы могла быть получена сразу.
В момент приближения непосредственной опасности английское дворянство и буржуазия, больше всего на свете боявшиеся испанского вторжения и реставрации католицизма, ^превратили оборону Англии в-общенациональное дело. Все приморские города, а также дворяне и знать, снарядили за свой счет множество кораблей и послали их на государственную службу, на борьбу с Испанией. Расчет Филиппа на вкутрианглийские противоречия не оправдался. Самые различные общественные слои Англии показали в этом вопросе полное единство. Все они рассматривали нашествие испанцев как прямую иностранную агрессию, и религиозный ее характер совершенно стерся. Теперь англичане защищали свою национальную независимость, защищали самую возможность дальнейшего прогрессивного развития страны. Перед угрозой испанского вторжения и потери независимости феодалы всех рангов, новое дворянство, буржуазия и народ в этот момент сплотились вокруг королевы и встали на защиту своей страны.
Острейшие социальные противоречия периода первоначального накопления отнюдь не исчезли, но тем не менее родившееся национальное самосознание толкало английское общество к- единодушному сопротивлению испанскому нашествию.
101


Когда началось открытое военное столкновение с Испанией, то недостаток в деньгах все же привел к тому, что флот был плохо снабжен провиантом и оружием. Недостаток средств, отсутствие военных и продовольственных запасов усугублялись безобразной постановкой снабжения флота. Крайне нерегулярная выплата жалованья, вызванная отсутствием наличных денег у правительства, была причиной многих бедствий для людей, стекавшихся со всех графств Англии для защиты своей страны от испанского вторжения. Часть этих людей была навербована насильно, многие же шли добровольно, так как немало в Англии было людей, не находивших себе применения. Они пришли без денег, в лохмотьях, а так как жалованья им не платили или платили крайне нерегулярно, то они не могли купить себе теплой одежды и донашивали свое жалкое тряпье. Несмртря на настояния командующих флотом Говарда, Дрейка и Сеймура, правительство ничего не могло предпринять и отделывалось мелкими платежами. Не получая жалованья, моряки Сеймура, например, уже в июне были близки к мятежу. У других командующих дело обстояло не лучше. Во флоте сразу начались эпидемии, и в возникновении их большую роль сыграла невозможность достать чистую одежду. Многие матросы были в той же одежде, в какой ушли из дому, она превратилась в грязные лохмотья и кишела паразитами. Люди сами являлись источником заразы.
Из-за плохо налаженной и всегда запаздывавшей доставки продуктов моряки часто голодали. Такое положение объяснялось так называемой «месячной» системой, когда Тайный Совет утверждал отпуск продовольствия только на один месяц и делал это не раньше, чем за месяц. Это нарушало регулярное снабжение продовольствием военных кораблей, и . они не могли отходить на большое расстояние от своих баз.
Между тем «счастливейшаяк и непобедимая Армада» двигалась очень медленно. Ее галеоны и галеассы были огромными неповоротливыми судами, пригодными для пышного морского парада, но очень неудобными для управления во время боя или бури. Целых три недели шла Армада от Лиссабона до Бискайского залива и только в середине июля испанские корабли настолько приблизились к Англии, что были замечены с мыса Ли- зард—крайней юго-западной точки Англии. Лорд-адмирал Говард, очень популярный среди солдат и моряков, сразу же вышел из Плимута с 60 кораблями. Под его началом были Гоукинс, Дрейк, Фробишер — известные елизаветинские мореходы и пираты, непримиримые враги Испании. Англичане со своих южных берегов следили за тем, как входила в пролив Армада: «Очень медленно двигались корабли, хотя и на всех парусах, ветер как бы устал надувать их, а океан стонал под невыносимой тяжестью».1
1 	М. С г е i £ h t о n. р. 176.
102


Говард пропустил Армаду в Ла-Манш, рассчитывая следовать •за ней со своими легкими судами, меньшими по размерам, но в два раза более быстроходными, чем испанские, и использовать все неудачи и оплошности неприятеля. Англичане долго уклонялись от большого морского сражения, которое сразу хотели навязать им испанцы. С 20 по 27 июля 1588 г. англичане лишь ттреследовали испанский флот по пути к Кале, нанося ему множество потерь и повреждений. «В различных мелких стычках, происшедших при этом, более подвижные корабли англичан, их более многочисленный экипаж и лучшее качество моряков постоянно давали им перевес над неповоротливыми, плохо снабженными экипажем испанскими галеонами, хотя последние и были битком набиты солдатами. Кроме того испанская артиллерия обслуживалась очень плохо и большею частью целила слишком высоко».1
В воскресенье 28 июля два флота встретились у Кале, где испанцы остановились, ожидая подхода войск Александра Парм- •ского. У англичан к этому времени было уже 140 кораблей. ‘Ночью при попутном ветре на испанский флот было пущено шесть старых английских кораблей, превращенных в брандеры. Среди испанцев поднялась паника. Некоторые испанские корабли •были сожжены, иные погибли при столкновении друг с другом, а остальные сильный ветер погнал на север. Англичане преследовали их, и на следующий день у Гравелина—между Кале и Дюнкерком — произошло сражение, во время которого англичане, не подходя вплотную к испанским кораблям, метко обстреливали их -на расстоянии. Испанцы стреляли плохо. Армада очень пострадала, а поднявшийся ветер привел ее в состояние полной беспомощности. Лишь тогда, когда v англичан не осталось ни пороха, ни снарядов, ни провизии, Говард, опасаясь бури, прекратил преследование, повернул обратно и благополучно привел англий- ■ский флот в Маргейт Родз, севернее Дувра.
Испанцы, не имевшие возможности укрыться в гаванях, 4 августа были застигнуты разразившейся бурей у Оркнейских островов. Много испанских кораблей погибло в открытом море, часть их разбилась у берегов Шотландии, уцелевшие же корабли были или отброшены к берегам Норвегии, или занесены к ирландскому побережью. Только в октябре 1588 г. жалкие остатки Армады, обогнув Гебридские острова, достигли Испании. Из 134 кораблей испанского флота вернулось лишь 43, имея на борту около 10 тыс. человек.
Проекты Филиппа остались не осуществленными не столько из-за разгрома флота бурей, сколько из-за того, что ничего не было сделано для соединения войск Медина-Сидонии, командующего Армадой, с нидерландскими войсками Александра Парм- ского. Испанцы оказались слишком неповоротливыми и неспособными к быстрому маневрированию в соответствии с обстанов-
1 К. Маркс н Ф. Энгельс. Соч., т. XI. ч. II, стр. 544—545.
ЮЗ


кой. Англия была спасена. В предвидении высадки испанцев сухопутные силы англичан под командой Лейстера собрались в Тильбери для защиты Лондона, но это были необученные и неопытные солдаты, непригодные для встречи с превосходными ветеранами герцога Пармского. Королева Елизавета, объезжая войска и стремясь ободрить их, говорила: «Пусть тираны боятся, а я всегда вела себя так и, клянусь богом, тратила все свои силы для того, чтобы обеспечить доброжелательность со стороны моих подданных; поэтому я и прихожу к вам, решившись в разгаре битвы жить или умереть с вами. Я знаю, что у меня тело слабой и больной женщины, но у меня сердце короля и, к тому же, короля Англии».1 Ее появление и речи вызывали энтузиазм среди солдат, но качество английских сухопутных войск от этого не становилось лучше, и хорошо, что дело обошлось без их применения к без демонстрации лейстеровских военных талантов.
После того, как победа была обеспечена, оказалось, что издержки на морские и сухопутные военные силы составили 161 185 фунтов стерлингов, а согласно данным Гоукинса2 — 225 тыс. фунтов стерлингов. Во время начавшейся демобилизации многих увольняли, ничего им не заплатив; другим выдавали лишь часть жалованья; некоторые уже умерли от голода и эпидемий, не дождавшись денег. Ничего не было сделано для команд торговых кораблей: эти несчастные были брошены на произвол судьбы,, хотя Говард прилагал усилия, чтобы облегчить их участь. Таким образом, моряки английского флота, вынесшие на себе все тяготы кампании, оборванные и голодные, не получили ничего или .получили какие-то жалкие гроши за свою службу. Многие из тех,, кто воевал с Армадой и обеспечил Англии победу, умерли в нищете, а те кто был рамен и искалечен в боях и остался в живых, были выброшены без копейки на улицу на милость кровавых законов и пополнили собой ряды огромной армии нищих и бродяг на дорогах своего благодарного отечества.
Гибель Армады была поворотным пунктом в истории отношений Испании с Англией. С этого момента начался вначале медленный, а затем все более быстрый упадок Испании, Англия же поднималась до положения «владычицы морей», до положения великой морской державы. Спор в международном плане' между страной старого феодального порядка и страной новых буржуазных тенденций, страной, почти уже готовой к буржуазной революции, был решен. Однако в Испании это поняли не сразу. Филипп II реагировал на разгром Армады очень спокойно: «Я послал ее против людей, а не против морских волн. Я благодарю бога, великодушием которого, я столь одарен, что могу с легкостью, если пожелаю, построить другой флот».3
1 М. Creighton р. 179; J. Е. Neale. Konigin Elizabeth, SS. 336—337.
2 M u r d i n. State Papers, p. 127.
3 M. Creighton, p. 179.
J04


В принципе Филипп не отказался от своего намерения захватить Англию, но возможности нападения на Англию больше не представилось. Требовали внимания осложнившиеся дела во Франции, да и по всей Европе росли антииспанские настроения. Своей широкой внешней политикой, своими настойчивыми преследованиями еретиков в Испании Филипп лишь усугубил и без того уже глубокий экономический кризис в Испании и толкал страну к полному банкротству. Англия же в этот период, почувствовав свою силу, увидев, что угроза вторжения уже •больше не висит над ней, начала открытую морскую войну с Филиппом II.
В начале 1589 г. против Испании направилась экспедиция под командой Нориса и Дрейка. Их сопровождал дон Антонио —, претендент на португальскую корону (в 1581 г. Португалия была присоединена к Испании). Дон Антонио надеялся, что португальцы поднимут восстание против Филиппа и потому главной целью экспедиции являлся захват Лиссабона. Все это предприятие, финансированное частично королевой и частично лондонскими купцами приобрело с самого начала ярко выраженный пиратский характер. Английский флот, состоявший из 150 кораблей и имевший на борту 18 тыс. человек, не дойдя до Португалии, предпринял осаду города Ла-Корунья, предварительно уничтожив все испанские корабли в гавани. Англичане одержали здесь победу, отогнав вдвое превосходившую их силы испанскую армию, прибывшую на выручку Ла-Коруньи. Дрейк направился к Лиссабону. По пути к его эскадре присоединились транспортные корабли, на одном из которых находился 22-летний граф Эссекс, фаворит Елизаветы. Эссекс был рекомендован Елизавете Лейстером, боявшимся усиления влияния своего соперника Ралея. После смерти Лейстера граф Эссекс занял первое место при Елизавете. Королева не разрешила Эссексу принять участие в испанской экспедиции и приказала Дрейку перед отплытием экспедиции из Ангпии вернуть Эссекса из Плимута обратно. Но последний все же обманул бдительность королевы и отправился вслед за экспедицией.
В середине мая 1589 г. Норис пристал к берегу в 40 милях от Лиссабона, а Дрейк поплыл вверх по реке Тахо, с тем чтобы оказать ему помощь при осаде Лиссабона. Расчет на восстание португальцев в пользу претендента дона Антонио не оправдался, и вообще вся английская затея выглядела довольно безнадежной: в войске начались -болезни и не было пушек. Все же Норис соединился с отрядами Дрейка у устья Тахо, где они взяли форт, 60 ганзейских кораблей и, ограбив побережье, вернулись в Англию. В общем это была неудачная экспедиция, но она показала англичанам слабость Испании. С этого времени в Англии началась настоящая антииспанская горячка: купцы, дворяне, пираты, авантюристы снаряжали за свой счет корабли для морской войны с Испанией. В 1590 г. 10 английских купеческих кораблей раз¬
105


били 12 огромных испанских военных галер, посланных против них в Гибралтар. Усиливалось каперство — узаконенные пиратские нападения на корабли страны, с которой Англия находилась в состоянии войны. Наиболее известным из каперов был Джордж Клифорд, граф Кэмберленд, бродивший по морям с целью поправить свое промотанное состояние. Он подчеркнуто выражал свое поклонение королеве, но никогда не брал с собой в экспедиции ее кораблей, зная, что скупая Елизавета строго взыщет с него за их потерю. Королева всегда требовала, чтобы экспедиции были выгодны. Когда в 1590 г. Гоукинс вернулся в Англию после неудачного грабительского похода (добыча была ниже издержек) , он скромно изви-нился перед королевой, заявив, что бог не даровал ему на этот раз успеха. Услышав ссылку на бога, 'Елизавета возмутилась и в негодовании воскликнула: «Этот дурак уезжал солдатом, а вернулся ханжой, попом».
Морская война с Испанией, после того как последняя перестала угрожать Англии, стала чисто грабительским предприятием. Жажда добычи воодушевляла молодое поколение английских моряков на пиратские действия. Они грабили испанские берега и испанские корабли, возвращавшиеся с богатым грузом из колоний.
В 1589 г., когда Дрейк и Норис после португальской экспедиции возвращались в Англию, Фробишер и Кэмберленд из Плимута на кораблях, снаряженных частным образом, отправились к испанским берегам и на Азорские острова, где и курсировали, подстерегая Вестиндский флот Испании. В результате пиратских действий Фробишер и Кэмберленд захватили несколько испанских кораблей.
Летом 1590 г. Гоукинс и Фробишер снова отправились в испанские воды, и Филипп II был настолько обеспокоен, что приказал Вестиндскому флоту не выходить в море до весны 1591 г., а тем временем в качестве конвоя снарядил эскадру под командой Алонзо де Базана. Эта эскадра, идя к Азорским островам, чтобы встретить Вестиндский флот, напала на корабли Говарда, поджидавшие вестиндскую добычу. Говарду удалось вывести из боя большую часть своих кораблей, но Ричард Гренвиль, командовавший кораблем «Месть», оказался в ловушке и вынужден был принять сражение с испанской эскадрой численностью в 50 судов, каждое из которых было вдвое больше, нежели корабль «Месть». С 3 часов дня до рассвета Гренвиль выдерживал их натиск. Наконец, запасы пороха были израсходованы, все пики были сломаны, из команды в 100 человек было убито 40, а остальные ранены. Гренвиль не мог больше бороться, но сдаваться не желал, хотя ему были предложены почетные условия. Испанцы пленили Гренвиля уже смертельно раненого. Этот национализм пиратов и колонизаторов молодой Англии очень характерен для времени ожесточенной войны за колониальное наследство Испании, за владычество над морями. Молодое
106


поколение английских моряков вдохновлялось примером Грен- виля.
В августе 1592 г. корабли Джона Бэрроуза, финансированные королевой, Ралеем и лондонскими купцами, захватили- огромный португальский галеон, шедший из Ост-Индии с грузом пряностей в 1.600 тыс. тонн, стоимостью в 800 тыс. фунтов стерлингов. Часть этого груза досталась матросам, а королева получила от 60 до 90 тыс. фунтов стерлингов (ее пай равнялся трем тысячам).
В 1592 г. экспедиция Ралея дала всего 150 тыс. фунтов. Соперничающая пиратская компания, образованная графом Камберлендом, претендовала на трофеи Ралея. Под предлогом разрешения спора королева захватила корабль и в результате между Кэмберлендом, лондонскими купцами и Ралеем было разделено только 51 тыс. фунтов. Зато из общей суммы захваченного около 100 тыс. фунтов досталось королеве, сыгравшей роль «опекуна» сокровища во время спора двух пиратов.
Однимоиз организаторов антииспанской ^борьбы былсэр Вальтер Ралей. — блестящий придворный", талантливый поэт и бесстрашный пират. Ралей считал необходимым продолжать борьбу с Испанией в ее отдаленных колониях и настаивал на этом в парламенте. Он выдвигал совершенно новые планы колонизации в Америке для создания противовеса испанским владениям. ^Ралей основал первую английскую колонию Виргинию, назвав ее так в, честь королевы-девственницы. Правда, этот первый опыт оказался неудачным. В 1592 г. Ралей со своей экспедицией проник до Дарьенского перешейка, но ему не удалось осуществить csoh планы, так как королева отозвала его, недовольная тем, что Ралей без ее ведома вступил в тайный брак с Елизаветой Трогмор- тон. В 1595 г. Ралей совершил экспедицию на Гвиану в поисках мифической золотой страны Эльдорадо.
В том же 1595 г., в августе, из Плимута в Вест-Индию отправилась пиратская экспедиция под командой Дрейка, Гоукинса и Баскервилля. Она состояла из 27 кораблей (из них 6 королевских) с командой в 2,5 тыс. человек. Целью похода было перехватить испанский флот еще в Караибском море. Особенно заманчивым для английских пиратов был главный галеон этого флота с грузом стоимостью в 600 тыс. фунтов стерлингов. Предполагалось проникнуть через Панамский перешеек к испанским колониям на Тихоокеанском побережье. Однако экспедицию постигла неудача. Хоуки нс умер во время перехода через Атлантический океан. Попытке Дрейка осуществить намеченный поход через перешеек воспрепятствовали испанские войска, и сам Дрейк погиб от дизентерии в Порто Белло.
Ответом на эту неудачу явилась организация нападения английских кораблей на Кадис. Это была большая экспедиция. В ней приняли участие 64 английских — в их числе 17 королевских — и 18 голландских военных судов, имевших на борту в
107


общей сложности около 8 тыс. человек. Руководили экспедицией фаворит Елизаветы Эссекс, Говард и Френсис Верэ. В ней участвовали также Ралей, Баскервилль и многие другие.
В результате неожиданного нападения англичане захватили' Кадис. Испанцы сожгли свой флот, не желая отдавать его англичанам. Ущерб, нанесенный испанскому королю, был очень велик.
Разгром Армады был решающей победой, определившей дальнейшее положение Англии как морской державы, но в то же время эта победа повлекла за собой длительные военные операции. Затянувшаяся война с Испанией привела к заметному повышению налогов, что прежде всего отразилось на положении народных масс. Среднегодовое налоговое бремя с 1588 по 1603 г. возросло втрое по сравнению с периодом 1558—1588 гг., что представляется очень значительным, даже если принять во внимание революцию цен. Необходимо учитывать, на кого в основном падала возрастающая тяжесть налогов. Имущие классы всячески старались увильнуть от уплаты налогов. С их стороны поступало множество жалоб на уменьшение доходов. Когда фермеры получали большие доходы с продажи земли, они не докладывали об этом финансовым чиновникам. Суконщики настаивали на том, что их отрасль промышленности находится в упадке, а овцеводы по той же причине жаловались на невозможность продать шерсть по «разумной» цене. Что же касается правительства, то оно возлагало вину за уменьшение налоговых поступлений на финансовых чиновников. Некоторые из них действительно многого не знали, иные знали больше, чем нужно, но покрывали своих друзей, за взятки соглашаясь показать меньшую сумму дохода и вообще допуская множество самых разнообразных злоупотреблений. Но особенно негодовало правительство на тех, кто «искал популярности у бедняков». К чиновникам, освобождавшим от налога бедняков, правительство не знало снисхождения.
Основной принцип, определявший линию поведения финансовых чиновников, состоял в стремлении не повышать налогов в том случае, если налогоплательщик богатеет. Есть все основания говорить о полнейшей солидарности финансовых чиновников с имущими классами, о непосредственной, зачастую личной их связи. А при таких условиях нетрудно понять, на кого особенно нажимали чиновники, не говоря о том, что и выплачиваемые имущими классами налоги в конечном итоге выжимались из народа. Уменьшение реальной стоимости налоговых поступлений / говорило только об одном: о том, что разницу имущие классы не желали делить с правительством и клали себе в карман.
В 1593—1597 гг. резко сократились пашни из-за усилившихся огораживаний, и упало количество собираемого в стране зерна. Цены на пшеницу и другие съестные припасы возросли. Если в 1594—1595 гг. один квартер пшеницы стоил 53—56 шиллингов, то в 1596 г. 80—120 шиллингов. Население многих районов стра-
ЛОЗ


ны голодало. Это было время частых «хлебных бунтов». В сельских местностях положение усугублялось благодаря повышению земельной ренты, происшедшему с 1575 по 1586 г.
Военное положение нанесло большой ущерб и английскому купечеству. Уже в 1588 г. суконщики жаловались на плохой сбыт сукон. Вызванный этим обстоятельством упадок промышленности в Глостере и других районах был так велик, что народ был «готов на мятеж». Большое значение имел и упадок целого ряда отраслей промышленности, связанных с закрытием некоторых континентальных рынков. Торговля шерстью пришла в упадок, так как в 1597 г. купцы-авантюристы были изгнаны из Германии и в течение нескольких лет вообще трудно было найти рынок для шерсти.
Английские купцы не могли торговать в Испании, Португалии, Леванте, Африке. Но и уцелевшая иностранная торговля была сопряжена с большим риском из-за действий пиратов и военной опасности. В 1593 г. Ралей прямо говорил, что купцы Ньюкастля из-за страха не ведут торговлю и что «наша торговля падает с каждым днем и наша бедность увеличивается с каждым днем все больше и больше». Ситуация была настолько серьезной, что ожидали роспуска компании купцов-авантюристов. Получить внутренний заем от горожан в это время было очень трудно: одно только упоминание о займах заставляло горожан «съеживаться и уходить в свои раковины».
Чем дальше шло время, тем яснее становилось, что убыток от потери регулярной торговли не может быть компенсирован трофеями пиратских экспедиций.
После 1596 г. пираты избегали больших экспедиций. Для характеристики всей ситуации интересно упомянуть о письме лондонского лорд-мэра Тайному Совету в ноябре 1596 г. В этом письме выражалось недовольство лондонских горожан жалкими финансовыми результатами последних двух экспедиций, финансированных горожанами по приказу королевы.
После 1600 г. некоторое оживление пиратской деятельности было вызвано острой потребностью правительства в деньгах. Но английские пираты грабили не только корабли других народов, но и суда своей страны. Так, например, Московская компания в результате налета английских пиратов потеряла 3 корабля по дороге в Архангельск и один на обратном пути. шлдй с кое. купечество начинало отрицательно относиться. к пиратству, поскольку ущерб'й нарушения 'правильной торговли были слишком значи-' тельныТ Кроме того, английские купеческие суда страдали в этот период от нападений датских и норвежских морских разбойников. Особенно же свирепствовали пираты Дюнкерка, действуя в основном у берегов и нападая на корабли в гаванях. В 1601 г. торговые корабли зачастую даже не осмеливались оставлять портов. Пиратство стало настоящим бедствием и в первую очередь для самих английских купцов.
109


Если раньше английская буржуазия и джентри финансировали пиратские экспедиции и получали от них большие выгоды, то в первые годы XVII в. уже чувствовалось отрицательное отношение к чрезмерному развитию морского разбоя. Пиратство перестало играть роль наиболее легкого и выгодного метода обогащения. Борьба за моря и рынки для выросшей и уже более зрелой английской буржуазии вступала в такую стадию, когда на очередь выступал^ вопрос о захвате территорий и основании колоний. Начинавшаяся для Англии эпоха'захватов требовала иных средств.


ПУРИТАНЕ И БОРЬБА ЗА СОЗДАНИЕ НОВОЙ ЦЕРКОВНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ
Бурное развитие производительных сил Англии в эпоху первоначального накопления привело к тому, что активные носители этого первоначального накопления—джентри и буржуазия,—естественно, стали тяготеть к наиболее яркому выражению новой буржуазной идеологии — кальвинизму, отвечавшему «.. .требованиям самой смелой части тогдашней буржуазии».1
История церковной реформации в Англии может быть разделена на четыре периода. Первый из них длился с середины 30-х годов XVI в. до 1553 г. и с 1558 по 1564 j., когда при Генрихе VIII, Эдуарде VI и, после кратковременной католической реакции при Марии Тюдор (1553—1558), в первые годы правления, Елизаветы англичане получили „независимость церкви от Рима, освобождение от всех поборов в пользу папы, переведенную на английский язык библию, богослужение и церковную проповедь на английском языке и, что особенно важно, буржуазия и новые дворяне получили солидную долю монастырских земель, попавшую к ним во время распродажи секуляризованных церковных угодий.
В этот период англиканская церковь, как ее стали называть после реформ Генриха VIII, и абсолютная монархия вполне удовлетворяли новое дворянство и буржуазию. Оппозиция развивалась только по чисто церковной линии и выражалась лишь в требованиях некоторых обрядовых изменений в смысле более последовательной кальвинизации.
В это время буржуазные круги еще не утратили надежды на продолжение и углубление реформации, начатой самим правительством, тем более, что по своей догматике англиканская церковь была в то время очень’близкой к кальвинизму. Это эпоха' наибольшей прогрессивности тюдоровского абсолютизма, который более полно отражал интересы нового дворянства и буржуазии, когда правительство еще не перешло к «твердой» политике по отношению к пуританам.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч, II, стр. 297.


Второй период длился с 1564jno-157Q-r. Начало его открылось пр а в йт ел ьствен н ы ми гонениями на пуритан, вызванными стремлением установить церковное единообразие и укрепить англиканскую церковь — верное орудие абсолютизма. Эта тенденция совпадала с определенной активизацией пуританского лагеря, которую, очевидно, проще всего рассматривать как реакцию на гонения. С другой стороны, именно этот период характеризуется в экономической истории Англии быстрым ростом акционерных компаний и появлением первых крупных централизованных мануфактур. Помещики и буржуазия Англии стремились к созданию такой церкви, которая могла бы им помочь и в деле экспроприации народа, и в укреплении своей власти над ним. Кальвинизм для этой цели был более пригоден, и поэтому /новые поднимающиеся классы стали настаивать на дальнейшей более полной кальвинизации церкви. Пуритане желали углубления реформации и более решительного размежевания с католицизмом прежде всего в обрядовом отношении. «Обрядовые» споры представляли собой начало борьбы за новую, более отвечающую потребностям времени церковь.
Пуританское духовенство находило поддержку у крупного сельского дворянства и в городах. Оно вело борьбу за углубле- :ние церковной реформы, так как убедилось, что правительство в этом отношении не предпримет дальнейших шагов.
Началом третьего периода явился выпуск в 1570 г. памфлета «<Предбстерё>кёние парламенту», которым пуритане как бы объявили войну англиканской“церкви, требуя замены ее кальвинизи- рованной пресвитерианской государственной церковью. В этот :же период оформилась программа пресвитериан «Книга Дисци- плины» и началось создание обществ священников — «классов», уживающихся с епископатом^. ЬРёередиие 80-х годов из этого /«классного» движения выросли и пресвитериане и индепенденты. По сути дела, этот период уже знаменует собой начало борьбы за республиканизацию церковного строя. И пресвитерианство и, "тем более, индепендентство-расценивались правительством как движения, опасные для государственного строя, хотя сами пресвитериане все время заявляли о своих верноподданических чувствах и смертельно боялись революции. В течение третьего периода претензии, предъявляемые джентри и буржуазией к церкви, стали совершенно ясными: церковь должна была помочь им держать народ в узде, воспитывать и дисциплинировать его.
Поеле секуляризации монастырских земель, проведенной при Генрихе VIII и Эдуарде VI, у церкви все еще оставалось немало ■богатств: земля, бенефиции, право на получение десятины и пр. Епископы, не уничтоженные во время англиканской реформации, продолжали владеть огромными поместьями, жить в роскоши и богатстве. В то же время многие церковные бенефиции, как правило, находились в распоряжении светских патронов, которые в буквальном смысле слрва торговали ими. С этим был неразрыв-
112


но связан так называемый плюралитет (соединение нескольких приходов в руках одного священника) и частое фактическое отсутствие священников в приходах.
Все это создавало удобные условия для тех, кто хотел поживиться принадлежавшими церкви земными благами и из этих соображений поддерживал пуританское движение. С другой стороны, церковь, владевшая обильными земными благами и стоившая все еще (даже после секуляризации и упрощения обрядов) очень дорого, не пользовалась авторитетом в народе и очень плохо справлялась со своими функциями. Этому весьма способствовало то, что „само правительство беззастенчиво грабило церковь. Таким образом, имущим классам, в первую очередь джен!три и буржуазии, нужна была совершенно иная церковная организация. В данном очерке рассматривается именно эта сторона дела, т. е. борьба за новую церковную организацию, необходимую джентри и буржуа в обстановке падения авторитета англиканской церкви, непригодной для воспитания народных масс.1
В конце этого периода стала заметной эволюция самой англиканской церкви: развивались теории о божественном происхождении епископов и ^ачался отход от кальвинизма. В этот период обострилась борьба внутри самого “пуританского лагеря в силу сложности его социальной основы. Одновременно пуританское движение начало смыкаться с парламентской оппо зицией.
В состав сторонников пуританизма входили как те, кто просто жаждал поживиться церковными имуществами, так и лица, стремившиеся использовать земли епископов для поддержки проповедников и поднятия образованности духовенства.
Четвертый период начался _с 1593 г. и длился до первых лет правления Якова. В этот период абсолютизм перестал играть прогрессивную роль, а англиканская церковь все больше отходила от кальвинистской догматики и сближалась с католицизмом. Пуритане в силу ожесточенных преследований уходили в подполье, но по приходам священники и проповедники незаметно делали свое дело, идеологически подготавливая наступление революции. ^Пуританизм вступил в предреволюционный период.
Установив этапы истории реформации в Англии и дав им краткую характеристику, обратимся теперь к рассмотрению собственно истории борьбы пуритан за новую церковную организацию.
В начале царствования Марии Тюдор, когда стало ясным, что в Англии наступила' католическая реакция, иностранцы протестантского вероисповедания поспешили покинуть страну. Тогда же из Англии на континент эмигрировало около 800 человек наи-
1 Вопрос об эконохмических основаниях для атаки на англиканскую церковь разработан в книге Кр. Хилла (Cbr. Hill. Economic problems of the Church. Oxf., 1956).
8 В. В. Штокмар
113


более видных деятелей английского протестантского движения. В их числе было несколько архиепископов и епископов, более 50 докторов богословия и проповедников, много джентльменов, купцов, промышленников и прочих. Эмиграция резко возросла в последние годы царствования Марии Тюдор. Большинство эмигрантов направлялось тогда во Францию, Германию, Швейцарию и Италию. Переселившись на континент, они образовали самостоятельные церковные конгрегации, придерживающиеся англиканского веройсповедгШЩ""изложенного _в 42 статьях 1552 г. Источником существования этих протестантов была помощь из Англии, а также работа в тех случаях, когда дело касалось людей, умеющих работать. Лютеране в Германии встречали этих выходцев из Англии враждебно, казалось, что они ненавидели их больше, 'чём катшиков. Напротив того, швейцарские кальвинисты оказали англичанам дружеский прием. Однако английские протестанты не поддавались иностранным влияниям и считали для себя обязательными англиканские церковные порядки, установленные при английских королях Генрихе VIII и Эдуарде VI. Позднее часть английских эмигрантов приняла более радикальную реформацию — кальвинистскую. Другая же группа продолжала придерживаться строго англиканской точки зрения. Эти группы английских эмигрантов находились друг с другом в постоянной вражде и вели между собой ожесточенную полемику, достигшую крайнего обострения в спорах английской колонии во Франкфурте-иа-Майне с группой эмигрантов, живших в Базеле, Цюрихе и Страсбурге. В результате этих споров между английскими эмигрантами произошел раскол и колонисты Базеля, Страсбурга и Цюриха прервали церковное общение с франкфуртской группой.
<^анкфуртс^?р^колония призвала к себе из Женевы в качестве проповедника и руководителя известного английского протестанта тНокса. С 1554 г. он стал дю главен сторонников углубления английской реформации и изменения обрядов англиканской церкви. «Женевский папа» Кальвин весьма сожалел о расколе среди англичан и, осуждая упорство консерваторов, добился того, что во Франкфурте-на-Майне водворилось спокойствие.
В марте .1555 г. во Франкфурте-на-Майне поселился* доктор богословия Ц&жс, учитель Эдуарда VI. Кокс и его сторонники доказывали, что весь английский богослужебный обряд следует точно соблюдать и настаивали на проведении своих взглядов на практике. На этой почве между вновь прибывшими и руководителем английской колонии Ноксом возникли сильнейшие споры. Нокс порицал Кокса и его сторонников за консерватизм и утверждал, что в самой англиканской церкви, в ее порядках и богослужебных книгах было много суеверия и скверны. Нокс считал, что именно в этом и заключается причина гнева божия, постигшего Англию. Нерешительность в проведении церковной реформы при Эдуарде VI, плохая внутренняя церковная дисциплина застали


вили бога наказать Англию, посадив на престол католичку Марию Тюдор.
В конце концов магистрат Франкфурта-на-Майне предложил Ноксу покинуть город. Нокс к многие наиболее радикально настроенные кальвинисты отправилисьЖеневу и Базель, но основная часть их сторонников все же'' осталась во Франкфурте-на Майне. Раздоры между крайней и умеренной партиями не прекращались.
Английская община в^Женеве находилась под покровительством самого Кальвина цв®ёЗТ1Гсвою церковь. Нокс обосновался именно здесь и стал проповедником английскшГобщины, принявшей кальвинистский богослужебный обряд и окончательно порвавшей связь с остальными английскими эмигрантскими общинами. Главным пунктом разногласий между женевской английской общиной и прочими эмигрантскими общинами в Западной Европе был вопрос, следует ли углублять реформу церкви, начатую при Генрихе VIII и Эдуарде VI. Женевская община хотела, чтобы кальвинистские порядки были приняты парламентом и королевской властью.
После смерти Марии Тюдор и восшествия на престол Елизаветы положение резко изменилось. В Англии была полностью восстановлена англиканская церковь, и множество протестантов, находившихся в эмиграции, начало возвращаться на родину.
Население Англии в церковно-религиозном отношении в это время не было единым: большую массу составляли католики, преданные папе. Они попали в затруднительное положение с восшествием на престол Елизаветы, которую папа не признал законной государыней. Католики-англичане, как правило, не собирались изменять Елизавете Тюдор, и все это порождало запутанную ситуацию.
Далее шли последовательные протестанты, ученики Кальвина и других богословов реформированной церкви. Реформация при Генрихе VIII и Эдуарде VI рассматривалась ими лишь как первый шаг по пути очищения церкви от католической обрядности. Многое в этом деле они считали незаконченным. Фанатично преданные кальвинистским идеалам, они, жертвуя многим, стремились прежде всего к полной и радикальной реформе, к полному отказу от старой католической догматики.
И, наконец, промежуточное положение между первыми двумя ^группами занимали приверженцы англиканской церкви, основная масса английскогр_среднего дворянства и буржуазии. По политическим и экономическим соображениям они ненавидели папу, выступавшего в союзе с Испанией и Габсбургами, чрезвычайно опасного врага Англии на международной арене, поскольку борьба с Испанией за морское могущество приняла тогда уже достаточно острые формы. Кроме того, реставрация католицизма означала бы возврат монастырских угодий в руки церкви, а на это ни в коем случае не могли согласиться новые владельцы


распроданных короной секуляризованных монастырских земель. То, что было сделано для очищения церкви при Генрихе VIII и Эдуарде VI, казалось им вполне достаточным; всякое продолжение церковной реформы они считали совершенно излишним. Англиканство до поры до времени вполне удовлетворяло эти социальные слои, ибо они получили от этой умеренной реформации все, что им было нужно.
В середине XVI в. в Англии численное соотношение между католиками и протестантами, будь то приверженцы англиканской церкви или ревностные кальвинисты, было не в пользу последних. Испанский посланник де Фериа вначале 1559 г. писал, что в~ Англии, по его мнению, две трети населения были католиками. Историк Бокль утверждал, что в середине XVI в. католики и протестанты в численном отношении делились поровну, однако католики были, по его мнению, более сильной партией. Маколей пишет, что число ревностных католиков и ревностных протестантов едва ли вместе могло превысить одну двадцатую всего населения Англии. Большинство же англичан колебалось между двумя исповеданиями, но не желало никаких переворотов в правительстве в целях установления господства одной из религиозных группировок. К этому нужно добавить, что в простом народе, среди крестьян и ремесленников, был распространен взгляд на реформацию, как на причину огораживаний, и поэтому реформация считалась делом крайне враждебным народу. По этому поводу интересно указать на мнение историка раннего пуританского движения Ашера, который утверждал, что католицизм, во всяком случае до конца XVI в., пользовался большими народными симпатиями, нежели какая-либо реформированная церковь.1
Сразу после восшествия на престол Елизавета издала две прокламации по церковному вопросу. Первая категорическим образом запрещала самовольные изменения в римско-католическом богослужении. Вторая запрещала проповеди людям, не имеющим на то разрешения. Вскоре выяснилось, что протестанты очень плохо повиновались этим распоряжениям королевы: все чаще начинают практиковаться религиозные собрания и проповеди протестантских священников в частных домах. В то же время коронация Елизаветы была произведена по римско-католическому обряду, и вообще сложилось мнение, что если бы папа римский признал ее законной наследницей, она не стала бы отходить от католической веры. Однако поскольку римская церковь ее не признала, королеве оставалось только восстановить англиканство. При этом Елизавета Тюдор приняла твердое решение не давать воли ни католикам, ни протестантам. Королева исключила из состава Тайного Совета наиболее ревностных папистов и заменила их несколькими протестантами, к которым она, впрочем,
1 R. Usher. The Presbyterian Movement in the Reign of Queen Elizabeth, 1905.
П6


не питала никакой симпатии и действия которых подвергались строжайшему контролю.
В январе 1559 г. началась парламентская сессия, на которой были приняты статут...о-королевском верховенстве и статут о..единообразии богослужения. В статуте о королевском верховенстве 1559~г. утверждалось, что в пределах королевства вся юрисдикция и все верховные права над церковью и клиром составляют принадлежность английской короны и что все духовенство и все должностные лица и государственные чиновники обязываются давать присягу в том, что признают королеву верховной правительницей церкви и государства и не будут подчиняться никакой иностранной власти (папе римскому).
Статут о верховенстве предоставил королеве Елизавете неограниченную власть в церковных делах.
Второй парламентский статут, получивший название «Акта о .единообразии», вводил наказания денежными штрафами и тюремным ""заключением на разные сроки за несогласие следовать в совершении богослужения предписаниям Общего Молитвенника, за самовольное изменение обрядов, за совёр1Це1ше''С'лужбы по каким-нибудь другим книгам, за уклонение без уважительной причины от посещения богослужения и т. п. проступки. Убранство храмов и одеяния церковных служителей оставались, согласно этому статуту, такими же, как при Эдуарде VI. Статут дал королеве право утверждать и вводить новые обряды и церемонии.
Таким образом, оба эти статута показывали, что правительстве Елизаветы отнюдь не стремилось углублять реформацию к даже, более того, совершенно сознательно старалось как можно больше приблизить англиканскую церковь к католической, сохранив, однако, полную ее независимость от Рима.
Королева была совершенно убеждена в том, что папа римский не имеет никакой власти над английской церковью и что главенство над ней принадлежит королям Англии. Она была решительной противницей догматических споров и стремилась не допускать четких формулировок, порождающих эти споры. Елизавета всячески избегала вводить определенный и обязательный символ веры, и только в 1571 г. были утверждены так называемые jc39 статей». Основной целью елизаветинского правительства тогдаГ^было'подавить сопротивление католического духовенства, которое пыталось еще. протестовать против восстановления англиканской церкви. Правда, из 97г тыс. духовных лиц только 200 отказались признать королеву главой церкви, но в их числе были все римско-католические епископы. Все они были смещены и заменены протестантскими.
С другой стороны, королева Елизавета делала все, чтобы не зайти слишком далеко в церковной реформе, Вначале она даже хотела оставить в англиканских церквах иконы и распятия, но возмущение протестантов заставило ее от всего этого отказаться.
117


Именно в 1559 г. протестанты начали наступать на правительство, требуя полного очищения церкви от католических обрядов. Они подавали петиции в парламент, на имя самой королевы и Тайному Совету.
Давление общественного мнения, главным образом сочувствующих реформации дворянских и буржуазных кругов, заставило Елизавету более или менее терпимо отнестись к протестан- там-иностранцам, проживавшим в Англии. В основном это были голландские, немецкие, французские эмигранты, приехавшие в Англию при Елизавете. Они получили право свободно отправлять свое богослужение, но были подчинены надзору местных епископов. Эти иностранные протестантские колонии в самой Англии сыграли затем очень большую роль в процессе^образова- ния и формирования английских пуританских сект. Многие из английских пуританских деятелей раннего периода начали свой отход от англиканства под непосредственным влиянием проповедей и богослужения в иностранных протестантских общинах. Особенно это сказалось на процессе образования броунистских или индепендентских сект.
Предоставляя некоторые привилегии протестантам-иностран- цам, королева вместе с тем объявила, что для англичан совершенно обязательно посещение англиканского богослужения. Когда английские протестанты, не удовлетворенные англиканской церковью, стали посещать церковные собрания иностранных эмигрантов, то правительство пригрозило изгнать иностранцев. Тем не менее остановить развитие пуританского движения, развитие протеста против незаконченной и неполноценной реформации, остановить борьбу за полнейшее очищение церкви от папистских остатков было невозможно.
Развитие пуританского движения началось с оппозиции против англиканского богослужебного обряда. Неопределенность символа веры и вообще неопределенность догматическая сочетались с требованием безусловного послушания в обряде. Иными словами, правительство позволяло верить всякому, как ему было угодно, но требовало внешнего подчинения установленному порядку.
По этому поводу возникло множество споров, причем на первом этапе они еще не носили догматического характера и возникали по вопросу о необходимости продолжать реформацию в плане изменения церковного строя и богослужебного обряда.
Во второй половине XVI в. англиканские прелаты почти без исключения были в той или иной степени сторонниками кальвинизма. «Институции» Кальвина изучались в английских университетах. Сочинения Булингера были руководством английских пасторов. Многие архиепископы открыто выступали в защиту кальвинизма. Англиканские догматы о предопределении, грехопадении, оправдании верой, благодати, таинствах и т. п. в тот период совпадали с кальвинистскими. Высшим авторитетом для
118


англикан являлись женевские и цюрихские богословы. Поэтому в вопросах вероучения разногласий между кальвинистами и англиканским духовенством не было. Кальвинисты в Швейцарии, Нидерландах и Франции считали англичан братьями по вере. В Англию приглашали протестантов-иностранцев в качестве проповедников и давали им английские приходы. В то же время англикане, признавая власть епископов, не считали епископат божественным учреждением. Крупнейшие англиканские церковные деятели — Кранмер, Пойнет и др. считали, что нужно отменить название «епископ» и ввести «суперинтендант» и доходили до утверждения, что и «мирянин может быть emicKonoM»JK_, другой стороны, первые пуритане вначале также не видели в епископате ничего противоречащего своим взглядам и мирились с ним.
В этот ранний период пуритан смущало прежде всего чисто внешнее сходство с римско-католической церковью; оно указывало, по их мнению, на нежелание правительства решительно порвать связь с Римом. Разногласия между пуританами и гос- подстр.ующей церковью сначала возникли по вопросу о богослужении, о церковных обрядах и обычаях. Со второго десятилетия правления Елизаветы они переплелись с вопросами о форме церковного устройства и, наконец, позднее, уже в XVII в., к этому присоединились догматические споры. Таким образом, для 60-х и начала 70-х годов богослужебные обрядовые споры были характерными и единственными. Протестанты, вернувшиеся в Англию, старались, склонить королеву к продолжению реформации. Но Елизавета не стремилась углублять реформу и не желала следовать советам протестантов. Более того, она приказала предпринять пересмотр богослужебной книги — второй редакции Служебника Эдуарда в сторону некоторого отхода от крайних кальвинистских положений.
Королева учредила особую визитационную комиссию. Членами этой комиссии были преимущественно знатные миряне: лорды, графы, бароны, юристы и только отдельные лица из числа крупных протестантских богословов. Эта комиссия должна была предпринять визитации, т. е. ревизии церквей на местах, имея целью ввести единообразие церковных порядков, в котором Елизавета видела средство умиротворения религиозных и гражданских смут. Кроме того, указом от 19 июля 1559 г. была создана особая Высокая комиссия для наблюдения за исполнением всех правительственных предписаний в области церковной политики.
Целью Высокой комиссии было расследовать всякие нарушения, упущения и проступки в церковных делах: «разузнавать о еретических взглядах, мятежных книгах, случаях упорства, заговорах, ложных слухах, рассказах, возмутительных поступках, ругательных словах и выходках, обнаруженных, распространенных против королевы, против законов и статутов королевства,
119


против мирного правительства над подданными королевы в каком-либо графстве, городе, бурге, вообще во всех местах в пределах английского государства, о всех и о каждом из соучастников, советников, способников, подстрекателей, соумышленников нарушителей закона».1
Таким образом, Высокая комиссия сразу же была создана как орган абсолютной монархии, заботящейся, первым делом, о подчинении народа королевской власти и о преследовании всевозможных нарушений установленного порядка. Статья VI наказа этой комиссии говорит, что она должна заниматься делами о людях, производящих раздоры, а также о бродягах и подозрительных как в самом городе Лондоне, так и на территории в 10 миль вокруг него. Этот пункт совершенно откровенно показывал подлинные цели Высокой комиссии как орудия абсолютистской политики.
До конца 1564 г. комиссия вела в основном борьбу против католиков. Пуритан — сторонников продолжения реформации в это время еще не преследовали. Среди высшего духовенства было очень много сторонников реформы, и многие епископы покровительствовали пуританам. Наличного англиканского духовенства было недостаточно для замещения вакантных должно: стей. Кроме того, светские патроны фактически торговали церковными бенефициями, и эти обстоятельства приводили к большим осложнениям: у одних и тех же лиц оказывалось по нескольку приходов, службу фактически они не несли. Поэтому нередко приходилось назначать этим священникам помощников из грамотных горожан и ремесленников, которых называли «чтецами» (по Общему Молитвеннику), не давая им, однако, права произносить проповеди и совершать таинства. Практика плюра- литета, численное оскудение клира и его крайнее невежество были характерными для англиканской церкви уже в 60-х годах. Церковные проповеди стали крайне редким явлением. Есть свидетельства о том, что зачастую на 20 миль вокруг нельзя было найти ни одного проповедника. Не мудрено поэтому, ,что образованные протестантские священники были очень популярны. Протестантские богословы считали, что реформацию продолжать необходимо, но нельзя из-за обрядовых разногласий уклоняться от занятия высших церковных должностей, отдавая их в руки тайных папистов. Вот почему протестантские богословы стали принимать высокие посты в англиканской церкви, надеясь на продолжение реформации, или просто становились чиновниками и отказывались от своих прежних взглядов. В результате единомышленники протестантов, попав на высокие церковные должности, нередко превращались в их жестоких гонителей. В качестве примеров можно назвать Уитгифта и Эльмера. Последний был готов отказаться от любых взглядов, чтобы угодить королеве.
1 Cardwell. Documentary Annals, v. I,* p. 255—263.
120


Полномочия, данные королевой Высокой комиссии, были крайне растяжимы, что позволяло вести борьбу против врагов абсолютизма в самом широком смысле.
Комиссия действовала не всегда одинаково интенсивно. Наиболее деятельной она была при архиепископах Паркере, Уитгиф- те, Банкрофте и Лоде. Комиссия не стеснялась превышать полномочия, полученные от королевы, что сплошь и рядом вызывало негодование протестантов.
Среди убежденных протестантов довольно много было таких, которые не желали иметь ничего общего с англиканской церковью. Они распространяли в народе недовольство установленными церковными порядками, но еще не рисковали призывать к открытому выступлению против правительственной церкви. К числу непримиримых протестантов принадлежали: Майльс Ка- вердель, доктор богословия, участник тиндалевского перевода библии, бывший при Эдуарде епископом, а при Марии — едва спасшийся от костра. Он отказался принять сан епископа и вынужден был довольствоваться скудным приходом в Лондоне. Непримиримым протестантом был Давид Уайтхед. При Марии он находился в эмиграции. Елизавета прочила его в архиепископы Кентерберийские, но Уайтхед отказался занять какую-либо должность в англиканской церкви, считая это несовместимым со своими крайними протестантскими взглядами. В дальнейшем он стал странствующим проповедником. Оксфордский ученый Джон Фокс при Марии .находился в эмиграции. Он являлся одним из наиболее популярных протестантских богословов. Хотя Фокс играл большую роль в пропаганде пуританских идей, но также не занял сколько-нибудь высокого поста. Бернард Гильпин, крупнейший протестантский богослов в 1560 г. отказался от епископского сана и оставался скромным пастором и проповедником.
Первое открытое выступление сторонников продолжения реформации относится к 1563 г. Одновременно с парламентской сессией, длившейся с 12 января по 10 апреля 1563 г., началась кентерберийская конвокация (собрание представителей духовенства), которая рассмотрела проект Сендиса и решила просить королеву уничтожить сохранившиеся в англиканской церкви католические обряды. Когда эта просьба была отклонена, в нижнюю палату конвокации было внесено два новых проекта, собравших подписи половины членов палаты. Новые проекты, повторяя то же, что'было у Сендиса, вводили некоторые дополнительные требования. Они настаивали на отмене праздников в честь святых, на том, чтобы не обязывать священников носить одежду и головные уборы, установленные для римско-католического духовенста, они настаивали на смягчении строгости статьи 34 о публичном изобличении и т. п. Эти новые проекты вызвали бурные прения. В итоге мнения в нижней палате разделились: 58 голосов было за эти проекты, 59 — против.
12!


В нижнюю палату конвокации были внесены и другие проекты, например, о строгом соблюдении воскресенья. Но наибольший интерес представлял проект о том, что следует нарушителей седьмой заповеди (не укради) предавать публичному позору, подвергать их бичеванию, изгнанию или пожизненному тюремному заключению. Этот проект особенно ясно показывает социальную сущность и социальные интересы приверженцев углубления реформации. К их числу, как правило, принадлежали не рядовые священники, а духовенство, выделявшееся по своему образованию или административному положению. Движение за продолжение реформации в тот период не было еще массовым даже среди английского духовенства. Говоря о малообразованном низшем духовенстве, особенно в сельских местностях, нужно -иметь в виду, что в его рядах было очень много тайных папистов, а еще больше людей, в достаточной степени безразличных к богословским спорам и заинтересованных лишь в сохранении прихода.
Пуританское движение в основном распространялось в больших городах, особенно в Лондоне. Не добившись легального утверждения предлагаемых реформ, пуританские вожаки не успокоились и продолжали свое дело. Критика обрядов англиканской церкви, неугодных пуританам, заметно усилилась. Пуритане произносили яростные проповеди, в которых, не стесняясь в выражениях, клеймили папистские церковные обычаи и обряды. В этом отношении особенно любопытную картину представлял Лондон. Об исключительно сильной вражде к папству и к тому, что в англиканстве напоминало папизм, испанский посланник де Квадра в январе 1563 г. писал Филиппу И: «Еретики разъярены, видя, что я поддерживаю здесь католиков... Я могу быть... разорван на куски чернью, которую протестантские проповедники возбуждают своими проповедями, натравливая их на папистов... Лондон действительно... худшее место во всем королевстве».1
Оскорбления англиканских пасторов в тех случаях, когда они совершали службу в узаконенных правительством одеждах, были в Лондоне очень часты, а это способствовало тому, что для большей части духовенства единообразие фактически не существовало. Помимо Лондона, пуритане были очень сильны в Кембридже. В университетских капеллах допускались самовольные отступления от устава и игнорировались постановления 1559 г. Сама англиканская церковь была послушным орудием абсолютизма, но она не рассматривалась народом, да и основной массой английского духовенства, как обязательная.
В конце января 1565 г. архиепископу Паркеру было предложено узнать и доложить правительству о том, какие разногласия существуют среди духовенства по вопросу о вероучении, об обрядах, церемониях, и принять строгие меры к установлению порядка и единообразия.
1 F г о u d е. History of England from the Fall of Wolsey, v. VII, p. 29.
122


Архиепископу предписывалось возводить в сан только тех,-, кто даст обещание точно исполнять англиканские обряды и предписания, а также без всякого снисхождения наказывать нарушителей установленных церковных порядков. В действительности Паркер и его помощники только через год оказались в состоя1 нии принять строгие меры против священников, не подчиняющихся единообразию.
С 1 марта 1565 г. было объявлено церковными властями, что данные проповедникам грамоты о праве произносить проповеди теряют силу, и от них стали требовать новых разрешений. Это обстоятельство и было удобным предлогом для начала преследования пуритан, так как условием для получения новых грамот правительство ставило обязательство выполнять все установления государственной церкви. Уже тогда фанатизм пуританских проповедников достиг такой степени, что они скорее готовы были потерять все и пойти в тюрьму, нежели надеть «сатанинскую одежду» и подчиниться требованиям архиепископа. Паркер стремился воздействовать на пуритан увещанием, но успеха не имел. Тогда он пригрозил непокорному духовенству запрещением служить в церквах в течение трех месяцев, а тем, кто и после этого не подчинится, — лишением сана. В результате из 140 лондонских пасторов не подчинились только 30, остальные же, хотя и очень неохотно, подписали обязательство повиноваться архиепископу. С этого момента несогласившееся дать подписку непокорное духовенство (нонконформисты) и получило., ^прозвище «пуритан»,1 как это сообщает живший в XVII в. историк Фуллер.
Несмотря на данную подписку, ряд лондонских пасторов продолжал служить и произносить проповеди без установленных церковных одежд. Сочувствовавший им епископ лондонский Гриндаль обращал внимание на непокорное духовенство только при напоминании сверху. Гриндаль уверял королеву, что ему негде взять других пасторов и поэтому приходится обходиться с наличным составом духовенства, что ему приходится даже распределять пасторов между церквами для службы в порядке очередности, оставляя целый ряд приходов без священников, что вызывает ропот среди лондонского населения. С другой стороны, архиепископ Паркер, вовсе не сочувствовавший пуританам, получал много наставлений и слышал много окриков сверху, но, оче^ видно, все же не имел должной поддержки государственной власти, а сам не пользовался достаточным авторитетом.
В борьбе с нонконформистами церковная власть, и без того очень слабая, оказалась предоставленной самой себе и сколы1 ко-нибудь эффективной борьбы вести не могла. Уже в 1565 г. государственный секретарь лорд Сесиль, начавший более активное вмешательство в церковные дела, лично принимал участие
1 От латинского слова «purus» — чистый.


в усмирении нонконформистов в Кембриджском университете, где было очень сильно пуританское влияние.
В 1565 г. Паркер издал особое руководство для англиканского духовенства под названием «Книга установлений», и 26 марта 1566 г. на заседание Высокой комиссии были вызваны лондонские пасторы. 61 из них дал подписку с обещанием исполнять установленные правила, 37 пасторов категорически отказались обещать, что они будут выполнять установленные правила и были отрешены комиссией от должности, а 10 человек вообще не явились на вызов комиссии.
С этого момента англиканская церковь с помощью государственной власти начала борьбу с пуританами. Эта борьба была трудной, так как число людей, недовольных англиканской церковью, росло с каждым днем, причем недовольное духовенство сосредоточивалось не только в Лондоне. Сторонники углубления реформации, т. е. пуритане, среди духовенства были наиболее активными, а мирян, сочувствующих пуританам, было очень много. Отсутствие какой-либо пуританской организации в тот период приводило к тому, что преследуемые за пуританские убеждения отличались от остальной массы духовенства лишь большей твердостью убеждений, большей последовательностью, большим упорством. Пасторы, менее расположенные жертвовать собой и своим положением, давали требуемую от них подписку и становились на словах нонконформистами, на практике же продолжали проводить свою линию и делать у себя в церквах то, что считали нужным. Эти нонконформисты (нередко тайные) пользовались поддержкой многих протестантов-мирян, недовольных англиканством. Церковной и государственной властью была организована слежка за духовенством и мирянами и принят ряд принудительных мер к установлению церковного единства. Все это ни к чему не приводило и только еще больше ожесточало пуритан. В самом Лондоне наиболее популярным пасторам были запрещены выступления; самые активные и образованные священники были отрешены от мест и некоторые из них посажены в тюрьму. Десятки приходов оставались без пасторов. Возмущение прихожан, особенно из числа богатых купцов и ремесленников умело разжигали настроенные в пользу пуритан священники, используя для этого легальные и нелегальные проповеди. Среди горожан Лондона появились люди, которые перестали посещать свои приходские церкви, не желая видеть «антихристовых мерзостей», т. е. установленных государственной церковью облачений и обрядов. Фанатичные приверженцы пуританизма часто устраивали в церквах скандалы, дерзили пасторам, сбрасывали на пол покров, на котором стояли чаши с вином и хлебом, шумели, произносили богохульные слова и всячески давали понять, что они намерены скоро расправиться со всеми «богомерзкими» порядками. В Лондоне появилось множество памфлетов и трактатов против англиканской церкви.
124


Паркер и Высокая комиссия, потеряв терпение, подали жалобу Тайному Совету по поводу появляющихся «возмутительных книжонок». В результате в июне 1566 г. Звездная палата запретила печатать сочинения, оскорбительные для господствующей церкви или поносящие англиканские облачения и обряды. Нарушение этого постановления каралось тремя месяцами тюрьмы и запрещением заниматься типографской деятельностью. Были установлены высокие штрафы за переплет таких книг, за их продажу и распространение. Проводились систематические обыски у всех подозрительных лиц, а от всего лондонского духовенства требовалась особая присяга о повиновении королеве.
Для надзора за исполнением церковных уставов Высокая комиссия назначила в каждый лондонский приход от четырех до восьми особых наблюдателей, обязанных следить и за духовенством и за мирянами. Кроме этого, архиепископ Паркер приказал отобрать грамоты, разрешающие проповедь, у всех проповедников Кентерберийской провинции, независимо от того, имели они приходы или нет. Новые разрешения на проповедь было приказано выдавать только по распоряжению самого архиепископа.
В буржуазных кругах, среди низшего дворянства, а также среди лордов и сановников, окружающих королевский трон, находилось много лиц, которые сочувствовали и покровительствовали пуританским проповедникам. Городская буржуазия — купцы, промышленники, ремесленники, лавочники были уже настроены пуритански; зажиточные йомены в деревне, капиталистические фермеры, новые дворяне, торговавшие всем, чем возможно, были заинтересованы в том, чтобы как можно больше укрепить реформацию, и были недовольны гонениями на пуритан. Все они поддерживали пуритан, прежде всего имея в виду дальнейшее наступление на церковные имущества, а также желая создать новую, очищенную от «папистской скверны» и более действенную церковь. В самом правительстве пуританам сочувствовали такие лица, как фаворит Елизаветы Лейстер.
Все члены правительства не одобряли строгостей Паркера, положение которого становилось крайне затруднительным. С одной стороны, он был вынужден подчиняться требованиям королевы, а с другой, — его распоряжения не встречали поддержки и одобрения у целого ряда видных членов правительства и вызывали недовольство среди лондонских горожан. Паркер и Грин^ даль были в сущности^ парализованы наличием большого количества сторонников пуритан среди знати и даже среди членов Тайного Совета. В итоге Паркер даже в самом Лондоне не мог прекратить деятельности видных пуританских проповедников, находившихся под покровительством влиятельных лиц при дворе, в частности Лейстера. Так, например, старый пуританский проповедник Ковердель, служивший в своей церкви на окраине Лондона и не желавший подчиняться каким-либо приказам, собирал


множество слушателей из числа купцов и ремесленников. Когда его лишили прихода, он начал проповедовать в чужих церквах, на улицах, в частных домах. За ним повсюду следовала многочисленная толпа. Многие проповедники-нонконформисты действовали тайно и собирали своих слушателей в частных домах, куда не могли проникнуть их преследователи.
Среди епископов многие не одобряли поведения Паркера. К их числу принадлежали епископ Норичский Паркхерст, явный кальвинист, мечтавший о введении в Англии женевских порядков; епископ Даремский Пилькингтои, епископ Лондонский и многие другие. А если и епископы сочувствовали пуританам, то приходские пасторы, принесшие присягу, без труда находили возможность не быть конформистами на деле. Отрешенные же от мест пасторы превращались в странствующих проповедников, кормящихся подаянием своих слушателей.
В 1566 г. в Лондоне собралась группа смещенных пасторов; они продолжали свою проповедническую деятельность, собирая единомышленников между мирянами. Не останавливаясь на одном отрицании англиканских обрядов и устава государственной церкви, они ставили вопрос о дальнейших действиях. Господствующая церковь, говорили, они, преследует пророков, теперь настало время, когда верные должны порвать с ней общение. На собрании лондонского кружка в 1566 г. присутствовавшее пуританское духовенство и многие миряне пришли к выводу, что пора отважиться на решительные шаги.
Начавшаяся активизация пуритан беспокоила Елизавету несравненно больше, чем все действия католиков, ибо пуританские политические доктрины были враждебны всей структуре и всем принципам тюдоровского правительства. Победив, пуритане несомненно подчинили бы все государство кальвинистским, т. е. республиканским принципам и ввели бы повсюду женевские порядки. Пуританизм был для правительства огромной потенциальной опасностью.
В то же время в палате общин все яснее проступала симпатия к пуританам и интерес к религиозным вопросам. Еще в 1566 г. королеве была подана петиция о злоупотреблениях в церковных делах, но до 1571 г. пуританское движение в парламенте не носило еще серьезного характера. В 1571 г. Вальтер Стрикленд внес в парламент билль о реформе молитвенника, что вызвало конфликт с королевой, которая считала недопустимым вмешательство парламента в религиозные дела, так же, как и вмешательство церкви в государственные дела. Через парламент королева правила государством, а через конвокацию церковью. Она не желала смешения этих двух областей. В результате выступления Стрикленда ему было запрещено ходить в парламент, а королева приказала всем объявить, что впредь билли по религиозным вопросам могут рассматриваться в палате только после предварительного одобрения их духовенством.


; 1570—1571 гг. являются определенной гранью в развитии пу¬
ританского движения. Сторонникам дальнейшего углубления церковной реформы в кальвинистском духе стало совершенно ясно, что королева не пойдет ни на какие уступки. С другой стороны, именно в начале этого периода пуританские вожди Траверс и Картрайт подняли вопрос об изменении английского церковного строя, и эта «республиканизация царства божия» показалась уже достаточно опасной правящим кругам.
Начало правительственного наступления, имевшего целью сделать обязательным выполнение акта о единообразии, было ознаменовано в 1571 г. актом «Об устранении некоторых беспорядков в отношении священнослужителей». Стремление же пуритан к новому церковному устройству нашло наиболее полное свое выражение в знаменитой «Книге Дисциплины» Траверса и Картрайта, появившейся в 1573 г. на латинском языке в Женеве и переведенной в 1574 г. на английский язык. «Книга Дисциплины» представляет собой последовательно изложенную программу пуританской оппозиции начала 70-х годов XVI в. В ней интересны 3 момента: проект реорганизации церковного строя; меры повышения образованности и нравственного уровня пасторов и меры по нравственному и религиозному воспитанию народных масс.
Проект реорганизации церковного строя состоял в том, что отныне всеми делами низовой общины верующих прихода должно было ведать собрание приходского духовенства — пресвитерий или консистория, — состоящее из: 1) пасторов-проповедников, 2) учителей, преподающих катехизис, — эти две категории назывались «министрами» (служителями слова); 3) старейшин, наблюдающих за жизнью и поведением прихожан; 4) диаконов, ведающих попечением о бедных. Эти четыре категории были равноправны и избирались пожизненно. Цель их деятельности в «Книге Дисциплины» формулировалась следующим образом: «чтобы добрые могли пользоваться всеми принадлежащими им преимуществами, а злые могли быть исправлены церковной цензурою соразмерно степени виновности».
Представители 12 пресвитериев собирались на конференции. Выше конференций стояли провинциальные синоды, и, наконец, в масштабе всей страны церковную организацию возглавляла конвокация.
Этот проект церковной организации в основном был очень схож с церковными кальвинистскими учреждениями в Женеве и во Франции. Так же как и там, этот проектируемый церковный строй был «.. .насквозь демократичным и республиканским.. .» 1 и тем самым представлял огромную опасность для правящих классов.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч, т. XVI, ч. II, стр. 297.
127


Демократичность и республиканизм пуританского церковного строя на деле существовали только для имущей части общины. Система выборов давала возможность проходить на все указанные должности наиболее влиятельным, т. е. наиболее богатым членам общины. Оставаясь на этих должностях, они прибирали всю общину к рукам. Республика Кальвина — это подлинное царство буржуазии. Так было в Женеве, так было в голландских и французских кальвинистских общинах, где хозяева мануфактур, возглавляя религиозную общину, принимали к себе рабочих только на условии вхождения з общину и. получали таким образом дополнительные возможности воздействия на народ.
Естественно, что к такой же системе церковной организации стремились и идеологи английских пуритан Траверс и Картрайт. Вся их республиканизированная церковная организация^ отнюдь не являлась созданной в интересах народа, наоборот, в Англии раннее пуританское движение отнюдь не носило на этом этапе
черт.
положение народа в кальвинистских общинах бросалось в глаза. Фактически у народа осталось лишь право принимать к сведению решения главарей общины. Новая, предложенная Траверсом и Картрайтом церковная организация давала имущим слоям общины неограниченные возможности влияния на население.
—-'Церковный строй «Книги Дисциплины» отличался от женевского. В Женеве главную роль играла консистория, осуществлявшая помимо религиозных и государственные функции. Вопросами вероучения ведала коллегия пасторов под председательством Кальвина, а благотворительностью — коллегия диаконов. Никаких выше стоящих инстанций в Женеве не было. По английскому же проекту все три учреждения сливались в одно — пресвитерий, но этот пресвитерий был подчинен конференции и синоду. В масштабе же всей страны кальвинистская церковь возглавлялась конвокацией.
Это отличие было обусловлено не только тем, что в одном случае речь шла о небольшой городской республике, а в другом — о централизованном государстве, хотя это и имело известное значение, но главным образом тем, что английские ранние пуритане были гораздо менее последовательными реформаторами, нежели их женевские единомышленники.
Что касается сравнения с Голландией, то надо отметить, что английские джентри и буржуазия, поддерживавшие пресвитериан, были еще менее зрелы, чем нидерландские буржуа, поднявшие восстание против Филиппа II. Английская революция была еще далека. 70 лет отделяли первых пуритан от 1640 г. Церковь, слившаяся с государством, как это имело место в Женеве, была для них еще слишком смелым дерзанием. Англиканская церковь должна была быть реформирована, но ее общенациональный характер представлялся английскому буржуа и
128


.джентри в ту пору чем-то само собой разумеющимся. И тем не менее, эта Траверсова реформа, которую можно поставить в один ряд с ранними менее последовательными положениями самого Кальвина, реформа, требовавшая отмены епископата и устанавливающая принцип выборности пасторов, была опасной республи- канизацией.
Пример революционных Нидерландов стоял перед глазами Елизаветы и ее правительства и заставлял их, проявляя определенную историческую прозорливость, смотреть на пуритан, как на возможных мятежников.
Вторая часть проекта «Книги Дисциплины» касалась мер, направленных к повышению образованности и нравственного уровня пасторов. Пуританские вожди часто указывали на необходимость создания многочисленных кадров образованных священников, обладающих достаточным моральным авторитетом, так как англиканские священники были невежественны, не способны к проповеди и в силу своего лихоимства и безнравственного поведения не пользовались никаким уважением прихожан. Естественно, что в таких условиях немыслимо было активное воздействие церкви на народ, а также «нравственное воспитание» народа в духе, нужном джентри и буржуазии.
Третья часть проекта предусматривала меры повышения народной нравственности и религиозности и представляла собой развернутую программу «воспитания» народа. Особое внимание обращалось на проповедь с церковной кафедры и на улучшение качества проповеди. Проект предписывал обязательное обучение катехизису (без экзамена по катехизису прихожан не допускали к причастию). Поскольку грамотные люди в народе были редким явлением, то проект предусматривал для «людей грубых и невежественных» особую, краткую катехизацию, внедряющую в их сознание лишь самые общие положения. Наконец, в проекте большое место уделялось организации цензуры нравов, осуществляемой приходским пресвитерием.
В числе членов каждого приходского пресвитерия имелись церковные старшины — специальные блюстители нравственности, обязанные «знать каждый дом и каждое лицо прихода и о нравственном состоянии каждого уведомлять пастора, о больных и бедных докладывать диаконам, чтобы эти последние могли заботиться о нуждающихся».1 Таким образом, пресвитерий «имеет надзор за каждым в его частных делах». Его суду подлежат и важные преступления^ и мелкие проступки. '
В проекте оговаривалась целая система дисциплинарных мер: увещание, отстранение от причастия на время и, наконец, церковное отлучение. За тяжелые преступления против церкви
1 Neal. The History of the Puritans, v. III, p. 497; А. Потехи»?. Очерки из истории борьбы англиканства с пуританством при Тюдорах. Казань, 1894, стр. 421.
129


пресвитерий мог подвергать провинившихся и гражданским наказаниям.
Авторы «Книги Дисциплины» считали, что к причастию, нельзя допускать всех без разбора: необходимо собирать сведе- ния о поведении прихожан и «недостойных» устранять от причастия. Посторонние лица перед причастием должны были предъявлять свидетельства о своем добропорядочном поведении.
По мнению пуритан, государство должно было всячески по* могать им в деле воспитания народа, насильно заставляя присутствовать на богослужении, применяя для нераскаявшихся самые суровые наказания, вплоть до смертной казни. Для ранней стадии английского пуританского движения очень характерно1 это обращение к гражданским властям, т. е. к абсолютной монархии. Цели здесь общие — обуздать непокорных, выступают ли они под маской папистов, противников существующего режима из реакционного феодального лагеря, или же атеистов, нежелающих признавать авторитета пуританских священников.
Совершенно очевидно, что в случае введения насильственных мер в системе воспитания влиятельные члены общины получили бы новые и очень значительные возможности воздействия на непокорных. Однако авторы проекта новой церковной организации, провозглашая в качестве идеала ^пресвитерианское устройство (без епископата), считали, что в то время на практике следовало говорить не о полной замене существующих порядков новыми, а о том, чтобы новое устройство могло существовать внутри англиканской церкви, которую надлежало лишь реформировать,, а не уничтожать.
По мнению авторов проекта и их сторонников, реформа практически могла быть проведена без окончательного разрыва с •епископатом. Они настаивали лишь на отмене ненавистных пуританам церковных облачений и некоторых обрядов, а также считали, что каждому из архиепископов, епископов, архидиаконов и священников в управлении церковью должны были помогать 8—12 человек из числа пасторов и «солидных и набожных людей» из мирян. На эту _роль предназначались главным образом мировые судьи. Их следовало назначать на церковных собраниях, которые должны были организоваться на базе обычных собраний духовенства, практиковавшихся в то время. Добиться осуществления такой ограниченной реформы предполагалось путем подачи петиций в парламент и королеве, — петиций, подписанных многими влиятельными джентри и горожанами, а также посылкой делегаций в палату общин.
С середины 70-х годов петиции от сторонников пуританской реформы нескончаемым потоком шли в парламент, королеве, Берлею, лордам, влиятельным джентльменам и т. д. Петиционеры никогда не выходили из рамок легальности, и лорд Берлей считал, что пуритан можно легко успокоить, проявив немного терпимости.
330


Таким образом, программа пуританского движения первой половины 70-х годов XVI в. предстает перед нами в двух вариантах: 1) максимальном («Книга Дисциплины»), стремящемся к
полной замене существующей церковной системы республикани- зированной кальвинистской организацией; 2) практическом, компромиссном, предусматривающем' возможности проведения реформы внутри англиканской церкви без разрыва с епископатом.
Второй вариант имел все преимущества в глазах имущих классов, ибо разрыв с государственной церковью, т. е. разрыв с абсолютной монархией, в то время никоим образом не был желателен даже для самых передовых слоев джентри и буржуазии. Именно второй вариант в тот период и начал проводиться в жизнь. Буржуазия и джентри, не питая особых надежд на правительство, вполне их устраивавшее в других отношениях, сами,, снизу начали реформу церковкой системы в нужном им духе.
В ряде графств Англии еще до 1570 г. имели место эпизодические молитвенные собрания мирян под руководством радикально настроенного духовенства. Постепенно эти собрания приняли постоянный характер, а участвовавшее в них духовенство составило церковные общества, имевшие определенные уставы. Эти общества в своей деятельности были связаны с начавшимся в господствующей англиканской церкви движением, сторонники которого стремились «повысить умственный и нравственный уровень духовенства». Собрания, имевшие целью в первую очередь повысить знания проповедников и качество проповедей, получили название «пророчеств». Собиравшиеся на пророчества священники обсуждали тексты «святого писания» и проповедей, вели дискуссии на богословские темы и, что самое главное, обсуждали церковные дела и церковную политику правительства.
Образованные священники в англиканской церкви были весьма редки, а те, что имелись в Англии в ту пору, почти обязательно оказывались или явными кальвинистами, или же находились под сильным влиянием кальвинизма. Немудрено поэтому, что «пророчества» стали рассадником идей кальвинистской реформации.
«Пророчества» пользовались большим авторитетом в среде духовенства. На них нередко присутствовали священники-нонконформисты, которым была запрещена епископом публичная проповедь; они выступали с речами, направленными против государственной церкви, епископов, государственных чиновников Ь самой идеи верховенства.
Легко понять, что «пророчества» (или «упражнения») вскоре стали для правительства предметом беспокойства, и в 1577 г. Елизавета приказала ликвидировать эти сборища.
Но к тому времени «пророчества» уже прочно вошли в жизнь английского духовенства. Они были определенной формой организации, которая до запрета не представляла собою ничего нелегального и не выходила за рамки дозволенных церковью
9*
13Г


'собраний. Духовенство не хотело отказываться от этой организационной формы, и после 1577 г. «избранные» продолжали встречаться друг с другом под предлогом совместных «постов», как теперь они стали называть свои собрания. Однако на эти собрания в некоторых местах Англии съезжалось почти все духовенство, и они становились исключительно популярными.
Все это движение развертывалось в то время в рамках англиканской церкви, и пуритане еще надеялись на правительственное углубление реформации. Намечался лишь чисто теоретический отход от установлений государственной церкви, и имели место компромиссные попытки ввести кальвинистскую систему путем петиций при сохранении епископата. Задержка в оформлении четкой организации духовенства объяснялась преследованиями пуритански настроенных священников со стороны правительства, требующего безусловного подчинения принципу единообразия.
Только в 1580 г., когда все внимание правительства было обращено на борьбу с активизировавшимися иезуитами и когда ненависть пуритан к католицизму была на руку монархии, а преследования нонконформистов несколько уменьшились, появились «конференции» — собрания священников и избранных лиц, не имеющих духовного сана, для изучения «священного писания», контроля за поведением друг друга и за поведением прихожан и для «постов». Высшей властью на «конференциях» являлось самое собрание, которое проводил временно избираемый председатель — модератор.
В такой форме собрания духовенства существовали до 1583 г. Примерно в это время возникла новая организационная форма, заменившая собою конференции и получившая новые функции: «классные собрания». Они не только давали советы в вопросах веры, поведения, посвящения, канонического права и т. д., но и предписывали, решая целый ряд дел.
«Класс» был собранием священников нескольких приходов. Это собрание «допускало» священников к служению, следило за их поведением, давало им указания во всех важных вопросах. Члены «класса» стремились, по возможности, не расходиться с государственной церковью. Многие из них не прочь были стать и, при наличии разрешения «класса», становились конформистами, что спасало их от правительственных преследований и позволяло под покровом легальности продолжать свою деятельность.
Каждый священник, состоящий членом такого «класса», пользовался в своем приходе безаппеляционной властью во всех вопросах вероучения, морали и нравов прихожан, представляя на рассмотрение «класса» только то, что он найдет нужным. Неограниченная власть священника в приходе являлась результатом «добровольного» подчинения ему общины верующих. Причем это «добровольное» подчинение обычно происходило по решению наиболее видных людей общины — местных помещиков, крупных
132


йоменов, богатых горожан, которые зачастую и решали вопрос о приглашении именно пуритански настроенных священников.
Поставление на приход именно этих священников облегчалось правом «патронов» из числа сочувствующих пуританам лордов и влиятельных джентльменов распоряжаться церковными бенефициями.
Всех членов общины побуждали подчиниться надзору и влиянию пастора, противящихся заставляли уходить из данной местности или города.
Пуританский священник в сельском приходе или «класс», если дело происходило в городе, составлял катехизис и совместно с главарями общины вырабатывал особые религиозно-нравственные уставы, предназначенные для того, чтобы держать в узде народные низы и подчинять себе прихожан. Выполнение уставов было обязательным. Община верующих, подчиненная пуританскому священнику и избранным старшинам, зачастую начинала приближаться к пресвитерианской общине кальвинистского образца, управляемой пресвитерием или консисторией. Но в определенно очерченные формы все это еще не вылилось.
«Классы» были явлением внутрицерковным в том смысле, что членами «класса» были только священники; однако движение в пользу «классов» нельзя считать движением чисто церковным. Деятельная поддержка местных помещиков, буржуазии и то обстоятельство, что член «класса» — приходской священник являлся цензором нравов в приходе, — все это ясно показывает истинный характер этого движения.
«Классное» движение распространилось в основном в районах юго-восточной Англии. Есть сведения о наличии «классов» в графствах Нортгемптон, Эссекс, Сэффольк, Норфольк, Варвик, Девоншир и Корнуол, Ретленд, в Кенте, Серри, в Оксфордском, Лейстерском, Кембриджском, Гертфордском. Многочисленнее всего пуритане были в Лондоне и его окрестностях.
Любопытно, что районы распространения «классного» движения почти полностью совпадали в дальнейшем с районами наиболее интенсивного развертывания буржуазной революции середины XVII в. Это имеет немалое значение для понимания роли пуританского движения в подготовке буржуазной революции.
Число членов «классов», имена которых попали в различные дошедшие до нас документы, невелико. Всего непосредственных членов «классов» и лиц, замешанных в «классном» движении, насчитывалось 783. В подавляющем своем большинстве это духовные лигСр, но имелось и несколько списков мирян, крайне немногочисленных для данного периода.
Дело заключалось не в числе организованных в «классы» или просто сочувствующих кальвинистской реформации тайных или явных нонконформистов, хотя цифра 783 для начального района распространения «классов» не так уж мала. Суть дела состояла в том, что пуританских и пропуританских священников,
13.3


которые, кстати, могли быть и конформистами, особенно охотно приглашали в города юго-восточной Англии, а также лорды и джентри, пользующиеся правом патроната, т. е. правом постав- ления на приход желательных им лиц. Оказание активной поддержки пуританам стало возможным в силу того, что большинство бенефициев в Англии контролировалось светскими патронами. В графствах, где «классное» движение было наиболее сильным, власть светских патронов была особенно велика. В Нор- фольке из 864 приходов светские патроны контролировали 688, в Сэффольке из 555—471, причем контролируемые бенефиции были сосредоточены по большей части в руках немногих патронов.
Распространение «классного» движения и поддержка его сознательно культивировались влиятельными джентльменами и новыми лордами, сочувствовавшими пуританам, в юго-восточной Англии, где они ставили на приходы нужных им священников нового типа. Ярким подтверждением этого являлся пример лорда Рича, который контролировал многие бенефиции в Норфоль- ке, Сэффольке, Эссексе и был патроном большинства священников дэдгемского «класса». Это подтверждается и примерами других влиятельных сельских помещиков, занимавших административные должности в графствах, как, например, сэр Роберт Жермин, влиятельный судья Сэффолька, открыто покровительствовавший пуританам.
Вполне естественно, что пуританские священники получали самые лучшие приходы на юго-востоке Англии и более высокое жалованье, так как назначение на приходы контролировали люди, заинтересованные в деятельных пасторах. Например, годовой доход пуританских священников — членов «классов» по ряду приходов в Эссексе колебался от 25 до 100 .фунтов, но никогда не был меньше 25 фунтов, тогда как подавляющее большинство англиканских священников получало приходы с доходом не более чем 15 фунтов в год, а зачастую имело и менее 5 фунтов.
Самое любопытное, что священники нового типа могли стать и становились конформистами для того, чтобы получить утверждение епископа. Это делалось с разрешения «классного» собрания, причем в качестве оправдания приводилось то соображение, что иначе бы их не утвердили в епархии.
Ослушаться указаний «класса» священник не мог и без разрешения собрания не имел права стать конформистом. С разрешения же собрания пуританские пасторы сплошь и рядом приносили присягу. Епископы прекрасно знали об этом и жаловались, что пуританские пасторы ведут себя подобным образом потому, что «их вдохновляют люди, джентри и некоторые руководители, которые лучше бы занялись чем-нибудь другим».1
1 Протоколы заседаний дэдгемского класса № 22, 25 и 27 (Usher, op. cii.)
134


В чем же секрет этих пасторов пуританского типа и почему именно они являлись наиболее желательными руководителями приходов в глазах местных помещиков? Для уяснения этого обстоятельства нужно посмотреть, что происходит в городах. Оказывается, что в городских общинах пуританские пасторы были в глазах городской верхушки наиболее подходящими руководителями мирян. Городская буржуазия юго-восточной Англии старалась всеми средствами заполучить себе образованного, т. е. кальвинистского проповедника.
В этом отношении интересно письмо от 5 августа 1573 г. лондонского епископа Сэндиса Берлею о том, что «имеется общество или вернее заговор в Лондоне. Некоторые люди разных званий... способствуют собиранию подписей под „Книгой Дисциплины” Картрайта. Сити никогда не будет спокоен, пока эти зачинщики мятежа, которых теперь считают чуть ли не богами — Фильд, Уилькокс, Картрайт и другие, не будут удалены. Народ стекается к ним, как во времена папства стекался на паломничества... Некоторые альдормены и богатые горожане всячески носятся с ними и тем самым показывают, что и другим это позволено... Прокламации ее Величества не имеют никакого эффекта, ни одна книга (англиканская) не имеет успеха. Говорят, что мистер Картрайт пребывает в Лондоне в надежном убежище. Французские священники (кальвинисты) вмешиваются в эти дела».1
Таково же было положение и в других городах. О положении в Нортгемптонском графстве епископ Петерборо писал Берлею, что горожане не желают молиться по обрядам англиканской церкви и предпочитают приглашать к себе «различных молодых священников, которым нравится пользоваться абсолютной властью в своих приходах; в своих действиях они очень дерзки и последовательны, как люди, имеющие поддержку влиятельных друзей. Выступающим против них они стремятся вредить всеми средствами».2* Следует отметить, что епископ Петерборо никогда не был ревностным преследователем пуритан; напротив, он жил с ними в мире, и его сведения отнюдь не являются преувеличением.
Итак, чем же пуритане привлекают к себе сельских джентри и купцов? Суть дела, очевидно, не в отрицании некоторых принятых англиканской церковью обрядовых особенностей, ибо мы видим, что с разрешения «класса» в целях получения или удержания прихода пуританский священник спокойно становился конформистом. Вряд ли могла привлекать сама по себе кальвинистская догматика — она не казалась чем-то особенным, так как англиканская церковь в ту пору, чего не было позднее, по основным своим догматам была еще близка к кальвинизму.
1 Usher, р. 6; S t г у р е. Whitgift, v. Ill, р. 33.
2 U s h е г, р. 6.


Очевидно, пуританские священники, образованные, способные к проповеди, организованные в «классы», были более пригодны для религиозного воспитания прихожан. Своими проповедями в духе подчинения властям и отвращения к мятежу, а также осуществлением «нравственной цензуры» в самом широком смысле слова они сумели привлечь к себе сельских джентри и купцов.
Абсолютная власть священников в приходах, впрочем разделяемая с главами общины, и притязания на роль «цензоров нравов» осуществлялись далеко не без сопротивления и борьбы со стороны подлежащих воспитанию народных масс. Столкновения народа с пуританскими пасторами были очень частыми.
Историк пресвитерианства Ашер утверждает, что в 9 случаях из 10 между пуританским пастором и его прихожанами не было согласия. Это положение прекрасно подтверждается материалами протоколов дэдгемского «класса». Редкое собрание «класса» обходилось без заявлений со стороны отдельных священников о конфликтах с общиной и без разбора «классом» этих заявлений.
Много забот доставлял пасторам простой народ, и особенно «беспорядочные люди» — бедняки, нищие и бродяги. Увещания пасторов на них не действовали, они были настроены крайне враждебно по отношению к пуританским священникам и проповедникам, призывающим их к смирению и пуританскому аскетизму. Нередки были столкновения между этими людьми и пуританами в связи с нападками пуритан на народные праздники, танцы, «майские деревья» и т. п.
Стремясь привлечь народ, «класс» шел на то, чтобы даже оплачивать особо бедным те праздничные дни, когда они, отказываясь от работы, являлись в церковь. Это показывает, что денежные мешки были готовы даже на некоторые материальные жертвы, чтобы только привлечь народ к пуританским пасторам, имея в виду дальнейшее их подчинение кальвинистскому влиянию.
Приходы, попавшие в зону влияния кальвинистов, получали сильных и деятельных пасторов-проповедников, ставивших своей • задачей всячески воздействовать на общину, обучая ее кальвинистскому катехизису, добиваясь обязательного знания и понимания каждым членом общины основных положений кальвинистского вероучения. Это достигалось, во-первых, путем обя^ зательного обучения катехизису, без которого прихожане не- допускались к причастию. Особое внимание обращалось при? этом на детей и молодежь, подвергавшихся усиленной обработке. Во-вторых, существенной частью церковной службы стала- проповедь, в которой настоятельно проводилась мысль о подчинении властям и о греховности всяких попыток мятежа. Эти- проповеди были максимально конкретными и насыщенными местным фактическим материалом. Обучение катехизису и проповедь входили в обязанности любого .пуританского пастора, ста¬
136


вившего своей целью быть в курсе всех дел прихожан, следить- за каждым их шагом и придавать их действиям должное направление. С помощью богатых прихожан, избранных на должности церковных старост, надзирателей над бедными и т. д., пастор вел борьбу со всякими проявлениями непокорности, особенно со стороны «беспорядочных людей».
На «классных» собраниях часто ставился вопрос о мерах борьбы «с множеством бродяг,* которыми обременена страна, несмотря на уплату налогов в пользу бедных». Это совпадало с настроениями джентри и богатых горожан, считавших себя вправе, поскольку они платили государству этот налог, требовать от правительства известных гарантий от всяких неприятностей со стороны бродяг и нищих.
Методы воздействия на народ, применявшиеся «классами»,.? были следующие: увещание, производимое старшинами и самим4 пастором; увещание, производимое пастором в присутствии каких-либо влиятельных членов общины; упоминание о совершен-( ном проступке в церкви (без указания на имя); рассказ с церковной кафедры о проступке с указанием имени; отказ в причастии или совершении какого-либо таинства; и, наконец, отлучение от церкви и изгнание из общины нежелательного члена.
Из числа влиятельных членов общины, помогавших пастору' в воспитании прихожан, постепенно в ряде районов Англии вырастали настоящие пресвитерии. Наиболее известные пресвитерии были в Лондоне, Нортгемптоне, Дэдгеме, Вандесворте (графство Серри) и в других городах. Пресвитерии состояли из пастора и выборных мирян, носивших название старшин. Эти пресвитерии управляли церковными делами общины и.осуществляли цензуру нравов, что составляло их основное назначение. Приобрести женевский размах в Англии они не могли, поскольку здесь имелось сильное централизованное государство и пресвитерии существовали в рамках государственной церкви. Тем не менее, в городах Нортгемптоне и Дэдгеме возникали организации городского масштаба, уже гораздо более близкие к женевско-траверскому образцу.
Небезынтересно, что в Нортгемптонском графстве почти полная система кальвинистской организации была установлена с согласия епископа, мэра города и мировых судей графства и города. Уставы нортгемптонской общины прекрасно показывают острую социальную направленность всех этих сугубо «церковных» мероприятий. Уставы предписывали обязательное посещение церковной службы, проповедей и молитвенных собраний, обязательное обучение катехизису и наложение наказаний на уклоняющихся. Устанавливалось вмешательство пастора в частные дела прихожан: «за 2 недели до каждого причастия священник с церковными старостами обходит все дома, записывает имена готовящихся к причастию и собирает сведения об их образе жизни». Провинившихся прихожан наказывали, а упор-
131


'Ствующих лишали возможности идти к причастию. Отлучение от церкви происходило уже с санкции главарей общины. Помимо этого раз в неделю после лекции на религиозно-нравственную тему, посещение которой было обязательно, мэр города, его помощники, священник, проповедники и другие джентльмены собирались для «исправления ссор в городе, а также искоренения богохульства, разврата, пьянства, оскорблений против религии. О ссорах, грубых и дерзких проступках каждую неделю докладывается в письменном виде этим джентльменам особыми присяжными людьми, назначенными для службы в каждом приходе. Таким образом, властью епископа, мэра и других джентльменов устанавливается мир, исправляются люди, ведущие дурной образ жизни, утверждается слава божия и народ приводится в должное повиновение» (курсив мой,—fB. Ш.).х
Меры воздействия применялись те же, что и в случаях, когда не было оформленного пресвитерия: увещания, оглашение имени виновного в проповеди, отказ в причастии, отлучение. Но это >были уже не меры, принимаемые священниками хотя бы и с поддержкой некоторых членов общины, а меры, идущие от самой общины верующих, от ее пресвитерия, в котором всем заправляли влиятельные джентльмены, купцы, богатые крестьяне, мануфактуристы, пасторы и проповедники. Все же пресвитерии еще не выходили за рамки легальности и умещались в официальных границах англиканской церкви, не порывая с еписко- •патом.
В этом плане интересны также уставы, принятые священниками и старшинами конгрегации в 1585 г. в городе Дэдгеме графства Эссекс и обязательные для всех жителей юрода. 'Уставы вводили целый ряд мер по наблюдению за нравами и поведением горожан.
Дэдгемские уставы прежде всего предписывали строжайшее •соблюдение воскресного дня в его кальвинистском понимании и обязательное посещение церкви всем домом, включая и слуг. .Это обстоятельство особенно важно, ибо наблюдение за нравственностью и поведением слуг было существенной частью обя занностей пастора. Этой же цели служило и обязательное помещение всеми прихожанами лекций на нравственные темы. Кроме того, уставы предусматривали обучение молодежи катехизису, ежемесячное причастие, устанавливали сроки исповеди и причастия, а также предусматривали меры по надзору за нравственностью прихожан.
Уставы предписывали особый сбор в пользу бедных во время каждого причастия. Эти деньги затем распределялись между ■бедными; священник и старшины города ежемесячно собирались для обсуждения городских дел, они же осуществляли
1 Cremeans. The Reception of Calvinistic Thought in England, 1949,
p. 102.
:138


надзор за благотворительностью и следили за тем, чтобы не возникало никаких недовольств и возмущений в связи с распределением собранных средств. Благотворительная помощь оказывалась только благочестивым и покорным беднякам «до тех пор, пока они будут принимать эту помощь с благодарностью».
Функция благотворительности, которую приняли на себя общины Нортгемптона и Дэдгема,- не была просто кормлением всех нищих без разбора; такой роскоши не могли допустить пуританские общины XVI в. Это была благотворительность только по отношению к покорным и благонамеренным беднякам, благотворительность, направленная на воспитание народных низов в духе подчинения властям, направленная на то, чтобы купить это подчинение ценой оказания ханжеской «помощи».
Итак, ранние пуританские общины, стремясь исправить недостатки англиканской церкви, естественным образом дополня- -ли ее деятельность, беря на себя функции, которые успешно несла в свое время католическая церковь, т. е. воспитание масс в духе покорности, обучение основам веры, проповедь, а также благотворительность, имевшую целью замазать остроту классовых противоречий, и т. д. Католицизм, в силу ряда известных причин, стал в Англии союзником феодальной реакции и гонимой религией, а англиканская церковь очень плохо несла вышеуказанные функции, обязательные для какой бы то ни было церкви, будь она католической или протестантской. Принимая на ■себя задачи католической церкви, пуритане принимали также и некоторые присущие ей и давно испытанные методы воздействия на народ.
Функции пресвитерия зачастую оказывались уже довольно далекими от религиозных и нравственных, они в значительной степени представлялись, как функции обеспечения социальной безопасности имущим классам. Особенно ярко это положение выступало в том пункте Дэдгемского устава, где говорилось: •«каждый квартал года священники и двое или трое старшин города, всегда сопровождаемые констеблем, навещают бедняков и особо осматривают подозрительные места с тем, чтобы поняз несчастное состояние нуждающихся и дерзкие настроения беспорядочных людей, они могли позаботиться о них должньгкп образом» (курсив мой, — В. Ш.)Л Здесь все сказано очень ясно; / роль пресвитерия — это прежде всего роль блюстителя общественного порядка; пресвитерий должен помогать городской/ верхушке справиться с собственными бедняками и подозри-. тельными «беспорядочными» людьми, стекающимися в город сс всех сторон.
В свете сказанного становится понятным, почему пуритански настроенные джентльмены и горожане в тех местах, где им
1 U s h е г, ук. соч., приложение (Дэдгемские уставы).
139


приходилось иметь дело со священниками нового толка, так настаивали на введении системы пресвитериев. У каждого такого пастора имелся своего рода «актив», но он далеко не всюду успел принять форму пресвитерия.
Пресвитерии в Нортгемптоне и Дэдгеме наглядно показали английским джентри и буржуазии, какие огромные возможности воздействия на народ таила в себе кальвинистская система даже в урезанном виде, даже в рамках установленной англиканской церкви.
"Нужно отметить, что введение пресвитериев при сохранении существующей епископальной церкви было вполне приемлемой' постановкой вопроса для наиболее передовых буржуазных кругов 70—80-х годов XVI в. Нуждаясь в твердой власти национального абсолютного монарха, джентри и буржуазия согласны были терпеть епископов, представителей государственной церкви, главой которой являлся король. До тех пор, пока еще не назрел конфликт с монархией, английское пресвитерианство оставалось на практике компромиссным движением, не требующим, замены епископальной церкви пресвитериями женевского типа. В этом смысле ранних елизаветинских пуритан-пресвитериан надо отличать от пуритан (будь то даже пресвитериане) эпохи английской революции, но не как разные явления, а как различные стадии в развитии одного и того же явления, в развитии идеологии поднимающейся буржуазии. При этом следует помнить то, что говорилось о двух вариантах пуританской программы, максимальном и минимальном, т. е. практически в то рр.е$1я осуществимом.
Елизаветинское правительство, понимавшее теоретические основы пуританского движения — требования ликвидации епископата и полной республиканизации царства божьего — опасалось, и совершенно справедливо, что после епископов пуритане посягнут..И- на. короля, ^мея перед глазами опыт Шотландии, Нидерландов и Франций, правительство боялось, что республи- канизация зайдет слишком далеко. ^Следует признать, чтоуне^ смотря на все заверения пуритан о своей лойяльности, у*'Елизаветы и ее министров были основания смотреть на них как на потенциальных бунтовщиков. Архиепископ Кентерберийский Паркер прямо писал, что он боится народного восстания, руководимого кальвинистами, и что если кальвинисты не будут подавлены, то Англия увидит народное восстание, подобное тому, каткое было в Германии 50 лет тому назад. С другой стороны, '^создается впечатление, что правительство, ожесточенно преследуя пуритан, несколько переоценивало степень зрелости и их готовность к бунту против монархии.
Пресвитериане того периода обращали особое внимание на тезис о подчинении светским властям. Характерно, что Картрайт и его сподвижники, теоретически требуя отмены епископата, на практике были готовы примириться с ним и по любому
НО


поводу заверяли королеву о своей лойяльности и преданности. Эта непоследовательность характерна для ранних пуритан и объясняется тем, что в эпоху абсолютизма в Англии среди дворянства и буржуазии в силу уже рассмотренных причин пользовалось признанием учение об обязанности подданных повиноваться своему государю. Картрайт прямо говорил, что он скорее подчинится любому наказанию, чем окажет сопротивление гражданским властям.
Несмотря на все это, у правительства все же не было доверия к кальвинистам. Это было тем более понятно, что в сере- дине 70-х годов в «классах» наблюдалось зарождение особого течения, целью которого было добиться открытого разрыва с епископатом и перестроить всю церковную систему в последов вательно кальвинистском духе. Наиболее решительно настроенные пуритане начинали обсуждать вопрос о том, следует ли дальше терпеть власть епископов.
Пуританизм середины 80-х годов может быть охарактеризован, как пресвитерианство, непоследовательное или последовательное, но, во всяком случае, как движение, выросшее из «классов» и вполне уживающееся еще с епископатом на практике, хотя теоретически осуждающее его. Вплоть до середины -80-х годов оно было внутрицерковным движением, поддержанным и поощряемым новым дворянством и буржуазией, стремящимися получить нужную им церковь, более действенную, нежели англиканская церковь, способную к обузданию народных масс. Поскольку джентри и буржуазия в тот период были вполне удовлетворены абсолютной монархией и хотели лишь углубления реформации и создания пригодной для их целей церкви, естественно, что и пуритане «классические» и пресвитериане являлись союзниками абсолютной монархии в борьбе с экспроприированными народными массами.
Перелом в развитии пуританизма наметился в середине 80^х* годов, когда пресвитерианство начало менять свой характер и перерастать в. протест не только против существующего англиканского варианта господствующей церкви, но и против определенных положений правительственной политики, касающейся церковных дел. Это привело к возникновению парламентской оппозиции и к тому, что „наметился, разрыв между пресвитерианами и правительством.
Наличие этой трещины раньше всех почувствовало правительство. Оно гораздо яснее, нежели сами пуритане, видело, к чему может привести их активизация, а также неумеренные выпады протестантских идеологов против епископата; к чему может привести требование дальнейшей церковной реформы и особенно организация республиканизированных пресвитериев. Правительство понимало, что готовые к восстанию и с трудом сдерживаемые кровавыми законами массы экспроприируемых крестьян могут получить руководителей в лице кальвинистоб. Правитель¬
141


ство учитывало, что если вспыхнет крестьянская война, то в- конде концов и сами пресвитериане окажутся бессильными, и события не смогут быть остановлены.
Опасность оппозиционного пуританского духовенства правительство видело именно в том, что это духовенство хотело подчинить себе народ, возглавить его. Правительство лучше пуритан представляло, что произойдет в случае восстания, когда никакие пуританские проповеди не смогут удержать народ в границах, желательных для джентри и буржуазии. Эту опасность,, эту катастрофу, до которой пуритане могут доиграться в своем стремлении воспитывать народ в реформационном духе, правительство хорошо сознавало. Сознание опасности пуританского' движения особенно ярко выступало в письме архиепископа Паркера. Он писал: «Если эту милую партию поощрять или терпеть, то она может стать популярной,... и это будет свержением всего дворянства».1 Паркер боялся, что если пуритане возглавят народ, то их воспитание не пройдет даром для самих воспитателей.
" Озабоченность правительства была понятна. На самом деле, в стране, где была реальная почва для крестьянских восстаний (вспомним 1549 г.), будить народ, звать его к какому бы то ни было протесту было более чем рискованно. И поэтому для правительства пуритане были опасны не только сами по себе, но и тем, что они могут вызвать. Вот почему правительство, начиная с середины 80-х годов, не делало различия между пресвитерианами и другими более крайними пуританами, а считало всех их в одинаковой степени опасными.
С другой стороны, было понятно, почему сами пресвитериане и радеющие за них джентри и буржуа — составители бесчисленных петиций в пользу пуритан — все время старательно подчеркивали их верноподданнические чувства, их лойяльность, любовь к порядку и просили не путать их с мятежниками и еретиками, как они называли индепендентов и анабаптистов.
В этих петициях, помимо указания на непригодность англиканских пасторов, подчеркивалось, что только пуританские священники могли быть действительными блюстителями порядка и воспитателями паствы, и совершенно определенно звучали также заявления вождей пресвитериан в середине 80-х годов и позднее. Картрайт и заключенные в тюрьму священники писали королеве, что они признают ее верховенство и высшую власть сразу после бога над всеми людьми как в церковных, так и в гражданских делах.
Даже если учесть, что это писали люди, заключенные в тюрьму и, возможно, ради собственного спасения, то и тогда будет поразительной их готовность заявлять о том, что они признают верховенство королевы в церковных делах. Необходимо-
1 Cremepans, р. 116—117.
142


отметить, что в других вопросах, казалось бы даже менее важных, как, например, вопрос о церковных облачениях, те же самые пресвитериане проявляли исключительное упорство и зачастую, несмотря на преследования, не шли ни на какие уступки. Пресвитериане, например, считали, что подчинение установленным законным властям было необходимо. Они заявляли, что «незаконно и вредно призывать словом божиим к мятежу и силой оружия и другими насильственными мерами стараться поставить на своем».L
Заверений пресвитериан об их любви к порядку и о том, что •они не хотят насильственного ниспровержения существующей церкви можно привести множество. Учитывая заинтересован' кость пресвитериан в существовании абсолютной монархии, их заявления нельзя считать пустым звуком. Пресвитериане того периода резко противопоставляли себя еретикам и в королеве видели союзника, когда дело касалось «доброй нравственности подданных».
Несмотря на все это, в„ середине 80-х годов отношения между королевой и пуританами окончательно испортились, и начался период гонений на пуритан. Эволюция абсолютной монархии^ вправо раньше всего выразилась в церковной политике, когда начались разговоры о божественной природе епископской власти и наметился все больший отход от строго кальвинистских положений.
Преследования пуритан начались с назначением на пост архиепископа Кентерберийского Джона Уитгифта (1583 г.). Уитгифту принадлежали «6 статей» 1583 г., в которых он настаивал на церковном верховенстве короны, на реформатском молитвеннике и на верности «39 статьям». За неповиновение его приказам Уитгифт отрешил от должности более 200 священников в Линкольне, Норфольке, Сэффольке, Эссексе и Кенте.. Уитгифт боролся против пуритан методами инквизиции, и это вызвало возмущение джентри и горожан. Борьба с пуританами велась через церковную комиссию под председательством самого Уитгифта. Она действовала быстро, тайно, без обычных формальностей и пользовалась поддержкой всей государственной власти. Подозреваемых в пуританизме и свидетелей вызывали в комиссию и брали с них клятву, что они станут отвечать на вопросы. В случае отказа пуритан передавали в Звездную палату. Если же они приносили клятву и раскаивались, то их приговаривали к штрафам или тюремному заключению без права аппеляции. Картрайт отмечал, что клятва имела целью заставить пуритан говорить об общении с самыми дорогими друзьями, и что даже самые тайные, мысли и намерения должны были служить материалом для обвинения, чего никогда не бывало даже в делах о ереси или государственной измене. Несмотря на столь  11 S try ре. Annals, v. IV, р 122—123; Cremeans, р. 116—117.
143


энергичные меры, искоренить пуритан было нелегко, ибо сами прихожане укрывали и прятали пуританских священников.
В 1587—1588 гг., когда ожидалось нападение на Англию испанского флота — «Непобедимой Армады», правительство и англиканская церковь находились в крайне затруднительном положении, ведя усиленную борьбу против феодально-католического лагеря. В силу этого правительство стало относиться -более терпимо к пуританам, и английские пресвитериане начали особенно решительно добиваться свержения епископата и проведения углубленной реформации. Их активность стала принимать уже угрожающий для государственной церкви характер.
К концу 1587 г. общий подъем пуританского движения вызвал к жизни исключительно яростные нападки пуритан на англиканскую церковь. Дело началось с выхода в свет анонимного памфлета, обращенного к английским пуританам и «составленного для... низвержения неблагочестивых священников.., которые изучили катехизис и думают, что они выше божьей -благодати»/1 Этот памфлет, ведущий повествование от имени некоего вымышленного лица —Мартина Марпрелата (Мартина, ненавидящего прелатов), отличался грубым юмором и резкими площадными выпадами против епископов. Он сразу привлек всеобщее внимание. Вскоре появился второй памфлет Мартина ;Марпрелата, уже более откровенный, объявивший войну всем «мелким аристократам», «гордым прелатам», «врагам евангелия и хитрым, негодным священникам». Мартин обещал не только ^обличать перечисленных лиц, но и посадить в каждом приходе юного Мартина, способного всячески вредить им. В последующее время вышел еще ряд памфлетов, в которых ниспровергалось всякое уважение к епископам. Авторы памфлетов призывали к радикальной церковной реформе. С появлением памфлетов началась страстная борьба «мартинистов» и «антимартинистов». Правительство и представители англиканского духовенства тщетно искали тайную мартинистскую типографию и авторов памфлетов. Только на рождество 1589 г. были обнаружены два участника этой мартинистской организации: Джон Пэнри и Трогмортон. Пэнри был казнен, Трогмортон по неизвестным причинам был выпущен на свободу. Некоторые другие пойманные участники организации отделались штрафами и тюремным заключением.
Преследования пуритан при Уитгифте были очень жестоки, но настоящий антипуританский террор начался при Ричарде Банкрофте. Вскоре после того, как Банкрофт пришел к власти, все пресвитерианские вожди, в том числе и Картрайт, были вызваны в Комиссию, но там отказались принести требуемую присягу и были отосланы в тюрьму, где и оставались вплоть до 1592 г., когда Звездная палата прекратила их дело. Преследо-
1 В1 а с к, р. 164.
•144


вания пуритан в конце 80-х годов необычайно усилились. Хорошо известны процессы индепендентов: Джона Юдаля — мартиниста, заключенного в тюрьму и приговоренного к смерти, но умершего до казни; трех пуритан-фанатиков, схваченных' в 1592 г. по обвинению в- заговоре на жизнь королевы (один из них был казнен).
В середине 80-х годов возникшее среди пуритан нндепендент- ское течение явилось основной причиной усиления гоненййГ'на пуританизм. Это течение имело уже^гораздо более широкую со^ циальную базу нежели пресвитерианство. Основу этого движения составил нарастающий конфликт между абсолютизмом, с одной стороны, и новодворянскими и буржуазными элемента- s ми — с другой. Расширение социальной базы пуританского движения, между прочим, было обусловлено и тем, что пуритане в глазах народа стали теперь гонимыми элементами, а это сделало пуританские взгляды более приемлемыми для широких буржуазно-демократических масс, как правило, до того враждебно настроенных по отношению к пуританам. Не малую роль сыграло то обстоятельство, что после 1588 г. и со времени гибели «Непобедимой Армады» католицизм как внутренняя опасность был обезглавлен. Раньше широкие народные массы симпатизировал'-- католицизму как антиправительственной религии. Теперь католицизм рассматривался как угроза испанского* вторжения.
Пуританское движение на расширенной социальной базе было уже не пресвитерианством; это было индепендентство. Индепен- денты были сторонниками полного отделения от государственной церкви. Они возникли, во-первых, в среде пресвитериан как крайнее левое крыло этого движения, пользующееся благодаря своему радикализму большим влиянием в народе; и, во-вторых, как самостоятельное течение, существовавшее еще в конце 60-х годов, но не имевшее в ту пору успеха и сколько-нибудь широкого размаха.
В ранний период существования индепендентов, с конца 60-х до середины 80-х годов, они мало чем отличались от пресвитериан. Расхождения между ними начались только с 1585 г., когда разгорелась острая дискуссия о деталях церковного управления между ортодоксальными пресвитерианами и конгрегацио- налистами Броуном, Гаррисоном и Гринвудом. Названные лица “отделились'~от пресвиТёрианекого движения и настаивали на создании общин верующих, независимых от какого бы то ни было централизованного управления или ассоциации. Сепаратисты стремились к максимальной республиканизации всего церковного строя, причем это стремление было чревато опасными последствиями —• республиканизацией государственного строя. Отнюдь не революционный характер ранних пресвитериан становится особенно очевидным, когда они сталкиваются с ин- депендентами и обрушиваются на них с бранью, как на своих, злейших врагов, как на мятежников.
10 В. В. Штокмар
145


Пресвитериане очень хорошо поняли опасность нового направления. Подвергаясь преследованиям со стороны короны, они были на деле преданы ей и смертельно боялись революции.. Поэтому пресвитериане с необычайной яростью начали вести, борьбу с сепаратистами, изобличая их при всякой возможности и стремясь от них отмежеваться.
Правительство, а также руководители англиканской церкви, не менее ясно понимали разницу между пресвитерианами — «союзниками» и новым течением сепаратистов. Особенно четко это выразил крупный государственный деятель Уолсингем, которого скорее можно заподозрить в сочувствии пуританам умеренного толка, нежели в пристрастном к ним отношении. В письме Уолсингема от 1589 г. говорилось, что пуритан долгое время терпели, терпели их даже тогда, когда они старались- ввести в церковь демократизм и когда обещали всякие чудеса, вроде избавления от большого числа бродяг и нищих. Терпело правительство и то, что пуритане через свои пресвитерии открыли для народа путь к властвованию, «но теперь когда от них за последние годы отделилась колония лиц, утверждающих, что не следует дожидаться согласия правительства, когда под предлогом составления декларации для ограждения себя от злословий и обвинений они посредством классных собраний и подписей стали сплачиваться между собой, когда, обратясь к низким и гадким мерам, они начали позорить церковное управление сатирическими пасквилями; когда стали во многих подданных возбуждать сомнение относительно присяги, которая представляет собою один из основных приемов при совершении правосудия в нашей земле и во всех странах; когда начали хвастаться силою и числом своих последователей и сторонников и угрожать, что их дело восторжествует путем бунта и насилия: тогда стало ясно, что у них больше действует уже не голос ревности, не голос совести, а только партийность и раздор. Поэтому государство стало вынуждено обуздывать их несколько строже, чем прежде».1
Еще более остро звучала направленная против пуритан проповедь англиканского проповедника Ричарда Банкрофта, прочитанная им 9 февраля 1589 г. В ней говорилось: «Обратите внимание на то, как сделались опасными и ужасными их мнения. Они злословят об ее величестве, они подвергают сомнению ее авторитет. Гражданская власть у них становится предметом критического обсуждения. Прерогативы государя у них с мелочностью исследуются. Они сильно повышают значение народа в- государствах, язвят и презирают всякое правительство. Церковь и древние отцы у них подвергаются осуждению и презрению... Гусей и собак хорошо иметь для безопасности от воров во
1 	Neal, v. I, 380—382; Cardwell. Documentary Annals, v. II, p. 38:. А. Потехин, ук. соч., стр. 567.
146


время ночи. Но если днем и без причины они загогочут и залают, мне кажется, их следует побить. Точно также и с этими пророками и их приверженцами. Некоторые из них — гуси: они не вредят, только гогочут. Но другие —■ собаки, могущие лаять и вместе с тем кусать. И вот эти то собаки теперь пользуются сочувствием. Обуздать их поскорее должны Вы, начальники...» 1
Индепенденты были страшны правительству, ибо они отвергали церковное верховенство королевы и тем самым вообще подрывали ее авторитет. Они поднимали значение народа в государстве и презирали всякое правительство. Самое главное заключалось в том, что индепенденты хотели добиться осуществления своих идей путем мятежа,„насилием. Индепенденты — это уже пр)изр_ак...-р.еволюциш На примере их деятельности можно представить, насколько грозной была обстановка в Англии уже в конце 80-х и особенно в 90-х годах XVI в.
Индепенденты — это прежде всего миряне, а не только духовенство™ "Члены этой секты по социальному своему положению люди, как говорили современники, «низших классов», но это не экспроприированные городские и сельские низы. Это мелкая и средняя городская буржуазия, лавочники, владельцы трактиров, гостиниц, промышленники, городские ремесленники, мелкие ■джентри, сельские йомены. Пресвитериане считали их плебеями, так как они не получили университетского и вообще школьного образования, но они не были безграмотными, так как читали священное писание. Они «ниже большинства пуритан по общественному положению и воспитанию», как писали о них современники. Нередко в составе членов индепендентских сект можно было видеть и людей дворянского происхождения (например, Броун), но, как известно, происхождение в Англии большого значения не имело, и мелкие джентри мало чем отличались от йоменов. Таким образом, участие людей дворянского происхождения в индепендентских сектах вполне объяснимо.
Секта индепендентов возникла, по-видимому, в конце 60-х годов XVI в. Первоначальное ядро ее составляли городские элементы. Уже в то время секта представляла собою самостоятельное явление, хотя в формировании взглядов ее руководителей некоторую роль сыграла их близость к анабаптистским эмигрантским общинам. Не следует забывать, что между анабаптистами и индепендентами были расхождения по . самому основному вопросу. Индепенденты — это секта, призывающая к энергичным действиям, секта явно революционная. Так на нее и смотрели, тогда как в конце XVI в. на территории Англии эмигранты-анабаптисты отличались от деятелей Мюнстерской коммуны или Нидерландской революции. Известно, что из Нидерландов в Англию в основном эмигрировали зажиточные элементы, т. е. те,
1 Проповедь Ричарда Банкрофта 9 11-1589; А. Потехин, ук. соч., стр. 555.


кто имел некоторую сумму на обзаведение хозяйством и на дорогу. Кроме того, пережившие поражение немецкие анабаптисты уже выработали к этому времени свое учение о непротивлении злу, что не могло иметь успеха в те годы в Англии. Индепенден- Л'ы же были_дальвинистам41~кр.ай.не_левого.-толка, -они обвиняли самогоЛСальвина в непоследовательности. Таким образом, о них можно говорить, как о явлении новом.
В середине 80-х годов социальная база индепендентов расширилась, и движение захватило сельскую местность. К пнде- пендентам примкнули наиболее последовательные из пресвитериан, пасторы, йомены, мелкие и даже средние джентри и другие. В частности, к индепендентам перешли Джонсон и Гринвуд. Территориально общины индепендентов были рассеяны по всей стране, но особенно много их было^в Лондоне и его окрестностях, а также в Норфольке, Сэффолькё и Эссексе. Территория их распространения в конце 80-х — 90-х годах стала значительно уже, нежели территория распространения «классов» и пресвитерианства. В основном эта была юго-восточная Англия в самом узком смысле этого слова.
'Отказываясь посещать богослужения государственной церкви, индепенденты сами читали и толковали библию. Они сходились на религиозные собрания, но их общины были разбросаны и не имели церковной организацип.^Индепенденты не были религиоз- ирш-кордотацией. Их собрания происходили по воскресным дням. В Лондоне было известно 7—8 мест, в которых собирались ин- депенденты: гостиница Фокса, дом Роджера Риппона в Саут- варке, дом Вильсона, дом Генриха Мартина, дома в Айлингтоне и других окрестностях Лондона. Собрания индепендентов не всегда бывали тайными, нередко на них допускались и посторонние лица. Летом эти собрания зачастую проходили на окраинах Лондона, в рощах. Все воскресенья индепенденты проводили вместе. К 5 часам утра они собирались и в течение всего дня занимались чтением и толкованием библии, импровизированными молитвами-монологами. На таких собраниях проводился денежный сбор для покрытия издержек на весьма скромное угощение и для помощи заключенным в тюрьмы сектантам и бедным. Сохранилось описание одного из таких собраний индепендентов: в укромной комнате гостиницы Фокса в Лондоне в сентябре 1592 V. собрались сектанты — мужчины, женщины и дети. Молча сидели они за столом, на котором стояли сосуды, покрытые чистыми салфетками. Один из них сказал, обращаясь к каждому в отдельности: «„Мы изъявили взаимное согласие ходить путем господним, какой указан в слове божием”. Когда все присутствующие согласились с этим, то он заявил: „Этим соглашением мы, братья, составили из себя истинную самостоятельную церковь христову: теперь нам останется, как предписывает слово божие, избрать себе пастора, учителя, дьяконов к старшин, чтобы иметь у себя служителей церкви, о каких гово¬
148


рит завет нашего господина”».1 И тогда были избраны следующие лица: Френсис Джонсон — пастор, Джон Гринвуд 2 — учитель, Бауман и Николай Ли — дьяконы, Стодлен и Нистон — старейшины. Затем Джонсон совершил крещение над семью детьми (через обливание) и причащение членов общины по простой форме, кроме этого, благословил хлеб, разломил его и роздал присутствующим и, наконец, благословив чашу, дал ее для питья. Затем собравшиеся произвели сбор в пользу бедных и собранные деньги вручили дьяконам для раздачи по усмотрению. Таким образом, собрание представляло собой общину со своей церковной организацией.
Вопрос о численности индепендентов трудно выяснить; известно лишь, что к январю 1593 г., — время наибольшего их распространения, — в тюрьмах Лондона содержалось более 70 человек индепендентов (но нужно иметь в виду лиц, умерших в заключении или освобожденных). Кроме того, в начале марта 1593 г. в лондонском предместье Айлингтон было задержано 56 человек и помещены в разные тюрьмы города. Условия в- тюрьмах Лондона были настолько ужасны, что заключенные гибли десятками. Число сторонников секты индепендентов продолжало расти быстрыми темпами. Весной 1593 г. во время обсуждения в парламенте проекта статута о сектантах сэр Вальтер Ралей заявил: «Броунисты стоят того, чтобы искоренить их из государства, но какие затруднения могут возникнуть для нас самих, когда проект станет законом — об этом-то и следует теперь подумать... Если две или три тысячи броуннстов придутn на берег моря, то на чей счет следует их перевозить и куда их везти? Но, к своему прискорбию и ужасу, я полагаю, что их в Англин около 20 тысяч. Когда они уйдут, кто станет содержать их жен и детей?» 3
Но «20 тысяч» Ралея, которые всегда приводятся в доказательство большого распространения пуританизма, являются прежде всего предположительной цифрой, дающей лишь некоторое представление о распространении секты и о том, что индепендентство все же не было в ту пору массовым явлением. 20 тыс. на 5 миллионов населения Англии — это немного. Это отнюдь еще не массы, но для определенных общественных кругов четырех графств, в основном затронутых индепендентством, цифра эта довольно внушительна.
Одним из первых руководителей секты был Роберт Броун, родственник лорда Берлея, пастор прихода в Сэффольке, пользовавшийся особой популярностью у простого народа. Организуя собрания в частных домах для религиозных собеседований,
1 А. Потехин, ук. соч., стр. 594.
2 В декабре 1592 г. Джонсон и Гринвуд были арестованы, в то время как они укрывались у лондонского горожанина Эдуарда Бойса, который тоже был доставлен в тюрьму.
3 Речь Ралея на парламентской сессии весной 1593 г.
149


он резко критиковал господствующую церковь, ее обряды и епископат и убеждал народ не подчиняться церковным установлениям. Броун был не единственным. Аналогичную же деятельность развивали и другие пасторы, особенно в городе Сент- Эдмондсбери (Сэффольк), причем и Броуи, и его сподвижники пользовались особым успехом среди горожан и йоменов. Летом 1589 г. современники писали о нем, что он «смутил всю страну» и опасались, что «вся религия извратится из-за Броуна и его последователей».
В 1583 г. были казнены приверженцы Броуна — Кепииг и Трокер. В этой связи Маркс прямо называл Броуна негодяем. Действительно, Броун не выказал желания стать мучеником и убежал в Шотландию. Через некоторое время он вернулся р Англию и появился в Норфольке, где начал действовать совместно с голландскими эмигрантами-анабаптистами, в основном фигурируя как бродячий проповедник. Он поносил епископов, государственную церковь и убеждал верующих образовать независимые церковные общины. В конце 1588 г. он примирился с церковью; по ходатайству Берлея получил даже бенефиций, но продолжал по-прежнему проклинато в своих проповедях господствующую церковь и за это был посажен в тюрьму, где вскоре и умер.
Произведения Броуна дают четкое представление о взглядах индепендентоз. Наибольший интерес представляют: «Книга,
изображающая жизнь и нравы всех истинных христиан и показывающая, как непохожгГони на турок, папистов и язычников» г. «Трактат о том, что реформацию следует продолжать без всякого замедления, и о нечестии тех проповедников, которые не хотят начинать ее сами, а ждут, когда побудит их к этому правительство». В произведениях Броуна развивается учение о двух царствах: царство антихриста противопоставляется царству Христову. Броун возражает против слияния церкви с государством и утверждает, что церковь, черпающая власть от государства, принадлежит к царству антихриста.
Истинная церковь — это царство Христово. Она представ- чТяет собой общество христиан, которые по свободному договору, заключенном)’ с богом, состоят под управлением бога и Христа. Каждая отдельная община христиан, независимо от численности ■членов ее, образует вполне самостоятельную церковь, совершенно независимую от внешнего контроля. Внутри этой общины также нет никакой церковной власти: эта власть принадлежит всем членам общины. Служители церкви не имеют перед мирянами никакого преимущества, община сама избирает себе служителей церкви из своей среды, и самый факт избрания свидетельствует о божьей воле, о том, что бог управляет делами общины.
Итак, индепенденты считали, что с истинной религией не согласна не только организация англиканской церкви, но и любая другая принудительная общегосударственная церковная система.
150


Они были приверженцами кальвинистского учения о предопределении, веровали в доктрины об избрании и отвержении, смотрели на таинства, как на воспоминание об определенных моментах жизни Христа, и тем не менее их секте был присущ^шь с.тическнй дух. Отчасти это могло быть вызвано влиянием баптистских общин. В основном же это объяснялось стремлением обосновать равенство всех членов общины, эту наиболее важную часть индепеидентского учения, и право общины на независимое от властей и бесконтрольное существование, а также стремлением оправдать свое последовательное республиканство.
Мистический характер индепеидентского учения определялся 31 тем, что индепенденты критерием всего объявлял наличное су-.* ждение, а основой религии счйТал i Гчу вство’ личной связимежду богом и душой человека при полном отрицании каких бьТто ^нн было посредников.. Всякая внешняя церковная организация рассматривалась ими как преграда. Этот индивидуализм был насквозь буржуазен, именно на него и делали упор индепенденты. Они горячо отстаивали право каждой души и каждой отдельной конгрегации определять свое отношение к богу и отвергали право гражданской или церковной власти вмешиваться в эти отношения.
Все это особенно ясно было выражено вторым крупнейшим руководителем индепендентов — Барроу. Барроу, юрист по образованию, родом из дворян Норфолька, начал свою деятельность еще в 1588 г. По мнению Барроу, каждая личность должна стремиться стать в непосредственные отношения с богом, отбросив все внешние средства, через которые сообщается благодать. Откровение дается непосредственно от бога, и проповедники руководствуются только им и библией. Связь с богом осуществляется через молитву.
Вмешательство государства в дела церкви совершенно отвергалось Барроу, так же как и королевское главенство. Королева, по его мнению, не имела права принуждать кого-либо становиться членом господствующей церкви или устанавливать какие-либо законы для церкви, так как церковные законы — только в слове божием, а церковь — это лишь свободный союз верующих. По мнению Барроу, всякое принуждение противоречит истинному христианству. Существование господствующей церкви приводит к тому, что в ее члены вступают и достойные и недостойные, и многие делают это поневоле, из опасения подвергнуться наказанию, ради мирских выгод или случайно. Помимо связи с государством, не должно быть никаких общеобязательных церковных уставов, символов веры, катехизисов и молитв, кем-либо установленных. Англиканская церковь испорчена: она не истинная, а злодейская церковь. Никакие отдельные реформы церковного строя ее не исправят, так как в ней все сгнило, все проникнуто папизмом и язычеством, все нужно в корне изменить. «Университетские коллегии, — писал Барроу, —
15!


плодят только саранчу и ядовитых скорпионов, а в общественной п государственной жизни — дарит тьма язычества». Барроу настаивал также на разрыве индепендентов и со всеми остальными протестантскими церквами. Будучи сторонником Кальвина, он. однако, порицает его за то, что Кальвин поторопился включить в лоно церкви все государство, всех нечестивых и невежественных людей и начал совершать для них таинства.
Отрицая посредничество в делах с богом и отстаивая равенство, индепенденты, по сути дела, утверждали республиканский принцип, и, делая это, они отчетливо понимали, кто является их врагом. Прежде всего, они не знали меры в нападках на государственную церковь, состоящую под главенством королевы, они были смелы и безудержны в этом отношении. Барроу, например, на допросе в 1588 г. по адресу архиепископа заявил: «Знаю это чудовище. Это какая-то жалкая смесь, личность не то гражданская, не то церковная. Он именно и есть тот зверь, о котором говорится в Апокалипсисе».1 В то же время индепенденты чрезвычайно враждебно относились к пресвитерианам, которых они рассматривали как людей, стоящих на правительственных позициях. С исключительным сарказмом и негодованием обрушивались индепенденты на пресвитерианских пасторов,, столь любезных сердцу городской буржуазии и сельского* джентри, на пастырей, пекущихся о «доброй нравственности»* народа и о «порядке» в королевстве. Их нападки особенно ясно- показывали, что «классические» пуритане и пресвитериане даже в тот период являлись союзниками абсолютизма, что до революции этим пресвитерианам еще далеко.
Другой индепендеитский вождь — Гринвуд писал, что «классические» пуритане и пресвитериане прибегают к разным фокусам и хитростям, чтобы пленить бедные души, за которыми: они охотятся. Их святость, говорил Гринвуд, поддельная и показная. Их строгие и важные манеры и мелочная точность в пустяках прикрывают потворство в важных делах. «Они гневаются и гремят против некоторых грехов, ко терпят и скрашивают другие, когда дело касается некоторых особенных личностей. Они хитрят и изворачиваются, они скрывают истину, взирая на лица, место и время. В своем общественном служении они уклоняются от истины, если она грозит навлечь на них испытания и неприятности. Под предлогом христианского мира, благоразумия и мудрости они обходят, если только не извращают, самые ясные слова писания, как скоро эти слова направлены против какого-либо общественного безобразия. Скорпионы эти так отравляют и жалят совесть всех добрых людей, так заражают их лицемерием.. .»,2 что все их слушатели опутаны их сетями', и едва ли кто-нибудь окажется в состоянии исправиться..
1 А. Потехин, ук. соч., стр. 590.
2 Там же, стр. 589.
152


Индепендепты ненавидели пресвитериан, а те платили им той же монетой. В этом не было ничего удивительного, так как,, несмотря на все свое полевение, несмотря на весь наметившийся разрыв с правительством, которое, как они уверяли, «не понимает их», в тот момент даже самые ярые и преследуемые правительством пресвитериане были к этому правительству бесконечно ближе, нежели к индепендентам. Боясь революции, пресвитериане нуждались в сильной руке, а индепенденты, в свою- очередь, собирались достичь желанных перемен действием, насилием. Открытых призывов к восстанию еще не было. Были даже заверения индепендентов в том. что они хотят действовать- только словом, — правда, эти заверения делались в Высокой комиссии, в ожидании смертного приговора, но тем не менее- никто из современников ни на минуту не сомневался в истинном, крайне опасном характере их проповедей.
Еще яснее становилась опасность индепендентства, когда,, стремясь привлечь на свою сторону народ, его проповедники говорили народу, что «в царстве божием вы имеете равную долю- со всеми прочими. Зачем же вам допускать неравное распределение земных благ?» Именно в таком духе проповедовали ннде- пенденты, и эт.о уже граничило с призывом к революции. И хотя они подчеркивали свое отличие от «черни», хотя они и не думали призывать к установлению царства божия на земле в анабаптистском плане, все подобные проповеди явно были, по- словам Уолсингема, поводом к мятежам и требовали от прави-^' тельства энергичных мер. И действительно, правительство жесто- ко преследовало пуритан вплоть до 1593 г. Власти всячески старались воспрепятствовать образованию сплоченных индепендент- ских общин.
В самом парламенте, без которого английская абсолютная государыня не могла действовать, в нижней палате уже давно имелась сильная пуританская оппозиция, потворствовавшая пресвитерианам, сражавшаяся из-за них с короной, ненавидевшая: индепендентов и требовавшая дифференцированной политики по отношению к пресвитерианам и к индепендентам. Достаточно сказать, что с 1584 г. эта оппозиция особенно активизировалась и в каждую парламентскую сессию забрасывала правительство петициями и биллями по вопросу о церковной политике. К 1584 г. противники королевской церкви составляли большинство в палате общин, где возобновились жалобы по- церковным вопросам; начались преследования индепендентов со стороны правительства.
К моменту, когда, по общему мнению и парламента и короны, нужно было принимать срочные меры против нндепенден- тов, в конце 1592 — начале 1593 гг., спор, возникший между королевой и парламентом (т. е. палатой общин), уже стал спором о правах народа и привилегиях короны. В 1592 г. было казнено 3 индепендента потому, что они проповедовали против
153


епископов. В такой обстановке 9 февраля 1593 г. открылась парламентская сессия. Архиепископы и епископы в верхней палате подготовили билль против пуритан. В этом билле говорилось о том, что отныне следует считать уголовным преступлением и карать смертью на виселице защиту мнений, противоречащих церковным установлениям. Билль прошел через верхнюю палату, но в нижней палате по поводу него завязались горячие прения. Пуританская партия ничего не имела против преследований броунистов и папистов, но не хотела «вить веревку на свою шею». Оппозиция возражала против того, что билль позволял подвести всех пуритан под кару закона. В нижней палате проект подвергся переделкам, причем пуритане- пресвитериане и «классические» пуритане оказались избавленными от всяких наказаний. Оппозиция не соглашалась признать уголовным преступлением защиту мнений, противоречащих епископату, и решила составить два отдельных билля: первый против сектантов-индепендентов. второй против папистов. В начале апреля 1593 г. оба этих билля прошли и верхнюю и нижнюю палаты как статуты. Первый билль был оформлен как статут 1593 г. и назывался «Акт об удержании подданных королевы в должном повиновении». Статут гласил, что если кто-нибудь старше 16 лет будет упорно отказываться слушать церковную службу или станет склонять других лиц к сопротивлению власти королевы в церковных делах, то его следует заключить в тюрьму. Если же в течение трех месяцев виновный не покорялся, он должен был навсегда оставить королевство и удалиться из него, а если отказывался удалиться или возвращался без разрешения, то он подвергался смертной казни. Лица, укрывающие такого человека, подвергались штрафу по 10 фунтов за каждый месяц укрывательства. Изгнанный или самовольно возвратившийся лишался своих прав на движимое имущество. Его жена сохраняла право собственности только на свою часть. После смерти изгнанного его имущество и права на :-емлю переходили к наследникам. Оговорка относительно того, что имущество и право собственности на землю переходят к наследникам, имела целью побудить семью пуританина остаться верной англиканской церкви и не упорствовать в укрывательстве заблуждающегося. Обращает на себя внимание пункт статута, в котором говорилось о действиях, направленных к вовлечению в незаконные сборища, происходящие под предлогом религии. В этом пункте отмечалось, что проповеди индепен- . дентов носили не только религиозный характер, но содержали в себе социальные мотивы, которые делали эти проповеди привлекательными для народа.
После принятия статута, 6 апреля 1593 г., были повешены вожди индепендентов Гринвуд и Барроу. Эти казни не одобрялись палатой общин, которая явно опасалась, что достанется и пресвитерианам, хотя в статуте непосредственно о них не го-
154


пор ил ось. В письме современника событий Фелипса мы читаем: «Повсюду говорится, что эта казнь произошла от злости епископов, на зло нижней палате».
Свирепым натиском — угрозами, тюрьмой, виселицами и изгнанием (кстати, Френсис Бэкон- говорил об этом, как о «добрых мерах») правительство действительно в значительной степени пресекло дальнейшее распространение индепендентства.- Секта, насчитывавшая в 1593 г. около 20 тыс.., перестала заявлять о своем существовании. Многие ее члены эмигрировали в Нидерланды и особенно в Америку. Абсолютистское государство оказалось достаточно сильным, чтобы сломить эту первую, еще слабую попытку наиболее левых элементов формирующегося буржуазного общества добиться силой нужного им изме^ нения в церковном строе. Абсолютистское государство совершенно правильно расценило это выступление- как борьбу за республиканизацию, как призрак надзпгающейся революции и беспощадно расправилось с ним.
Не следует представлять дело так, что идеи индепендентов совершенно не находили больше отклика в Англии вплоть до революции. Это неверно. Несомненно, что пуританская традиция продолжала существовать, хотя и в несколько замаскированном виде. И неправильно будет утверждать, что она полностью прерывается в середине 90-х годов, внезапно возрождаясь затем перед самой революцией.
Надо сказать, что даже в отношении ненавистных народу пресвитериан у правительства были опасения, как бы в результате их библейского воспитания народ не восстал.
Обстановка в Англин в конце 80-х — начале 90-х годов действительно была такова, что приходилось ждать новой крестьянской войны, направленной против огораживаний и экспроприации крестьян. В этих условиях пуританское «воспитание народа», даже при максимальной лойяльностн самих пуритан и при том, что они пуще огня боялись революции, могло против их волн вызвать к жизни силы, которые потрясли бы весь существующий строй. Индепенденты были в этом отношении еще более опасны, особенно их левые секты, больше связанные с народом; они прямо вели социальную пропаганду и требовали равенства и республнканизацин, правда пока только в церковных делах, но от этого правительству было не легче. Тем не менее индепендентство не стало и не могло стать в ту пору массовым движением.
Для понимания этого вопроса следует учесть горький опыт широких крестьянских масс Англии, хорошо познавших, что реформация, даже самая умеренная, ведет к огораживаниям и экспроприации, к тому, что крестьян вышвыривают на дорогу. Отсюда естественное недоверие и враждебность по отношению к •пресвитерианской реформации, исходящей от крупных буржуа и сельских помещиков, проповедники которых всячески стара¬
155


лись «воспитывать» народ в нужном им духе. Пресвитерианская реформация становилась в глазах широких масс делом безусловно антинародным. Вполне понятно, что дух протеста против существующего режима принимал формы симпатий к католицизму, старой гонимой вере, что и имело место в Англии до определенного момента, во всяком случае до испанского вторжения в 1588 г., а, может быть, и несколько позднее. Именно так обстояло дело, в Ирландии, на севере и на западе Англии, и как бы феодальные группировки ни использовали этот факт в своих интересах, суть дела от этого не менялась. Это обстоятельство отнюдь не исключало наличия в Англии, хотя и довольно слабой в то время, ..струи народной реформации в виде немногочисленных анабаптистских сект, возникших в среде городского плебейства и подвергшихся ожесточенным преследованиям. Для широких масс английского крестьянства реформация в ее самом умеренном виде — это англиканская церковь, неразрывно связанная с государством Тюдоров и огораживаниями. Реформация же пресвитерианская — это агрессивные по отношению к народу пуританские проповедники, выступающие как голос джентри и буржуазии. Нельзя было ожидать особого доверия со стороны крестьян и к индепендентам XVI в., хотя они и вели разговоры о равенстве. Английская буржуазия XVI в. еще не дозрела до революции, еще не готова была повести за собою народ на борьбу против феодализма. Идеологи буржуазии пуритане только в XVII в. возглавили движение народа, и именно тогда кальвинизм стал «готовой теорией восстания».


УКАЗАТЕЛЬ ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И ИСТОЧНИКОВ
Классики марксизма-ленинизма
Маркс К. Капитал, т. I. Госполитиздат, 195?.
Маркс К. Теории прибавочной стоимости. Партиздат, 1936.
Энгельс Ф. Армада. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XI, ч. II.
Энгельс Ф. Людвиг Фейербах. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XIV.
Энгельс Ф. Введение к английскому изданию брошюры «Развитие социализма рт утопии к науке». К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. II.
Английская литература по теме «Очерков» чрезвычайно, велика, поэтому автор ограничивается лишь перечислением наиболее важных из использованных трудов.
Очерк «Сельская Англия»
Источники
Harrison. W. Description of England (ed. Furnivall, 1908). Statutes of the Realm, vols III—IV.
Tudor economic documents, ed. by Towney & Power, 1924, 3 vols.
Литература
Семенов. В. Ф. Огораживания и народные движения в Англии XVI века. Изд. АН СССР.. М., 14-19
Савин. А. Н. Английская секуляризация. М., 1907.
Савин. А. Н. Английская деревня в эпоху Тюдоров, М., 1903.
Campbell, М. The English yeoman under Elisabeth and the early Stuarts, 1945.
Fairholt. Costume in England, 1896.
Hall, Hubert. Society in the Elizabethan Age, 1886.
Hartley & Elliot. Life & work of the people of England, v. II, L., 1926.
L i p s о n. The economic history of England, v. I—III разные издания.
Nef, J. H. Industry & government in France England, 1540—1640, Philadelphia, 1940.
Nef, J. H. The Rise of the British Coal Industry. 1932, 2 vols.
Q u e n e 11, M. & С. H. B. A History of Everyday things in Fngland, v. II, 1930.
Ramsay, G. D. The Wiltshire woolen industry in the XVI-th & XVII-th century, L., 1943.
Rogers, Th. A History of Agriculture and Prices in England, 1864.
Stone, L. Anatomy of Elizabethan Aristocracy. Ec H R, 19*8, XVIII.
T a w n e y, R. H. The Agrarian Problem in the XVI-th century, L., 1912.
15'


Tawney, R. H. The Rise of Gentry, Ec H R, 1941, XI.
Trevelyan, G. M. English social history, 1945.
Trevelyan, G. M. History of England, v. I, L., 1934.
The Victoria History of the Counties of England, London.
Очерк «Лондон»
Источники
Camden, W. Britania, 1617.
Harrison. The Letters of Queen Elizabeth, 1935.
Stow, J. Apologie of London („Survey of London", v. II).
Stow, J. A Survey of London, 1598, repr. Oxf., 1908, 2 vols.
Литература
Black. The Reign of Elizabeth, 1936.
Cunningham. 1 he growth of english industry and commerce. Modern times, v. 1, 1905.
1 v i m e y, A. A History of London, L.. 1932.
Kramer, Stella, The english craft gilds and the government, N.-Jl 1905.
Neale, J. E. Queen Elizabeth, 1936.
Pontifex. The City of London Livery Companies, L., 1939.
Read, Conyers. Mr. Secretary Walsingham and the policy of Queen Elizabeth, Oxf., 1925. 3 vols.
Shakespeare’s England, by С. T. Onions, 1932 (1917), 2 vols.
Strachey, Litton. Elizabeth and Essex, 1928.
T i c k n e r, F. W. London through the ages, 1937.
Unwin. Commerce & Coinage (cm. Shakespeare’s England, v. I).
Очерк «Борьба с Испанией за морское могущество»
Источники
Н a k 1 u i t, R. Principal Navigations. L., 1810—1812.
S t u b b e s, Ph. Anatpmv of Abuses, 1583, repr. 1879 — 1882.
Tudor Tracts, ed. A. F. Pollard, 1903.
Литература
Black. The Reign of Elizabeth. Oxf., 1936.
C h e у n e у, E. P. History of England from the Defeat of Armada, N 1926, 2 vols.
Creighton, M. The Age of Elizabeth, 4 ed., L., 1881.
G о s s e, Ph. The History of Piracy, 1934.
M a г с к s, Kdnigin Elizabeth von England, 1897.
Scott, W. R. The Constitution and Finance of English, Scottish a: * Irish Joint-Stock Companies to 1720, v. I, Cambr., 1912.
Stone, L. The Armada Campaign of 1588. History, Sept. 1944. Williamson. The Age of Drake. L., 1938.
Очерк «Пуритане н борьба за создание новой церковной организации»
Источники
Bancroft. Dangerous Positions.., 1593, (Usher. The Presbyterian Movement.).
Cartwright Th. Admonitions to the Parliament, 1617.
Minute Book of the Dedham Classis (см. Usher. The Presbyterian Movement).
168


Литература
Потехин, А. Очерки из истории борьбы англиканства с пуритан зом. Казань, 1894.
Alien. A history of Political Thought in the XVI-th- century. L., 1941. Borgeaud. Rise of the Modern Democracy, 1894.
Cambridge Modern History, v. II.
Cobbett, W. A History of the Protestant Reformation. Dublin, 1868. Cremeans. The Reception of Calvinistic Thought in England, 1949. Froude. History of England from the Fall of Wolsey, v. VII.
Marti, O. A. Economic causes of the reformation in England, 1929. Tawney, R. H. Religion and the Rise of Capitalism, 1926.
Usher, R. The Presbyterian Movement in the Reign of Queen Eliza beth, 1905.


ОГЛАВЛЕНИЕ
'Предисловие . .
'Сельская Англия
Лондон ...
Борьба с Испанией за морское могущество .... :Пуритане и борьба за создание новой церковной организации Указатель использованной литературы и источников
Grp
4
7
11
15
Штокмар Валентина Владимировна Очерки по истории Англии XVI века
Редактор Н. Н. Денисов
Техн. редактор А. В. Иванова Корректор И. С. Широкова
•Сдано в набор 28 I 1957 г. Подписано к печати 9 V 1957 г. М-09167. Печ. л. 10. Бум. л. 5. Форм. бум. 60X92l/i6. Уч.-изд. л. 11,14. Тир. 3200 экз.
Заказ 187. Цена 6 р. 70 к.
Типография ЛОЛГУ. Ленинград, Университетская наб., 7/9.