АНАТОЛИ I ДОБРОВИЧ
Фонарь Диогена
Из дневников психотерапевта
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ЗНАНИЕ»
Москва 1981
ББК 56.1
Д 56
Рецензенты:
Ф. В, Вассин, профессор, доктор медицинских наук, В. А. Файвишевский, доктор медицинских наук
АНАТОЛИЙ ДОБРОВИЧ— психиатр, психотерапевт и клинический психолог, кандидат медицинских наук. Автор десяти научных и многих научно-популярных работ, книги «Общение: наука и искусство», вышедшей в издательстве «Знание» в J978 г.
Лауреат конкурса журнала «Знание—сила» за 1972 год, удостоен диплома Всесоюзного конкурса на лучшие произведения научно-популярной литературы в 1979 году.
Д 56
Добрович А. Б.
Фонарь Дйогена. 120 с.
60 к.
Мд Знание, 1981.—
100 000 экз.
Книга посвящена проблемам психологии личности-
Закономерности общения в коллективе, характер взаимоотношений на производстве, в семье, в быту, влияние на них темперамента и других свойств личности, возможности воздействия на человека — словом, таков круг тем, затрагиваемых в этой книге. Автор — кандидат медицинских наук, литератор, пользуясь примерами из собственной психотерапевтической практики, знакомит читателя с научными представлениями о психологии человека, знать которые полезно каждому.
Книга научно-художественная, для широкого круга читателей.
51700—068
073(02)—81
7—81.4118000000
ББК 56.1
617.9
© Издательство «Знание», 1981 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Думается, эта книга не пройдет незамеченной.
Внимание к ней будет приковано, во-первых, потому, что она написана простым, всем понятным языком и говорится в ней о болезнях и здоровье: о вещах, интересных для каждого.
Во-вторых, потому что ее автор стремится охарактеризовать нелегко улавливаемые особенности психической жизни человека, в частности, связь осознаваемой психической деятельности с психическими процессами, которые плохо, а иногда даже вовсе их субъектом не осознаются, вопросы еще мало освещаемые в нашей литературе.
В-третьих, потому, что книга напоминает, как велика роль тактичного,' сочувственного отношения врача к больному; как много значит сам факт возможности откровенного, непринужденного общения с врачом; как глубоко связана любая подлинная психотерапия с гуманистическими принципами, лежащими в основе упрочившихся традиций образа жизни, взаимоотношений советских людей, в основе всего нашего мировоззрения.
И наконец, в-четвертых, потому, что за легким, художественно беллетризированным стилем повествования отчетливо выступает стремление автора затронуть также серьезные теоретические проблемы. Присущее чувство меры не позволяет автору, когда он касается этих трудных вопросов, задерживаться на них дольше, чем это допустимо в рамках научно-популярного издания. Но даже беглые, эскизные характеристики этих проблем оставляют следы, позволяющие читателю лучше понять, над чем бьется современная психотерапевтическая мысль, как нелегок ее путь, как велико, как ответственно подчас бывает ее влияние на судьбу больного.
Вопрос о том, как наша душевная жизнь: стремления и разочарования, радости и тревоги, минуты отчаяния и минуты торжества, наши внутренние конфликты, извечный спор между тем, что «хочется» и нравственным долгом,— как все это отражается на
здоровье, оказался одним из наиболее трудных не только для практической медицины, но и для теоретической психологии.
То, что непорядки в душевной жизни — это один из самых пагубных для нашего здоровья факторов, один из главных источников болезней, ускоренного износа, раннего увядания организма, было известно с незапамятных времен. Признаки этого знания можно проследить в искусстве, художественной литературе, фольклоре 1почти всех народов. Не ускользнул этот факт, конечно, и от медицины. Но знание более дета-льное, более конкретное, понимание специфических законов влияния дезорганизации психической на дезорганизацию телесную (соматическую) долгое время оставались плохо осознанными. А если говорить строго, то они еще очень во многом ускользают от нас и сегодня.
В постепенной, нелегко происходившей эволюции клинических психосоматических представлений (представлений о зависимости нарушений функций тела от психической деятельности) можно наметить ряд последовательных этапов.
На первом этапе допускалось, что характер ответа тела на поражающий психологический фактор (на психическую травму) зависит прежде всего от функционального состояния различных систем организма в момент получения человеком этой травмы. Если у человека наблюдается, например, склонность к преходящим нарушениям мозгового кровообращения, то развитие у него под влиянием тягостных переживаний тяжелого сосудистого мозгового расстройства более вероятно, чем у того, кто сосудистыми мозговыми кризами никогда ранее не страдал. Если у кого-то <скомпрометирована» в силу каких-либо ранее действовавших причин работа сердца, то скорее всего именно сердце ответит у него нарушением работы на дополнительную психическую нагрузку и т. д.
Характерной особенностью такого подхода является то, что ни в какую связь с психологическим содержанием травмировавших событий развитие клинических нарушений не ставится.
Обоснованна ли подобная точка зрения? Да, несомненно. Но исчерпывает ли подобная интерпретация все возможные пути развития соматической болезни под влиянием психических факторов? Не следует ли допустить, что при определенных условиях может создаваться более специфическая, более логически понятная связь между характером, психологическим содержанием переживания, вызвавшего болезнь, и формой отражения этого переживания в клиническом синдроме (т. е. в комплексе симптомов болезни)? Утвердительный ответ на этот вопрос прозвучал еще. многие десятилетия назад. В нашей литературе этому ответу придавал особенно глубокий характер И. П. Павлов, написав замечательную работу «Проблема физиологического понимания симптоматологии истерии».
В этой работе И. П. Павлов указывает, что расстройства соматических функций, возникающие у истериков, могут находиться
4
в прямой, непосредственной связи с различными психологическими факторами, мотивами, ситуациями—«боязни», «интереса», «выгоды» — и способны отражать эту связь. Иногда это отражение имеет настолько демонстративный, картинный характер, что соматическое расстройство выступает в роли как бы своего рода символа, вызвавшего его переживания. Старая психиатрическая литература особенно богата указаниями на такую символику. В ней, например, неоднократно описывались расстройства походки типа параличей, наблюдавшиеся у истериков при их нежелании куда-то идти, расстройства речи — при нежелании высказываться и разнообразные другие принципиально сходные клинические феномены.
Такое понимание природы психосоматических отношений может рассматриваться как второй этап в прослеживаемой нами эволюции идей. Этому этапу свойственно рассмотрение психосоматического расстройства не как болезни в обычном смысле этого слова, а как своеобразного высказывания на языке патофизиологических реакций, как изменения функций организма, отражающего своими особенностями, своей структурой противоречия, конфликты душевной жизни больного, а в некоторых случаях даже, более того, рассмотрение расстройства как средства, неосознаваемым образом используемого больным с целью разрешения и устранения этих противоречий и конфликтов. Роль, которую в формировании идей на этом этапе сыграли работы И. П. Павлова, было бы трудно преувеличивать.
Третий этап эволюции представлений о природе психосоматической связи нельзя характеризовать, не касаясь критики, которой подвергалось со стороны советской психологии на протяжении ряда десятилетий известное за рубежом психоаналитическое направление. История отношений советской психологии к идеям психоанализа столь же сложна, сколько сложным и противоречивым было развитие основных идей самого этого направления.
Создатель психоанализа 3. Фрейд заложил основы направления, которое характеризовалось глубокими противоречиями уже в своих истоках. Фрейд не является автором идеи бессознательного (неосознаваемой психической деятельности). Слова «ключ к психологии сознания находится в области бессознательного» были произнесены (Карлом Густавом Карусом) за 10 лет до рождения Фрейда. Однако Фрейд дал исключительно мощный импульс дальнейшему развитию этой идеи и стал центральной фигурой в атмосфере бесконечных споров о природе бессознательного, происходивших на протяжении всего нашего века. Им были введены в теорию бессознательного категории и принципы, нс утратившие своего значения поныне (категории «вытеснения», «психологической защиты», «символообразующей» активности сновидно измененного сознания, принцип так называемой интерпретации клинических проявлений, то есть выявления скрытой связи, которую имеют клинические расстройства с душевной жизнью больного, и др.). Благодаря этому оказалось возможным продуктивно использовать
некоторые идеи психоанализа для раскрытия важных, повседневно проявляющихся особенностей душевной жизни человека и приступить на этой основе к формированию совершенно новых, нс бытовавших ранее в психологии представлений об их природе.
С другой стороны, Фрейдом была создана надуманная, спекулятивная, механистически ориентированная концепция, так называемая мстапсихология, претендовавшая на объяснение законов и механизмов работы мозга. Эта концепция никогда психоаналитиками не использовалась, а в последнее время от нее отказались даже самые верные адепты психоанализа.
Но главным дефектом психоаналитического направления явилось неудержимо происходившее с начала нашего века превращение его из скромной, лишь клинически ориентированной теории неврозов в широкую философскую концепцию, даже более того — в целое мировоззрение, причудливо сочетавшее упрощенную био-логизацию природы человека с откровенно формулируемыми грубо реакционными выводами.
Диалог с психоанализом, который был довольно оживленно начат советскими клиницистами и психологами в 20-х годах, постепенно в этой связи угас — слишком уже большим было различие исходных позиций участников этого диалога — и сменился долгим, почти тридцатилетним отсутствием теоретических контактов. Только начиная с конца 50-х годов споры вновь стали возобновляться. Их стимулировали, с одной стороны, происшедшая за это время эволюция психоанализа, сопровождавшаяся пересмотром некоторых его явно несостоятельных догм, а с другой,— прогрессировавшее углубление экспериментальной и теоретической разработки проблемы бессознательного, не прекращавшееся в 30— 50-х годах в рамках определенных направлений советской психологии (в первую очередь в грузинской психологической школе Д. Н. Узнадзе). В 60—70-х годах наш диалог с психоаналитическим направлением стал постепенно расширяться, отражаясь в научных публикациях и приведя, как к.кульминации, к созыву в 1979 году Тбилисского симпозиума по проблеме бессознательного, явившегося наиболее крупным из международных совещаний, на которых эта тема когда-либо обсуждалась.
Чем характеризуется положение, сложившееся в психоанализе к настоящему времени? Это, несомненно, ситуация исключительно тяжелого кризиса, который потрясает сегодня самые основы этого концепту а л bHOjo направления и не может не вызывать нарастающей озабоченности среди некоторых теоретиков психоанализа.
Хорошо известно, что основу возникновения невротических нарушений психоанализ долгое время видел в вытеснении асоциального, запретного или нереализуемого стремления и в выражении последнего на «языке тела» в форме клинического синдрома. Из такого понимания вытекал и способ терапии: осознание больным того, что было вытеснено, и тем самым разрушение синдрома. В высшей степени показательно, однако, что, по мнению многих видных современных психоаналитиков или исследователей, близ
I
6
ких к психоанализу (Когут, Кернберг в США, Видерман, Шерток во Франции и др.), эта установка, бывшая так долго традиционной как при объяснении, так и при попытках психоаналитического лечения функциональных нарушений, в настоящее время все более подвергается сомнению. А что предлагается взамен ее? Перенос акцента на то, что в теории психоанализа всегда рассматривалось как один из самых темных ее элементов, на фактор, важность которого всегда интуитивно улавливалась, попытки осмысления которого без конца вновь и вновь предпринимались, но дать подлинное объяснение которому психоанализ так и не смог. Мы имеем в виду проблему эмоционального отношения, складывающегося между психоаналитиком и больным.
Вот что пишет французский специалист Л. Шерток. Теперь охотно вспоминают, что, еще по мнению Фрейда, восстановление в памяти прошлых событий (осознание вытесненного) имеет лечебный эффект, только если оно сопровождается «эмоциональным отреагированием», что эффективность «интерпретативной» работы (раскрытие подлинного значения симптома) зависит от того, как переживает (аффективно) больной свое отношение к психоаналитику. Значение же «исторической реконструкции» (самого восстановления вытесненного и потому забытого) все более в настоящее время (как терапевтический прием) оспаривается.
Итак, вместо безоговорочного указания, что основная цель и сила психоанализа в осознании вытесненного, возникает апелляция к совсем иному фактору, к эмоциональному контакту,- к сочувственному отношению врача к больному и ответному чувству больного. Нельзя не отметить, что признание решающей роли этого фактора в психотерапевтическом процессе должно было потребовать от идеологов психоанализа определенного мужества: трудно не видеть за подобным поворотом мысли невольного признания, что весь долгий, почти вековой путь психоанализа завершается мыслью, звучавшей во множестве форм и вне какой бы то ни было связи с психоанализом, идеей о том, что, когда идет речь о неврозе, главная сила врача — в характере его эмоционального отношения к больному, в его желании исцелять, в его умении заставить больного ощутить ту же эмоциональную тональность. Будет звучать эта тональность в процессе общения врача с больным — будет обеспечен и терапевтический эффект, иногда независимо от того, какова техника врачебного подхода; а если она, эта тональность, не достигается, успеха может и не быть, потому что одного только абстрактного понимания законов душевной жизни человека, сколь бы оно ни было глубоким, для воздействия на человека принципиально недостаточно.
Когда мы говорим обо всем этом, нельзя не вспомнить, что очень сходные мысли высказывались великими русскими гуманистами еще в XIX веке — и Г. А. Захарьиным, и Л. Н. Толстым, н Ф. М. Достоевским. А тем, кто в такой нашей апелляции к художественной литературе усмотрел бы неуважение к психотерапевтическому профессионализму, снижение престижа специалистов,
7
стоит напомнить широко известный факт редукции невротических, истерических, и других функциональных синдромов, так явственно иногда наблюдаемой, когда снижается общая аффективная напряженность, на фоне которой они обычно выступают. А не является ли — по крайней мере в определенных условиях — одним из лучших средств снижения этой напряженности эмоционально адекватное сочувственное отношение к больному со стороны психотерапевта? Не переводит ли оно — и, быть может, только оно — весь процесс общения с больным в тот доверительный регистр, при котором только и раскрываются пласты душевной жизни больного, наглухо закрытые для посторонних? Именно к этим мыслям возвращает нас книга психотерапевта А. Б. Добровича.
Излагать общие теоретические положения после того, как они были многократно апробированы и вошли в практику, пожалуй, не так уж сложно. Гораздо труднее уметь увидеть эти абстракции в калейдоскопе конкретной действительности, уметь распознать вопреки их индивидуальному своеобразию, их предельной неповторимости. И надо признать, что автор делает это с большим литературным мастерством. В его книге красной нитью проходит история больной, страдающей неврозом навязчивости. Читатель видит, какую роль играет в данном случае личность больной, как бы опосредующая связь между травмировавшими переживаниями и соматическим ответом на эти переживания, и какую огромную' работу должен выполнить психотерапевт для того, чтобы выявить и проследить логику проступающих здесь скрытых связей и отно^ шений.
Основная линия повествования переплетается с другими направлениями развития мысли, позволяющими автору касаться многих актуальных для психотерапии практических и теоретических проблем и обрисовать в итоге интересную картину забот и поисков современной психотерапевтической клиники, дать почувствовать читателю, как широк диапазон психологических состояний и жизненных ситуаций, которые эту клинику занимают.
Есть все основания ожидать, что книга будет прочитана с интересом всеми, кто небезразличен к вопросам душевной жизни человека и к путям устранения ее причудливых и часто драматических аномалий.
Доктор медицинских наук, профессор Ф. В. Бассин.
ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ
Симптом Нины С. — Неизвестные «икс», «игрек», «зет». — Что лечить: мозг или психику?—Там, под потоком сознания. — Хорошо, когда есть иллюзии. -— Психика «на трех китах». — Может ли собака потерять сознание? — Видеофонотека в мозгу. — Из «безоблачного» детства Нины.
27 февраля 1979.
НИНА С., ДВАДЦАТИ ЛЕТ, продавщица.
Главная жалоба — учащенное мигание, дурная привычка. Видимо, переняла ее в детстве от дяди, от постоянно гримасничал, двигал ушами, носом, моргал. С подросткового возраста Нина сознает, что ее моргание — физический дефект. Пробовала бороться с ним силой воли, от этого становилось еще хуже. Последние два года работает за прилавком, угнетена тем, какой у нее «глупый вид» (говорит с покупателями — и хлопает ресницами). Три месяца назад состояние ухудшилось: Нина стала усиленно следить за собой, сдерживать мигание; глаза слезятся, веки чешутся, она их трет — все внимание приковано к векам.
Приведена ко мне мужчиной лет двадцати шести. Представился как ее близкий друг.
Читаю заключения невропатолога, терапевта: ничего существенного. Провожу осмотр. У пациентки, невысокой, худенькой, зябкой, пальцы красиво сужаются от оснований к кончикам — «пальцы мадонны», как говорили в старину. Обычно это связано с уве-; личением щитовидной железы. Выразительной округлости шеи («шея мадонны») у Нины, однако, нет: художник Возрождения не избрал бы ее своей моделью. Все же щитовидная железа немного уплотнена. Значит, у пациентки неустойчивость вегетативной нервной системы. Это фон, па котором вырисовывается ее основ-
9
пая жалоба. Только фон. Учащенное мигание не имеет ничего общего с болезнями щитовидной железы. Оно у Нины «чисто нервное»... Ох уж это «чисто»!..
У меня в ванной ослабла пружина выключателя, контакт неполный, и лампа «мигает»: то вспыхнет, то погаснет. Поверхностное сравнение, но все-таки... Мигание выполняют мышцы век. Электрические импульсы для этого им приносят из мозга отростки нервных клеток, находящихся в голове. Достаточно, чтобы испортился какой-нибудь «контакт» на пути от мозга к векам, и мигание может участиться. Пусть первоклассный невропатолог, вооруженный бог весть какой аппаратурой, точно укажет место повреждения. Тогда первоклассному нейрохирургу предстояло-бы произвести «ремонт». В чем этот ремонт состоит, заранее неизвестно. Быть может, повреждение надо искать на молекулярном уровне, а менять «плохие» молекулы на «хорошие» мы еще не умеем. Вдобавок, двигаясь к предполагаемому испорченному контакту,, мы рискуем повредить неисчислимые другие микроструктуры мозга... Короче говоря, Нина практически неизлечима. Если, конечно, трактовать ее симптом в терминах механики и примитивной электротехники, как нарушение каких-то «контактов».
Однако я берусь лечить ее—-без всякой хирургии! — и рассчитываю на успех. Почему? Тысячи психотерапевтов достигали успеха в подобных случаях.
—- В каком возрасте это началось?
— Лет в шесть.
— И держалось постоянно?
— Да нет, иногда проходило, даже на месяцы... При неприятностях опять начиналось.
— И опять проходило?
— Ну... легче становилось по крайней мере.
Вот довод против «напорченного контакта». Трудно представить себе самопроизвольное восстановление нарушенного механизма после очередных поломок, Примечательна и связь этих поломок с неприятностями.
— Расскажите, Нина, о себе подробнее.
— Что рассказывать... Сплю плохо, страшные сны замучили, даже кричу во сне. Принимала успокоительные таблетки — толку чуть. Одна вялость от них... На работе держу себя в руках, дома срываюсь.
— На маму.?
— Я с 'бабушкой живу. Не могу с родителями. Отец пьет, каждый день скандалы.	<
— Давно отец пьет?
— Сколько его помню. В детстве, когда он приходил, я под стол пряталась. Меня бабушка еще тогда к себе взяла.
— А как в целом складывается жизнь?
—- Нормально... Вроде все удается, не жалуюсь на себя. Жизнью довольна, если бы только не этот дефект.
— Ав личном плане?
10
Напряглась. Насторожилась. Так и слышу звук задвигаемого засова. Все «хорошо», «нормально»... Интересно, кто он, этот приведший ее близкий друг? Но с вопросами такого рода придется подождать.
— Расскажите, Нина, что любите, что нравится?
— Нравится?.. В кино... Летом — купаться, зимой — каток. Ну кафе. Ресторан иногда. Последнее время, правда, нигде не показываюсь из-за дефекта, Ко всему апатия.
Нина чуть раздражена. Какое кому дело, как она живет и что ей нравится. Она понимает свой визит к врачу как, скажем, посещение сапожной мастерской. Принесла сапог с испорченной «молнией», надо вшить новую. А не лезть в душу. Тот, кто много спрашивает, должно быть, тянет время, чтобы собраться с мыслями. Значит, растерялся. Девушка не из интеллигентных; не случайно в ее перечне радостей жизни не нашлось места для книги, музыки, содержательной беседы. Да и откуда — при такой семье? Объяснить ей разницу между психотерапевтом и зубным врачом?.. Небось, убеждена, что ее симптом можно «удалить», как гнилой, зуб, не затрагивая при этом ума и сердца. И моя «нерешительность» ее разочаровывает.
Ладно,. Нина. Не разочарую.
Усаживаю на гипноз. Ей трудно, откинувшись в кресле, расслабиться с закрытыми глазами. «Ноги дрожат», «мысли разбегаются», «не по себе», «нет не могу». Успокаиваю, успокаиваю, успокаиваю. Моя излюбленная система действует почти без осечки: даже человек, запуганный мифами о гипнотическом влиянии, перестает бояться; Вернее, забывает бояться: его внимание и воображение захвачены другим.
Кое-что получается. Вот уже десять минут Нина сохраняет неподвижность, нет глотательных движений, покашливаний, смягчились черты лица. Наконец перестали дрожать ресницы. Дело пошло. Выводя ее из этого состояния, отчетливо вижу: не сразу, не сразу возвращается мышечная энергия. Девушка вяло пошевеливает пальцами, медленно открывает глаза, взгляд затуманен, на лице полуулыбка. Довольна. Еще бы: хоть и не зубоврачебное, а кресло. С ней «что-то делают», лечение солидное, не пустые разговоры...
Назначаю день следующего визита. До свидания.
А мне предстоит разобраться, что же с ней в действительности происходит. Этому и послужит мой дневник. Здесь уравнение со многими неизвестными, и первое — скажем, «икс» — это природа; тревожащего ее симптома, моргания. «Испорченный контакт» или что-то другое?
Впрочем, что бы ни крылось за «иксом», симптом этот находится в составе типичного, хорошо знакомого врачу сочетания симптомов (симптомокомплекса, или синдрома). Симлтомоком-плекс таков: подавленность, вялость, раздражительность, нарушение сна и, главное, неотвязное внимание к тому, что мучает, фиксация всей душевной жизни на «дефекте». Кажется, больше ничего.
п
Синдром этот характерен для неврозов; большинство моих коллег сошлись бы на диагнозе: невроз навязчивых состояний. Как я это понимаю?
Человек обнаруживает у себя дефект, подлинный или мнимый. Дефекту придается особое значение. Нарушается психологический баланс ценностей существования: «неполноценность» приобретает в сознании незаконно большой вес, перевешивает положительные ценности жизни. Это происходит тогда, когда ослабевают естественные противовесы унынию и апатии.
Чаще мы все-таки находим для себя эти противовесы. Находим вовне: у каждого есть привязанности, узы родства, привлекательные занятия, возможность «отвести душу». Находим внутри себя: верим во что-то,-надеемся на лучшее, ставим перед собой заманчивые цели, готовы отстаивать то, что нам дорого. А если не находим?.. Плохо.
Слом противо-весов, нарушение баланса могут наступить от внешних причин, когда внезапно отнимаются радости, рвутся связи, рушатся устои привычного, когда от нас требуется «запредельное» напряжение сил. Невроз приходит как реакция на все это — реакция иногда «отставленная», долго подавляемая человеком.
Это, конечно, психологическое понимание невроза, его надо понимать и физиологически — только тогда подберешь правильное лечение. Но главное лекарство психотерапевта — слово, а «точка приложения» слова — личность пациента. Должно быть, поэтому внепсихологические аспекты .невроза для меня, психотерапевта, оказываются на втором плане.
Впрочем, психологизация не всегда к месту. Мы, психиатры, постоянно сталкиваемся с внутренним сломом, не мотивированным извне, загадочным, необъяснимым. Разрыв с любимым человеком?.. Не было. Перенапряжение? Неудача после долгих усилий и надежд?.. Горе, непоправимая утрата?.. Не было. И тогда все, что выглядит неврозом, становится подозрительным: возможно, это начало психоза — тяжелого душевного заболевания.
Вот и второе неизвестное — «игрек»: что с моей пациенткой? Реакция на скрываемые от меня трудности жизни («все хорошо», «не жалуюсь на себя») ? Или под личиной невроза — начинающийся психоз? Интуитивно сопротивляюсь этому подозрению. «Неврозоподобное»- начало психической болезни имеет свой, дополнительный симптомокомплекс, очень специфический; не думаю, чтобы я его просмотрел". На всякий случай направлю Нину к клиническому психологу: иногда при использовании специальных тестов проглядывает то, что не бросается в глаза даже наблюдательному врачу.
Теперь еще одно неизвестное — «зет»: на чем основывается Нинино чувство неполноценности? Именно — и только — на моргании? Или оно на самом деле более глубоко и обширно, а фиксация пациентки на моргании — это лишь ее способ объяснить самой себе, почему тяжело на душе?
,2
Когда нас что-то безотчетно тревожит, мы немного успокаиваемся, отыскав (или измыслив) причину тревоги. Блестящий московский психолог и психиатр Ф. Б. Березин недавно доказал это в лабораторных исследованиях, не довольствуясь давнишними клиническими наблюдениями. А один из ведущих теоретиков в психологии личности — Ф. В. Бассин сформулировал «закон смысла»: мы, разумные существа, всегда стремимся придать какой-то смысл, явный или скрытый, тому, что с нами происходит.
Психологические тесты покажут, насколько тяжел и серьезен упадок духа моей пациентки. Но все-таки главное не тесты. Надо говорить и говорить с Ниной, вникнуть в ее душевное состояние» Она ведь по-своему права, не пуская в душу чужого человека, хотя бы и врача. Может быть, она и себя не пускает в собственную душу, если от этого ей становится больней... А пустить придется. Пустое занятие — лечиться «от моргания», если дело в другом.. Она говорила о пьянице-отце; не он ли вколотил в Нину сознание неполноценности, оформившееся затем в болезненное наблюдение за собственными веками? Надо выяснить.
Упоминался также дядя — от него она «заразилась» частым миганием. Любопытно. Заражаются обычно манерами и привычками тех, к кому привязаны. Уточнить роль дяди в семье, когда девочке было 5—6 лет.
И еще: ухудшение длится три месяца. Что этому предшествовало? Произошло ли что-нибудь три-четыре месяца назад? Если у Нины реакция, то на что именно?
28 февраля.
А БЕРУСЬ Я ЕЕ ЛЕЧИТЬ ПОТОМУ, что думаю: «контакты» в голове целы; моргание у Нины — симптом психических неполадок, а не повреждений в нервной системе... Написал эти слова и вдруг теряюсь. Возможны ли расстройства психики без физических повреждений в мозгу?
Мудрый человек и прекрасный невропатолог Виталий Витальевич, мой коллега, любит повторять:
— Мы, конечно, мало смыслим в психике; это потому, что знаем мозг на клеточном уровне, а надо— на молекулярном.
— Даже на атомарном,— однажды запальчиво возразил я ему,— картина не прояснится. Мозг это мозг, система материальная. А психика — система информационная/ Сознание не пощупаешь, чувства не взвесишь, интуицию не отошлешь на спектральный анализ.
В. В. посмотрел на меня поверх очков:
— Мозг,— отчеканил он,-—материальный субстрат и носитель психики. Отрывать психику от мозга — философский идеализм.
Как всегда оставалось неясным, говорит ли он от себя или приводит цитату.
Я-то понимаю, что он имеет в виду. Когда мы не устамавл ива -ем повреждений мозговых клеток и связывающих эти клетки «кабелей», все-таки рано говорить, что в мозгу ист физических повреждений. Разве уплотнение какой-нибудь клеточной мембраны —
13
пусть даже временное, под влиянием изменившихся химизмов крови — это не физическое повреждение? Какие-то молекулы, прежде проходившие через мембрану, теперь не проходят. Последствия’ этого могут оказаться достаточно серьезными для работы клетки, соседних клеток и далее для мозга в целом. А мы говорим: «психическое расстройство без структурных изменений мозга».
И однако что-то вечно побуждает меня спорить с В. В. Помню, он подает мне открытый на закладке том. Читаю отчеркнутый абзац из статьи нашего известного нейрохирурга Э. И. Канделя:
«Можно с уверенностью сказать, что сознание в конечном счете детерминируется сложнейшими биохимическими процессами, определяющими жизнедеятельность мозга».
— «С уверенностью», «детерминируется»... Мне бы вашу уверенность, доктор,— говорю я как бы «в сторону», возвращая книгу.
— Вы, стало быть, мистик?
— Вовсе нет. Просто нельзя понять, чем «детерминируется» психика, а уж тем более сознание, если вы сидите внутри мозга и интересуетесь только жизнедеятельностью его клеток. Лейбниц рассуждал так: если войти в огромные часы через заднюю дверцу и добросовестнейшим образом изучить все детали часового механизма и все их взаимодействия, то мы узнаем массу интересных вещей, кроме одной: который час. И уж конечно, мы не поймем, какое значение это имеет для людей, когда часы сигналят полдень, и какое — когда они показывают полночь.
Сегодня после обхода я зазвал В. В. на чашку чая, чтобы проверить связность собственных мыслей.
— Че м управляется поведение? — ставлю перед ним вопрос.— Ответьте не задумываясь.
— Сигналами, поступающими к мускулатуре от мозга, тут и думать нечего,— отвечает В. В.
— Не просто сигналами, а командами.
— Не в лоб, так по лбу,— махнул он рукой.
— Ошибаетесь. Сигнал можно с помощью прибора объективно зарегистрировать, измерить его интенсивность. Например, поймать биоэлектрический импульс, бегущий по нервному волокну. Или записать биотоки мозга. Но при этом вы не уловите главного: значения сигналов. Это значение раскрывается только в контексте общей команды, поданной мозгом. А смысл команды прибором не зарегистрируешь...
— Что за чушь? Если я знаю, какая мышца сократилась под * влиянием сигнала, вот и «значение» сигнала. Еще И. М. Сеченов говорил, что в основе всякого поведения лежит в конечном счете сокращение каких-нибудь мышц.
— Браво, Виталий Витальевич. Чтобы выяснить значение сигнала, вы все-таки выбрались за пределы мозга. Обратились, по меньшей мере, к мышцам. А тем самым к отношению: «организм— среда». Ведь сокращение некой мышцы обычно сопряжено с сокращением и расслаблением других мышц. И все это имеет опреде
ленный смысл — смысл поведенческого акта, или действия. Вся эта игра мускулатуры так или иначе изменяет соотношение между организмом и средой. Например, вы отодвигаетесь от слишком раскаленной батареи отопления. Или в ответ на мои слова строите на лице ироническую улыбку. Или помешиваете ложкой в стакане. Таковы поведенческие акты. Не случайными же сигналами они определяются!
— К чему вы клоните?
— К тому, что поведение управляется командами. Команды имеют смысл: они всегда формируются «отчего-то» и «для чего-то». Они связаны с тем, что мозг отражает общую, целостную ситуацию в среде и согласовывает потребности организма с этой ситуацией. Вот где кончается механика, физиология, биохимия и начинается психика.
— Противопоставляете одно другому?
— Не противопоставляю — разграничиваю. Иначе запутаемся. Ведь регистрируя только сигналы, циркулирующие внутри нервной системы, мы не поймем смысла команд. Представьте себе человека, который старательно подсчитывает число точек и тире в «морзянке», надеясь таким образом раскрыть смысл сообщения. Смысл-то не в самих по себе точках и тире, а в их значениях, и эти значения можно передать десятками других способов помимо «морзянки»: отмашкой флажков, комбинациями нот, буквами, цифрами...
Мозгу присуща сигнальная деятельность. Верно. Но смысл сигнальной деятельности раскрывается не из нее самой, а из поведения организма.
— Ясно и ребенку. Сигнальную деятельность мозга надо снова и снова сопоставлять с поведенческими актами, и тогда станет ясно, как мозг управляет поведением...
— Минутку,— перебил я.— По-вашему, истина добывается так. Ученый Иванов тщательно описывает поведение живого существа; ученый Петров в это время аккуратно регистрирует сигналы в нервной системе этого существа. Потом они сопоставляют свои данные — и все ясно; психику нашего .живого существа даже незачем изучать.
— Психику? — раздумчиво спросил В. В.
— Психику. Вы никак не поймете, что психика — это своего рода «ученый Иванов», который сидит внутри существа, отображая ход его целостного поведения в среде и принимая решения на этой основе — формируя команды! А передача команд уже идет через сигналы.
— Завираетесь, коллега. Живое существо—просто сверхсложный автомат. Вместо того, чтобы искать в нем нелепого «Иванова», пора пристальней приглядеться к его сигнальной деятельности. Она хитрее, чем нам кажется сегодня. Вот мы знаем: сигнал в мозгу имеет форму биоэлектрического потенциала или форму электрического заряда, скользящего по нервному волокну. Но сигналом может быть и что-нибудь, о чем мы пока и не догады-
15
наемся, Например: в определенное место должна прибыть крупная молекула белка. А она не 'Прибыла. Или, наоборот, прибыло две вместо одной. Или прибыло нечто неожиданное вместо той, необходимой молекулы. Вроде, чистая химия, а «команда», как вы это называете, может в корне измениться из-за такого пустяка.
Я понял, что он совсем не уразумел того, что я ему говорил, и промолчал.
Он поставил на столик допитый стакан и вгляделся в меня:
— И что это вас так тянет в теорию?
Я рассказал о Нине и о неизвестном «икс» (природа моргания).
В. В. немедленно предложил свою версию:
— Вы упрощаете идею «испорченного контакта». Представьте себе этот контакт иначе: надо, чтобы сомкнулись две разные молекулы. Одна есть, а другой не хватает. Состояние организма, гормональной системы у человека таково, что этой, другой, вырабатывается меньше, чем положено. Вот и поломка: мигание участилось. Через некоторое время организм выправился, дефицитных молекул стало сколько надо. И нарушенный механизм восстанавливается: моргание в норме.
— Складно, Виталий Витальевич, только как мне ее лечить?
Он на секунду оторопел, затем рассмеялся:
— Ваша правда. А как собираетесь лечить?
— Психотерапией. Если бы я мог за 10—15 сеансов гипноза внушить ей, что- она больше не думает о своих веках, одно это улучшило бы ее состояние. Перестала бы следить за морганием, вторгаться в этот рефлекторный процесс... Допустим, мне это удастся. Признаете тогда свою неправоту?
— Это в чем же?
— Так я ведь никаких молекул в ее голове не трогаю! Не молекулами оперирую, а словами. Пытаюсь заблокировать команду, направляющую сигналы частого сокращения к мышцам ее век!
В. В. прошелся по кабинету, набивая трубку.
— Вы, значит, полагаете, что ее веки выполняют команду мигать? Откуда же исходит эта команда? Ведь сознание пациентки, как вы говорите, наоборот, борется с морганием, запреща- * ет его.
— Не знаю. Наверно, команда исходит из неосознаваемой сферы психики. Может быть, частое моргание имеет здесь смысл поведенческого акта, но только отчужденного от сознания. Мор-гается «отчего-тб» или «для чего-то», но пациентка не может этого осмыслить.
— Вот фантазер!—сказал В. В.
— А вы бы как объяснили положительное действие внушения, если только оно поможет?
— Очень просто. Ваши слова, становясь внушениями, успокаивают нервную систему пациентки. В связи с этим упорядочиваются обменные и гормональные процессы в организме. Какие-то вещества начинают вырабатываться в должном количе-
16
стве. Недостающая прежде молекула становится на свое место, и «контакт» замыкается.
— Вы тоже фантазер,— сказал я.
В. В. ухмыльнулся и отправился на вызов в отделение.
2 марта.
ПОХОЖЕ Я БЫЛ ПРАВ, отказываясь от механистического толкования Нининого симптома. Она пришла на второй сеанс приободренная, рассказывает: после гипноза несколько часов была «на редкость спокойной», моргание прекратилось, по крайней мере не привлекало ее внимания. Потом «расстроилась из-за какой-то ерунды», и стало как раньше. Но факт налицо: внушение подействовало. Значит, удалось хоть ненадолго заглушить таинственную команду моргания, которая, как я думаю, поступает к векам из неосознаваемой психической сферы.
«Неосознаваемое», «бессознательное»... В мои. студенческие годы сами эти понятия настораживали философов и медиков. За ними, казалось, непременно кроется опасный миф, отрывающий мышление естествоиспытателя от твердой почвы факта, эксперимента, материалистического толкования мира. Ведь идея «бессознательного» начинается, должно быть, с Платона. С его представлений о космическом духовном начале — о «мире идей», стоящем позади мира вещей. Человек мыслит и чувствует потому, что его душа — отзвук мира идей. Мыслить, чувствовать — значит «узнавать», «вспоминать» идеи, до тебя и без тебя существовавшие. Но из этого следует, что есть «бессознательное». Это те бесчисленные идеи, которых твоя душа еще не «вспомнила»... Таково «бессознательное» Платона и вслед за ним — всей идеалистической философии. Неспроста наш известный нейрофизиолог и психолог Ф. В. Бассин пишет, что понятие бессознательного у самих своих истоков оказалось «интимно связанным» с мифами о космическом духовном начале и «жизненной силе», разлитой во Вселенной.
По удивительной причуде человеческого мышления «мир идей» Платона оказался тайно вмонтированным в доктрину о бессознательном, которую создал материалистически и атеистически настроенный врач Зигмунд Фрейд. Фрейд был дарвинистом, психика для него — это средство высокоорганизованного живого существа приспособиться к среде. Психика начинается с биологических, инстинктивных побуждений, с животных влечений. Влечения эти, если верить Фрейду, стали для человека запретными, и потому человеческое сознание постоянно подавляет их. И вот эта сфера влечений (Фрейд называл ее «Оно», чтобы подчеркнуть ее безличную и чуждую сознанию природу) трактуется 1психоаналитиками в конечном счете, как «мир идей»!.. Есть будто бы вечная идея кровосмесительства и отцеубийства, есть вечные идеи разрушения и мучительства, неограниченного животного наслаждения, влечения к смерти. Все эти «вечные идеи» запретны, но они якобы живут в психике любого человеческого существа еще до появления сознания, а когда сознание у ребенка уже сформировалось,
2 Д-6
17
□ни образуют вне сознания «комплексы», и эти «комплексы» то и дело прорываются в сознание, маскируясь под другие, менее запретные идеи... Рождаются ли они, «идеи», вместе с человеком? Или входят в его психику откуда-то извне? Например, из космоса?.. Один из последователей Фрейда В. Райх так и полагал: есть мировое сексуальное начало — «оргбн», и от него всему живому передается бессознательное влечение к половому наслаждению... Конечно, учитель не отвечает за бредни учеников. Но доктрина Фрейда дала, к сожалению, повод и для таких буйных фантазий.
И все-таки опасения перед самим понятием бессознательного оказались напрасными. Лет десять назад в моем шкафу появилась книга Ф. В. Вассина «Проблема бессознательного» — работа марксиста, сумевшего не только учинить должный разнос методологически неправильным представлениям о бессознательном, но и заново поставить эту проблему перед наукой. Вскоре я поместил рядом двухтомный труд грузинского философа и психолога А. Е. Шерозии «К проблеме сознания и бессознательного психического». А теперь на той же полке красуются отлично изданные в Тбилиси три тома с общим названием «Бессознательное». В этой коллективной монографии принимает участие более двух сотен наших и зарубежных специалистов—от врачей до искусствоведов, от философов до электрофизиологов. Выясняется: не обязательно быть фрейдистом, что|бы исследовать эту область. Напротив, только преодолев мифологию психоанализа, можно прийти к науке о бессознательной психике. Ведь еще И. М. Сеченов писал о «темных ощущениях», не улавливаемых сознанием субъекта. А И. П. Павлов, споря с Фрейдом, самой идеи бессознательного никогда не оспаривал. «Мы отлично знаем,— говорил он,— до какой степени душевная психическая жизнь пестро складывается из сознательного и бессознательного».
Ну а что же это такое — «психическая душевная жизнь»? Говоря о психике, люди склонны впадать в древнейшую ошибку: почему-то подразумевается непременно психика человека, причем взрослого человека. Иными словами, подразумевается сознание. И многие наивно полагали, что это единственная форма психики; все находящееся вне сознания уже казалось им царством исключительно физических, химических или электрохимических закономерностей.
Но ведь любой^высокоорганизованный организм как бы говорит нам о наличии у него психики, хотя она не имеет свойств сознания (сознание, разумеется, привилегия человека). Поведение млекопитающего, птицы, рыбы, даже насекомого убеждает нас в том, что живое существо чего-то хочет, куда-то стремится, чего-то боится, чему-то радуется, способно ориентироваться в обстановке и даже прогнозировать ближайшее будущее. Чем это нс психика? Раз есть индивидуальное, автономное управление собственным поведением, значит, есть психика.
«Значит, есть сознание»,— возражает на это психологически
18
«г
необразованный человек. Ему невдомек, как это можно, например, чего-то хотеть, не располагая сознанием. Психику он понимает только по аналогии с самим собой. То есть через личность с неотделимым от нее сознанием: способностью думать, ставить цели, вспоминать, мечтать, чувствовать, контролировать свои действия, отвечать за свои поступки. С этой позиции иметь душу, быть «одушевленным» — означает непременно осмысливать мир так же, как это делаем мы, люди. Такой перенос свойств нашей психики на всякую психику вообще порождал самые варварские представления о «душе» животных... Помню, как я изумлялся, читая о том, что в средневековой Европе досточтимые представители власти всерьез вершили суд над каким-нибудь кабаном или кошкой и применяли к ним «законные» меры наказания, словно животные как существа сознательные могут отвечать перед обществом за свои поступки...
В нашу эпоху подобный перенос может вызывать только улыбку. Рассказывают, И. П. Павлов приходил в негодование, едва кто-либо из его сотрудников принимался обсуждать опыты в выражениях типа: «Собака подумала, что...»
Но тут некоторые последователи Павлова, должно быть, перегнули палку в противоположную сторону. «Собака подумала»— из области фантастики. Думать может только человек, личность, а личность выковывается воспитанием, социальной средой, историей. Однако говорить о собаке «почувствовала», ^захотела», «испугалась» и даже «догадалась» несомненно можно. «Даже нужно»,— настаивает этология, современная наука о поведении животных. Потому что у собаки (и у высокоорганизованных животных вообще) есть мозг, который отражает, пусть примитивно, окружающий мир; и это отражение мира, управляющее поведением, и есть психика. Без всякого «сознания»! Эта первоначальная форма психики выкована миллионами лет эволюции. Однако ведь и человек — высокоорганизованное животное, дитя эволюции. А стало быть, психикой он должен был располагать еще до того, как стал личностью, обладателем сознания. И эта подаренная ему природой психика никуда не девается и после того, как под влиянием общества сформировалась личность. «Подарок эволюции» лишь основательно преобразуется человеческим обществом и культурой; так мутная глыбка древней смолы становится янтарем после шлифовки.
Когда-то я долго спорил на эту тему с известным философом. Мы брели по ночной Москве, обрызганной летним дождем, и мой знаменитый собеседник приходил в ужас от «ереси», которую я, по его мнению, нес. Он готов был допустить, что способность к психической деятельности дана нам природой — да, но только способность! Все остальное, все, что мы различаем в своей душе, есть исключительно результат общественных влияний. Мы простились почти врагами, я был зол на себя за то, что не смог его убедить. И лишь позже понял, что именно я должен был ему сказать.
2*
19
В какой-то мере, он был прав: действительно «все что мы различаем... есть результат...»
Но вопрос в том, все ли мы различаем?
Наблюдая себя, мы улавливаем лишь пресловутый «поток сознания». Увиденное в ясных очертаниях для нас «сознаваемое»; то, что едва угадывается в тумане, «подсознательное». Явственное вдруг затуманивается; скрытое внезапно брезжит перед глазами: «интуиция»... Хорошо, но откуда уверенность, что психика исчерпывается «потоком сознания»? Если в собственной психике мы больше ничего не различаем, может быть, это следствие все тех же «общественных влияний», препятствующих тому, чтобы различать нечто сверх «разумного»? А может, это следствие автономности сознания — для его четкой работы необходимо заблокировать «шумы», поступающие из нижнего досознательиого этажа психики? А может, мы не различаем в своем сознании как раз то, что попр_осту неприятно, постыдно или больно различать?.. Как бы то ни было, логично допустить, что за видимым потоком сознания скрывается что-то еще — некие «движущие силы» психики, доставшиеся нам от природы. И их надо открыть и понять, так как сами они не выступают из тумана. Подобно тому как принцип и механизм двигателя не «выступают» из видимого нам движения автомобиля!
Жаль, в пору той беседы я не знал прекрасных слов Гегеля (а он для моего собеседника — один из самых почитаемых философов): «Истина сознания — самосознание». И жаль, что я не читал еще тогда книгу одного известного американского психолога: я мог бы привести любопытный аргумент в споре.
Этот психолог свидетельствует, что известный в США в 30-е годы бандит и убийца Кроули, будучи подстрелен полицией, написал такую предсмертную записку: «Под моей одеждой бьется беспокойное, но доброе сердце, которое никому не причинит зла»... Такова была «истина сознания» гангстера, таким он себя представлял... Психика же этого субъекта — если брать ее в целом, т.е. не только сознание, но и сферу бессознательного — была психикой жестокого, импульсивного и азартного хищника. Явилось ли это результатом общественных влияний? Вне всякого сомнения: хищническое общество развязало руки бандиту. Но все-таки это, по-моему, верхоглядство: думать, что тип Кроули— продукт одной лишь преступной среды. Все же человек иного природного склада избрал бы в этой среде иное оружие. Бухгалтерские счеты, например, или яд взамен ножа, кастета и пистолета... .
В конце прошлого века Зигмунд Фрейд, исследуя своих пациентов, одним из первых заинтересовался как раз тем, что ускользает из потока сознания людей. Но как разглядеть ускользающее? Тут Фрейд высказал одно из интересных своих предположений: то, что неуловимо в самосознании людей, надо подстерегать за пределами самосознания. В сновидениях. В случайных обмолвках. В невольных жестах, несообразностях мышления.
20
в прихотях и чудачествах. В творческой продукции человека. В самих симптомах его душевного расстройства — невроза или психоза. Фрейд повел себя как охотник в засаде, выбирающий подходящее время, чтобы выследить дичь. Он изобрел даже специальный прием для заманивания дичи в силки: метод свободных ассоциаций.
Так явилась на свет знаменитая «психоаналитическая кушетка». Пациент располагается на кушетке, кресло врача — позади, так что встреча взглядов исключена. Это уже шаг к раскрепощению психики: в позиции лицом к лицу человек неизбежно усиливает контроль над потоком сознания. Контроль, правда, остается значительным и у лежащего на кушетке. Врач просит его говорить все, что приходит в голову, не отметая нелепостей, глупостей и непристойных мыслей. Для многих это трудно, они молчат, они уверяют врача, что им «ничего не приходит в голову». Порой это правда, но чаще — плохо сознаваемая ложь. Существует что-то, что «не пускает» в голову мысли, пока они не умыты, не причесаны и не опрысканы одеколоном. Это «что-то» — социальная привычка выглядеть «как положено», «пристойно». И чем выше культура поведения, тем сильнее эта привычка.
Таким путем венский психиатр пришел к идее «цензуры» в психике человека. Он вообразил, что в психике существует своего рода фильтр, не пропускающий в сознание определенные психические содержания. Какие именно? На этот счет у «отца психоанализа» накопились свои выводы. Он пришел к ним, изучая своих пациентов и... себя. «Недоступное осознанию» он мыслил как биологические побуждения, несовместимые с культурой. И прежде всего — сексуальные и агрессивные побуждения. Теперь отловленную дичь он истолковывает однозначно: для него это замаскированные, ушедшие «под» поток сознания похотливые и разрушительные влечения человека. Фрейд заронил в умы современников подозрение, что в каждом из нас сидит свой Кроули. «Бессознательное» в понимании Фрейда — это «подвал сознания», куда мы то и дело заталкиваем зверя, живущего в нас.
Будь я фрейдистом, морганию Нины следовало бы приписать «символический» смысл. Рассуждение здесь, грубо говоря, такое: в моргании, верятнее всего, символически выражено нереализованное сексуальное влечение пациентки. Возможно, влечение, подавленное в детском возрасте. По Фрейду, ребенок испытывает влечение к родителю противоположного пола. Мальчик — к матери; он ревнует ее к отцу («комплекс Эдипа»). Девочка — к отцу, которого она ревнует к матери («комплекс Электры»). Эти глухие терзания детства («комплексы»), хотя они впоследствии как бы забываются и недоступны осознанию, тем не менее сохраняют в психике свою вредоносную силу и лежат в основе неврозов и психозов.
...Говорят, масштаб ученого можно определить и так: на сколько лет ему удалось затормозить развитие науки? Фрейд первым поставил проблему бессознательного на повестку дня
21
науки, но он же обеспечил этой проблеме чуть ли не полувековое «торможение»... Недь в начале XX века многим показалось, что проблема уже решена! И в чем заключалось это решение? «Животное начало», категорически противопоставленное человеческому... Культура как вечный «антагонист» биологической жизни... Сознание как неусыпный «страж» бессознательного... Половое влечение и агрессивный инстинкт в роли основных «моторов» психики... Извечная сказка о борьбе в душе человека двух враждебных начал; старая сказка на новый лад. Нотки оперной драматургии и религиозных мифов в истолковании клинических наблюдений. Поэтические метафоры, исподволь подменившие анализ фактов. Властный и нетерпимый «герр профессор», остававшийся до конца своей долгой жизни, в сущности, поэтом, со своей неисчерпаемой темой и умением заворожить себя и других страстной логикой рассуждения... (Как я недавно выяснил, он и был поэтом в юности!) Все это перестают сейчас принимать всерьез даже поклонники психоанализа.
А бессознательное и неосознаваемое как реальность, требующая изучения, при всем том остаются, остаются незыблемо. И я, современный врач, вправе ставить такой вопрос: что, если моргание Нины имеет поведенческий смысл, попросту не доходящий до сознания?
...Второй сеанс гипноза можно считать успешным, Достигнута нечувствительность кожи к уколу иглой. Пытался внушить «невесомость» поднятой руки — с этим хуже. 11о где-то между первой и второй стадией гипноза Нина побывала. А я тем временем вновь и вновь твердил ей со всей убежденностью, на какую способен: моргание пройдет, уже прошло; настроение хорошее, никакой необходимости следить за веками более не существует...
После сеанса Нина улыбалась. У нее действительно поднялось настроение. Улыбка потускнела только тогда, когда я предложил прийти в следующий раз не на гипноз, а на психотерапевтическую беседу. Беседы она явно боится.
А ничего не поделаешь, надо. Обойтись одним гипнозом? «Чудотворством»?.. Знаем мы эти чудеса. Иные люди так избегают откровенности и самораскрытия, что готовы убедить себя— «стало лучше» — и убедить в этом врача, только бы нс подвергнуться «экзекуции» распросов. Ради того, чтобы остаться в своей светонепроницаемой скорлупе, они безотчетно опешат «поправиться», и порой в самом деле поправляются...
На время.
Невроз как сорная трава: не затопчешь, надо выполоть. Направил Нину на психологическое обследование.
3 марта.
ВСПОМИНАЮ ПОЕЗДКУ В ГРУЗИЮ - поездку, неожиданно завершившую мои многолетние размышления о бессознательном... Я когда-то участвовал в монтаже сборной байдарки: после закрепления различных деталей защелкивается так называемый
22
замок — и можно .на воду. Таким «замком» была для меня встреча с учениками Д. И. Узнадзе.
...Стою на узкой тбилисской улочке (как говорилось в старину, «дйум арбам не разъехаться») у неприметного двухэтажного дома, к которому лепятся соседние здания. Рядом, из-подарки, доносится стук молотка: там работает сапожник — традиционная фигура тбилисца-ремесленника, громадный и простодушный, словоохотливый и пылкий. Он и указывает мне нужный подъезд. Я не сразу заметил доску с надписью: «Институт психологии АН ГССР им. Д. Н. Узнадзе».
В одной из комнат профессор Норакидзе велел мне закрыть глаза и подставить ладони. В правую мою ладонь вложил деревянный шар. Одновременно в левую — такой же, но побольше.
— Сожмите шары, ощупайте хорошенько!
Я сжал шары. Он отнял их и заменил .новыми: опять левый побольше, правый поменьше. А может, это были все те же шары, не знаю, ведь я закрыл глаза. Это продолжалось, как я и ожидал, пятнадцать раз. А на шестнадцатый...
На шестнадцатый в левой моей ладони оказался маленький шар, в правой — большой. Я не удержался от удивленного «хм!». Мне-то было заранее известно, что на этот раз я получу равные по объему шары. И тем не менее это ожидаемое сознанием равенство вовсе не было воспринято мною. Ощущалось четкое неравенство объемов, да еще какое! Мне даже показалось, что шар в левой ладони внезапно ужался, а в правой — разбух. Я открыл глаза и удостоверился: шары одинаковые. То, что мне показалось, было следствием иллюзии — «контрастной установочной иллюзии». Многократным повторением — слева больше, справа меньше («фиксационный опыт») — мой мозг как бы натаскали на ожидание неравенства. А потом при предъявлении равных объемов («критический опыт») я уже был «настроен» принять в левую ладонь больший шар, в правую — меньший. Поскольку же в правой появился шар крупнее ожидаемого, он, этот шар, «разбух» в моем восприятии, и по контрасту с этим «ужался» шар в левой...
Я давно интересуюсь работами школы Узнадзе, и удивляться мне было, собственно, нечему. Сам в свое время проводил подобный эксперимент, правда в другом варианте: с тахистоскопом, «быстровзглядом», как перевел это словосочетание с древнегреческого одолживший мне его психолог. «Быстровзгляд» представлял собой черную доску с прямоугольным окошечком. На обратной стороне доски, напротив окошечка, располагалась полка, чтобы закреплять на ней изображение, это изображение заслонялось металлической лопастью на затворе. Опустишь затвор — лопасть с грохотом падает, а в ней прямоугольная прорезь для изображения. Пока лопасть движется, изображение на короткий срок мелькнет в прорези — и исчезнет. «Короткий срок» равнялся примерно трети секунды, это было выверено хронометром. Прибор, конечно, не на грани фантастики, сейчас пользуются другими, электронными тахистоскопами, но я и такому был рад.
23
Устанавливал карточку: слева большой черный кружок, справа маленький. Если 10—15 раз показать эту экспозицию нормаль-ному человеку, а затем подменить изображение на кружки равного диаметра, то -кружок слева обычно воспринимается как «меньший», справа — как «больший». Я интересовался больными шизофренией на далеко зашедших этапах этого заболевания. И удостоверился: некоторым из .них можно и тридцать раз подряд показывать неравные кружки для фиксации установки; в критическом опыте они тут же обнаруживают равенство кружков. Установка не фиксируется... При желании можно это истолковать как «преимущество больных над здоровыми»: дескать, не впадают в иллюзии...
Однако на этот раз подопытным был я сам. И не смог усилием сознания побороть иллюзию. Голос сознания — «Жди равных шаров» — оказался бессильным против бессознательного механизма, действующего с железной неукоснительностью.
Владимир Георгиевич Норакидзе — крупный авторитет в области изучения характера, мастер психологического портрета. Только что мне продемонстрировали, как, не подчиняясь воле, работает моя мозговая машина; при чем тут характер?
— Неужели на основании подобных опытов вы можете установить общительный я или скрытный, смелый или трусливый, грубый или деликатный?
Вместо ответа профессор протянул мне свою книгу «Методы исследования характера личности»:
— Здесь обо всем сказано.
Я поблагодарил, но напросился на многодневное «стандартное обследование».
Обследовался, а тем временем читал.
У меня проверяли возбудимость фиксированной установки. То есть сколько установочных экспозиций (неравные шары) требуется мне, чтобы возникла иллюзия? Некоторым людям и пяти экспозиций достаточно, другим и двадцати мало.
Проверяли прочность фиксированной установки. При первом критическом опыте иллюзия налицо. А при втором? Третьем? Десятом? В каком из них по счету человек может стряхнуть с себя иллюзорное восприятие неравенства? В этом эксперименте я обнаружил, что иллюзия у меня «перескакивает» то слева, то справа, один из равных шаров кажется «больше». Психолог Зураб успокоил меня: Bge в порядке, это показатель пластичности установки.
Любопытно, что один и тот же эксперимент повторяли со мной несколько дней. Оказывается, есть люди, у которых прочность иллюзий сегодня одна, а завтра другая. О них говорят: фиксированная установка вариабельна.
Потом, натасканный па установочную иллюзию путем ощупывания шаров, я был усажен перед тахистоскопом. И, как говорится, своими глазами увидел неравные черные кружки (зная, что в действительности они были равными).
24
— Значит, вы такой,— объяснил Зураб. — У вас установка «иррадиирует», из одной сферы восприятия в другую.
А после всех этих в общем-то нехитрых испытаний меня обследовали широко известными личностными тестами: «Миннесотским инвентарем», тестом Роршаха (цветные и серо-белые пятна), тестом Мюррея (тематически неопределенные рисунки). Все это позволило получить довольно богатую информацию о моей персоне.
Зураб рассказывает: все данные, полученные с помощью тестов, будут представлены Владимиру Георгиевичу потом. Сперва профессор должен вынести предварительное суждение обо мне, основываясь только на результатах испытаний фиксированной установки. Затем это предварительное суждение сопоставляется с тестовым «портретом» для выявления соответствий.
— Соответствий?..
— Грубых, схематичных. Но они есть. Например, те, у кого фиксированная установка возбудима (легкое возникновение иллюзий), чаще всего вспыльчивые, экспансивные люди. У кого низкая возбудимость, инертные, пассивные.
Когда фиксированная установка «динамична» (иллюзии не застревают, долго не задерживаются), значит, человек умеет приспособиться к окружению, вынослив в конфликтах. А если фиксированная установка «статична» (иллюзии прочные, долго не проходят), тогда наоборот. Человек неуживчив, легко ломается в конфликтах.
Если установка вариабельна, человек, скорее всего, непоследователен и импульсивен. Если это не так, значит, у него есть логика характера. Известно, чего от него ждать в определенной ситуации.
— «Скажи мне, каковы твои иллюзии, и я скажу, кто ты»,— пошутил я.— Возможно ли это? Ведь характер складывается под влиянием среды. А свойства фиксированной установки, насколько мне известно из работ грузинской школы, даны по наследству и неизменны на протяжении жизни. Только болезнь мозга может их изменить.
Тбилисец Зураб, тихий парень в поношенном пиджаке, без усиков или иных примет «кавказской» наружности, ответил сдержанно, но веско:
— Скажи мне, каковы твои иллюзии и я скажу, какой характер у тебя может сложиться при определенных влияниях среды». Среда ведь тоже не хаотична. Есть одни стереотипы жизни, есть другие. Можно стать рыцарем, можно — торговцем. Каждый выбирает то, что ему подходит по врожденным особенностям психики. Поэтому врожденное в большинстве случаев просвечивает сквозь... (Он щелкнул пальцами, не находя сразу русского слова).
— Благоприобретенное,— подсказал я.
— Приобретенное,— поправил он.— «Благо» или нет — отдельный вопрос.
Мы обменялись улыбками.
25
— Вы поймите,— сказал Зураб.— Фиксированная установка — это окно во врожденную психику, способную работать без участия сознания. Шарики, мячики, кружочки — все, что вы проходили в экспериментах, не детские игрушки. Это метод.
Что он имеет в виду, я понял поздней.
...Спрашиваю у Владимира Георгиевича:
— Каким же. образом свойства фиксированной установки могут свидетельствовать о характере? В конце концов иллюзия установки — это не более, чем след предшествующих восприятий неравенства.
— След или модель?— бросив на меня острый взгляд, возражает Норакидзе.
Мы сидим в пустом прохладном холле института, в зачехленных креслах. У меня перед глазами гипсовый бюст Дмитрия Николаевича Узнадзе, имя которого носит институт. Редкое сочетание мужественности и ума в одном лице. Это не фантазия скульптора: то же самое и на портрете в скромной раме. Лоб мыслителя, рот воина, посадка головы рыцаря. И вдобавок к внешнему впечатлению — характеристика, которую довелось услышать от нескольких сотрудников, помнящих этого человека: «Исключительно корректный, внимательный, тактичный».,. Его не стало в 1950 году. .
Заместитель директора института, известный психолог-экспериментатор В. В. Григолава подарил мне юбилейное издание научных работ, открывающееся биографией Узнадзе. Яркая, неординарная судьба. Гимназист, исключенный в 1905 году из гимназии за участие в митинге против самодержавия, сдает экзамены на аттестат зрелости экстерном, а продолжает образование в Лейпциге у прославленного психолога В. Вундта. В 23 года защищает докторскую диссертацию при университете в Галле (на немецком языке). После революции становится одним из основателей Тбилисского университета. Организует Институт психологии, становится его директором, академиком... Жизненный путь человека, отмеченного печатью редкой одаренности.
— След или модель?— продолжает Владимир Георгиевич.— Узнадзе не первый заговорил о контрастных установочных иллюзиях. За сто лет до него их открыл родоначальник экспериментальной психологии Г. Фехнер. Но именно Узнадзе понял, что этот, казалось бы, малозначительный курьез восприятия ведет нас в самую глубь психологических процессов, протекающих неосознанно.
Как понимали этот курьез другие? Возьмем контрастную иллюзию веса. Человек много раз поднимает одной и другой рукой одновременно два груза неравного веса. Потом дается равный вес, и тут возникает иллюзия неравенства. Традиционное объяснение: в мышцах каждой из рук остается свой след усилия. Поэтому рука, прежде поднимающая груз потяжелее, «летит вверх» при предъявлении меньшего веса. Короче, источник иллюзии — след действия, мускульное чувство в руке.
26
В 40-е годы, уже после выхода работ Узнадзе, американские специалисты по-прежнему объясняли зрительную установочную иллюзию традиционно. Когда мозг долго воспринимает что-то контрастирующее (например, неравные кружки), остается след в коре головного мозга: «электрически насыщенное поле». Во время критического опыта (равные кружки) из-за этого «поля» и возникает контрастное восприятие. Опять, как видите, след, только не в мышцах, а на этот раз в коре головного мозга. Дальше этой схемы мысль не шла.
А Узнадзе первым предположил, что иллюзия возникает не как след, а как модель, созданная мозгом для отражения реальности. Модель — это не след, не отпечаток. Это результат активной созидательной деятельности мозга. Именно психической деятельности. Отражательной. Хотя и бессознательной.
Норакидзе поясняет:
— Вот я с вами проводил опыт, давая шары. А в свое время двое учеников Узнадзе под его руководством видоизменили этот опыт следующим образом. Допустим, правая рука в ходе фиксации установки получает меньший шар. Это, так сказать, «шар для правой руки», его объем такой-то. Когда же даются равные шары (критический опыт), объем «шара для правой руки» остается неизменным. Равенство шаров в критическом опыте задается просто уменьшением «шара для левой руки». И что же? Контрастная иллюзия все равно налицо. В правой руке шар кажется больше. А ведь мышечный «след» в правой руке точно соответствует реальному объему шара, полученного в критическом опыте. Значит, не в «следах» дело.
Еще один ученик Дмитрия Николаевича «играл в шары» с испытуемыми, вообще обходясь без шаров. Он побуждал людей лишь многократно воображать себе: одной рукой сжимаю мячик побольше, другой — поменьше. А потом давал в руки одинаковые мячики. И при закрытых глазах проявлялась контрастная иллюзия, хотя ни о каких «следах усилия» в данном случае говорить не приходится.
Вас сажали за тахистоскоп после ощупывания шаров? Иррадиирует у вас установка?..
Между прочим, этот эффект «иррадиации» открыл ученик Узнадзе А. Д. Адамашвили. Спрашивается: при чем тут «след», если иллюзия может выявиться в совершенно иной сфере восприятия, не в той, где мы оставляли след?
Так было доказано, что иллюзия возникает благодаря активной отражательной деятельности мозга. Мозг схватывает закономерности среды и прогнозирует то, что ему предстоит воспринимать. Это и есть моделирование. В критическом опыте «ожидаемое» не совпадает с реальным. Например, ожидаемое больше. Тогда мозг мгновенно строит новую модель, с учетом реальности. Эта модель еще не может быть точной, поскольку новая закономерность среды пока не схвачена. Получается «преувеличенная» модель. То есть контрастная иллюзия...
27
Я рассказал профессору Норакидзе о своей работе с «быстро-взглядом».
— Ваши больные,— заметил он,— остаются без иллюзий не потому что у них мозг работает лучше, чем у здоровых, а наоборот. Установка у них не фиксируется. Следовательно, мозг не создает необходимых моделей среды. При далеко зашедшей шизофрении человек ведь «уходит в себя», внешнюю среду игнорирует.
Я спросил:
— Но какая в иллюзиях биологическая целесообразность? Разве иллюзорное восприятие приносит организму какую-нибудь пользу? Разве живое существо не попадает впросак из-за иллю-зии?
Профессор усмехнулся:
— Думаю, что при всех возможных осечках, бывающих под влиянием иллюзии, мозговое моделирование — это способ выжить. Это значит, что живое существо имеет возможность отразить факторы среды «сейчас» и приготовиться к реагированию на них «потом». Какой-то круг задач оказывается для мозга решенным еще до реального столкновения с этими задачами. А настораживающий контраст между тем, что ожидается, и тем, что воспринимается, вероятно, будит энергию и инициативу, позволяет животному заблаговременно уклониться от опасности..,.
Вам, конечно, известно, что независимо от Узнадзе сходные представления о мозговом моделировании разрабатывали П. К- Анохин, Н. А. Бернштейн, а сегодня их активно развивает профессор И. М. Фейгенберг в Москве.
— Но вы поймите,— настойчиво произнес Норакидзе (и я понял, кого бессознательно копирует Зураб, говоря «вы поймите»),— вероятностный прогноз, фиксированная установка — это лишь-одно из проявлений моделирующей функции мозга. Осмыслив природу контрастной иллюзии, Узнадзе двинулся дальше. Он предпринял шаг поистине грандиозный, сделавший его, если угодно, одним из «отцов кибернетики». Он сформулировал понятие первичной установки, то есть установки, пррявляющейся без того, чтобы вы ее зафиксировали в предварительном эксперименте.
Первичная установка, по Узнадзе,—это постоянное отражение мозгом реальности вне наших экспериментов. Так сказать, «самодеятельное» созидание модели среды и поведения в среде. Модель формируется каждую секунду на основе потребности и отраженной ситуации. Когда мы в опытах фиксируем установку, мы просто-напросто принуждаем мозг формировать модель «по нашему экспериментальному заданию». Но независимо от этого мозг непрерывно создает модели по собственному заданию! Для жизнеобеспечения организма.
...С той минуты и началось мое обращение в узнадзевскую «веру». (Вы заблуждаетесь, Виталий Витальевич! Организм не просто дергается в ответ ла внешние стимулы, а отражает среду
28
как ситуацию, схваченную в ее самых общих закономерностях. И встречает ситуацию целостным, заранее заготовленным поведением. А происходит это благодаря первичной установке, этой основе психики.)
Профессор Ш. Н. Чхартишвили действует так.
— Перед вами,— говорит он испытуемому,— колода из двухсот карточек, на каждой нарисованы неравные кружки. Можете рассмотреть карточки. Теперь устроим своего рода лотерею. Если вы с закрытыми глазами вытащите из колоды двадцать карточек и из них более десяти окажутся с меньшим кругом справа( или слева — как договоримся), то получите приз.
Испытуемый оживляется И выбирает условие .выигрыша. Например, это должны быть карточки с меньшим кругом слева.
После этого он закрывает глаза и достает двадцать карточек из колоды. Ему не терпится на них поглядеть. Но тут Шалва Ноевич Чхартишвили объясняет, что карточки будут рассмотрены не совсем обычным способом: через тахистоскоп. Каждое изображение возникнет в окошке прибора очень ненадолго, и надо успеть разглядеть, каковы кружки.
Так и поступают. Правда, с невинным обманом испытуемого: ему действительно показывают в тахистоскопе двадцать карточек, но это... другие карточки. С равными кружками.
Обман и впрямь невинный. Ведь только человек двадцать из ста уходят без приза, то есть видят реальное. Не менее шестидесяти из ста уносят свой приз: они искренно «видят» меньший круг на той стороне карточки, где загадали.
Иллюзия? Несомненно. Хотя фиксации установки путем «навязывания» неравенства здесь не было.
Вот оно, проявление установки без фиксации, о чем говорил Узнадзе!
Ясно, что происходит с испытуемым. Он видит то, что ему хочется увидеть. Именно желание, потребность выигрыша создает у него зрительную иллюзию. В отличие от иллюзий фиксированной установки, здесь можно говорить об эмоциональной иллюзии. Она часто наблюдается вне эксперимента, в жизни. Влюбленный с нетерпением ждет свою подругу, и вот силуэт прибли: жающейся женщины воспринимается как «она»... Человек боится грабителей — и «видит» ночью кого-то, притаившегося за кустом, а это всего лишь пень... Мне, как психиатру, эмоциональные иллюзии хорошо известны из клиники.
— Что общего между иллюзией фиксированной установки и эмоциональной иллюзией?— объясняет мне Шалва Ноевич, один из выдающихся экспериментаторов и теоретиков школы Узнадзе.— В обоих случаях мы наблюдаем восприятие и действие на основе заранее предуготованной модели, сложившейся в мозгу. Оба случая— проявление одного и того же процесса. Узнадзе назвал его «установка»; по-грузински — «ганцкоба». В первом случае модель возникает преимущественно за счет отражения мозгом вероятностных характеристик среды (неравенство—вероятнее). Во.
29
втором — преимущественно за счет потребности. На это искусственные, экспериментальные варианты.
В реальности же первичная установка, «ганцкоба», в равной мере учитывает и потребность, и вероятностные характеристики среды, и еще многие ее характеристики. В каждый момент модель, созданная мозгом, отражает единство среды и потребности.
...Вечером, после чтения, книги Ш. И. Чхартишвили я записывал в гостиничном номере:
«Среда (ситуация) и потребность — вот два кита, па которых возвышается первичная установка. Но есть еще и третий кит: прошлый опыт приспособления организма к среде. Ситуация в значительной мере отображается сквозь призму прошлого опыта. Вот тут-то в игру и вступают, фиксированные установки, неосознаваемые, но запечатленные в памяти. Когда я вижу на прохожем пеструю футболку с надписью «спорт», прошлый опыт («зарубежная вещичка») побуждает меня читать буквы, как латинские: cnopt (что еще за фирма такая—«Кнопт»?). И лишь затем я понимаю: это слово «спорт», а майка вовсе не зарубежная, а наша. Но и сам прошлый опыт мобилизуется первичной установкой не целиком, а «в духе» ведущей потребности. Например, если я голоден, прошлый опыт слушанья Брамса практически безмолвствует... В то же время и ведущая потребность корригируется в первичной установке обстоятельствами среды. Из-за этих обстоятельств я, голодный, не хватаю с прилавка то, за что еще не уплатил. У меня ведь среди прочих потребностей есть и потребность в самоуважении!
Получается, что «киты» неотделимы друг от друга. Это можно было бы передать рисунком: три кита, заглатывающие хвосты друг у друга. Понять их взаимодействие — значит понять реальную работу психики. Деление психики на «этажи», «разделы» всегда несколько условно; надо осмыслить ее как целое, и костяком этого целого окажется первичная установка, «ганцкоба», психологический процесс, складывающийся вне сознания.
Точнее, речь идет о непрерывной смене первичных установок. Всякая возникшая установка немедленно разрушается после удовлетворения стержневой потребности и заменяется новой установкой, стержнем которой оказывается уже другая потребность. Установки, привязанные к отдельным моментам существования, похожи на самовоздвигающиеся башни. Вот одна вздымается, ненадолго застывает в небе — и падает! На ее месте тут же вырастает другая. Потому что организм — в вечных поисках; среда — в вечном движении... Так и живем: люди, птицы, млекопитающие, земноводные...»
Таково бессознательное школы Узнадзе. В этом гостиничном номере я вдруг понял, где сегодня проходит передний край науки о бессознательной психике. Л ведь концепию свою Д. Н. Узнадзе сформулировал еще в 20-е годы—как раз в ту пору, когда западный мир начал буквально упиваться фрейдизмом...
К вопросу о Нине С. Может, это у нее такая фиксированная
30
установка — учащенно мигать в некоторых ситуациях? И потому она не может справиться с морганием усилиями сознания, воли? Как же могла зафиксироваться установка этого рода?.. И в каких ситуациях она зафиксировалась?
4 марта.
ПЕРЕЧИТАЛ ВЧЕРАШНЮЮ ЗАПИСЬ, и мысль снова потянулась к той поездке, к тбилисским впечатлениям... Встреча с академиком А. С. Нрангишвили, директором института... Он удивительно прост, лишен какой-либо монументальности и больше всего напоминает одного из тех мудрых и сердечных дедушек, которых можно встретить с внуком или внучкой на скамье весеннего сквера. Тем острее и патетичнее прозвучала в устах Александра Северьяновича фраза, которую я тут же записал в блокнот:
—- В ворота сознания человек не войдет никогда!
Это следовало понимать так: человек не может сознавать процессы установки, протекающие в его мозгу. Мы лишь знаем (теоретически), что они протекают, но никогда не будем способны отдавать себе отчет: вот сейчас модель складывается так-то или так-то... Вообще отдавать себе отчет мы можем лишь в явлениях самого сознания. Например, в мыслях, фантазиях, воспоминаниях, усилиях воли. А установка сама по себе материалом сознания не является.
Признаюсь, меня это несколько озадачило. Я уже знал, что концепция Узнадзе безоговорочно отделяет процессы сознания от процессов установки, что первичная установка — это «бессознательное психическое», прирожденная отражательная деятельность мозга. А сознание — это особый, чисто человеческий способ освоения реальности, Но каким образом уживаются в человеке и работа установки, и работа сознания? Действуют ли они одновременно? Как сочетаются и как «считаются» друг с другом?
Из тумана меня первым вывел мой любезный «гид» — психолог Зураб.
— Представьте себе собаку. Она разгрызает кость. Привычно разгрызает. У нее есть прошлый опыт разгрызания костей. Из ее памяти сейчас извлечена фиксированная установка, чтобы обеспечить эту деятельность. И потому деятельность (разгрызание) протекает автоматически. Собака может даже не смотреть на кость. Например, зажмурилась от солнца. И вдруг в кости оказалось что-то необычное: скажем, зубы наткнулись на кусочек свинца. Что теперь происходит?
Автоматизированный процесс, прерывается. Собака внимательно смотрит на кость. В ее памяти идет поиск какой-то другой фиксированной установки, такой, в которой реальная ситуация была бы отражена точнее, полнее. Это значит, что первичная установка изменила свое качество: из установки на деятельность стала временно установкой на ориентацию.
Сопоставляя (неосознанно) реальную картину с различными ее аналогами в прошлом опыте, собака пробует разгрызть кость то с одной, то с другой стороны. Кость становится «объектом», о
31
котором надо получить более подробную информацию. Получить информацию надо как извне (приступая к объекту с разных сторон), так и изнутри (мобилизуя прошлый опыт). ?)'к)1 особый момент в деятельности первичной установки momciti «добирания» информации об объекте — Д. Н. Узнадзе назвал объективацией. Смена установок то и дело прерывается моментами объективации.
— А теперь скажите,— внезапно обратился ко мне Зураб,— может ли собака потерять сознание?
— Ну да,-— отозвался я.— Если, например, что-то тяжелое свалилось ей на голову.
— Собака грызет кость; человек стоит и смотрит. К несчастью, неожиданно обоим что-то свалилось на голову. Оба лежат неподвижно, с закрытыми глазами, не реагируют па прикосновение; даже на болезненный укол... Вы считаете оба потеряли сознание?
— Разумеется, а вы как считаете?
— Только человек.
— Но вы же сами описываете: собака неподвижна, глаза закрыты...
— Вы поймите. Нельзя потерять то, чего нс имеешь.— И он начал объяснять:— То, что оба потеряли, это определенный уровень бодрствования. Тот уровень, на котором возможна объективация. После удара по голове для обоих объективация невозможна. Но возвращение к этому уровню (оба «очнулись») у человека и собаки лишь внешне одинаковое. Действительно, оба снова могут действовать. А также ориентироваться, то есть прибегать к объективации. Но суть дела, наверно, в том, что для человека объективация — это почти всегда включение сознания. Установка на ориентацию у человека означает: нашему мозгу необходимо срочно получить — что? Прежде всего вот что: общечеловеческую информацию о происходящем. То есть информацию, выраженную в понятийной форме.
Смысл слова «сознание», наверно, раскрывается путем простого отделения приставки: co-знание, знание о мире и о себе совместно с другими людьми. Ныне живущими. Давно исчезнувшими. А также с теми, кто еще не родился... Что вы так странно смотрите на меня? Ставите мне психиатрический диагноз?.. Но я говорю не о мистической или телепатичеекой «связи душ». Суть не в том, что вот я думаю и все знают, о чем. Пет. Но все могут узнать, о чем я думаю, если я потружусь выразить свои мысли вслух или на бумаге. Совместное знание того, что происходит, казалось бы, только в моей голове, обеспечивается общностью человеческого языка.
— Позвольте, Зураб. Люди говорят на тысячах языков. Многие языки со временем неузнаваемо меняются и даже умирают...
— И все-таки мы «читаем в душе» каких-нибудь вавилонян! А через тысячу лет люди другой национальности будут «читать» в нашей душе. Были бы только ключи для дешифровки текстов!
32
Дальше он заговорил о том, что многие лингвисты убеждены в существовании универсального «метаязыка», благодаря которому возможен перевод с древнекитайского на суахили, с этого — на зулусский, с этого — на норвежский и так далее. Психологически эта переводимость смысла с языка на язык объясняется универсальной «смыслонаполненностью» знаков, используемых в общении людей. А эти знаки — прежде всего слова, язык.
Животные тоже общаются с помощью знаков. Но их знаки на несколько порядков беднее смыслом, располагаются на более низком уровне обобщений, чем наши слова, составляющие язык. V обезьян, например, очень трудно выработать соотнесенность, знака с предметом; в их картине мира «предмет» практически отсутствует, есть лишь конгломераты образов. Если шимпанзе кое-как удается научить условному жесту, обозначающему какой-то единичный предмет, например, этот стол, то бесконечно труднее научить ее применять тот же жест в отношении другого стола. То есть выработать у нее понятие стола.
— А раз так,— заключил Зураб,— то обезьяна не имеет сознания. В моменты объективации, когда надо четче понять, что происходит, она не может обратиться к «общеобезьяньему» опыту. Нго не существует. Он, обобщенный опыт, может существовать только закрепленным в понятиях. Другое дело — мы. Разве вы не читали знаменитую книгу Л. С. Выготского «Мышление и речь»?
Я понял его так: у нас, людей, «смыслоносный знак» (слово) соотнесен с предметом или явлением, понимаемым обобщенно. И это достигнуто не чьими-то индивидуальными прозрениями, а общественно-историческим опытом человечества, который закреплен в языке. Из этого-то опыта мы и черпаем в моменты объективации, то есть в моменты включения сознания.
— Во время объективации у человека,— продолжал Зураб,— сознание включается почти всегда. Допустим, вы грызете кость... Ладно, не кость, а косточку утки. И натыкаетесь зубами на кусочек свинца. В вашей голове сразу отразится вся ситуация в ее понятийной форме. Мелькнут мысли: «Грызу косточку... что-то твердое... дробинка... не сломался ли зуб». Мелькнут и побочные мысли, например: «Вот, значит, как ее подбил охотник». Или: «Жена никогда не посмотрит, что бросает в котел». Вы ориентируетесь в происходящем чисто человеческим, словесным способом. Первичная установка в момент объективации запрашивает именно общественный опыт освоения мира, опыт, выраженный в языке, понятийный опыт. Он-то и является содержанием сознания...— Теперь вы увидели мостик между установкой и сознанием?— спросил он.
— Еще не совсем.
— Начнем сначала. Зачем живому существу объективация? Усвоили?
— Чтобы ориентироваться.
— А зачем ориентироваться?
3 Д-6
33
— Чтобы решать задачи для обеспечения жизни.
— Хорошо. Какую информацию извлекает из памяти первичная установка животного, чтобы сориентироваться? Индивидуальную. Ту, что накоплена от рождения, за весь период приспособления к среде. К тому же еще и родовую информацию, наследственно закреплённую в инстинктах. А человек? Какую информацию запрашивает из памяти его первичная установка в моменты объективации?
— Тоже индивидуальную. Отчасти и родовую. Разве не так?
— Так, но не так! Индивидуальная информация у человека существует большей частью в понятийной форме и потому оказывается общественной информацией. Она-то и составляет материал сознания! Первичная установка человека обращается к сознанию как к высшему авторитету, когда надо решить проблемы обеспечения жизни: биологические и социальные. Ведь потребности человека не просто биологические. Он может удовлетворять свои естественные потребности лишь при условии, что одновременно удовлетворяются потребности социальные... Теперь вам ясен мостик между установкой и сознанием? Этот мостик — наш особый, человеческий способ объективации.
— Мостик, похоже, проходим только в одну сторону,— возразил я.— Получается, что сознание лишь обслуживает нужды организма, и исключительно благодаря этому оно время от вре- , мени милостиво включается первичной установкой. Жалкую же роль вы отвели сознанию!
— Ничего подобного. По «мостику» мы проходим в обе стороны. Додумывайте до конца! Ведь если «высший авторитет», то	«
есть сознание, говорит «нет», «так нельзя», «надо иначе», то объ-	!
ективация у человека заканчивается ограничением тех или иных животных актов поведения!	J «>
Я понял, что он прав. За счет сознания ограничиваются, дисциплинируются, по-иному направляются те биологические порывы, которые могли бы привести к неудовлетворению социальных потребностей. Конечно, мы не можем непосредственно управлять динамикой установок, потому что эта динамика не охватывается сознанием и не подконтрольна нашей сознательной воле. Но мы способны направленно влиять на этот процесс! Сознание не игрушка первичной установки, не жалкий раб бессознательного, как считал, например, Фрейд. Йоги убеждают нас в этом наиболее эффективно.
Сознанием йог умеет влиять на свои установки до такой степени, что его организм до известных пределов не воспринимает, например, ожога, укола, кислородного голодания... Но пример йогов не единичен.
Легендарный римский воин Муций Сцеволла, державший руку над пламенем,— еще один пример. Впрочем, любой солдат, когда он поднимается в атаку под пулеметным огнем вопреки биологическому стремлению выжить,— яркий пример типичной победы сознания над «животным началом», воплощенным в первичной
34
установке человека. Да и само это «животное начало» во многом изменено в нас сознанием.
— Читайте академика А. С. Прангишвили,— посоветовал Зураб.— У него прямо говорится, что отношения между первичной установкой и сознанием в первую очередь «содружественные» и лишь отчасти антагонистические.
— Зураб, вы меня, пожалуй, убедили, но мне запало в память одно место вашего рассуждения: «объективация у человека почти всегда включает сознание». Что означало это «дочти»?
— Вы знакомы с доктором психологических наук Рамишвили?
— Незнаком, но читал отдельные его работы. Удивительно глубокий ум. И какая у него эрудиция!
- У «него»? Да о ком речь! Дареджан Ираклиевна Рамиш-вили одна из известнейших и образованнейших сотрудниц института. Попробую вас познакомить, но учтите: она очень остра ла язык, и, если- будете плохо соображать, вам не поздоровится. Советую сперва прочесть...
И он назвал несколько работ, которые я проштудировал перед встречей с Дареджан Ираклиевной.
Как человек, как ученый, она просто очаровала меня. Остава-ло<ь посожалеть, что столько лет я не находил подобного учители, существовал сам по себе, вне психологической школы (только теперь я понял, что значит школа!). А из ее великолепных экспериментов мне больше других запомнился вот этот.
Ребенку показывают ряд коробок; на крышке каждой коробки изображена какая-нибудь раскрашенная геометрическая фигура. «В одной из коробок,—говорит экспериментатор,— лежит конфета. Найди ее — и она твоя».
Что делает ребенок? Прежде всего направляется к коробке < самой яркой фигурой на крышке (в точности так же, оказывается, ведет себя шимпанзе). Но, там конфеты нет. Путем перебора коробок конфета, наконец; отыскивается. На сегодня опыт окончен...
Назавтра малыша просят сделать то же самое. Но коробки в ряду стоят в другом порядке — не в том, что вчера. А экспериментатор говорит: «Конфета в той коробке, которая чем-то похожа на вчерашнюю».
Тогда ребенок направляется к коробке, находящейся на том же месте в ряду, где была вчерашняя со сладкой приманкой. Здесь гоже сходство с поведением животных: они чрезвычайно внима-тгльны к пространственным соотношениям. Если спросить ребенка: «Разве вчера конфета лежала в такой коробке?»—он уверенно ответит: «Да, в такой». Ответит вопреки очевидности (вчера на этом месте находилась коробка с другой фигурой на крышке) — и торопливо откроет крышку. А конфеты нет... Потому что конфета кладется всякий раз в коробку с заранее определенной фигурой на крышке, например, треугольником. Правда, окраска треугольника от опыта к опыту меняется. Ребенку это невдомек. Вчера он «клюнул» на яркий цвет, сегодня — на место коробки в
3*
35
7
ряду. Но поиски конфеты в коробках продолжаются, и вот она снова в его руке.
В последующие дни опыт повторяется в том же виде.
И постепенно малыш научается почти сразу находить нужную коробку!
Находить-то научается. Но спросите его: в какой коробке обычно лежит конфета?— и он называет... цвета треугольников на крышке. Неважно, что тех же цветов были и квадраты, и круги, и ромбы на крышках коробок. Сама «треугольность» как истинный критерий выбора ребенком не сознается.
Странная картина! В моменты объективации мозг уже научился ориентироваться на треугольную форму. Но до сознания это еще «не доходит». Вероятно, в детском сознании просто нет пока отчетливого понятия треугольника!
— Думаете, это происходит только с детьми?—Дареджан Ираклиевна лукаво усмехнулась,- Назовите, пожалуйста, признаки собаки.
Я начал:
— Хвост, четыре лапы, уши торчком... Правда, необязательно торчком...— и прикусил язык. Все названное можно было с таким же успехом отнести и к животным других видов. Конечно, я знаю, что такое собака, и ни одну собаку не спутаю с кошкой или теленком. Но способность осознать признаки собаки сильно отстает от способности выделить и использовать их.
— Теперь скажите,— продолжает Дареджан Ираклиевна,— тимофеевка •— это трава?
— Трава.
— А клевер?
— Трава.
— А фиалка?
— Нет, фиалка — цветок.
— А клевер — трава? Но ведь и клевер имеет цветок!
Я не нашелся что ответить. Она рассмеялась.
— Не огорчайтесь, не вы первый, не вы последний. Эго свойственно человеческому мышлению. Вы отвечаете правильно, но «не знаете», что именно побуждает вас считать фиалку не травой. Чуть подумайте и поймете: трава — для вас все, что применяется как зеленая масса. Но вам не обязательно доходить до этого заключения, чтобы отличать траву от нетравы. В том-то и удивительная особенность слова: оно служит ориентиром понятия, даже когда само понятие еще не схвачено сознанием. Вот мы говорим: «расщепление атома». То, что слово «атом» в действительности означает «неделимый», не имеет значения. Формально мы говорим нелепость, вроде «расщепление нерасщепля-емого», но ведь нам ясно, что имеется в виду!
Следовательно, общие моменты и соотношения в окружающей среде наш мозг фиксирует еще до их осознания; это результат объективации. Сознание же, оперирование словами, понятиями, создаст для человека уникальную возможность освоить и закрепить
36
картину мира во всем богатстве ее общечеловеческого, культурно-исторического смысла. *
...Так я понял Зурабово «почти». Не все, что нами объективируется, обязательно осознается.
Самовоздвигающаяся башня установки может достичь высоких облаков сознания, и тогда вершина башни рельефно серебрится, одетая инеем, — это мы сознаем доступное осознанию. Л порой башня лишь на миг задержится в облаках, мы не успеваем составить себе четкое представление об увиденном. Не вполне сознаем, плохо сознаем...
«Концепция установки,— говорит академик А. С. Прангишви-ли, позволяет советским психологам заявить свои законные права на сферу бессознательного».
«Бессознательное», таинственный «подвал сознания»...
Зигмунд Фрейд, Альфред Адлер, Карл-Густав Юнг населили •тот подвал жутковатыми призраками. Там томятся взаперти п л ианные из чопорных залов сознания постыдные мысли и животные побуждения, давние детские обиды и запретные порывы... 'Гам жмутся к стенам загадочные гиганты — то ли души предков, то ли бессмертные демоны, ждущие своего часа. Вся эта компания только и стремится приоткрыть тяжкий люк, вырваться на волю, внести хаос и свирепый разгул в светский бал сознания, где звучит пристойная музыка и шуршат шелка. Когда это происходит, человек безумеет. И чтобы этого не произошло, сознание человека держит неусыпных стражей, которые наваливаются на люк сверху. Изредка кому-то из узников удается все же выскользнуть вверх за счет маскарада: переодевшись или прикинувшись кем-то другим. Это бывает, например, во время сновидения. Лазутчик устраивает некоторый скандал в сознании, и тогда его разоблачают, схватывают и водворяют на место. А сознание долго живет произошедшим скандалом: в нем тревога, не’ доумение, перешептывание... А вот как это видится со стороны: человек «стал странным», «чудит», «не в себе», а почему — непонятно.
Некоторые новейшие исследователи «подвала», неофрейдисты, наполнили эту тюремную камеру более привлекательными персонажами: мускулистыми добрыми молодцами, которые олицетворяют творческие силы индивида. Эти богатыри легко приподнимают крышку люка и, появившись на балу, вносят в него ра*. достный подъем. Потом, угомонившись, уходят вниз, на свои полати...
Как бы психоаналитики ни рассматривали бессознательное — как средоточие зла или как средоточие добра и жизненной энергии,— топография этой волшебной сказки все та же: верх — низ, зал — подвал. Крошечный зал и громадный подвал— целое подземелье, сотрясаемое схваткой страстей.
Об этом мы говорили с Аполлоном Епифановичем Шерозией, профессором философии и психологии Тбилисского университета. К моему удивлению, он оказался сравнительно молодым человеком.
37
Его труд «К проблеме сознания и бессознательного психического» наводил на мысль о всеведущем старце. Однако мне предстояло еще большее удивление. Шерозия сказал:
— «Бессознательное» фрейдисты понимают как то же сознание («мир идей»), с тем же психическим материалом, но только «минус осознание». У них, скажем, мысль, переходя из «зала» в «подвал», остается тем не менее мыслью. Но это вряд ли возможно. Факты сознания — мысли, представления, фантазии, желания— не существуют где-то вне сознания, в неком подвале. Они имманентны сознанию, принадлежат только ему. Точно так же листья дерева принадлежат только кроне: мы не найдем их ни в стволе, ни в корнях. Мысль, например, или сознается или нет, но невозможно представить себе, чтобы она была перемещена куда-то в «подвал»'и там, оставаясь мыслью, сделалась «бессознательной». Раз бессознательная — значит, не мысль. Еще не мысль, лишь какая-то предпосылка мысли.
Я воодушевленно подхватил:
— Разумеется. В мозгу есть области, осуществляющие рабо-ту сознания. И есть более глубоко расположенные области, обеспечивающие деятельность первичной установки. Если первичная установка включает сознание, в нем пробуждается та или иная мысль. Но если эта мысль перестает появляться в сознании, нельзя говорить, что мысль стала бессознательной. Просто установка по каким-то причинам не дает этой мысли пробудиться. В общем, прощайте, господа великие фантазеры. Вьь славно потрудились, ваши книги еще долго будут тревожить умы, но настало время науки. Науки о бессознательном.
Аполлон Епифанович слушал. Этот человек умеет слушать, как мало кто. Тут-то и настало время мне удивляться. Он возразил:
— Знаете, так можно вместе с водой вышвырнуть из ванны и ребенка. Первичная установка и сознание — это, должно быть, еще не все, с чем мы сталкиваемся в психической жизни человека. Есть в ней еще что-то бессознательное: не только в духе Узнадзе (установка), но и близкое именно к психоаналитическому пониманию этого слова.
— Вот как? Что же? Опять «подвал»? Но вы сами говорили...
— А вот об этом,— улыбнулся Шерозия,— мы и собираемся повести речь на Международном симпозиуме по проблемам бессознательного. Профессор Бассин в Москве и мы в Грузии добились своего: симпозиум состоится в Тбилиси осенью этого года. Объяснимся с психоаналитиками. Хотите приехать?
5 марта.
ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ОБСЛЕДОВАНИЕ НИНЫ дало успокаивающие результаты. Наш психолог Жанна Аркадьевна заключение пишет на своем профессиональном жаргоне: «соматизация тревоги»... «конформизм в сочетании с дистанцированием от группы»... Однако ясно: картина типична для невроза (а не психоза, пусть исподволь начинающегося), глубокой депрессии, по всей ве
38
роятности, нет; можно лечить пациентку психотерапией, не опасаясь наскочить на подводные рифы безумия...
Я хоть и не фрейдист, тоже пользуюсь психоаналитической кушеткой, проводя, так сказать, разминку ассоциаций.
Усаживаюсь позади Нины, прошу ее закрыть глаза и на каждое мое слово отвечать не мешкая первым словом, пришедшим в голову. По сути, это классический «ассоциативный эксперимент», изобрел его ученик, а впоследствии многолетний оппонент Фрейда, швейцарский психолог Карл-Густав Юнг.
Начали: я ей — «стол», она мне — «стул»; я ей — «гора», она мне — «долина»: я ей — «сухой», она мне — «мокрый»... Все идет как обычно, ее зажатое сознание отыскивает ассоциации «подходящие», «правильные», «уместные».
Поиграв немного в эту бесплодную игру, объясняю Нине:
— Если бы на слово «стол» вы ответили нелепостью, например, «нос», это было бы ближе к тому, что требуется. Не подбирайте «уместные» ответы; наоборот, отталкивайте их и говорите заведомые глупости; так надо.
Разминка продолжается. Без особого успеха. Ввернув опять (среди прочего) «стол», получаю ответ: «бахрома... скатерть». Что-то во мне шевельнулось. Вспомнил: в детстве Нина из-под стола видела, как пьяный отец избивает мать. Может быть, стол был накрыт скатертью и девочка видела отвратительные сцены сквозь ее бахрому?.. Ортодоксальный фрейдист начал бы мысленно потирать руки: вот оно, попадание в болезненную точку. Ну а я буду рассуждать холодно. «Стол» — «скатерть». Смежные понятия, ничего более.
Продолжаем. Ну наконец... «Игра» — «она» (интересно, кто это — «она»? Или просто ответ в рифму?). «Пошел» — «не надо». «Спокойно» — «голуби». «Прыжок» — «кульбит»... Пациентка приняла «мою» игру; ассоциации вырвались из круга стандартов. По ответам — да и по интонации — чувствуется: девушка начала время от времени проваливаться в стихийный, неавтоматизированный поток представлений. А значит, и чувств.
Но именно в этот момент она поворачивается ко мне и просит прекратить наше занятие. Ей тяжело. Ей хочется закричать — дико, страшно, сама боится такого крика.
— Кричите, Нина. В этом кабинете -все можно.
(О, если бы я помог ей «выкричаться», тогда лечение пошло бы дальше семимильными шагами).
— Не надо. Я боюсь...
Что ж, и это понимаю. Не настаиваю. Однако разминка не пропала даром: Нина возбуждена, сейчас она ближе к самой себе, чем до сеанса. Мы говорим о человеке: «он вне себя» — а ведь именно в таком состоянии он и делается собой, забывая о том, как выглядит, не думая, нравится это или не нравится окружающим. «В гневе познается человек» — говорили в древности. И теперь, на волне разыгравшихся чувств, Нина даст мне (и себе) куда больше необходимой информации.
39
Мягко предлагаю ей снова закрыть глаза и припомнить свои детские обиды. Начиная лет с пяти. Минутная пауза. А потом.;.
...Ола еще дошкольница. Мать избивает ее ремнем за разбитую чашку. Чашка такая розоватая с золотом... В том же возрасте опять ремнем — за скатерть, облитую чернилами («Внимание!—думаю я. — Не отсюда ли «скатерть» в ассоциативном эксперименте?»). Бьет до рубцов. Эти пятна чернил встают перед глазами, словно видела их час назад... Восемь — двенадцать лет. Снова ремень. За порванное платье (лазила с мальчишками через заборы). Какое платье?.. Ну, конечно, помнит: белое, в горошек. Кажется, коричневый, а может, и нет; разве это имеет значение?
Около четырнадцати лет. Нина тайком от матери занимается акробатикой со школьной преподавательницей физкультуры. Оказалась способной, мечтает поступить в цирковое училище, хотя предчувствует: мать не допустит этого. Прошла первый тур конкурса и, радостная, решилась открыться матери. Та и слушать не хочет. «Сделаешь по-своему — смотри, выбью дурь из головы». Объяснение с преподавательницей физкультуры, ее недоумевающее лицо...
Семнадцать лет. Нина влюбилась, встречается с парнем. Мать тут же о «разврате». Грозится, что не пустит на порог, если Нина «принесет в подоле». Ночь рыданий в подушку.
Наутро — злое и холодное решение: отныне жить по-своему, без оглядки на мать.
— В конце концов еще с того случая, когда в цирковое не пустила, мне стало ясно: мать не люблю. Жалею, когда она больна... Было у нее сотрясение мозга, отец стукнул; пришла к ней в больницу... На обратном пути всю дорогу плакала. Но любви нет. Мы чужие люди.
—  И угрызений совести нет, что мать не любите?
— Не замечала за собой угрызений совести. Как она ко мне, так и я к ней.
— А конфликты с матерью не приводили к ухудшению? Я имею в виду моргание.
— Само собой. Не только с матерью. Испортит кто настроение — и пошло-поехало...
— Вы говорили, Нина, что моргание стало особенно непереносимым три месяца назад. С чем вы это связываете?
— Были неприятности.
— Какие? ,
— Мне бы не хотелось об этом.
— Очередной скандал с матерью?
— Не совсем... Мне бы не хотелось об этом.
(Тон резкий, глаза злые. Я делаю ей больно, и она отдергивается. Ладно, не буду).
Нина напряжена, и мне приходится провести с ней микросеанс гипноза, чтобы отпустить с миром.
...Вот это открытие! Оказывается, именно мать — тот человек, с которым у моей пациентки ассоциируется затаенное чувство уни
40
женности, страх ремня, жажда бунта. Даже не пьяница-отец — мать, в которой бы дочери души не чаять!
Что-то скребется из интуиции в мое сознание. Ага, «кульбит». Случайность?.. Это ведь из акробатики. Значит, мы с пациенткой добрались-таки до ее давних переживаний! А дальше вместе с переживаниями сознанию предстали живые картины детства. Следы на коже от ремня, чернильные пятна на скатерти, чашка, горошек платья... И, думаю, многое еще, о чем Нина просто умолчала. «Кому нужны подробности чужой жизни?»
Истолкование метода свободных ассоциаций, должно быть, одно из подлинных научных открытий Фрейда. В 50-е годы, после работ выдающегося канадского нейрохирурга У. Пенфилда, стали яснее психофизиологические закономерности, лежащие в основе этого метода.
Пенфилд был очень крупным исследователем. Однажды ему пришла в голову идея следующего эксперимента. Для удаления мозговых рубцов или опухолей в мозгу нейрохирургу приходится вскрывать черепную коробку; перед ним во время операции — открытые извилины мозга. Обезболивание местное (ткань самого мозга, как это ни странно, нечувствительна к боли), а значит, пациент в ясном сознании и может отвечать на вопросы. Пользуясь этим, ученый умудрился сочетать сложнейшую операцию с непродолжительным и совершенно безвредным экспериментальным исследованием. К какой-либо точке коры головного мозга прикладывается электрод со слабым гальваническим током. Пациента спрашивают, что он чувствует. Вот и все.
Прикосновение к одной из точек правой височной доли... Человек слышит вдруг звуки пианино. Он охвачен томительно-радостным переживанием; вслед за этим на него находят яркие воспоминания: детство, сад, освещенное окно, виднеющееся из сада; в окне мама, она играет на пианино. Человек понимает, что находится на операции, но тем не менее заново погружается в пережитое, давно забытое. Как будто гальванический ток, пройдя сквозь цепочку нервных клеток коры, включил видеомагнитофонную запись, хранящуюся в этих клетках! Именно — в этих: повторное прикладывание электрода к той же точке дает тот же эффект. А при воздействии на другую точку всплывает что-то другое. Звон колоколов (и воспоминание: ребенком, держась за руку бабушки, иду в церковь); визг пилы (и воспоминание: залитый весенним солнцем дворик, вместе с отцом пилим бревно); запах духов (и воспоминание: тетя Анна приехала в гости); яркая голубизна (и воспоминание о первом воздушном змее, запущенном в небо)... Читая о результатах опытов Пенфилда, я ловил себя на чувстве, будто передо мной фантастика в духе Рэя Бредбери. Всплывающие «под электродом» воспоминания всегда оказываются переживанием былого, подлинным погружением в мир прошлого. Кора головного мозга — это «видеофонотека» с записями всего, что когда-то глубоко врезалось в память. И вот что примечательно: вместе со слуховыми, зрительными, обонятельными кар-г
41	!
тинами сначала оживают чувства, с ними сопряженные, а затем— логически связные воспоминания. Чем отчетливее вызванное электродом эмоциональное состояние, тем вернее явится сознанию картина из давно забытых лет.
Таково бессознательное Пенфилда. Яркая информация — и чрезвычайно богатая!— хранится в коре головного мозга без того, чтобы поступить в распоряжение сознания то первому вызову. Требуется особое событие — в данном случае воздействие током,— чтобы человек вспомнил (то есть заново осознал) нечто, с ним происходившее в прошлом. Похоже на Платоново «воспоминание идей», только отнюдь не витающих в космосе, а сохраняющихся в мозгу вне сознания человека...
Стоп! Но я ведь дал Аполлону Впифановичу Шерозии убедить себя в том, что вне сознания идей не бывает, как нет листьев в корнях дерева. Как же быть с фактами Пенфилда?
Видимо, так/ Вне сознания могут храниться бессловесные впечатления и переживания, если они были острыми, значимыми для ребенка. Они, эти впечатления и переживания, и составляют материал «видеофонотеки» в мозгу. А когда эта «запись» включается (у Пенфилда — электродом), причем включается при ясном, действующем сознании субъекта, тогда сознание и формирует в себе идеи, соответствующие тому, что переживается. Неспроста под электродом пробуждаются сперва чувства, а потом мысли, то есть осмысленные воспоминания.
Ну а если бы опыт Пенфилда проводился на спящем человеке? Вероятно, человек увидел бы сон. И .в этом сне тоже звучало бы мамино пианино и тоже виднелся бы ее силуэт в окне. Но все это приобрело бы размытость, неопределенность, причудливость, потому что во сне сознание работает урывками, не связывая концы с концами, не придерживаясь ни логики, ни реалистической последовательности событий. И тут мне мерещится любопытный парадокс. Вот мы разбудили спящего, вот он рассказывает нам свой сон. Но теперь-то он в ясном сознании! А стало быть, подбирает слова, идеи для всего того, что в сновидении было на девяносто процентов чистым переживанием и лишь на десять — мышлением. Точнее сказать — причудливым полумышлением. Спрашивается: что он рассказывает? То, что ему действительно снилось, или то, как он осознает приснившееся? Момент осознания неизбежно повреждает хрупкую структуру сновидения. Замещает переживания измышлениями. Я назвал бы это парадоксом сновидца. Ситуация напоминает квантовую физику, где попытка измерить микроявлеиие изменяет последнее! Ибо измерительный прибор самим своим вмешательством в микроявлеиие делает его каким-то другим...
' Неудивительно, что я вспомнил о квантовой физике, ведь именно один из ее основателей, Нильс Бор, говорил: «Как только я начинаю анализировать свои чувства, я перестаю их испытывать».
Значит, все-таки есть в реальности неосознаваемые переживания! И они, похоже, способны десятилетиями оказывать .влияние j
42
на психику человека, на его сознание в частности. Сами-то в тени, а определенный наклон нашим мыслям дают! И в сновидениях являются! Не их ли - в их худшем варианте — имел в виду выдающийся советский физиолог, ученик Павлова, П. К. Анохин, когда писал об «отрицательных эмоциях, ущемленных на бессознательном уровне» и наносящих вред здоровью?
Однако все это похоже и на бессознательное Фрейда. Пусть он заблуждался, принимая пресловутые бессознательные «комплексы» за своего рода сгустки идей, остающихся 'без осознания. Пусть это-на самом деле сгустки переживаний, лишенных качества идей. Но они существуют, раз их можно пробудить электродом.
Можно и без электрода. В сущности, я этого достиг сегодня с Ниной. Что-то должно окунуть человека в стихию неконтролируемых переживаний. Переставая сдерживать и сортировать эмоции, мы даем им разыграться, и тогда собственные биотоки мозга не хуже пенфилдовского электрода включают в цепях нервных клеток «те самые», давно не прослушивавшиеся записи. Эти записи мгновенно становятся достоянием сознания, если, конечно, человек в ясном сознании. А па поверхности —- всего лишь нехитрый метод CBOi6oAHbix ассоциаций!..
Какое отношение имеет ко всему этому бессознательное Узнадзе— установка? Я думаю, самое прямое. Установка и есть тот ускользающий от нашего контроля механизм, который удерживает некие переживания и впечатления в стороне от русла, по которому течет поток сознания. Зачем это делается? Может быть, для того, чтобы не перегружать сознание ничем «лишним» с точки зрения сиюминутных задач?.. Может быть, для того, чтобы не травмировать психику безысходной болью?.. Прошлого-то не изменишь.
Но она же, установка, служит механизмом возврата пережитого в русло сознания. Например, во сне. Подчас и наяву... А это зачем делается? Фигурально выражаясь, зачем установка время от времени прикладывает к забытым видеофонозаписям в мозгу свой собственный «электрод с гальваническим током»? Происходит ли это случайно? Скорее, нет: установка бередит прошлое тогда, когда с этим прошлым связаны трудности удовлетворения каких-то потребностей. Она ведь, установка, только то и делает, что согласовывает потребности с возможностями. И вот проблема, которой я в свое время не решил, вновь и вновь «подсовывается» моему сознанию: «Может, теперь поймешь? На сей раз решишь?» Отсюда, по-видимому, повторяющиеся сюжеты сновидений.
В ассоциативном эксперименте с Ниной я фактически изменил у нее процесс установки. Обратил этот процесс в сторону ослабленного контроля психики сознанием (примерно так же слабеет этот контроль при переходе в сон).
И вот мучительные впечатления, дремавшие до этого вдалеке от русла, появились в потоке сознания Нины.
Детские обиды Нины, как я могу теперь думать, определенно способствовали возникновению невроза. Разлад психологического
баланса ценностей у моей пациентки — это, скорее всего, реакция на унижения и страхи, испытываемые ею много лет в уродливой и жестокой семье. Я не знаю еще, что привело к ухудшению (иными словами, что случилось три-четыре месяца назад), но, судя по ответам Нины («мне бы не хотелось об этом»), речь идет опять-таки о тягостном конфликте и о новой реакции на конфликт. Хотя у девушки нет так называемого депрессивного психоза, хотя ее депрессия невротическая, основывается она, эта депрессия, далеко не на одном моргании, корни ее глубже, и душевная жизнь моей пациентки нуждается в общей перестройке. Способен ли врач осуществить эту перестройку? Или здесь свое веское слово должны сказать Случай, Удача, Судьба?..
Древние греки ставили судьбу выше богов; врачу же смешно тягаться с богами. Я не смогу сделать Нину спокойной и счастливой. И все-таки я не беспомощен.
ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ
Когда бессильна психотерапия,—Личная жизнь Нины.— Называть сказку сказкой.— Саня Ч-ев и его «шефы»,— Возвращение дяди Леши.— «Мне можно выпить, а вам нельзя».— Моргание как форма протеста.— «Я» — театр одного актера. — Виктор снимает квартиру.
10 марта.
ВОТ И ПАРАЛЛЕЛЬ СОСТОЯНИЮ НИНЫ: мой утренний пациент. Родственники привели его ко мне, потому что я «лечу гипнозом»; бедняги, какой уж тут гипноз!.. Мужчина лет сорока,, филолог, и не без заслуг; бегающий взгляд, серое лицо. Он «не может справиться с собой», то и дело произносит фразу: «Вода камень точит» (скороговоркой: «вода-кам-точь»). Эта навязчивость появилась недавно, задолго до нее были и другие. Например, что-то заставило избегать прямой дороги, пользоваться кривыми, обходными, если же такой возможности не было, то он и прямую преодолевал «по синусоиде». На работе у него давний и все разгорающийся конфликт с сотрудниками; докторскую диссертацию он забросил под предлогом того, что надо «всецело отдаться борьбе за восстановление справедливости»; последний год, однако, нет и борьбы; он проводит время над книгой, раскрытой на одной странице. Задумчиво смотрит перед собой, шевелит губами. И из-за его двери временами доносится тихое: «вода-кам-точь»... «вода-кам-точь»...
Отсылаю родственников посидеть в коридоре, вхожу в контакт с пациентом с глазу па глаз, и последние диагностические сомнения развеиваются мгновенно.
В свое время он пытался подавлять навязчивости силой воли— разумеется, безуспешно. Теперь не пытается и не видит в этом
45
смысла, потому что... не он произносит странную эту фразу, ему «так делают»: его языком, губами, голосовыми связками «управляют» извне, на расстоянии. Как?.. Ну мало ли как в век автоматики и нейтронной бомбы. «Что-то вроде гипноза,— рассказывает пациент,— но на базе телеметрии».
Кто же с ним так обходится и за что, для чего?.. Тут он, как и следовало ожидать, говорит намеками, недомолвками, порой отвечает вопросом на вопрос, смотрит настороженно, усмехается загадочно, так что нужен психиатрический опыт ведения беседы, чтобы по-настоящему его «расколоть». Неудивительно, что образованные и интеллигентные родственники до сих пор не опознали в нем безумца. Близким людям вообще очень трудно принять мысль, что их родственник, такой понятный и свой, психически болен; им все кажется, что его выходки или речи можно «разумно объяснить», вывести из обстоятельств жизни; им все верится, что смена обстановки, отдых или авторитетное внушение могут поправить дело. Ну а уж если «понятный и свой» умеет отлично скрывать свой невероятный душевный опыт, привнесенный болезнью, то родне и того проще проглядеть начало катастрофы: непрофессиональные люди попросту не знают, как и о чем спросить, не понимают значения, симптоматичности отдельных поступков и слов заболевшего.
На моей памяти есть несколько психиатров, которых можно считать виртуозами беседы с душевнобольным; быть может, на первом месте из известных мне специалистов стоит в этом отношении профессор В. И. Фаворина, и я горжусь, называя ее своим учителем.
Суть происходящего с моим пациентом такова. В свое время он будто бы «имел неосторожность» вступить в конфликт с «могущественными лицами» и даже «целыми всемирными организациями». Этим его врагам подвластна небывалая (и конечно, сверхсекретная) техника для воздействия на мозг на расстоянии. И вот «враги» мстят ему, пытаются подавить в нем собственную волю. Они вынуждают его произносить «вода камень точит» и тем самым точат его мозг. Они боятся его, ибо его воля, оказывается, способна сокрушить все, соперничая с волей любого человека на земле. Он узнал «силой мысли» то, чего ему, по мнению врагов, знать не положено, и потому борьбе не будет конца: либо он, либо они, примирение невозможно...
Тяжело объяснить родственникам, что его надо немедленно поместить в стационар и лечить химическими средствами. Тяжело произносить слово «шизофрения», глядя в глаза измученным людям, хватающимся за малейшую надежду. Но это участь психиатра.
Чем меньше иллюзий оставлю я близким больного, чем острее они переживут первое, самое тяжкое потрясение, тем быстрее обретут мужество мириться с неизбежностью и действовать, по крайней мере, разумно.
Ну а в чем мне почудилась параллель с Ниной? Я ведь почти
46
уверен, что у нее не шизофрения, что у нее вообще не психоз, а поддающийся психотерапии невроз навязчивых состояний.
Параллель, по-моему, в том, что этот несчастный, как и Нина, получает какие-то болезненные команды из бессознательной психической сферы. Она — моргать, он — твердить «вода-кам-точь». м	Но глубочайшая разница в том, что Нина рассматривает (и впредь
Н-.	будет рассматривать) моргание как свои действия, хотя и безот-
четные, не создавая причудливых фантазий для объяснения этих действий; ему же, филологу, движения собственной речевой мускулатуры представляются «сделанными», искусственно вызванными с помощью фантастической техники, то есть полностью отчуждёнными от его «Я». И при этом у него имеется незыблемая бредовая версия происходящего. Никакая психотерапия здесь помочь не может; всякие здравые доводы извне будут многократно преломляться и до неузнаваемости искажаться в его восприятии. Он убежден в своей правоте, как я в белизне мартовского снега за окном* Собственно говоря, это его нелепо-трагическое «вода-кам-точь» отнюдь не навязчивое состояние, а поздний симптом бредового психоза. Судя по всему, психоз начинался когда-то под видом «невроза навязчивых состояний», но этот сравнительно безобидный этап болезни («стался далеко позади. Теперь его душевное расстройство облегчат только лекарства из группы нейролептиков. Они, .во всяком случае, ослабят этот шквал патологических команд, обрушивающихся на его сознание из... Из бессознательной сферы, откуда же еще? Таково бессознательное, с которым сталкиваешься в психиатрии.
...С Ниной я провел сегодня третий сеанс гипноза. Она «верит только в гипноз»; знает случай, когда одного парня — его даже звали «моргунчиком» — полностью излечили гипнозом. Беседы она «не считает важными», охотно обошлась бы и без них. Об ассоциативном эксперименте, который мы провели, ей неприятно, стыдно вспоминать. Ей «уже стало лучше», и это только благодаря гипнозу. Вчера она побывала у матери — «очень спокойно посидели, наливки выпили»: до начала лечения такие визиты всегда кончались скандалом.
Какая наивность! Будто я ей в гипнозе внушал, «быть приветливой с матерью». Да я ни словом еще не обмолвился о матери во время внушений. В том, что она стала мягче с нею, заслуга ассоциативного эксперимента. Внезапно всплыли затаенные, затоптанные обиды; она их выразила, отреагировала на них, а это уже смягчает. И к тому же, думаю, шевельнулись в ее душе угрызения совести перед матерью — сколько бы она их ни отрицала. Сама небось тоже не всегда была на высоте с этой издерганной женщиной, крутой нравом, но все-таки не из камня сделанной. Но она мне еще об этом расскажет—когда-нибудь потом.
13 марта.
ЛИЧНУЮ ЖИЗНЬ НИНЫ не назовешь безоблачной («все хорошо... нормально»). Скорее, наоборот.

В семнадцать лет она, оказывается, дала матери все основания, чтобы та грозилась: «Смотри, если принесешь в подоле...» Роман с парнем был бурным, казалось, это любовь, и все можно, все правильно. Пуще материнских угроз Пина боялась потерять расположение Николая. Ей представлялось чудом, что ее, невысокую ростом, не очень видную, да еще с «дефектом» (моргание), так пылко целует порывистый, ловкий, разбитной парень. Было и тайное торжество перед лицом подруг, одноклассниц: вот видите, вы и красивы, и нарядны, и много воображаете о себе, а Коля ко мне тянется, ко мне, а не к кому из вас!
Коля ушел в армию ее «законным» женихом, хотя мать ворчала: «Таких женихов на базаре за десять копеек пучок купишь». Нина воспринимала это как обычную сварливость матери. Была и обида поглубже. Мать (думала Нина) намекает на то, что Николай из малообеспеченной семьи; хотела бы дочку пристроить за кого-нибудь побогаче, обменять ее, как товар, на достаток и солидное положение зятя. Что ей наша любовь, думала Нина, что ей чувства, она только толстый кошелек уважает... На проводах Нина сидела рядом с Колей (его родители приняли ее очень тепло). Потом начались письма.
И выяснилось однажды, что Коля пишет не ей одной. Подруга Таня не только не'таилась — сама показала письмецо из армии. Там и ее называли «мой зайчик» («как меня!»), и намекали на прошлые интимные встречи («господи, это и читать-то стыдно, и как она смеет мне показывать?»), и обещали «вырваться» к ней, а потом, после армии, «быть навсегда вместе». Таня, по всей видимости, испытывала удовольствие от убитого лица подруги. Хотела ли она действительно выйти за Николая, неизвестно (между прочим, у них потом ничего и не было), но определенно хотела унизить Нину, за что-то «отомстить» ей, «поставить на место».
Поставила. Нина перестала отвечать на письма Николая. Около месяца плакала по ночам: припухшие ее глаза не укрылись от цепкого взгляда матери. «Доигралась?» — «Да не трави ты ей душу! — кричала бабушка, мамина мама, у которой Нина живет с детства. — Ей без тебя тяжело!» — «Слушалась бы мать, было б не тяжело». — И мать, уходя, хлопала дверью.
Приехал на побывку Николай, пахнущий кожей и пылью, в нарядной фуражке, сдвинутой на затылок. Хорошо, что встретила его одетым в форму, чужой и чужой. Молокосос-солдатик. Будто и не был никогда" своим. Уж сколько он уговаривал помириться, сколько каялся, клял «дуру Татьяну», с которой будто бы «просто пошутил»!.. Говорил даже, что письмо Тане писал под диктовку приятелей, а им хотелось позабавиться, развлечься — служба-то суровая... Нине не понадобилось себя перебарывать, все уже само собой переборолось: указала на дверь, и весь разговор.
Через год, когда стала работать в магазине, начал ухаживать за ней заведующий соседним отделом. Симпатичный, солидный, уважаемый человек. Нина увлеклась им, но на приставания не
поддавалась. Виктор Петрович признался; он женат, есть двухлетний ребенок, с женой отношения плохие, давно потребовал бы развода, если бы полюбил другую. И вот полюбил. Ее, Нилу. Теперь решение о разводе принято. Вопрос времени.
Время шло, Виктор перенес кое-какие вещички к Нине (а точнее к бабушке, в ее однокомнатную квартиру); зажили втроем. Бабушка проявляла тактичность: то уйдет на целый вечер к дочери, Нининой маме, либо к знакомым, то уедет на субботу и воскресенье в деревню к родне. Еще и привезет оттуда грибов, ягод, творожку деревенского. Долго Виктор Петрович судился с женой: сначала не давала развода, потом грызлась из-за раздела имущества. За полтора года Нина сделала два аборта (-не рожать же вне брака), хотела скрыть это от матери — не удалось.
Мать «тактичности» не проявляла. Приходила и набрасывалась на Нину, на Виктора Петровича. Каких только оскорблений не наслушались!.. Виктор, надо отдать ему должное, стойким оказался человеком. Молчал. Или защищал Нину, доказывал, что никакая она не «шлюха», хоть и живет с неразведенным мужчиной. И вовсе они не «путаются», а любят друг друга.
Наконец, развели Виктора с женой. Н© с Ниной пока брак не оформлен. Им обоим хочется, чтобы все было «по-человечески»: своя квартира, свадьба, гости, воспоминания на всю жизнь. А живя на чужой площади, у бабушки, к чему регистрироваться? Можно и подождать. Скоро Виктор разменяет площадь с бывшей женой, появится свое жилье, вот тогда... Не придется из загса в гости к бабушке ехать.
— .Виктор Петрович — это тот молодой человек, с которым вы пришли в первый раз?
— Да.
— Хорошо вам с ним?
~ Да.
— Не сомневаетесь в нем? Верите, что все сложится «по-человечески»?
— Я нисколько не сомневаюсь. Это мать покоя не дает. Я даже боюсь, что... (Умолкла).
— Что мать своим поведением отпугнет Виктора?
— Да.
— А что произошло три месяца назад, Нина? Скандал между матерью и Виктором? Скандал, после которого вы испугались, что потеряете его?
— Нет... То есть вроде того... Можно об этом как-нибудь в другой раз? А то мне просто нехорошо становится.
— Воля ваша. Но вы мне ответьте сегодня на последний вопрос. Не помните, кто в детстве впервые обратил внимание на то, что вы моргаете?
Она отвечает мгновенно:
— Мать, конечно. С шести-лет кричала на меня, чтобы я следила за собой, не изображала дурочку!
4 Д-6
49
Снова открытие для меня; как я не догадался опросить об этом раньше? Вот она, роковая связь между морганием и отношениями с матерью. Фактически мать — виновница того, что у девочки на многие годы закрепился этот симптом. Нина об этом не знает, я и не скажу ей; и так в ее душе накопилось слишком много ожесточения к матери.
Когда такой небезразличный человек, как мать, непрерывно одергивает ребенка, указывая на его дефект, это верная дорога . к тому, чтобы дефект приобрел «особое значение» в детском сознании. Теперь ребенок начинает бояться, что его недостаток не пройдет незамеченным (и безнаказанным). Страх сочетается с отчаянными усилиями замаскировать дефект; это ведет к самонаблюдению, которое только портит дело, увеличивает страх. Мне это хорошо знакомо на примере заикающихся. Раздраженное требование матери «следить за речью» воспитывает страх речи и тем самым поддерживает заикание. И даже не раздраженное требование, а мягкое. И даже не требование — достаточно испуга или озабоченности на лице матери.
Как же мы, люди, умеем калечить друг друга!
У Нины четвертый сеанс гипноза. Гипнотические состояния углубляются. Сегодня я внушил ей нечувствительность к запахам и поднес к ее сонному лицу ватку с нашатырным спиртом... Еле шелохнулась. Это уже кое-что. После сеанса вспоминает: «Что-то ударило в голову» (о запахе никаких воспоминаний). Правда, мой давний друг В. А. Файвишевский, один из лучших психотерапевтов, кого я знаю, не считает обязательным доводить пациентов до глубокой степени гипноза. «Достаточно минимальной степени загипнотизировднности — и все внушения ложатся куда надо». Между прочим, того же мнения придерживаются (на основе своего богатейшего опыта) и наш видный гипнолог профессор В. Е. Рожнов, и М. Эриксон в США, и Л. Шерток во Франции. Доводить до глубокого гипноза имеет смысл только в двух случаях: либо, когда пациент в тебя не верит, и надо доказать ему свое «могущество», либо, когда глубокий гипноз входит в твою исследовательскую задачу. Например, В. Райков в Москве подбирает творческих людей, способных впадать в глубокий гипноз («сомнамбулизм»), и в этом состоянии внушает рисующему: «Вы — Рембрандт», или пианисту: «Вы—Рихтер». Похоже, что после внушения рисующий и впрямь начинает рисовать лучше, а пианист — играть мощней. Выйдя из гипнотического состояния, они, конечно, не^мнят себя Рембрандтом и Рихтером, ио уверенности в своих силах прибавляется.
В. Леви пользуется глубоким гипнозом для демонстрации необычайных возможностей психотерапии. Он это делает во время лекций о гипнозе.
А мне это зачем — в случае Нины? Вообще я занимаюсь с ней гипнозом без большой охоты. Не исключено даже, что для «отвода глаз» (она в это верит). Чувствую, что единственная моя задача, как гипнолога, внушить Нине одно: она больше не думает
50
о своих веках, ей стало все равно, часто она моргает или нет... Ей не перед кем извиняться, суетиться...
Что-то мне невесело. Это от рассказа Нины. А еще оттого, что интуитивно я, кажется, уже разгадал секрет ее невроза, только не могу выразить понятое, объяснить самому себе... Такие вещи очень раздражают, и я ловлю себя на безотчетной внутренней напряженности. Рявкнул в конце рабочего дня на тетю Женю, уборщицу.
Хорош!.. Нашел на ком срывать «внутреннюю напряженность»!
15 марта.
БЕСЕДА О БЕССОЗНАТЕЛЬНОМ неожиданно развернулась в «салонном» варианте. Вчера вечером побывал в гостях у Жанны Аркадьевны и ее мужа, Юры. Он режиссер, дом у них, что называется, открытый, и за столом всегда столкнешься с интеллектуа- , лами из гуманитариев.
Мне нравится бывать у Жанны. Оба они с мужем большие знатоки психотерапии, читают на нескольких языках, любят поговорить о прочитанном. И не только поговорить. Жанна прошла специализацию по психотерапии в Ленинграде у профессора Б. Д. Карвасарского в клинике неврозов, и теперь она моя полноправная помощница, хотя медицинского образования у нее нет. Юра, пытливый и наблюдательный человек, проводит с актерами -сеансы аутотренинга (и даже преподает им элементы йоги), ищет все новые способы «раскрепощения» человека в исполнительском творчестве, мастерски проводит индивидуальную психотерапевтическую беседу. Он принадлежит к не столь уж редкой категории «прирожденных» психотерапевтов; одно из примечательных свойств таких людей: к ним тянутся, им исповедуются, у них просят совета, запутавшись в личных невзгодах и душевных метаниях. Думаю, профессия режиссера как нельзя лучше подходит Юре: преданность искусству сочетается в нем с неисчерпаемым интересом к человеку.
В своих «психоделических» усах (их можно было бы называть и казацкими), в неснашиваемом джинсовом костюме, в пестрой майке какого-то английского яхт-клуба, Юра производит впечатление классического представителя современной богемы; меня отчасти коробит этот поиск «индивидуального стиля» за счет зарубежного тряпья и парикмахерских ухищрений, тем более что «индивидуальный стиль» оказывается на поверку международным шаблоном... Этой стилизацией пронизан весь быт моих приятелей, включая и их духовный уклад: здесь и модернистские гравюры, и несколько первоклассных икон, и увлечение дзен-буд-дизмом, и звуковая аппаратура высшего качества с уникальными записями и пластинками; здесь и вызывающие зависть тома за стеклами шкафа, и позапрошлогодний «Плейбой» на столике; здесь и шокирующая вольность в использовании русской лексики, и к месту ввертываемые английские и французские идиомы; здесь с одинаковым жаром могут обсуждать творчество Достоевского
и новшества поп-арта, искусство шаманов и тайны музыки Моцарта... Временами я чувствую себя в этой среде безнадежно старомодным и провинциальным, но игра в «суперсовременность» и всеобъемлющую широту взглядов тем не менее забавляет и странно бодрит меня. В глубине же души я чувствую: это не только игра или эффектная поза; за претенциозностью стиля стоит неподдельная жадность ко всему новому, необычному, яркому в искусстве, в жизни, в мышлении.
На этот раз я спорил с неким Шуриком, музыковедом, доказывая ему, как велика роль психологии и психиатрии в сегодняшнем понимании мира. Шурик пожимал плечами. На его взгляд, человек, как и в былые времена, остается загадкой для науки, духовный мир нельзя постигнуть путем логического анализа, есть лишь один путь: личный внутренний опыт.
— Известно ли вам,— говорил он,— что древней индийской музыке присуща изощренность, не ведомая европейцу? Там, где наше ухо различает лишь одну переходную ступень от звука к звуку — полутон, для индийских музыкантов существовали десятки ступеней. Но при столь поразительной музыкальной культуре их музыканты не имели нотных знаков, обходились без системы записи звуков. Почему, как вы думаете?
— Потому, видимо, что отображение музыки с помощью условной системы знаков никого в ту пору не интересовало, и никому не приходило в голову.
— Поверхностно судите. Уж скорее они считали ненужным, даже вредным заниматься этим. Потому что знание музыки и исполнительское мастерство передавались у них исключительно от мастера к ученику. Нотная запись —вдумайтесь! — адресована всем и никому. Ею может воспользоваться любой желающий.
— Цеховые секреты? — предположил я.
— Вульгарная версия. А дело в том, что вместе с мастерством и знанием от учителя к ученику передавалось нечто большее, чем сама музыка: духовный опыт творчества, восторг и благоговение музицирования. Мало уметь играть, надо уметь понимать и чувствовать, а это не передашь в нотных знаках. Это, если хотите, та информация, которая немедленно теряется, если мы воплощаем музыку в формально точные, но безличные записи.
Вмешался Юра:
— Да, собственно, и философские учения у них передавались только так: от учителя к ученикам. Чудно им было бы видеть, как человек нашей эпохи «изучает философию» по книжкам... Личному духовному опыту учителя доверяли больше, чем записи, в которой этот опыт, по мнению древних, выражен заведомо не- • полно и в общем несовершенно: ведь человеческий язык ограничен в своих возможностях. Учитель передавал свой опыт, само собой, не одними речами, он пользовался всей палитрой «вне-речевых средств коммуникации»: жестом, взглядом, интонацией, поступками и всем строем своей жизни — в поддержку или в
52
контраст говоримому. Только так достигалась «объемность» мысли и раскрывалась ее бездонная глубина.
— Мне нечего возразить,— заверил я собеседников.— И совсем не об этом речь. Психологическая наука — такая, какой она сложилась на сегодня,— не тщится подменить собой духовный опыт человечества, она на это неспособна и, наверно, никогда и не будет способна. И все же есть одна процедура, с помощью которой современная психология переворачивает тысячелетние традиции мышления людей. Вот эта процедура: всякая встреча духа с «мистической» тайной, с призраками из «потустороннего» мира рассматривается как встреча сознания с бессознательным в человеке.
Жанна разлила кофе и, с интересом поглядывая на меня, уселась на краешек тахты. Определенно она придала мне задора. Неожиданно для себя я произнес целую речь.
— Достаточно однажды принять этот взгляд, и картина мира выстраивается заново. Видения апостола Иоанна; ярость Лютера, запускающего чернильницей в одному ему видимого дьявола; откровения медиумов в спиритических сеансах; ослепительные озарения поэтов и мыслителей; убежденные свидетельства мистера Адамского, «побывавшего внутри летающей тарелки»,— все избавляется от обертонов метафизического ужаса перед сверх-естественным... «Непостижимое» во Вселенной сменяется просто непознанным; драматические борения духа низводятся с космической арены, куда их помещает наивное сознание, на земное поприще поисков человеком смысла и гармонии бытия. Кстати, борения ничуть не становятся от этого менее драматическими...
— Одним махом религии убивахом,— заполнил паузу Шурик. Всем своим видом он показывал, что с этой минуты я ему просто неинтересен. Я тоже догадался, что спорить с ним бесполезно. Но меня уже прорвало.
— Не волнуйтесь, Шурик. Богоискателю дверь к тайнам остается открытой, только расположена она теперь не «над», а «под» его сознанием. Впрочем, простодушно-топографические представления («над» и «под») нетрудно перевернуть. Тат, кто остро нуждается в боге, найдет его и в природе человеческой психики, не запрокидывая голову к небесам. И все-таки психолог может вызвать ненависть у людей определенного склада. Он ведь пыта-1 ется лишить нас волшебной сказки, персонажами которой мы себя мнили...
— Может быть, хватит? — опросил Шурик. Выражение лица у него было, как у итальянского киноактера, произносящего «мама миа».
— Психолог в таких случаях более терпим,— заметила Жанна.— Он понимает и любит присущую человеку извечную жажду сказки.
— Но называет сказку сказкой,— возразил я.— Не делая исключения для религии... Мы жертвы иллюзии, которой тысячи лет. Когда человек заглядывает в собственную душу, он тут же
53
обнаруживает ее нематериальность: мыслимое, переживаемое — это не пространственное и ощутимое. Теперь, переводя взгляд на мир, человек улавливает в его устройстве немало такого, что укладывается в категории сознания. Согласованность. Целенаправленность. Осмысленность. Закономерность. И поскольку эти видимые приметы миропорядка совпадают с приметами нашего собственного сознания, появляется соблазн (проецировать свойства сознания на весь миропорядок. Отсюда один шаг до идеи «мирового духа», управляющего всем-всем... Далее возникает иллюзия обратной проекции: это не я проецирую в мир свой бесплотный дух; это Мировой Дух, вечный и бесконечный, проецирует малую толику самого себя в мою (и не только мою) головенку, внося в нее идеи, смыслы, соотношения, цели... Знаете, мне вдруг пришел на ум пациент, которого я вчера консультировал. Этому в голову «вкладывает мысли» не бог, не абсолют, а могущественная всемирная организация, да еще с помощью телепатии...
— Платон повержен, Гегель в пыли,— пробормотал Шур ик, заводя глаза.
Все рассмеялись — и я со всеми. Может быть, меня и правда заносит?
— А что насчет пациента? — заинтересовался Юра (у этого буквально слюнки текут на всяческие клинические казусы).
Я рассказал о несчастном филологе.
— Откуда у вас уверенность, что это болезнь? — спросил вдруг Шурик.
Признаться, я оторопел. Он же принялся развивать типичную непрофессиональную версию: мой пациент действительно мог натолкнуться на секреты какой-то организации, о которой нам не «докладывают» в газетах, дабы не было паники. В наше время технические чудеса на граци фантастики — вещь возможная, почему бы не допустить и передачу мыслей на расстоянии, телепатическое управление мозгом?
Юра и Жанна настояли на том, чтобы я объяснился. Я сделал это главным образом для них.
— Тут вот в чем дело. Фантастический бред этого рода описан давным-давно. Задолго до того, как появились технические чудеса и идеи телепатии. Состояние психоза, как этот, имеет свою структуру; одинаковая структура бреда повторяется от одного пациента к другому независимо от образования, социального положения и даже эпохи, в которую живет больной. Меняется лишь внешнее оформление, а костяк все тот же. Еще сто лет назад оформление фантастического бреда было целиком религиозным. Заболевший считал, что его мозгом управляет бог или дьявол, а то и оба: кто кого. Но точно так же он ощущал какие-то свои мысли и действия — «сделанными», «не своими»; точно так же считал себя персонажем борьбы могущественных мировых сил, мучился от страха, утешался мнимым величием, а на взгляд окружающих вел себя нелепо, дико и страшно. И становился все менее логичным в суждениях.
54
— Тем хуже для окружающих,— сказал Шурик.— Обывательское, бескрылое сознание...
Я решил не обращать внимания на его реплики.
— Столетие назад больному шизофренией казалось, что он общается с ангелами — таково было в его представлении «население» космоса. Сегодня такой больной, если он атеист, будет говорить о телепатии, о «гипнозе на расстоянии», исходящем от секретной группы, о космических пришельцах, избравших его своим доверенным лицом...
— Вот ведь трагикомическая ситуация,— прервал меня Шурик. — Представьте: прилетели пришельцы. Инкогнито. Нашли разумного, непредубежденного человека, которому можно открыться. Человек сообщает другим: так мол, и так. А его прячут в сумасшедший дом!
— Надо ответить, док! —.воскликнул Юра, потирая руки (это он так меня называет: док, на американский лад).— Надо ответить!
Тогда я рассказал о Сане Ч-ве.
Саня был моим пациентом в остром психиатрическом отделении восемь лет назад. Его переживания отличались крайней мучительностью: «останавливалось» сердце, «переворачивались» внутренности, перед глазами рисовались цветные полосы и пятна; в ушах, а затем и внутри головы звучали ругательства, угрозы, требования, чтобы он покончил с собой. Не без труда удалось приглушить шквал этих команд и ложных восприятий с помощью нейролептиков. Месяца через два от начала лечения Саня стал тихим, приветливым и затаенным. Правда, ко мне он чувствовал доверие, и мало-помалу я узнал его тайну.
(По моему убеждению, психиатр не должен перечить бреду больного. Это лишь усиливает в нем чувство одиночества. Молодые врачи, позволяющие себе высмеивать нелепые умозаключения пациента, приводят меня в бешенство. Считаю низостью топтать 'достоинство человека, и без того обиженного судьбой.)
Саня поверял мне то, что скрывал от всех, даже от матери, а я помалкивал, кивал головой, от души сочувствуя парню. Неожиданно оказалось, что я в глазах Сани союзник, непоколебимо верящий в то, что ему представляется очевидным. Я не возражал. По крайней мере, ему будет с кем поговорить, не боясь натолкнуться на издевательство. Мне же как врачу надо любой ценой поддерживать контакт с человеком, чтобы помогать ему, насколько это возможно.
Саня вдруг «понял» причину своих недавних страданий. Или, лучше сказать, ему наконец «все объяснили»: его, оказывается, выбрали для проведения грандиозного эксперимента. Эксперимент, конечно, сверхсекретный: влияние на мозг на расстоянии. Дело крайне важное и с военной точки зрения, и для полетов в космос. Когда ему было очень плохо, это «шефы» проверяли его на стойкость, выдержку и умение хранить тайну. Испытание он выдержал. А «работа» продолжается. По-прежнему действуют и
55
на сердце, и на глаза, и на внутренности; действуют через мозг, и мозг очень устает. Но теперь с ним дружелюбно разговаривают, шутят, иногда развлекают его музыкой. Все эти передачи на расстоянии идут прямо в голову. Разговоры «шефов» не бывают звучащими, как обычная речь, просто в голове появляются мысли и представления, которые он «безошибочно» определяет как исходящие от «них». Он и отвечает им тоже мысленно, (правда, кое-кто заметил, что иногда он беззвучно шевелит губами, но это уж так, по привычке. Саня теперь живет в надеждах и с чувством блистательной перспективы. Когда-нибудь «работа» придет к концу, и его портреты появятся в газетах, а имя станет, одним из самых славных, как имена первопроходцев космоса...
Что касается меня, доктора, то «шефы» разрешили Сане держать со мной связь и даже отчасти делиться со мной секретами государственной важности. Из этого следует, что я имею какое-то касательство к «работе» и на меня возложены даже обязанности поддерживать нервную систему «подопытного» на должном уровне работоспособности.
Естественно, я ухватился за эту роль и поспешил закрепиться в своей почетной должности («секретная медслужба»). Право, мне на руку действовать не от собственного имени, а как бы от имени авторитетных «шефов» больного. Саня выписался.
Восемь лет он не попадает в больницу. Все эти годы «работа» идет полным ходом; даже, бывает, ночами «не дают передохнуть». Но пациент удерживается в жизни, худо-бедно справляется со своими обязанностями (он слесарь) и систематически бывает у меня. Это «шефы» ему напоминают: «Пора к врачу». И «напоминают» довольно-таки своевременно! Раз Саня звонит, значит, ему хуже: тяжелое настроение, невыносимое самочувствие, расстройство сна, неприятности... И просто непреодолимая потребность поговорить о себе, почувствовать благожелательный отклик другого человека.
Точно так же звонят и многие другие пациенты. Плохо им — приезжают. У Сани иначе: когда ему плохо, это прежде всего подмечают «шефы»; остается только выполнить их указания и обратиться к врачу. И правда, одного лекарства ему убавишь, другого прибавишь, заменишь старый препарат новым, более современным, и есть облегчение. А в сознании Сани, должно быть, такая картина: засекреченный медик привел в порядок его нервы, дабы беспрепятственно продолжался первый в мире уникальный эксперимент. х
Выбить эту жуткую, но и захватывающую сказку из головы больного на сегодняшнем уровне психиатрии невозможно. Остается паллиативная помощь. Живет человек, работает, не совершает нелепых или опасных поступков — и на том спасибо.
— Откуда вы знаете,— спросил Шурик,— что все это бред, сказка? Что вы, медик с ограниченным кругозором, смыслите в современной технике влияния на мозг, в размахе изысканий военного и космического направления?
56
Я ответил сдержанно (общение с пациентами многому учит): — Больных, подобных Сане, у меня были сотни. Некоторым их «шефы» или «руководители мыслей» даже читали лекции по физике, математике, философии, истории. Пациенты уверяли меня, что подобных идей или сведений у них самих никогда не было, да и быть не могло. Так что это уж наверняка «от шефов»...
Я просил поделиться «идеями и сведениями». Но все, что мне довелось услышать, не превышало образовательного и интеллектуального уровня... самого пациента. Хуже того, не дотягивало до этого уровня! То были субъективно возведенные в ранг «откровения» перепевы из школьных и институтских программ, жалкие умопостроения мечтательного десятиклассника, банальности и общие места, озаренные вспышками болезненного чувства величия...
Свидетельствую: еще никогда «через сознание больного» ни со мной, ни с кем-либо из коллег не заговорил космический пришелец, или давно умерший гений, или современный реформатор наук, искусств, общественной жизни. И потому я не верю в безумие как в «источник неслыханного интеллектуального опыта». Духовный опыт безумца и впрямь уникален, но он непередаваем, оторван от мирового хода мысли и лишен общечеловеческого содержания, его невозможно «освоить» и «поставить на службу» благодарному человечеству. Удивительные и глубокие мысли я слышал иногда от людей, отмеченных «странностью», «непохожестью» на остальных. Что ж, талант всегда странен. «Так не бывает,— думаешь,— это невозможно», а гляди-ка, возможно, бывает... Некоторые из поразивших меня собеседников впоследствии заболели шизофренией. Но будучи в состоянии острого психоза, они уже не генерировали мощных идей. Полез бред, чистый бред... Ницше писал главу под названием «Почему я так умен» , именно на том этапе душевной болезни, когда его блестящий ум захлебнулся в пучине психоза...
И снова о Сане. «Шефы», понятно, никогда не говорили ему' ничего такого, что превосходило бы его семь классов образования. Через «указания шефов» в его сознании всегда оформляются собственные нужды — и не более того. Например, нужда во враче, когда становится невмоготу. Есть в этом и комические стороны. Например, он любит выпить по субботам, что немало тревожит его старенькую мать («Не спился бы!..»). И вот, «шефы», что называется, открытым текстом рекомендуют: «Пей, Саня. Пей». Однажды он «перебрал». Шефы ему: «Все, пока не пей больше».
Ему становится скучно за станком. «Шефы» тут же: «Хватит, Саня, иди покури... Не надо работать» (начальник цеха щадит Саню, понимает: больной).
В свое время он увлекся игрой в преферанс. «По копеечке»; Нашлись партнеры из старых приятелей. Однажды проиграл за ночь рублей двадцать (ведь ни остроты внимания, ни сообразительности психоз не прибавит!). И «шефы» немедленно отреаги-
57
я 1
ровали; «Все, Саня. Больше не играй. Преферанс — нехорошая игра».
С тех пор больше и не играет...
Дает ли это мне право всякого мыслителя или художника, почувствовавшего, что он стал, как выражается Ницше, «мундштуком потусторонних императивов», считать безумцем вроде Сани или вчерашнего филолога? .
Да никоим образом! Встреча с бессознательным, отчужденным от «Я», возможна для творческого человека без всякого психоза. Мы полны скрытых от сознания духовных сил. И когда помогаем им прорваться наружу, чувствуем: что-то несет нас помимо воли, что-то складывает наши мысли в такую конфигурацию, до которой мы сами своим обыденным сознанием никогда бы не додумалась. Это — вдохновение. Но только в сочетании с суеверием, (а творческие люди часто суеверны) вдохновение рисуется нам наполовину всерьез, наполовину как «сказка для самого себя» — подарком могучих сил, выходящих далеко за пределы нашей собственной души.
Впрочем, «собственная» ли она у нас?.. Это, пожалуй, относительно, если иметь в виду душу, впитавшую в себя духовный опыт общечеловеческой культуры. «Мировой дух» и впрямь существует, но не в космосе, а в книгах, формулах, музыке, изобразительных искусствах, в танце и актерском мастерстве, в системе воспитания, в общественных традициях. В этом смысле вдохновенный творец в момент созидания, в момент переосвоения культуры действительно больше и выше собственного «Я»... Но психиатрии здесь делать нечего.
— А знаете,— сказала Жанна,— когда вы говорили о больных, о том, как они принимают речи «собственной продукции» за «чужие» речи, мне пришла в голову одна дерзкая мысль.
— Какая же?
— Доказать вам, психиатру, что эти так называемые «голоса» больных имеют психологическое объяснение. Короче, это не просто болезнь мозга, а болезнь сознания.
— Страшно интересно. Давайте.
— Нетушки. Сначала вы должны выполнить одно давнее свое обещание.
Она со значением уставилась на меня, и я сообразил, в чем дело. Вот уже два месяца она просит, чтобы мы вдвоем взялись за коллективную психотерапию алкоголиков. Она уже подобрала группу из четырех человек: протестировала, настроила, уточнила семейные и служебные обстоятельства этих людей.
Мне нынче дали выговориться, и я чувствую себя широким, щедрым, уступчивым. Конечно, занимательную вещь она предлагает. Но, черт возьми, работы и без того выше головы!..
Словно угадав мои мысли, Жанна с детской назидательностью говорит:
— Ведь это тоже больные люди!
И я соглашаюсь. В принципе. На той .неделе начнем.
58
17 марта.
НЕБОЛЬШАЯ СЕНСАЦИЯ. ЭТО КАСАЕТСЯ НИНЫ.
Задал вопрос только потому, что после первого приема наметил задать его. Спросил, что называется, для порядка, не рассчитывая на сколько-нибудь полезную информацию. Дядя. Роль дяди в семье.
Дядя, сын Нининой бабушки, оказывается, всего на пять лет старше Нины! Так что «дядей» его можно считать условно, и лучше называть просто Лешей — то ли старшим братом, то ли другом детства. Ведь Нина с пяти-шеСти лет жила главным образом у бабушки. А значит, с Лешой они вместе росли, и Нина «заразилась» морганием от беспокойного и нагловатого подростка, к которому, надо думать, была привязана.
Надо думать. Ведь отец, уже тогда опившийся человек, вызывал ли^шь страх, а затем и стыд (легко представить себе состояние девочки, об отце которой соседи и знакомые говорят с насмешкой и осуждением, с презрительным взмахом руки — какое уж тут «влечение к отцу», какой тут «комплекс Электры»!). Нет^ отец едва ли мог быть объектом девчоночьей привязанности; мать же буквально «не давала себя полюбить» из-за своей вспыльчивости и жестокости; остаются бабушка и ее сын Леша. К бабушке — одно чувство, к мальчику — другое. Мальчик этот всегда был разнузданным, своевольным, драчливым. В чем-то он опекал свою сестренку-племянницу, а чем-то мучил и озадачивал. Нина не может об этом рассказать. «Не можете вспомнить?» — «Нет, кое-что помню. Но о таком не рассказывают».
(Похоже, этот лоботряс раздразнил в девочке едва нарождающуюся чувственность.)
Леша всегда был бабушкиным горем. Неусидчивый, постоянно дурачащийся, крикливый, когда надо урвать свое, он просидел по два года в четвертом и седьмом классе. Пристроили его в ПТУ; скоро выяснилось, что занятия он пропускает, где-то гоняет с дружками. Когда Нине было девять лет, она впервые увидела «дядю» пьяным: шатающимся, как отец, но только не страшным, а жалким, замызганным, вызывающим отвращение.
Кое-как Леша окончил ПТУ. Но к тому времени, когда Нина впервые влюбилась, увлеклась Николаем, «дяди» уже в квартире не было. Получил срок за групповое хулиганство. Раз в полгода писал письма бабушке. Просил то орешков грецких, то изюма, то деревенского сала. Как-то бабушка поехала к нему (под Астрахань) ; тогда-то у Нины, оставшейся в пустой квартире, и случился «грех» с Николаем.
И вот...
И вот три месяца назад Леша вернулся из заключения! Куда? Понятно, к матери своей, к Нининой бабушке, в однокомнатную квартиру, где Нина и Виктор Петрович дожидаются лучших времен для регистрации брака. Вернулся изменившимся. Спокойный, с пристальным взглядом, быстрыми, точными движениями. В трезвом виде — немногословный. В пьяном — злобный и не терпящий
59
возражений. Бабушке стало не до «тактичности» в отношении пригретой ею пары. Только и заботы приглядывать за сынком. «.Тактичность поневоле» пришлось проявлять Нине с Виктором: Леша стал приводить дружков. Женщин.
Наша пара толкнулась было к Нининой матери. Там двухкомнатная квартира, место на время нашлось бы. Там правда горький пьяница — отец, но его-то как раз Нина давно не боится. «Нашла управу». Именно она, Нина, последние годы умеет прикрикнуть на отца, уложить в постель, выставить за дверь. На нее он и в тяжком опьянении руки не поднимет. «А поднимет — ему же хуже будет»,— решительно говорит Нина. Жизнь научила ее и так бороться за себя. Вот этими худыми, но цепкими ручками с «пальцами мадонны».
Но тут в боевую позицию встала мать. «Пока не распишетесь, чтобы духу вашего здесь не было». И так — несколько раз. Приходят в гости, просто спокойно посидеть. Как принято, ставят на стол бутылку вина. Виктор Петрович еще где-то закуску отличную добывает. Крабы, черная икра, красная рыба. Разговор течет довольно мирно. Но стоит лишь намекнуть — возьми, мол, пожить к себе, как мать взвивается. Мораль читает, потом гонит за порог. «Спускает собак».
— Вот что,— сказал недавно Виктор.— Пошли-ка распишемся. 
Нина чувствовала, что говорит он это через силу. Вынужден поторопить события. Стыдится перед своими многочисленными знакомыми (а у него не просто знакомства — «связи»), что женитьба у него будет «не как у людей». Капитулирует перед лицом обстоятельств.
’— Не надо,— сказал Нина,— Столько ждали, еще подождем.
— Может, снимем комнату?
Что-то дрогнуло в Нине. Давно она поняла, что это самое разумное решение. Но знает и другое: Виктор копит деньги па машину. Машина ему необходима позарез. Это и удобство большое, и «капитал на колесах» (хоть разбей — покупатель найдется), а главное, надо не отставать от других, создавать себе авторитет.
— Нет,— ответила Нина.
Виктор заговорил быстро, горячо, как человек, у которого камень с души свалился. С обменом площади дело вот-вот разрешится. Нине придется и на свою кровную площадь (она прописана у матери) дрочно поставить ногу, тогда через двойной обмен они заимеют приличное жилье.
(Вот, значит, скрытая причина недоброжелательности Нининой матери к Виктору Петровичу. По видимости — моральное негодование: незаконно сожительствуют. Но в глубйце души мать вовсе не хочет регистрации их брака, потому что это грозит ей разделом жилплощади... Вот, значит, почему «симпатичный и солидный» Виктор Петрович, человек не без достатка, тоже ей ’ не угодил: она бы предпочла такого, у кого есть жилье или сред-
60
ства на кооператив, кто жену возьмет к себе и заодно тещу уважит, вместо того чтобы садиться на тещину шею.)
...Пока записываю все эти сведения, настроение у меня испортилось вконец. Дрязги, злоба, жадность, «жизни мышья беготня», как у Пушкина сказано... Ну и среда, ну и фон для Нининого невроза! Без привлечения психоаналитических идей, без увлекательного- плавания в океаны бессознательного, без всей этой литературщины мож|но понять, как ломается пришедшая в подобную среду человеческая (детская!) душа.
Раньше я уже что-то профессионально понимал в состоянии Нины — пусть на интуитивном уровне, теперь в голове все перемешалось. И не очень тянет распутывать. Во всяком случае сегодня. Кажутся постыдными академические построения мысли «поверх» отталкивающей, но неумолимой реальности.
...Да, чуть не забыл отметить. Пятый сеанс гипноза. Нина утверждает, что ей стало значительно лучше. Признаться, мне самому трудно об этом судить. Может быть, я, как всякий бы на моем месте, привык, притерпелся к ее учащенному морганию, и оно уже не бросается мне в глаза. А может быть, моргание и правда стало реже.
Теперь сеансы можно 1проводить не через день-.два (это хлопотно и для меня, и для Нины), а скажем, раз в неделю. Содержание внушений надо выстроить так. По-прежнему внушать, что моргание проходит, прошло. Что внимание больше не обращено к векам, и нет никакой заботы о них: чаще моргаю, реже моргаю — какая разница? Что настроение и общее самочувствие стойко улучшились.
Но вдобавок ввести внушения, напрямую адресованные к загнанной и ожесточенной личности пациентки. «Вы уважаете себя. Церите себя. Вы можете себе позволить любить или не любить кого угодно, как взрослый человек. Вам нет надобности перед кем-либо извиняться и унижаться. Нет надобности цепляться за кого-то. Вы полноценный человек, привлекательная девушка. Ваш так называемый дефект остался в прошлом. Теперь вам ясно, что и в прошлом, когда дефект еще был, вы придавали ему слишком большое значение. А ведь это пустяк, мелочь, не заслуживающая внимания. Тому, кто к вам привык и привязался, теперь, может быть, станет не доставать этой вашей особенности, для такого человека ваше «хлоп-хлоп ресницами» — одна из черточек, составляющих ваше обаяние, вашу неповторимость. Вы самостоятельный человек, верите в себя, умеете бороться за себя, и призрак ремня больше не мелькает над вашей головой. У вас есть право любить или ненавидеть кого угодно, «хорошо» это считается или «нехорошо», «красиво» или «некрасиво». Прежде на протяжении своей жизни вы то безропотно покорялись, то бунтовали очертя голову. Теперь вы не покоряетесь, а стало быть, нет надобности и по-глупому бунтовать. Вы спокойны, трезвы, решительны. Изо дня в день вы чувствуете: не столько вы нуждаетесь в ком-то, сколько другие нуждаются в вас».
61
к мимолетной гримаске на высказанным до сеанса сомнениям или тревогам,
s
J
...Впрочем, к чему эта «репетиция на бумаге»? О ней лучше забыть, она может только помешать во время сеанса (потянет свериться с записью). Я достаточно доверяю своему психотерапевтическому наитию. Слова приходят сами, и они точнее привязаны к сегодняшнему состоянию пациента, его лице, точнее, чем если бы речь была заранее заготовленной.
А не чувствует ли себя Нина лучше еш,е и потому, что я побуждаю ее выговаривать свои невзгоды? Выговориться с доброжелательным слушателем — это не меньше, чем гипноз. Может быть, даже больше.
20 марта.
ИХ ЧЕТВЕРО: Валерий, Иван, Миша, Жора. Научный сотрудник инженер, музыкант, рабочий. Жанна Аркадьевна давно подбиралась к этому делу. Перечитывала австрийца Я- Морено, американцев К- Роджерса и Э. Берне, чеха С. Кратохвила, поляка С. Ле-дера, англичанина С. Фоулкеса, наших соотечественников В. Н. Мясищева, С. С. Либиха, В. Е. Рожнова, болгарина Г. Лоза-нова. И вот, стало быть, у нас будет наконец коллективная психотерапия. Причем не совсем обычная: коллективная психотерапия алкоголизма.
Расселись. Задаю заготовленный вопрос:
— Как думаете, почему мне веселее живется, чем вам?
Недоумение. Потом неуверенные реплики: «Повезло в жизни?», «Зарплата выше?», «Здоровье хорошее?»
— Насчет зарплаты оставим. Зарплата врачей вам известна. Веселее мне по ряду причин, но одна из них такая: мне можно выпить, вам нельзя.
Оживились. Эта тема вызывает традиционный игривый блеск в глазах. В их глазах — и подавно.
— А почему мне можно, а вам нельзя?
Предположение: я выносливей.
— Встаньте-ка, Жора.
Двухметровый детина встает.
— И вы думаете, я выносливее этого богатыря?
Смеются. Непринужденный тон задан. А тут Жанна Аркадьевна расставляет чашки и уходит в соседнюю комнату. Взгляды заинтересованно скользят по чашкам.
— Что будем пить? — спрашиваю.
И поскольку мой вопрос вызывает паузу замешательства, веско вторгаюсь в иаузу:
— Чай пить будем. Чаек, Валерий, помогите Жанне Аркадьевне.
Жанна с заварочным чайником входит в сопровождении Валерия, несущего вскипевший электросамовар. У нас есть сахар ки, конфеты. Оторопевшие «прожигатели жизни», просаживатели зарплат, обладатели прогулов и выговоров, ходящие по краю пропасти (увольнение, развод, вмешательство милиции), кар ложечкой, робко тянут чаек.
62
i

*?
я
•4 f J


I
, CVHI-
мнут ca-


— Ну, так почему же мне можно? Я имею в виду спиртное, а не чай?..
И сам отвечаю: •
— Потому что я не алкоголик. А вам нельзя, потому что вы алкоголики. Вот ведь какой парадокс... Может быть, кто-то из вас не считает себя алкоголиком?
Иван сказал: -
— Я, например, до сих пор не разберусь, алкоголик я или просто пьяница.
— Ав чем разница?
Все заговорили разом, и у каждого оказался свой взгляд , на то, с какого момента человека можно признать алкоголиком. Судя по всему, никто из четверки себя таковым не считает.
— Поднимите руки, кто из вас может не пить вовсе?
Все четыре руки вскинулись вверх. Мы с Жанной переглянулись и расхохотались.
— Так чего же вы пьете,— сказала Жанна,— если можете не пить?
— Да понимаете,— говорит Миша,— дашь себе поблажку: кружечку пива выпить в жару или там стакан вина в гостях, а дальше... понеслась душа в рай.
— Воля слабая,— объяснил Валерий.
— Но если сказал себе «не буду»,— горячо вступил Иван,— то могу и месяц не пить, и два... Недавно целых полгода не пил.
Снова все зашумели. Каждый может сказать о себе то же самое, значит, нельзя считать себя конченным человеком, алкоголиком.
— Полгода не пили,— обращается Жанна к Ивану.— Зачем же снова начали?
— Товарищ. Товарищ с Урала приехал. Когда-то вместе служили, как не отметить?
— Ну отметили бы, и ладно,— наседает Жанна.— А дальше-то зачем?
Я перехватываю угрюмые взгляды мужчин. Не понимает их женщина. Дура, что ли?..
Но женщина все понимает.
— Сколько длился у вас запой после того «товарища с Урала»?
— Недели три,-— потупился Иван.
— А почему не четыре, не десять?
Пауза.
— Деньги у него кончились,— не без злорадства «угадал» Жора.
— Деньги были,— осадил его Иван.— Не в деньгах счастье. Худо стало, больше не шла. Печень болит, голова болит, руки не работают, сон пропал; не рад жизни... Да еще тоска, срамотища — таких дел натворил в запое, хоть в петлю.
— И тогда вы опять «бросили». Почему же опять начали через какое-то время? — не отстает Жанна.
Иван молчит. За него отвечает Валерий:
63
— Дело было вечером, делать было нечего. И очень-очень потянуло выпить. А уж как прошел мимо винного, да увидал любезных дружков — все.
— Все,— согласился Жора.
— Еще чаю? — предложил я.— Чай, говорят, не водка — много не выпьешь... Тяга у вас, граждане, тяга к спиртному, а это уже признак алкоголизма. Когда человеком овладевает тяга к спиртному, он перестает быть собой. Это уже психоз, душевное заболевание. Человеку кажется, что он по-прежнему управляет собой, но на деле всеми его мыслями и поступками управляет глухая, свирепая, неумолимая потребность выпить. Потребность искусственная, природой не запланированная: вы сами у себя ее выработали, сами испортили свой организм. И может быть, в состоянии тяги вас надо лечить, как лечат сошедших с ума: насильно класть в больницу, делать уколы мощных препаратов промывать организм... А?
— Хорошо бы так,— поддакнул Миша. Но Валерию это не понравилось.
— Ну зачем же «насильно»... «в больницу»... Можно и самому вовремя прийти к наркологу. Как только начинается тяга.
— Можно?—встрепенулась Жанна.— Так отчего же не приходите? Ведь у вас отличный нарколог, Капитолина Осиповна, она всегда готова помочь, «поднести» вместо чарки успокаивающее или отвлекающее средство!
— Воля слабая,— оправдывается Валерий,—Мелькнет в голове — надо к врачу, а потом думаешь: ничего, обойдется, я ведь только чуть-чуть, один стакан, а больше ни-ни-ни, даже боже сохрани.
— Наведем порядок в голове,— вступаю я.— Наведем порядок, пока вы еще не в полубезумном состоянии тяги, когда все слова бесполезны.
По отношению к спиртным напиткам можно всех,людей разделить на четыре категории: непьющие, пьющие, спивающиеся (они же пьяницы) и алкоголики.
Непьющий может иногда и выпить (если неудобно отказаться), но ничего, кроме тошноты, отупения и головной боли, это ему не дает. Опыт выпивки у него такой неприятный, что он и впредь предпочтет не пить.
Пьющему нравится состояние легкого опьянения, нравится вкус хорошего напитка. Я, например, пьющий. Но тяжело пьянеть — «балдеть», как это называется — не люблю. Сколько рюмок я выпил, не считаю, но мне и не надо считать. По своему состоянию чувствую: довольно. Если настаивают, поднимаю чарку, чокаюсь, ставлю на стол. На «провокации» не поддаюсь. Выпиваю нечасто: если случается пить больше двух раз в неделю, работоспособность снижается, удовольствия мало. После такой оказии наверняка долго не буду пить: противно. Для выпивки непременно выберу себе компаньона или общество, чтобы завязался теплый и оживленный разговор, чтобы люди пели, танцевали, флиртовали немножко.
«4
Одному пить — чудно. Разве при зубной боли, чтобы уснуть, пока не настало долгожданное утро?..
Спивающийся человек (пьяница) отличается от пьющего тремя главными приметами. Первая: ему то и дело хочется выпить. В приятной ли компании, в случайной ли — лишь бы выпить. Нет компании—можно и в одиночку. Вторая: сколько бы он ни выпил, ему хочется добавить. Ни внутренний голос дисциплины, ни физическое состояние не подсказывают ему: хватит. И он «набирается» так, что потом стыдно перед знакомыми, сослуживцами, семьей. Третья примета; он не может обрести душевное равновесие,, если не пьет. То ему грустно, то скучно — все надоело, то неуверенность в себе, то злость на весь мир. За этим скрывается бессознательная тяга к спиртному. А чтобы стало спокойно, весело, чтобы мир казался сносным и уверенность в себе распирала грудь, надо почаще пить. И он пьет все чаще.
Алкоголиком можно считать спивающегося с того момента, когда у него появляется «физическая зависимость» от спиртного. Это значит, во-первых, что желание выпить временами становится жадным, как голод у истощенного человека. Вот оно, начало безумной тяги к алкоголю. Во-вторых, это значит, что, выпив сегодня (точнее, «упившись», потому что хочется добавлять и добавлять), вы назавтра больной, разбитый человек с дрожащими руками и мутным взглядом; однако «болезнь» сразу же проходит от новой порции спиртного. Опохмелился — «поправился». Это значит, что сумасшедшая искусственная потребность уже запустила когти в ваш организм и вопит: «Дай! Еще! Еще!..» Вы «поправились», но ведь с первой же капли вам требуется добавить! И после первой бутылки — опять добавить... «Опохмелка» превращается в очередное крупное возлияние. Одна' капля спиртного вызывает многодневный (а у иных и-.многомесячный) запой.
Поняли, почему мне можно, а вам нельзя? Со мной и от полулитра водки ничего страшного не произойдет — только потом год на нее смотреть не смогу (так отравившийся грибами долго не выносит их вида и запаха), а у вас и после одного глотка пива начнется запой со всеми'вытекающими последствиями. Потом организм истощится, отравленный мозг затрубит отбой, измученные печень и сердце забастуют. Запой кончится, но это только для того, чтобы организм кое-как залатал прорехи, зализал свои раны, ожил. А чуть он оживет — и звериная тяга к выпивке снова толкнет вас к запою... Причем вы можете даже не сознавать, что это тяга к выпивке. Вам будет казаться, например, что вы соскучились по друзьям или остро нуждаетесь в задушевном разговоре. Вы даже убедите себя, что должны выпить «чуть-чуть», скажем, с добрым другом, у которого тяжесть на душе, «ради компании», чтобы у друга язык развязался. Пу, и так далее. О том, что вас несет и куда, вы часто не догадываетесь. Догадка приходит задним числом. Приходит — если еще ум не пропили...
Четверка подавленно молчала. Каждый узнавал себя.
5 Д-6	65
Я перешел к главному:
— Теперь внимание. Пьющий легко становится непьющим, если он так решил или если врач рекомендовал бросить — при язве желудка, скажем. Но спивающийся уже не может стать просто пьющим. Для того чтобы когда-нибудь вернуться к обычной выпивке, предписанной традициями, он должен сперва годами воздерживаться от капли спиртного, то есть записаться в непьющие. И все эти годы надо посвятить систематическому лечению: сам по себе организм не восстановится до первозданной «безалкогольной» чистоты. Что же до алкоголика, то у него один выбор. Либо скатываться по наклонной плоскости дальше — до умственной деградации, ранней импотенции, белой горячки, параличей, судорог и преждевременной смерти. Либо не пить больше никогда. Избегать, как огня, «градусов» в любом напитке...
— А вы, доктор, можете спиться?— нарушил тягостное молчание богатырь Жора.
— Могу,— ответил я, перекрывая общий смех.— Это произошло бы в том случае, если бы меня вынудили пить чаще, чем хочется, и больше, чем хочется... А как часто и как много мне хочется в моем положении «просто пьющего», я вам уже доложил.
Вы ведь знаете, что даже белых мышей можно сделать алкоголиками. Как все живое, они хотят пить... Воду; воду, естественно. Но вот экспериментатор день ото дня все больше добавляет спирта в их воду. Привычка выработалась. Результат: теперь из двух колб — одна с водой, другая с водкой — они выбирают для питья «заветную»...
Мы с Жанной Аркадьевной,— перешел я к финалу беседы,— готовы поработать с вами, если вы действительно сделали выбор перестать быть алкоголиками. Я берусь сеансами гипноза и аутотренинга укрепить вашу волю, чтобы вы умели противостоять нахлынувшей тяге. Вместе с вашим наркологом Капитолиной Осиповной я берусь снимать вашу тягу лекарственными препаратами. Жанна Аркадьевна, опытный психолог, хотя и молодая женщина, берется объединить вашу четверку в сплоченную группу, где люди совместными усилиями борются с общей бедой. Группа, скорее всего, разрастется в «восьмерку», даже «десятку», если у вас найдутся единомышленники, желающие лечиться. Не только мы вам поможем — вы сами научитесь помогать Друг другу.
Группа будет анонимной —- вы вправе скрывать факт посещения наших занятий от всех, кому, по вашему мнению, об этом не следует знать. Мы готовы работать с вами долго — годы, если надо; мы предоставляем вам свои рабочие телефоны — звоните, когда требуется, приезжайте, если что не так. Приезжайте вместе, приезжайте порознь. Приходите просто на чаек, как сегодня. И не обязательно разговаривать .на алкогольные темы — есть темы куда более достойные человека.
У меня все. У вас, Жанна Аркадьевна?.. Тоже все. Разошлись, товарищи. Выбор за вами.
Желающих жду завтра в три на психотерапевтическое занятие. Повестка дня: освоение первых упражнений аутотренинга, погружение в гипноз.
...Жанна Аркадьевна сегодня осталась довольна.
Я, впрочем, настроен более скептически. Конечно, я берусь научить человека, чтобы он, почувствовав тягу к спиртному, подавил ее и предупредил запой. Проблема в другом: он действительно может этой тяги не сознавать. Бывает, что алкоголик сознательно испытывает равнодушие и даже отвращение к спиртному. Он думает: «Ну и гадость... Никакого желания выпить у меня нет. Просто надо поддержать компанию... Что ж я: не такой как все?» Но бессознательно его тянет именно к рюмке. И мало того, что он не признается в этом врачу, он самому себе ре признается! И с горячностью отрицает, что он алкоголик. Как эти вот четверо.
Как убрать бессознательную тягу? Психофармакология ищет такие препараты. Надо надеяться, найдет.
Но какое тягостное зрелище — человек в расцвете сил, сделавшийся игрушкой искусственной потребности и неспособный даже осознать это!
24 марта.
ШЕСТОЙ СЕАНС. НИНЕ ЛУЧШЕ. Теперь, пожалуй, моя очередь говорить — рассказать пациентке о ней самой.
После гипноза она, как обычно, размягчена и доверчива. Пользуюсь этим.
— Знаете, что я о вас думаю, Нина?
(Ей очень хочется знать.)
— Долгое время вы живете так, словно на вас вот-вот налетят с руганью. А то и с ремнем. С вами как будто что-то не в порядке — вот и рискуете «схлопотать» на каждом шагу...
Действительно, многое не в порядке. Личная жизнь до нынешнего времени складывалась не лучшим образом. Я сразу понял, что это так, и незачем вам было скрытничать. Вообще запомните: есть люди, которым действительно интересно, что происходит в душе других. Интересно не ради любопытства или корысти. А так же, как иным интересна музыка, другим философия, третьим драматургия. Это не обязательно психотерапевты или психологи по профессии. Просто люди с умением откликаться на чужое, почти как на свое.
Но вернемся к теме. Многое не в порядке. Предупреждала вас мать, что с Николаем добром не кончится,— так и вышло. Вы поступили по-своему, и это просто везение, что не забеременели в семнадцать лет; сами представляете, во что бы все вылилось. Говорила вам мать — не связывайся с женатым, а вы опять сделали ей наперекор. Положение с Виктором Петровичем пока ведь неопределенное... Я о нем ничего худого говорить не собираюсь! В данном случае неважно, что думаю о нем я, и насколько верите
ему вы. Речь о том, какими глазами видится это вашей матери. Вы же не можете об этом не думать: какими глазами видится ей ваша связь. И опять получается: что она вроде права была, а вы остаетесь в дураках.
Не стану особенно углубляться в другие ваши невзгоды последнего времени. Скажу в двух словах: не думаю, чтобы с приездом «дяди» Леши между двумя любящими — вами и Виктором — сохранялась прежняя близость и теплота. Небось и наедине теперь редко удается побыть... Да не смущайтесь вы, чудачка; двадцать лет уже, пора быть взрослой и не стыдиться хоть самой себя!.. В общем, поневоле обозначилось некоторое охлаждение друг к другу. У вас это охлаждение усиливается тем, что в глубине души вы не можете простить Виктору Петровичу его медлительности в решении жизненно важных проблем, не можете простить ему своекорыстия и эгоизма. У Виктора охлаждение — так вам мерещится — растет день ото дня, и не только потому, что в жизни наступил безрадостный и трудный этап, а еще и от неприятных столкновений с вашей родней: вам, видимо, стыдно, что такая досталась родня, так скажите это самой себе прямо, не прихорашивайтесь перед собою!
Думаю еще, что вы в панике. А вдруг мать на самом деле окажется права?.. Поразмыслит еще немного ваш Виктор, поймет, что связь с вами ему только в обузу (ни семейного гнезда не свить, ни сбережений на машину не законсервировать), попри-кидывается порядочным и ответственным, а потом — «привет»! Устал душой, и любовь прошла. Куда вы тогда денетесь, брошенная, измученная, да еще «моргунчик»? Как закроетесь от материнского ремня — ну, не в буквальном смысле, так в переносном?
Короче, многое с вами не в порядке. Вот так же было и .в детстве. Только тогда картина складывалась попроще. Следить за веками, стараться не моргать слишком часто — и мать не будет злиться, не станет наказывать. Следить за веками! Незаметно для вас самой это вошло в привычку. Не в моргании дурная привычка — понимаете, о чем я говорю! Дурная привычка в том, чтобы следить за веками, когда чувствуете, что с вами что-то не в порядке.
Но ведь это ловушка, Нина. Ловушка для невротика. Есть в организме процессы, которые плохо поддаются контролю нашей воли. Они управляются так называемой автономной (или вегетативной) нервной системой; «автономная» — значит независимая, самостоятельная*? И эта система ревностно оберегает многие процессы от вмешательства сознания.
Правильно делает, что оберегает. Разве вашему сознанию ведомо, как управлять мускулатурой сердца? Вы и понятия об этом не имеете. Я, будучи врачом, тоже «плаваю» в таких вопросах. Поэтому, если мы с вами начнем пристально наблюдать за работой собственного сердца, прилагать к сердцу сознательное волевое усилие, то добьемся одного: учащенного сердцебиения, перебоев •в сердечном ритме, замираний в груди и прочих малоприятных
68
вещей. Автономная нервная система словно кричит на нас: «Отойди! Не мешай! Не толкай под локоть, без тебя справлялась и справлюсь». Поэтому когда у человека болезненное, навязчивое внимание к своему сердцу, надо в первую очередь отвлечь его от этого вредного занятия: уговорами, внушениями и даже сильнодействующими лекарствами.
Разве сознанию известно, как распределять тонус кровеносных сосудов в организме? С помощью сознательного волевого усилия вы, впрочем, можете кое-чего добиться. А именно: расширить сосуды в том месте тела, на котором вы сосредоточили внимание. Вы это хорошо изучили во время наших сеансов. Например, я побуждаю вас думать о чувствительности ладоней, вы это делаете — и ладони начинают все быстрее согреваться и тяжелеть. Потому что объем крови, циркулирующей в ладонях, при этом и впрямь увеличивается. Был даже знаменитый опыт: человека укладывали на широкую доску, доску уравновешивали на подставке по центру тяжести, так что положение лежащего становилось строго горизонтальным. Потом испытуемому говорили: «Упорно вспоминайте все ощущения при езде на велосипеде». И ножной конец доски начинал опускаться. Мысленно крутя педали, человек сосредоточивал свое внимание на ногах, а от этого усиливается приток крови к ногам. Вы что-нибудь слышали о йогах? Так вот, они большие мастера сознательным усилием воли и воображения деликатно воздействовать на свою автономную нервную систему. Но это большое искусство.
А теперь послушайте, как можно вредить себе за счет сознательного волевого усилия. У меня был пациент Петя, студент восемнадцати лет. Этот зафиксировал внимание на .том, что он краснеет от смущения, когда беседует с девушками. Он и принялся напрягать силу воли, чтобы не краснеть... Но чем больше он заботился о своих щеках, тем румянее они становились от неизбежного притока крови! «А вдруг опять покраснею?» — тревожился он, и от этой тревоги еще усиленнее следил за лицом. И оказывался в ловушке!
Вернемся, Нина, к вам. Вы боитесь часто мигать, и из-за этого стараетесь не мигать. Но мигание, прямо скажем, не ваша забота. Этим занимается ваша автономная нервная система, и ей, как говорится, видней. Существует рефлекс: если глаза застланы слезой или соринками или еще чем угодно, векам посылается сигнал мигнуть и таким способом удалить помеху. При желании вы сами сознательным усилием воли можете направить векам аналогичный сигнал. Но если сами не направите, все и так сработает— рефлекс есть рефлекс. У вас и в памяти может не остаться, мигали вы или нет, а взор очищен.
Но вы что делаете?.. Боясь частого мигания, сознательно придерживаете веки. От этого глаза, само собой, начинают слезиться. Включается мигательный рефлекс. Вы его притормаживаете сознанием. Но стоит воле на одну десятую секунды ослабеть (ведь нс железная она у вас!), как рефлекс срабатывает. Вы это улавливае-
6»
те и приходите в ужас: «Опять мигнула». И делаете вывод: надо еще суровее.следить за собой. Начинается чудовищная, нелепая игра ,«кто кого»: вы ли победите свой рефлекс или он вас? Будто бы и заняться в жизни больше нечем! В конечном счете — «он вас», ведь ему, рефлексу, миллионы лет, он нам от жаб достался по наследству, а вашему сознанию — дайайте-ка прикинем, вам ведь двадцать лет — вашему сознанию всего годков семнадцать. А уж сознательной воле, воле «управительнице», и того меньше — лет пять — семь.
Вот и получается: чем реже вы хотите мигать, вкладывая в это хотение безотчетную тревогу, тем чаще мигаете. И чем меньше уверены в способности своей воли «удержать веки», тем больше наблюдаете за собой. А чем больше наблюдаете, тем сильнее слезятся глаза и тем активнее действует мигательный рефлекс.
...Поняли? Тогда я вам еще кое-что скажу. Обещаю гипнозом полностью устранить ваш симптом. Но и вы не будьте пассивны. Плюньте, наконец, на то, похожи вы или нет на «моргунчика». Как мигается, так и мигайте. Когда возникает малейшая тревога — ах, ах, опять зачастили веки,— вы не сдерживайте их. Вы, наоборот, нахально хлопайте ресницами назло тем, комз^ это не понравится... Нельзя? Нехорошо?.. Понимаю: мама не велит.
Ладно, будьте послушной девочкой и продолжайте бороться с мигательным рефлексом. Желаю успеха в борьбе!
(Слова резкие, но слова — это лишь слова. Мы простились с Ниной, улыбаясь друг другу, как два заговорщика. Не поторопился ли я с категорическим обещанием устранить симптом? Но из нас двоих кто-то должен быть стопроцентно уверен в Нинином излечении. Естественно, что этот «кто-то» буду я: как-никак гипнолог, психотерапевт...)
25 марта.
ТАК ТАК! Все я Нине рассказал о ее неврозе. Сам поверил и ее вроде убедил, что неизвестные «зет», «игрек» и даже «икс» полностью раскрыты. Кажется, все логично...
Минуточку. А где же пресловутые команды из бессознательной психической сферы, которые, как я горячо доказывал В. В., лежат в основе Нининого моргания? Обойдемся и без этой версии? Успокоимся на том, что сознательная тревога пациентки то и дело срывает нормальную работу мигательного рефлекса?
Ну уж нет. Слишком сильно сказано, что тревога ее сознательная. Это ведь nf психотерапевт, дал ей осознать некоторые обстоятельства... Например, то обстоятельство, что страх не угодить матери с детства сложился в привычку следить за веками. Сама Нина не понимала этой зависимости.
Она, конечно, знает, что ей сейчас плохо, разумеет от чего плохо, но без меня была бы не в состоянии ответить на такой вопрос:
— Ну и что? Почему, когда плохо, усиливается моргание, а не ноет, скажем, сердце, как у многих, не болит живот, не скрежещут зубы и так далее!..
70
Стало быть, отчего появляется именно моргание, до последних дней оставалось тайной для сознания Нины. Была там идея «моргаю». Была идея «опять мать может накинуться на меня». А связи этих идей не было. Осталась она за пределами сознания, эта связь.
Может быть, есть еще какие-то тайны, скрытые от сознания девушки? Например, если поставить вопрос так:
— Для чего моргаешь?
Нина возмутилась бы, услышав подобное. Она ведь сознательно борется с морганием, искренне его не хочет. А ее собираются уличить в умышленных действиях. Чуть ли не в симуляции!..
Но если бы я осмыслил ее симптом как поведенческий акт, то есть серию команд, возникших «от чего-нибудь» и «для чего-нибудь», тогда версия об участии бессознательной психики в этом деле вновь обрела бы право на существование.
Попробую. Позволю себе полностью раскрепоститься: фантазии так фантазии.
Первое, что приходит в голову. Моргание для того, чтобы показать: «Я больна, мне стало хуже, мне плохо». Кому показать? Не знаю. Виктору Петровичу, может быть. Чтобы поскорее‘решился преодолеть все трудности, наконец расписаться, зажить своей семьей. Или матери. Чтобы почувствовала, до чего довела она родную дочь своей злостью и жадностью, нежеланием поселить у себя молодых. Может ли Нина осознать в себе эти скрытые побуждения? Не может. Она, что называется, порядочный человек и скорее презирает тех, кто «бьет на жалость».
А бессознательное, но страстное желание любыми средствами выйти из затруднительного положения, тем не менее нашептывает: «Моргай!»
Но почему я решил, что бессознательная команда «моргай» имеет исключительно практический смысл (дабы вырвать у окружающих то, чего хочется)?.. Бывает, правда, что этим дело и ограничивается. Но не в случае Нины. Тут что-то еще.
Моргание для нее — одна из форм бунта, непослушания матери. Тем глубже укоренилась привычка моргать!.. Нину унижали, били, а она хотела настоять на своем, ответить, отомстить. Чем она, ребенок, могла ответить? Сознательными пакостями матери? Нет, это было слишком опасно.Оставался бессознательный бунт: ь виде пакости делать то^ в чем она «не виновата». Я не исключаю даже, что поначалу Нина была отчасти виновата в частом хлопанье ресницами. Подражала Леше, «заразилась» от него. Но потом произвольные движения век стали непроизвольными. Для того чтобы оставаться «не виноватой» при бунте: жертвой болезни, а не преступницей! Видимо, через некоторое время это поняла и мать. Перестала ругать за моргание: что возьмешь с убогой-то?..
А впоследствии всякий раз, когда чувство протеста против матери вспыхивало с новой силой, к векам летела неосознаваемая команда: «Моргай!»
71
Моргать — стало для психики Нины общей формой нарушения запрета... Может быть, с самого начала в моргании выражалась привязанность к Леше — избыточно чувственная привязанность, на которую, как девочка видела, мать налагает категорический запрет... Ведь подражание «дяде» — знак солидарности с ним, тяги к нему... Если так, то моргая в общении с матерью, Нина с самого начала бессознательно отстаивала этим свое право на влечение.
А потом таким же образом отстаивала право на влечение к Николаю. А потом — на влечение к Виктору... Тут ведь еще вот в чем фокус: каждая вспышка Нининого влечения к кому-либо имеет роковой характер действий наперекор матери. Так ведь?..
Вот куда фантазии завели. Поневоле «приехал» к старику Фрейду. Что ж такого, ведь это был большой врач. Ловлю себя на чувстве, будто мне следует извиниться перед мужами науки за то, что вот эдак «приехал». Будто и надо мной, как над Ниной в детстве, может вдруг свистнуть ремень... Что за вздор, доктор! Думай, как думается, ищи истину там, где показалось,— шлепнула она хвостом по воде, да и нырнула в воду. А ты ее — на удочку!
Вадо просто забросить разные удочки. Фрейдистскую тоже. Поглядим, что еще скажет Нина, как еще себя поведет. Критиковать Фрейда и я умею. Не хуже других. Только не выплеснуть бы с водою и ребенка, как говорит об этом А. Е. Шерозия!
Кстати. До чего же это любопытно, что очередной слом Нининых «душевных противовесов» произошел как раз с появлением на сцене давнего, но значимого персонажа: Леши, «дяди Леши», тут же начавшего водить в дом баб!..
26 марта.
ЮРА В ШУТКУ ГОВОРИТ, чт0 нас с ним связывают три «дабл-ю»: Уондер (Стиви Уондер, негритянский джазовый певец); Уайлдер (Торнтон Уайлдер, автор романа «Теофил Норт», где увлекательно и тонко рассказывается о любительской психотерапии) и Уокер («Джонни Уокер», старинный сорт шотландского виски). Как раз это третье «дабл-ю» и было припасено к моему приходу. Разумеется, со льдом и содовой... (Иногда нам нравится почувствовать себя персонажами книг, читанных в детстве, или ковбойских фильмов. Неспроста коктейль-бары украшены экзотическими бутылками: это элемент рекламы, работающий безотказно.)
Сегодня Жанна полна решимости убедить меня в том, что «голоса», возникающие у психически больных, имеют психологическое объяснение, И чуть порозовевшая от «третьего дабл-ю», она начинает.
— Сознание,— говорит она,— вырастает у маленького человека, как пшеница на поле: для этого надо провести сев. Сев начинается с младенчества. «Поле» здесь особое: оно словно само подставляет борозды, чтобы принять зерна. Доказано, что речь матери, обращенная к младенцу у груди, на миг останавливает сосание. Разве это не чудо — такая чуткость к общению? Величайший ин
стинкт — чувство голода — отступает в тень, когда слышится слово...
Слово и есть зерно, из которого потом прорастает сознание. У нас на лекциях в МГУ А. Р. Лурия замечательно показывал это на примере слова «чернильница». Прежде всего за счет этого слова и указующего жеста старших (указание на чернильницу) маленький ребенок начинает выделять отдельный предмет, чернильницу, из окружающего мира. А поскольку таким же словесным образом для него выделяют массу других предметов, действий и качеств, мир в его представлении как бы «удваивается». Есть «нечто» — и есть слово, обозначающее это «нечто», способное заместить его в представлении.
Но слово, например «чернильница», не просто этикетка для обозначения вещи. Оно, слово, с другой стороны, есть абстракция, обобщение. Ребенку дают понять, что «чернильница» — не только вот эта конкретная вещь, но и всякая вещь того же назначения (хотя не обязательно такого же внешнего вида). Слово постепенно становится понятием. Ребенок, подражая старшим, берет перьевую ручку, чтобы нацарапать что-то на бумаге, и может при этом попросить чернильницу: он уже понимает ее назначение. Так, по выражению Лурии, слово становится «клеточкой мышления». Но мало этого: слово еще и учит мыслить. В слове «чернильница» есть корень: черн — он показывает, что предмет, данным словом обозначенный, имеет отношение к краскам и цветам. Уловив это, иной ребенок начинает фантазировать: «краснильница», «зеленильница», «синильница»... Ему забавно, взрослые тоже смеются. Дальше: в слове есть суффикс -ил, и за счет этого оно входит в еще одну категорию слов — тех слов, которые обозначают предмет, служащий орудием: чернила, белила, шило, мотовило. Здесь есть еще один суффикс: -ниц, а это значит, что слово обозначает также и вместилище: чернильница, сахарница, пепельница, супница...
— Минутку, Жанна,— прервал ее Юра.— О том, что у слова есть корень, суффиксы и прочее, ребенку предстоит узнать намного поздней — в период школьной зубрежки. Как же понять, что слово «чернильница» чему-то его учит?
— Представь, учит, хотя он еще не умеет анализировать слова по правилам грамматики. Ребенок ведь невольно сопоставляет между собой слова, объем которых лавинообразно увеличивается в его памяти. Есть «чернильница» — и есть «черное», «белое», «желтое». Есть «чернильница» и есть у мамы пудреница. Есть «чернила» и есть «белила». Выясняется, что слово помогает анализировать предметы, вскрывает их качества и назначение, дает возможность хотя бы приблизительно постичь другие, еще неведомые предметы. Помнишь фразу, которую придумал знаменитый русский лингвист Л. В. Щерба? «Глокая куздра штеко бодланула бокра и кудрячит бокренка». Уже в дошкольном возрасте дети могут понять эту фразу. Они ее понимают как сообщение о том, что какое-то животное («глокая куздра») как-то («штеко» — должно быть, крепко) ударило или боднуло («бодлануло») другое живот
73
ное (явно взрослое, причем мужского лола) и продолжает задавать трепку маленькому животному («бокренку»), детенышу этого взрослого («бокра»). Так что слово учит, даже когда малыши играют, а не учатся. А теперь снова о чернильнице. Ребенок довольно быстро усваивает, что с окончанием -а это слово используется в одних ситуациях, а с окончанием ы, или -ей, или -у — в других. Например, говоря «чернильницей», люди наверняка хотят показать, что этим предметом что-то делают: тычут, стучат, размахивают, швыряются... Ну как, понятно, что слово есть «клеточка мышления»?
Юра кивнул:
— Понятно. Но док, наверно, скучает от твоей лекции, ему эти идеи хорошо знакомы. Они ведь пошли от Л. С. Выготского, можно сказать, отца советской психологии, верно?
— В самую точку, — сказал я. — Тут, однако, есть о чем поговорить. Жанна, а почему вот ребенок, по-вашему, все так живо схватывает, усваивает, понимает? Поставлю вопрос четче: почему ребенок, учась говорить, одновременно учится мыслить, а между тем попугай или скворец, перенимая нашу речь, не перенимает мышления?
Жанна оживилась:
— Хороший вопрос. Прежде всего сравните развитие птичьего мозга с человеческим. Несопоставимые вещи...
— Хорошо, а обезьяна? А дельфины — их мозг, говорят, развит как человеческий? У него в коре больших полушарий нервных клеток даже больше, чем у человека.
— Насчет дельфинов,— сказала Жанна,— действительно ходили слухи, будто у них — при их развитом мозге — есть свой дельфиний язык. Но так ли это? Или их «язык»— очередная форма знакообмена, характерного для многих животных? Если это действительно язык (то есть он состоит из слов, понятий), тогда дельфины и впрямь мыслящие существа и располагают сознанием. Но в таком случае придется фантазировать дальше: значит, подумаем мы, дельфины составляют общество, и это общество имеет историю и культуру, передающуюся из поколения в поколение, хотя бы в «устных преданиях». Й главное, в ходе общественного развития дельфинов формируется, хранился и развивается язык — дельфиний язык как основа сознания этих существ... Не слишком ли все это фантастично?
Она заговорила о том, что язык — это не изобретение и орудие отдельного индивида, а орудие общества и явление истории. А поэтому сознание не может само по себе зародиться у единицы, не включенной в общество. Даже если эта единица обладает великолепно развитым мозгом! Дельфины — показательный пример. Сомнительно, чтобы они были «племенем», «родом», то есть являли собой какую-то форму общества со своей специфической культурой. Будь это так, настаивала Жанна, мы бы уже договорились с ними: удавалось же договориться с племенами, затерявшимися в дебрях Южной Америки или на островах Океании! А с дельфинами под
74
линного контакта до сих пор нет, хотя занимаются ими уже лет двадцать.
— Послушайте, а ведь любопытная мысль,— сказал я.— Стоит ли вообще искать сознание у существ, не имеющих общества? В данную минуту мне это представилось пустым занятием. Несмотря на то, что возможности дельфиньего мозга, видимо, не уступают нашим!
Жанна вдруг лукаво прищурилась, уголки ее губ вздрагивали от сдерживаемого воодушевления. Она сказала:
— А знаете, это еще не ответ на ваш вопрос. Если для возникновения сознания требуется только общество плюс развитый язык и хороший мозг, то можно было бы привить сознание и дельфину. Доказать? Я бы поставила такой опыт.
Новорожденного дельфина сразу изолировала бы от сородичей и поручила заботам нежных аквалангистов. Пусть они не только проводят искусственное вскармливание, но и ласкают малыша, постоянно заговаривают с ним. Чтобы он мог привязаться к подставным «папе», «маме», «бабушке».
— Как же с ним заговаривать,— возразил Юра,— если он воспринимает звуки не в том диапазоне частот, что человеческое ухо?
Жанна с недоумением посмотрела на него.
— Ну, это нс проблема. Нужен только аппарат, переводящий нашу речь в «дельфиний» диапазон частот. Проблема в другом: надо изобрести специальный дельфиний язык, соответствующий возможностям артикуляции дельфина, но человеческий по содержанию: оперирующий понятиями. Тогда мы не только могли бы заговаривать с дельфином, но стали бы ждать его ответов на том же, доступном ему по форме, языке. Дальше в процессе непрерывного общения с дельфином надо тысячекратно увязывать для него слова и реальные вещи: вот — «дай», вот — «возьми»; это — «вкусное», это — «бяка»; это — «рыба», это — «птица»; поступать вот так — «плохо», «некрасиво», а так — «хорошо», «красиво». И так далее, и так далее, и все на дельфиньем языке. Но и этого мало. Надо поощрять, а также за дело наказывать дельфина. Розги, конечно, не обязательны. И все-таки должна возникнуть и укрепиться его эмоциональная зависимость от воспитателей. Причем пусть поощрения и наказания словесно обосновываются: наш дельфин обязан понимать, что к чему... И вот после такого опыта, наконец, стало бы ясно, может дельфин разделить с нами общечеловеческий дар сознания или не может. Я полагаю, вряд ли.
— А вы как думаете, док? — обратился ко мне Юра. .
— Я в общем тоже полагаю, что дельфин остался бы дельфином; «человеком» (с психологической точки зрения) его сделать нельзя.
— Почему?
Я не нашел ясного ответа. А Жанна объявила:
— Потому что способность перенять наш язык еще не решает дела. Как и объем мозга.
75
— Что же решает? — заинтересованно спросил я.
— Хм... Здесь, пожалуй, начинается моя отсебятина. Попробую... Ребенок, совсем еще маленький, начинает перенимать наш язык из подражания. Верно? Точно так же, из подражания, делают это попугай или скворец. Но в чем разница? По-моему, в том, что попугай подражает звукам, а ребенок — людям, производящим эти звуки. Он заимствует не одно звучание и даже не одно значение слов ^их предметную соотнесенность). Он заимствует применение и назначение слов в человеческих контактах. Зачем это ему? Затем, чтобы ладить с воспитателями. Он к ним привязан, он не может без них; инстинкт 1подсказывает ему: шропадешь, если не станешь «как они». Не сделаться «одним из них» — смерти подобно, это значит лишиться всего: пищи, уюта, тепла, ласки.
— Но ведь и дельфин,— возразил я,— захочет ладить с воспитателями.
— Верно, захочет,— вступил Юра.— Но захочется ли ему подражать нам, людям, этим уродцам, у которых нет ни хвоста, ни плавников, ни умения выпрыгивать из воды в воздух? Чужие мы ему все-таки... А подражание людям здесь главное. Я тебя правильно понял, Жанна?
— Подумаем вместе,— сказала Жанна.— Вот вы попали в среду солдат и хотите считаться «одним из них». Как быть? Прежде всего не шаркать ногами при ходьбе, не сутулиться. Следить за выправкой, говорить четко, действовать решительно... Вы попали в среду современных представителей богемы и мечтаете стать «одним из них». Как этого достичь? Прежде всего быть ленивым в движениях, небрежным в одежде, говорить импульсивно и невнятно, действовать словно нехотя... Что же перенимается у среды в обоих случаях? Роль: шаблон поведения, его общий рисунок. Если вы схватите желанную роль, вас примут за своего, вы нс обманули групповых ожиданий. Действовать согласно ожиданиям небезразличных вам людей — это и значит «играть роль». Роль, как говорил Маркс, это кожа и нервы человека как личности.
Она выдержала паузу. И поскольку я молчал (прикидывая, способен ли дельфин перенимать наши роли), продолжила:
— Ребенок учится говорить. Такова поверхность явления, а вот глубина: он учится играть роли. Ведь человеческое общение — всегда ролевое взаимодействие. Уже в период детского лепета, «гуления», ребенок получает первую в своей жизни роль — роль партнера по контакту. И знаете, эта роль уже требует известного профессионализма. Когда к тебе обращаются, надо слушать, затем отвечать. Слушать надо, вникая в душевное состояние другого: злится или хвалит? Вынуждает к чему-то или просто заигрывает? Отвечать надо в том же ключе, какой избрал партнер. А главное, как только появляется нужда в чем-нибудь (душевная или физическая), надо с этим обратиться — ну хотя бы зареветь! Вот чему мы в первую очередь учим детей. И учим надежно.
— Театр начинается с лепета,— резюмировал я.
— Браво! — воскликнул Юра.
7й
— Ладно,— сказала Жанна,- Пошли дальше. Подражание. Подражание и роль партнера оставляют глубокий отпечаток в сырой психике младенца. Ведь поначалу он просто отождествлял себя с родителями. Мама была такое же «мое», как собственная рука. Это отождествление диктовало ему потребность подражать старшим. В частности, перенимать у них эту удивительную склон ность -все обозначать словами, то есть превращать в объекты, «удваивая» мир... Вдруг, где-то после двух лет, он обнаруживает, что и сам является «объектом»! Он — это «Миша» или «Коленька», или «Надя». Вы не замечали? В период становления речи он часто говорит о себе в третьем лице: «Миша кушать хочет», «Надя на вас обиделась». Это он стал приписывать себе свойства объекта. Одного из объектов...
Следующий тип роли, получаемой ребенком в театре жизни, это межличностная роль. С мамой надо быть одним, с бабушкой другим, с пашой третьим. Малыш начинает приноравливаться к тому, чего ждут от него разные партнеры в межличностном взаимодействии, в ежедневно разыгрываемых опектаклях-имшро-визациях.
— Это уж точно,— заметил Юра.— С плаксивым тоном лучше являться к бабушке, чем к отцу, а с игривым — лучше к маме...
— Ребенок,— говорила Жанна,— не хуже собаки или кошки схватывает личные особенности партнеров. Но — вот чего не может кошка! — он начинает понимать, какие личные особенности старшие приписывают ему самому. Шалунишка он или милый малыш, злюка или добрый, нахальный или паинька. У него ведь уже есть язык, чтобы обозначить эти качества... Свершилось! Так из биологического существа формируется социальный субъект, собственное «Я» ребенка. С началом освоенного актерства, с началом играпия межличностных ролей ребенок уверенно говорит о себе уже в первом лице. Он знает, о ком речь. Он сознает это. И его маленькое «Я» теперь обладает поразительным даром «произвольного» действия, «волевого акта». А ведь способность к волевому акту — самое надежное свидетельство народившегося сознания.
Тут она довольно уместно напомнила нам о замечательном прозрении Л. С. Выготского. Он первым в психологии понял, что такое произвольное действие — действие человека, продиктованное его собственной волей. Тысячи лет над этим ломали головы и не находили иного объяснения, кроме таинственной «духовной сиды», вселяющейся в нашу душу. А Выготский заглянул в раннее детство человека, В те времена, когда мама говорит малышу: «Где кукла?» — и ребенок под влиянием ее слов, жестов смотрит на куклу и тянется к ней. Мама говорит: «Дан петушка», «подними ручки», «нс трогай кошку» — и он выполняет ее инструкции. В этих случаях, как считал Выготский, двигательный акт ребенка начинается речью ^матери, а кончается его собственным движением. А в дальнейшем ребенок, овладев речью, подаст словесные инструкции самому собе, воспроизводя то, что делала мать. Но опять-
77
таки двигательный акт начинается с речи (теперь уже в уме, хотя поначалу порой и вслух), а кончается движением.
— Эти двигательные акты, регулируемые речью, и есть наши «произвольные действия», понимаете? «Слово - клеточка мышления»,— говорил Александр Романович Лурия. Но словами-то пользуются именно при игрании роли — с партнером или «про себя», в уме. Поэтому я осмелилась бы выразиться так: играние роли — клеточка сознания. — И Жанна взглянула на меня с таким видом, словно сказала дерзость.
— Объясни это получше,— предложил Юра, наблюдая за моим лицом. (Как ему хотелось, чтобы она меня убедила!)
— Пожалуйста. «Я», появившееся у ребенка, это способность к игранию ролен. Ролей много, и чем дальше, тем их больше. Уже в группе детского сада появляются внутригрупповые роли: лидер и исполнитель, соперник и союзник, способный и тупица... Ребенок играет целый ряд межличностных и внутригрупповых ролей, отчетливо сознавая, что все это проделывает его «Я». Если хотите, «Я» — это субъективная изготовка к многообразному актерству! «Когда появляется нужда в чем-нибудь, надо обратиться»,—вспомним первую заповедь человеческого воспитания. «Обращаться» же, то есть общаться, не играя при этом роли, невозможно. Сначала в раннем детстве мы обращаемся только к реальным партнерам. Они присутствуют, они рядом. И мы, несмышленыши, подражаем тому, как они обращаются к нам самим. Потом, усвоив первые роли для «Я» и первые роли для партнеров, мы способны обратиться и к партнерам отсутствующим: воссоздавая их в воображении. Зачем это? А затем, что есть потребности, физические и душевные, и следовательно «надо обратиться».
Разве вы не слышали «разговор с собой», доносящийся из детской? Мы, конечно, неправильно называем это «разговором с собой». Мы это так расцениваем только потому, что в детской нет никого, кроме ребенка. В действительности он общается в таком диалоге не с самим собой (для этого ему еще предстоит вырасти и стать рассудительным философом), а с воображаемыми собеседниками. В отличие от партнеров реального общения давайте будем называть их персонажами. Ролевое взаимодействие с персонажами в голове — это и есть акт сознания. Некоторые персонажи имеют реальное представительство: мама, сосед дядя Вася, воспитательница, А некоторые реального представительства не имеют: баба-яга, волшебник, принцесса — они вымышленные персонажи. Интересно, что Миша или Надя не только обращаются к себе (Мише, Наде) от лица мнимых собеседников. Дело обстоит еще сложнее: Надя ругает куклу тем же тоном, каким мама бранит ее, и отвечает за куклу «своим» голосом. Да это настоящий спектакль — театр одного актера! А потом такие спектакли начинают протекать беззвучно: ведь взрослые учат, что «некрасиво думать вслух».
— Значит, сознание,— сказал я, несколько озадаченный,— это, по-вашему, свернутое играние ролей — играние их «внутри себя»?
78
Не только по-моему. Сейчас многие психологи рассматривают сознание как «внутреннюю коммуникацию» — установление связи с воображаемыми индивидами. Главный процесс, происходящий в сознании, можно назвать дискуссией. Покажу это па какой-нибудь «детской» ситуации. Представьте себе: дома никого, ребенок один. Ему хочется сладкого, и он помнит, что мама поставила банку с вареньем в правую тумбу буфета. Не будь ребенок наделен сознанием, он съел бы это варенье, и все. Л происходит следующее. «Как тебе не стыдно?» — говорит воображаемая мама с присущими ей одной интонациями. «Я только чуть-чуть»,— мысленно отвечает сын. «Смотри мне: только чуть-чуть». Разматывается нитка, закрепляющая бумагу на банке. Ищется ложка — возможно, это папа прикрикнул: «Опять ешь руками?» «Господи что ж ты делаешь?» — снова ворчит мама, потому что банка опустошена уже наполовину. «А я ложкой ем»,— хвалится сын. «Вот молодец»,— говорят папа и мама. «Я потихоньку ел... Я ложкой»,-  оправдывается сын, когда банка опустела, а родители говорят, что, дескать, живот заболит, «А я есть хотел!..» И родители в ответ на это делают сочувственные лица. Они счастливы, что он, проголодавшись («бедненький»), насытился («умница, ложкой!»)... Первоначальный смысл дискуссии, то есть процесса сознания,— демонстрировать себя, докладывать о своих действиях, просить совета, искать подтверждения. Обосновывать и оправдывать свои поступки в глазах других.
Юра (ему очень понравились доводы жены) раздумчиво добавил:
— Почти никто в детстве не бывает паинькой. И точно так же почти никто, став взрослым, не обладает незыблемой уверенностью в своей правоте. Сознание — это, наверно, способ «диалогического» решения проблем бытия. Способ их решения вместе с другими, Короче, это «театрализация» индивидуальных проблем каждого человека.
— Красиво вы пристегнули психологию к театру,— отдал я должное этой паре.— Только все это, боюсь, невозможно доказать «по науке».
— А это и не нужно доказывать,- запальчиво возразил Юра.— И так видно, Оче-видно, Настолько очевидно, что никто не замечает. Вот посмотрите. Человек охвачен сильным волнением. Его только что оскорбили. Или он ждет важной встречи. И мы видим его в вагоне метро: он сидит напротив, погруженный в себя «до неприличия». Лицо становится злобным... Вдруг — высокомерная усмешка. Или удивленно вскинутые брови... Иной раз шевелятся губы, а бывает и так, что с них срываются слова... Что с человеком? Да он актерствует! Разыгрывает «про себя» сцены с персонажами. С ним то же, что с ребенком, который ведет диалоги один в детской.
— Если вы близкий друг этого человека, - подхватила Жанна, — он, может быть, откроется вам: в момент злобы на лице он
7»
воображал себе гнусное заявление обидчика (то есть играл обидчика!); в момент высокомерной усмешки воображал свою исполненную достоинства отповедь (то есть играл себя!). Но все время играл!
— Одни персонажи сознания,— продолжала она,— имеют метку «я», другие метку «не-я» или «другой». Поэтому я в роли себя могу взаимодействовать в уме с собою же, но в роли другого. Больше того, я в одной ив своих ролей могу обращаться к себе же, но в другой из своих ролей. В этом, может быть, разгадка пресловутой «загадки Я». Я, думающая о чем-то, без труда могу помыслить себя, думающей об этом; потом ту себя, которая помыслила меня думающей об этом... и так до бесконечности. Множественность «Я», вероятно, объясняется нашим «скольжением» из одной роли в другую.
Меня начала захватывать эта идея. Я спросил:
— А если ваш оскорбленный человек в вагоне метро думает о том, как он двинет по уху обидчика? Значит, он в порядке иг-раиия роли должен выбросить вперед кулак?
Юра только хмыкнул на мою непонятливость. Жанна мягко сказала:
— Вы не учитываете, что сознание — это свернутое играние ролей. Играние их в уме.
Она пояснила, что имеется в виду «свернутость» не только по форме ( нам снаружи не видна работа сознания), но и по существу. Когда я в роли себя обращаюсь к себе же (в своей или чужой роли), участники этой «беседы» понимают друг друга с полуслова. Морфология и синтаксис языка, на котором идет внутренний монолог, могут быть как угодно нарушены; всякое слово поддается замене другим, случайно всплывшим, все равно понятно, о чем речь. Отпадает надобность и в законченной фразе.
Иное дело, когда требуется вести беседу не с персонажем, а с партнером, реально присутствующим человеком. Он же просто не поймет аграмматических высказываний! Поэтому хотя на введение вашей речи в рамки языка требуется время и определенное усилие, вы все-таки делаете это: делаете так, чтобы вас поняли. В этом железная необходимость внешней коммуникация^
И Жанна перешла к главному:
— Понимание этой необходимости, да и сама потребность в партнерстве, во внешней коммуникации, исчезают, как вы знаете, при далеко зашедших случаях шизофрении. Помните пример из того же Лурии — больной говорит: «Буря мглоет». «Что значит мглоет?» Пациент смотрит на врача, как на идиота: «Мглою небо кроет, разве не ясно?» Это он, пациент, перестал видеть различие между внутренней коммуникацией и внешней.
Но вообще говоря, «мглоет» — типично для сознания, ведь оно скорее внутренний, а не внешний диалог. Оно чаще всего «свернутая дискуссия». И так же, как свернута в сознании речь, свернуты в нем и прочие компоненты играния роли—мимика, жест, движение. Поэтому если я играю в уме человека, замах-
80
нувшегося на меня, вы не обязательно увидите мой сжатый кулак. По роли мне достаточно изготовки к удару. Или к улыбке. Или к дружескому рукопожатию... Вот так, поминутно изготавливаясь к чему-нибудь, предписанному сиюминутной ролью, мы и мыслим, пребываем в сознании.
— Ладно, Жанна Аркадьевна. Все это не бесспорно, но рациональное зерно в ваших догадках, по-моему, есть. Однако раз-вы наконец затронули шизофрению, вернемся к самому поводу нашего разговора. Вы собирались представить мне психологическое объяснение «голосов» у больных, не так ли?
— Ну, теперь это будет несложно. У больного, как и у всякого человека, в сознании есть персонажи с меткой «я» и с меткой «другой». Но ни мы с вами, ни оскорбленный человек в метро, разыгрывая в уме «театр одного актера», ни на миг не теряем понимания того, что и «себя», и «другого» наполняет один и тот же актер — «я лично». А психически больной это понимание утрачивает! Может быть, он метку «другой» принимает за реального другого. Когда он исполняет роль вымышленного персонажа, например «шефа», как это происходит у вашего Сани Ч-ва, он роковым образом перестает чувствовать, что исполнитель этой роли не кто иной, как он сам. И тогда ему представляется, что это «речь другого». Оглядываясь, он, естественно, не видит никого рядом! Значит, делает он вывод, эта речь передается мне колдовским образом, с помощью «гипноза на расстоянии», с помощью радйоволн или еще чего-нибудь...
В основе психологического расстройства при шизофрении— расщепление «Я», об этом писали еще классики психиатрии, верно? Истолкуем это так: «Я» в одной роли не отождествляет себя с тем же «Я», но в другой роли. Вот вам и расщепление.
По-моему, причина этого жуткого душевного состояния в расстройстве способности к внешней коммуникации. Внешняя коммуникация в сознании почти полностью подменяется внутренней... Но ведь при одной только внутренней коммуникации слабеет чувство реальности! И тогда собственное мышление начинает в какой-то части восприниматься как чужое: театральные подмостки внутри головы рассматриваются как действительность... Должно быть, наше «Я» только тогда и обретает единство и крепость, когда оно постоянно «обкатывается» во внешней коммуникации, в общении с другими людьми.
Наше «Я» воспитано, создано в нас для этой коммуникации.. А если исчезло влечение к ней, если тянет уйти в себя, то наше «Я» шаг за шагом расслаивается, расщепляется... Шизофреник возвращается в детство, когда «беседует» с бабой-ягой, искренно веря в нее.
— Уфф!— отозвался я. — Не скажу, что вы меня убедили, Жанна. Но подобного толкования шизофрении я еще не слышал.
— Кстати, о доказательствах,— задорно вступил Юра. -— Вот вам по меньшей мере косвенные доказательства нашей правоты. Первое: психодрама. Люди, страдающие неврозами, собираются
6' Д-в
«месте и разыгрывают сценки, в которых освещены и выпячены их личные проблемы. И это помогает! Почему? Потому, что внутренняя коммуникация — безысходная свернутая дискуссия в сознании — заменяется внешней: театрализованным действом. В этом действе человек обнаруживает, что его личные проблемы не единичны, не уникальны, что он не одинок на свете, что кто-то его понимает, что ему могут сочувствовать... Да и зачем люди вообще ходят в театр — пусть в обычный, а не в психотерапевтический «театр психодрамы»? За тем же, чтобы увидеть, как их внутренняя коммуникация отображена на подмостках, театрализована, озвучена общечеловеческим смыслом.,.
А вот вам следующее косвенное доказательство. Если театр одного актера — прямое сценическое воплощение работы нашего сознания, тогда этот жанр («театр одного актера») должен быть древнейшим. Его не маши современники придумали; это наверняка было созвучно и людям иных времен... Так и есть! В античной Греции бытовало искусство, уходящее в бездонную глубь веков как народное творчество: искусство мимов. Греки лишь придали этому искусству литературную форму. Сейчас словом «мим» называют актера, который пользуется на сцене только мимикой, жестом и движениями. Но учтите, док, в древнегреческом понимании «мимы» — это разговорные бытовые сценки подражательного характера. Если угодно, скетчи, где, по существу, не происходит ничего, кроме ролевого взаимодействия. И при этом желателен всего один актер, попеременно превращающийся в разных персонажей!
Перечитайте блистательного автора мимов Герода, третий век до нашей эры. Перед нами сцена у башмачника: богатые городские дамы покупают обувь; хитрый и льстивый башмачник пытается содрать с них побольше, но и они не дуры, так что ему приходится сбавить цену. Или мим «Учитель»: женщина приводит в школу шалопая-сына, дабы его высекли; наставник детей охотно и с осознанием своего высокого долга берется за эту миссию; мать ожесточена, бездельник откровенно трусит... Вот и все, фабулы в привычном для нас смысле слова нет и в помине. Есть то, что, пожалуй, важнее фабулы: правда характеров, взаимодействий, положений. А почему только один актер? Казалось бы. разве не живее пойдет действие, если каждое действующее лицо будет представлено отдельным исполнителем?.. Но нет! Видно, вся штука в Toys, что зрителю особенно нравится перетекать вслед за актером из роли в роль и таким способом воспроизводить (и внутренне узнавать!) привычное актерствование «про  себя».
...Я записываю все эти суждения Жанны и Юры торопливо и в собственном понимании (или — непонимании!). Главное, не забыть. Они меня взволновали и снова направили мысль по проторенной колее — в сторону проблем бессознательного! Может быть, бессознательное — это, помимо установки, некая внутренняя коммуникация, еще не получившая развернутого и стройного
82
оформления во внешнюю? Все то, что я смутно и темно (то есть свернуто) проговариваю «с самим собой», не задаваясь целью передать это другим? Тогда сознавать — значит быть готовым рассказать другому то, что в тебе.
«Мысль изреченная есть ложь» — Тютчев,.. Что он имел в виду? Как только я вторгаюсь в свой туманный, одному мне понятный внутренний диалог, как только придаю ему отчетливую понятийную форму, пригодную для внешнего общения, тут же какие-то смысловые и эмоциональные оттенки переживаемого гаснут, живое становится несколько схематичным, и это «ложь». Я не то хотел сказать... не совсем то... Бессознательное потускнело, уступив сцену сознанию — общепонятному «выговариванию» того, что в тебе.
А в общем необходимость чего-то бессознательного помимо установки вытекает, наверно, из природы самого сознания. Оно ведь двухступенчато. Первая ступень — включение его установкой (момент объективации): на этой ступени у человека происходит свернутый диалог с самим собой или с кем-то воображаемым. Вторая ступень — это уже рефлексия: способность к самоотчету и, стало быть, к отчету перед другими. Видимо, говоря «сознание», мы имеем в виду именно эту вторую ступень. Первая же относится к области «подсознательного». Сознание включилось; но прежде чем оно, подобно лампе, засветится вовсю, есть этап тусклого, неполного свечения. Каждый знает это неполное свечение по опыту собственного переживания, но знать — одно, выразить— другое. Чтобы выразить — довести до своего и общего осознания — эти смутные полумысли, получувства, надо быть поэтом.
4 апреля.
СЕДЬМОЙ И ВОСЬМОЙ СЕАНСЫ с Ниной. Но не о ходе гипноза хочется записать в дневнике. Ход как ход, и улучшение налицо.
Произошло событие. Виктор Петрович снял-таки однокомнатную жвартиру (снял, значит, и деньги с книжки). «Вот молодец». — говорю я на это Нине. Ее быстрый ответный взгляд показался мне необычным. Даже чуть насмешливым. Отчасти понимаю: тут заслугу надо приписывать не Виктору, а ей. Косвенным образом даже мне!
Не тороплюсь это осмысливать на бумаге. Все выяснится само собою.
Жанна целиком ушла в работу с алкогольной четверкой. (Они с Юрой бездетны. Это кое-что объясняет). Три ее занятия я пропустил, то есть присутствовал, но в виде магнитофонной записи (перед занятием пациенты погружались в гипноз под магнитофон). Физически же я отсутствовал с умыслом. Я слишком «доминирую» над Жанной во время наших встреч с больными. Надо и ей дать развернуться во всю силу.
...Но каков Виктор! Точнее, какова Нина!
6*
83
ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ
Хочу, чтобы он полюбил жизнь. —Загадки гипноза. — Канал связи в обратную сторону. — Журнал мод для алкоголиков. — Отдавать ли ближнему последнюю рубашку. — Почему Нина сегодня красивая... — Фонарь Диогена. —Прощание с дневником. — Эпилог.
5 апреля.
КАК ОБЫЧНО ВЕСНОЙ, усилился поток пациентов с подавленным настроением... Женщина лет сорока трех. У нее, что называется «служебный роман»; человек, которого она любит, начал заигрывать с молоденькой новой сотрудницей, и все это на ее глазах. Потеряла сон, плачет, не может работать... Школьник, десятиклассник, стал пропускать занятия, не хочет по утрам подниматься с постели, лежит, глядя в потолок, даже читать не в состоянии... Это, похоже, случай не для психотерапии; советую лечь в больницу... Молодой человек с заиканием; оно у него начало усиливаться неделю назад: паника, страх речи... Старик, у которого в январе умерла жена; ужас одиночества только сейчас расползся в его сознании, поглотил все приманки, все ценности жизни.
Еще один молодой человек, Дима, племянник Виталия Витальевича. Личные невзгоды, разочарование в любви; унылые мысли, «отвращение к жизни»... Бойкий инженер лет тридцати. На него стал находить страх в переполненном транспорте; кажется, сейчас сделается дурно, потеряет сознание, остановится сердце... Молодая женщина, переводчица. Не может есть, отвращение к пище, похудела и так слаба, что с трудом передвигается на опухших ногах, а терапевты и невропатологи ничего не находят...
84
Я, как и все в эту пору, больше обычного устаю. С каждым пациентом — длительный курс, «марафонская дистанция» лечения; однократный разговор или сеанс гипноза помогает немногим.
Больше других мои мысли занимает Дима. Если бы он один; тысячи молодых людей испытывают эти трудности, и я думаю, что знаменитые страдания молодого Вертера — лишь одна из самых романтических граней проблемы. В самом деле. Настал возраст, когда ты вполне, ощущаешь в себе душу (у поэта Евгения Винокурова прекрасно сказано; «Ес я ясно чуял в теле— как хлеб в мешке, как в тряпке соль»). Сознаешь себя индивидуальностью, персонажем истории. Нацелен, как ракета в космос, в направлении высоких звезд духа. И как раз в этом возрасте природа требует от тебя усвоить... попросту поведение животного. Стать самцом или самкой! Для некоторых это действительно проблема, каждый обязан решить ее в одиночку, и есть разные решения.
Решение гармоническое. Дарить друг другу физическую ласку так же естественно, как дарить понимающий взгляд, стихи, цветы. Никакой пропасти между душой и телом не возникает, а если она и мерещилась вначале, то, глядишь, исчезла, как по волшебству. Это — любовь, и бесконечно повезло тем, кто испытал ее в юности. Счастливо она кончится или нет, человек знает, что это такое, и впредь ищет именно любви, не довольствуясь ее суррогатами.
Решение искусственно гармоническое. Для преодоления пропасти, отделяющей человека от животного, любовь выдумывается. Это происходит наполовину бессознательно. Объекту влечения приписываются все качества, свидетельствующие о «родстве душ»; другие качества — те, что не соответствуют этой установке,— просто не замечаются. В конечном итоге самоослепле-ние служит тому, чтобы влюбленный, ищущий физической близости, сохранил возможность чувствовать себя человеком, а половую связь мог вписать в общую картину человечных и чистых отношений. Такова влюбленность, но провести границу между нею и подлинной любовью бывает невероятно трудно. Граница эта, в принципе, субъективна; суждения «со стороны» сплошь и рядом ошибочны; влюбленность может перейти в любовь, а несомненная, по всей видимости, любовь оказаться недолговечной влюбленностью. Только человек, зрелый умом и чувствами, не склонный ни к эмоциональным иллюзиям, ни к мертвящему самоанализу, способен дать себе ответ: любовь это или не любовь? Но как раз духовной зрелости молодым людям и недостает. Поэтому множество ранних браков (влюбленность приняли за любовь) с годами теряет первоначальную прелесть, и узы супружества превращаются в путы.
Решение дисгармоническое. Юноша или девушка, стиснув зубы, сносит поругание своего человеческого «Я», кажущееся неизбежным при животном акте близости. Преодолев растерянность и бесприютность духа, человек мужественно вступает в но
85
вую сферу жизни: так купалыцик решительно бросается в воду. Следствия бывают разными. Разочарование и злость к тем, кто «раздул эти сказочки о любви». Чувство обманутости и омерзения к себе, Острое физическое удовольствие, ничуть не захватившее сердца, но заманчивое само по себе и сделавшееся самоцелью на будущее (так впервые «открывают» вкус ананаса или тонкого вина, а потом ищут повторения приятных ощущений). Как бы то ни было, при таком решении проблемы секса человек выступает расколотым надвое: вот — дух, вот—плоть, и этот раскол обычно увековечивается в нем до конца дней.
Решение искусственно дисгармоническое. Молодой человек нарочно (хотя и не всегда осознанно) ставит себя в подчеркнутовульгарные, однозначно скотские ситуации. Пусть детское чистое «Я» будет полностью втоптано в грязь, чтобы не мешало, не удерживало от разгула, не могло пристыдить. Мстительная радость духовного самоуничтожения придает физическим утехам дополнительный сладострастный привкус, без которого в дальнейшем трудно возбудиться, почувствовать себя «вполне» мужчиной или женщиной. Половая близость теперь мыслится человеку только как разврат, грех; складывается циничное отношение к этой стороне жизни, и связь без «греха» воспринимается как нечто «пресное» и бессмысленное.
Таковы решения. Есть еще два варианта. Первый: проблема «дух — плоть» вообще не существует, поскольку человек примитивен (бездуховен): у этого все течет гладко, «никаких проблем»; жизнь повинуется биологическим импульсам; препятствия к достижению желаемого представляются только как житейские (могут наказать, побить, высмеять и т. п.). Второй вариант: проблема чрезвычайно остра, но вообще никак не решается; иными словами, молодой человек становится невротиком взамен того, чтобы стать самцом или самкой. Такая подмена совершается бессознательно. Это и произошло с Димой.
Как человек, я, конечно, сторонник гармонического решения проблемы. Как врач, я терпим к любому решению. Раз человек решил проблему так, а не иначе, значит, иначе не смог, не сложилось. Осуждать глупо, глупо и жалеть: циники тоже на свой лад жалеют «дураков и дур», охваченных любовью. В любом случае описанную «пропасть» желательно перемахнуть до 20—23 лет. Чем позднее, тем труднее. И вот что странно: когда человек решается на преодоление пропасти позднее этого возрастного рубежа, то он, как правило, оказывается несчастным или ущербным субъектом. Придира-моралист, узколобый догматик, зануда, трус, эгоист, путаник, завистник, что угодно, только не тип привлекательного мужчины или обаятельной женщины.
Видимо, это интуитивно чувствовали некоторые выдающиеся люди прошлого. Мне приходит в голову: как часто именно они становились жертвой поздних последствий сифилиса! Должно быть, не встретив в молодости любви, они решали проблему, как умели: с продажными женщинами, источником заражения. Ре
86
шали, чтобы покончить с этим, ощутить твердую почву под ногами, осознать целостность своего существования и ринуться на завоевание заманчивых материков культуры, науки, искусства... Возмездие судьбы: «покончить с этим» иным не удалось. Через пятнадцать — двадцать лет бледная спирохета, внедрившаяся в мозг, принималась подтачивать уникальный храм разума. Убедительнейшую «модель» такой жизни создал Томас Манн в романе «Доктор Фаустус». Герой романа, гениальный композитор Адриан Леверкюн, подобно Ницше, гибнет в зрелом возрасте от прогрессивного паралича (отдаленные последствия сифилиса).
Осуждать «некрасивые» способы решения проблемы проще всего. В конце концов мир полон возможностей компенсации: дай* только бог Джульетте встретить Ромео, разочарованному—разочарованную, развратнику—-развратницу. Беда только, когда Джульетте попадается развратник: это начало безысходной личной драмы, потому что взаимопонимание людей, по-разному трактующих близость, всегда остается неполным.
Я отдаю себе отчет в том, что моя позиция — это позиция врача. Общество, конечно, не может быть терпимым к «негармоническим» решениям сексуальной проблемы. Сегодняшнее воспевание аморализма на Западе чревато опаснейшими последствиями: нарождается (и уже народился) новый человеческий тип — не «человек разумный», а «человек разнузданный». Потеряв оковы нравственности (включая нравственную любовь), люди, как показывает жизнь, отнюдь не становятся здоровее духовно. У них меньше пресловутых «комплексов»?.. Но вся их душа — «комплекс наизнанку»; пустыня духа, инфляция ценностей сердца и ума, скука и пресыщение вседозволенностью. Растущая бездуховность общества.
Что касается Димы, я постараюсь подтолкнуть его к «гармоническому» решению проблемы (ибо он личность с острым чувством «Я», с духовными устремлениями). Но я соглашусь, пожалуй, на любое решение, какое ему удастся. Я ведь не Зевс-вседержитель, которому ничего не стоило бы послать к нему бессмертную богиню в образе человеческом, дабы парень воспрял духом и перестал стыдиться своего тела, своего биологического естества. Я только хочу, чтобы кончился невроз, опутывающий его липкой паутиной пессимизма, страха и неуверенности. Хочу, чтобы время «стать мужчиной» не было для Димы навсегда упущенным. Хочу, чтобы он полюбил жизнь и себя в ней.
7 апреля.
ВИТАЛИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ ПОБЫВАЛ У МЕНЯ сегодня на сеансе гипноза для алкогольной четверки. Так что время от времени приходилось делать предостерегающий жест, чтобы он не закуривал свою трубку. Вот наркоман!.. Табак у него, как говорится, знатный, мне даже приятно войти в гипнотарий, после того как там побывал В. В. Но запах курева во время гипноза может оказаться помехой. Просто-напросто людям на кушетках неудержимо захочется покурить.
87
— Ничего работаете,— промямлил В. В. сквозь клубы дыма, когда пациенты ушли.— Сколько раз вижу такие сеансы, а все не пойму: почему так много говорят о загадках гипноза? Вон ваш коллега Леви даже лекции читал с таким названием.
— По-вашему, и загадки нет?— я развалился в кресле и тоже с жадностью закурил.
— Ну-ну, уж мне-то не надо баки заливать.— Он озорно улыбнулся.— Вы, гипнологи, попросту используете физиологические законы организма. Умело вызываете гипноидное состояние, а оно и без вас присуще человеку и животным. Конечно, как естественное состояние мозга оно бывает исключительно кратковременным и поэтому не замечается, так что многим во время сеанса кажется, будто они испытывают его впервые. На деле же согласитесь, гипноидное состояние — это один из переходных этапов от бодрствования ко сну, и обратно... Вы, «чудотворцы», попросту умеете растянуть этот этап до получаса, часа или больше.
Он взглянул на меня, подняв брови.
— Продолжайте,— сказал я.- Умные речи приятно послушать.
В. В. пропустил мою реплику мимо ушей:
— Гипноидное состояние тем примечательно, что кора головного мозга уже изрядно заторможена, как бывает во сне, однако там остается еще не захваченный торможением участок — «сторожевой пункт», по выражению И. П. Павлова. За счет этого' пункта поддерживается некоторый контакт с внешней средой. Сохраняется канал связи... Вот вы и «садитесь» на этот канал, и шпарите свои внушения. Канал связи такого типа возникает, например, у недавно родившей женщины. Она может спать очень крепко — пушками не разбудишь, но стоит тихонечко запищать младенцу, и она уже на ногах, бежит к своему ненаглядному... Да я и на себе такое замечал. Мне, скажем, надо завтра утром на поезд, как бы не проспать. Ставлю будильник, засыпаю сном праведника. Хоть в барабаны бейте — не проснусь, но на звон будильника тут же вскакиваю.
— Установка,— прокомментировал я.
— Подождите с вашими теориями, дайте докончить. Гипноидное состояние вызывается довольно просто. Сначала вы объявляете человеку, что он должен внимательно вас слушать. Он, как правило, гипноза боится и поэтому наверняка будет прислушиваться к вашим речам хотя бы из настороженности. Дальше вы приступаете к тормозящим воздействиям на его мозг. Это элементарно. Нужны слабые ритмичные раздражители, причем долго и упорно. Например, звук метронома. Монотонная медленная речь — у вас это лихо получается. Человек лежит или полулежит, тишина, полумрак, глаза закрыты; а тут еще однообразные убаюкивающие речи — как не поплыть прямо в объятия Морфея? Или пусть будут нс звуки — пассы. Теплыми руками вы ритмично и медленно водите над лицом или другим участком тела. Гоняете слабую тепловую волну над кожей. И в этом весь секрет — а не в
1
ваших будто бы «электрических» руках. А. П. Слободяник во Львове вообще пользуется феном - да, да, этой штукой для сушки волос. И от этих парикмахерских пассов люди впадают в гипноз ничуть не хуже, чем от таинственных манипуляций руками!
— А как вы объясните гипноидное состояние от долгой концентрации взгляда на блестящем шарике?
— В точности так же. Вы ведь знаете, что глаза не могут стоять на месте. Они постоянно мечутся туда-сюда, если даже мы упорно смотрим в одну точку; просто эти движения так быстры, что нами не замечаются. И на деле имеет место такая картина. Скользнул взор в сторону — и вернулся к слабому зрительному раздражителю, блестящему шарику. Скользнул — вернулся... Опять-таки раздражение идет в мозг ритмично, долго и малыми порциями. Малыми — верно? Вы не загипнотизируете человека, принуждая его глядеть на яркий источник света! Слишком сильный раздражитель.
— Хорошо, а фасцинацию как вы объясните? Прошу прощения; «фасцинация» — это когда гипнотизируешь, требуя от человека непрерывно смотреть тебе в глаза.
— 'Гот же блестящий шарик,— не колеблясь ответил В. В.— Впрочем, два шарика; два ваших блестящих глаза.
— Упрощаете, коллега.
— Пожалуйста, не буду упрощать. Вы, конечно, ко всему упомянутому добавляете свои маленькие хитрости. Я ведь догадываюсь, чем вы занимаетесь. Вот вы этим ребятам, алкоголикам, давали задание концентрироваться на собственных ладонях, губах, веках, на ощущениях языка. Этим вы добились вялости мускулатуры- пальцев, лица, языка. Ловко придумано! Мы-то с вами знаем, коллега, что более трети из общего числа двигательных нервных клеток мозга обслуживают именно эти группы мышц: руки, лицо, язык. Потому что руками человек приучен делать сложнейшую работу, невозможную для животных; лицо — зеркало его души, или лучше сказать, изменчивая маска, которую надо держать на себе почти непрерывно, не то окружающие обидятся или засмеют; язык же — важнейший рабочий орган человека. Он дан ему, как известно, чтобы скрывать свои мысли... А когда эти мышечные группы расслаблены, обслуживающие их клетки мозга получают возможность отдохнуть, то есть начинают затормаживаться. И вы, пан гипнотизер, просто гарантируете себе успех сеанса. Через какие-нибудь минуты или десять минут более чем треть мозговой коры пациента уже заторможена.
— Ушлый вы человек,— признал я.— От вас не скроешься.
-— Но в действительности торможение оказывается еще обширнее. Ведь вы вдобавок побуждаете пациента делать то, что бывает с ним именно в сонливом состоянии. Например, медленно и ровно дышать... Ощущать тяжесть своих век... Как тут не задремлешь? А дальше начинается самое главное. Вы держите его на уровне неполного сна, не давая погрузиться в полный. Держите, чтобы воспользоваться каналом связи, канал же этот вы
89
захватили целиком. «Раппорт» это у вас называется — так ведь? Думаете, я не заметил, как вы наклонились над тем детиной (Жора, кажется) и чуть не в ухо ему повысили голос, когда он начал похрапывать? Вам не надо, чтобы он спал. Надо, чтобы слушал. Здесь-то и вскрывается загадка гипноза.
—• Ну-ка?..
— В гипноидном состоянии человеческий разум пассивен. И как ему быть активным, если кора заторможена? Обычно то, что мы слышим от других, немедленно идет на обработку сознанием. С чем-то ты согласен, с чем-то нет; в одно веришь, в другом сомневаешься. Критическая мысль действует, верно? А тут критическая мысль еле ворочается. Спит. И слова гипнотизера беспрепятственно врезаются в память как непререкаемая истина... Мне это напоминает элементарную медицинскую процедуру — инъекцию. Берем шприц и вводим под кожу или в мышцу то, что надо. А вы вместо иглы используете канал связи, «раппорт», и тоже вводите кое-что, только не .в мышцу, а прямо в мозг.
— Вы замечательно все излагаете, В. В., но будьте последовательны. Что же именно я ввожу через «иглу раппорта» в мозг больному? Не вещества ведь, не любимые вами молекулы! Я команды ввожу. Психические содержания «впрыскиваю». По-вашему, гипноз — чисто физиологическая процедура. Здесь-то вы и ошиблись.
Гипноидное состояние можно вызвать психологически, без метронома, пассов и прочего. Достаточно сильного воздействия на чувства человека. Вообразите себе, что вы услышали по радио: ваш номер лотерейного билета выиграл десять тысяч. Ручаюсь, что несколько мгновений — если не несколько часов или дней — вы будете буквально оглушены. Все ваше сознание, весь критический разум как бы подернутся пленкой, одна только мысль будет пылать ярко и ослепительно: «У меня десять тысяч!» Обыденные представления и размышления словно испарятся; взамен их возникнет целый вихрь радужных картин. Туристическая поездка в Японию — несбыточная мечта детства. Или великолепная новая квартира, или покупка автомобиля... Жена в богатой шубе и в долгожданных украшениях... Улыбки, поздравления, звон хрустальных бокалов... Дорисовывайте сами: это у вас десять тысяч, не у меня. Некоторое время после потрясающего известия вы будете жить, как во сне.
С нейрофизиологической точки зрения это не будет ни сном, ни переходным этапом к нему. Вы останетесь подвижным, оживленным, деятельным. Но в том-то и штука, что гипноидное состояние, взятое само по себе, не тождественно состоянию сна или полусна. Надо рассматривать его в первую очередь как особое состояние сознания.
Я хочу убедить вас в том, что гипноидное состояние может возникнуть на разных уровнях бодрствования, не только на уровне частичного сна. Помните, я познакомил вас со своим другом, гипнологом? Вы, должно быть, знаете, что он не только превос
90
ходный психотерапевт, но и известный специалист по электроэнцефалографии. Так вот, на протяжении многих лет он погружает в гипноз пациентов во время записи у них биотоков мозга. И может сравнивать характер биотоков до гипноза и во время гипноза. Не мне вам рассказывать, что сон или подступы ко сну имеют достаточно четкое отображение на электроэнцефалограмме.
Что же оказалось? Человек может быть определенно в гип-ноидном состоянии — вплоть до того, что он не чувствует, как сквозь его мягкие ткани протыкается игла. Но ЭЭГ показывает, что он вовсе не спит. Бывает, правда, и другое. Пациент загипнотизирован и согласно ЭЭГ близок ко сну. Однако обратите внимание: бывает и то, и другое! Я думаю, все дело в том, как вы ввели его в гипноз. Если методично и последовательно действовали на клетки коры, побуждая их все более затормаживаться, и лишь затем приступили к внушениям — например, к внушению нечувствительности к игле, тогда картина на ЭЭГ, естественно, будет близка ко сну.
Но если вы выбрали для опыта пациента, который приучен от одного вашего взгляда, жеста, особого тона сразу же «влетать» в гипноидное состояние, то в него-то он «влетит», а в сонливость и не подумает! И вообще уже доказано, что сон и гипноз дают на ЭЭГ вовсе не одинаковую картину.
Конечно, мы, врачи, предпочитаем гипнотизировать больных с использованием всего арсенала физиологических усыпляющих воздействий: звуковых, зрительных и прочих. Оно и надежнее, и не пугает человека, и не оставляет у него унизительного чувства, что некто сломал его волю и повел на веревочке. С другой стороны, чтобы гипнотизировать/ иначе — чисто психологическим способом, — вам пришлось бы взять на себя слишком много. Выражусь точно и определенно: пришлось бы взять на себя особую социально-психологическую роль. Роль, которая наполовину бессознательно, но почти мгновенно улавливается пациентом.
Я много думал об этом, уважаемый В. В. И кажется, понял набор ролей, имеющих суггестивное значение, то есть позволяющих внушить человеку то, что вы замыслили. Тут я вас, видимо, немножко удивлю.
Среди суггестивных ролей на первое место я поставил бы роль Божества. Если вы способны по отношению к своему слушателю выступить в роли Божества — считайте, что он уже загипнотизирован. С той же секунды, как признал вас таковым! Притягательно, но и страшно Божество. В нем сверхчеловеческая мощь и власть, недосягаемая мудрость, непостижимое право карать или миловать... Перед ним остается лишь лечь лицом в пыль и с благоговейной покорностью ждать своей участи... Беретесь выступить перед кем-либо в такой роли?
— Нет уж, увольте,— рассмеялся В. В.
— То-то и оно. Не беретесь. И никто не осмелится. А потому едва кто-либо из рода человеческого возьмет на себя подобное, 4
91
остальным кажется: это неспроста. Не может обыкновенный смертный ступать такой поступью, омотреть таким 'взором, исторгать из уст такие речи. Должно быть, одарен он высшей силой; и если это не его собственная сила, значит, сила «того, кто послал его в мир». Он бог или боговдохновенный пророк. Этой реакцией публики пользовались во все времена жрецы, пророки, шаманы— оставим в стороне вопрос, были ли они искренними или умело мошенничали. Любопытно, что и в нашу эпоху там и сям появляются личности такого склада — настоящие (и, если хотите, даже великие) гипнотизеры под видом «религиозных учителей». Разве не гений гипноза тот, кто недавно вынудил 940 своих американских почитателей совершить коллективное самоубийство «во славу божью»?..
Мы помолчали. Я заново пережил изумление и ужас, охватившие меня, когда в газетах описывалась «Гайянская трагедия». В. В. попросил меня продолжать.
— Роль Божества,— двинулся я дальше,— можно сравнить с белым солнечным светом. Если эту роль разложить на спектр, то каждый участок спектра, в свою очередь, окажется суггестивной ролью. Начнем, если хотите, с теплого конца спектра и будем двигаться к холодному. Роль Покровителя. Покровитель — значит, могучий и властный, но добрый к тебе человек. Опора в бедах, утешение в страданиях, предмет благоговения... Роль Кумира. Кумир не обязательно могуч и не обязательно добр к тебе, но он знаменит, обаятелен, пользуется всеобщим восторженным восхищением... Помните, как экзальтированные девицы и юнцы рвали одежду с обожаемых битлов? Сохранить на память хоть клочок галстука, хоть ниточку из подштанников...
По-вашему, это не было своеобразным состоянием гипноза? А как подобные им молодые люди крушили и ломали, что ни попадет под руку, под влиянием воплей очередного «короля рок-н-ролла»?.. Здесь, правда, не только гипноз, исходящий от «короля», но еще взаимное психологическое заражение. Здесь вдобавок толпа, масса своим состоянием гипнотизирует индивида... Но продолжим.
Роль Хозяина, или Господина. Может быть, он не добр к вам. Может быть, не является кумиром публики. Не в этом дело. Любое его слово — закон. Шевельнет пальцем — и вас сотрут в порошок. Попробуйте не подчиниться, есть нечто похуже смерти: пытки, когда смерти ждут, как счастливого часа. Но если вы будете лояльны if Господину и выкажете полное послушание, вам будет хорошо. Вас, может быть, приблизят, обласкают, облекут относительной властью. Угодите ему — и станете жить в довольстве. Не сумеете угодить — пеняйте на себя.
— Н-да,— сказал В. В. в тишине невольной паузы.
— Следующая полоска спектра: роль Авторитета. Этот обладает ограниченной властью и не обязан творить благие дела. Благо уже в том, что он больше других разбирается в каком-нибудь общеполезном или важном деле. К нему нельзя не прислуши
92
ваться. Не воспользуешься его советом — гляди, сядешь в лужу... Дальше: роль Виртуоза или Ловкача. Выступая в этой роли, вы даете понять, что умеете совершить невозможное. Хорошее или плохое — неважно. Виртуозный делец, «из-под земли» добывающий то, чего иным и не снилось; виртуозный вор-карманник; виртуозный игрок, фокусник, стихоплет, спорщик — что угодно. В любом случае вы завораживаете публику, и даже ограбленный вами субъект не может не восхититься вашей ловкостью и не позавидовать ей в глубине души.
Дальше: роль Удава. Это не Властитель, не Господин, хотя он при желании может сделаться для вас и Хозяином. Это тип, который видит все ваши слабые места и в любой момент готов поразить их, что доставляет ему истинное удовольствие. Ломать вас, топтать вас ему так же легко, как вам сигарету выкурить. И так же приятно. Вы боитесь его и предпочитаете подчиниться, так как ни на миг не поверите, что способны справиться с ним, дать сдачи.
Ну и, наконец, роль Дьявола. В этой роли вы — олицетворенное зло. Зло «метафизическое», зло ради зла, а не во имя какой-либо цели. В известном отношении это «'божество с обратным знаком». Беспредельная власть божества, но при этом беспредельная ненависть ко всему человеческому, светлому, упорядоченному. Неумолимая пасть акулы, земля, разверзшаяся при землетрясении; скелет с острой косой, садящийся за ваш свадебный стол...	-	•
— Занятно получилось,— одобрил В. В. —Даже спектр — все цвета радуги. «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан».
Я понял: мои речи скорее развлекли его, но я не оставляю надежды, что когда-нибудь приучу этого невропатолога мыслить психологически.
|	— Вот почему, дорогой коллега, дело не просто в двух блес-
тящих глазах, куда вперяет взор гипнотизируемый. Глаза гипнотизера вместе с общим выражением лица, позой, жестами, голосом нечто выражают. А говоря точно и определенно, передают социально-психологическую роль, взятую на себя гипнотизером. Роль эта парализует сознание и возбуждает бессознательное в пациенте. Тут-то и начинаются загадки гипноза, которые вы, коллега, отрицаете. Может ли гипнотизер взять на себя подобную роль, сам в нее не веря? До какой степени он способен шарла-\ танствовать? Что убеждает гипнотизируемого, что перед ним не шарлатан, которого можно и необходимо разоблачить, а носитель и впрямь могущественных сил и возможностей? Как и почему тут срабатывает бессознательное? Какие люди скорее клюнут на роль Покровителя, чем на роль Удава, и наоборот? Вдумайтесь: эти вопросы можно продолжать до вечера.
— А вы лично — кто?*— спросил больше самого себя В. В.
1	Он начал сверять мои домыслы с собственным впечатлением от сеанса.
93
— Не знаю,— честно сказал я.— Во всяком случае, не Божество (это смешно), не Удав и, надеюсь, не Дьявол. А что касается остальной части «спектра», то всего понемножку... С особым упором, думаю, на ролях Покровителя и Авторитета. Здесь не требуется шарлатанства, достаточно убежденности и некоторого артистизма. Об артистизме не мне судить. Убежденности хватает. Я точно знаю, что хочу и могу помочь своим пациентам, что они мне не безразличны. Я готов отдать во время сеанса все свои эмоциональные силы, всю свою волю тем, кого лечу. И я располагаю определенными медицинскими и психологическими навыками такого дела. В этом смысле я для пациента, безусловно, Авторитет. Пациент, если он только не самонадеянный болван или не сумасшедший, быстро смекает, что в своей профессии я как-никак ориентируюсь получше его. И он готов «играть на своей половине поля», не вторгаясь в мою.
Кстати, я не делаю от больных секрета из всех нейрофизиологических закономерностей гипноза, о которых вы так живо мне поведали. Более того, я умышленно даже объясняю эту сторону сеанса — жаль, что вы не были на предыдущем сеансе с нашей четверкой. Почему объясняю? Очень просто. Люди получают сведения, например, о том, что после таких-то упражнений кора их головного мозга затормозится. Я предупреждаю: торможение коры субъективно будет выглядеть как затуманивание головы. Они охотно работают над упражнениями, проверяют себя и постепенно убеждаются: да, в самом деле затуманилась... И это лишь укрепляет их доверие ко мне. Люди видят, что я их не обманываю, что я не шаман, а врач, обеими ногами стоящий на 'почве клинических знаний. Заодно — тут уж я вам по секрету скажу — таким приемом я снимаю их законное подозрение, что гипнотизер может надругаться над их личностью. Из-за подобного подозрения иные во время гипноза «борются» с врачом в своем сознании. А со мною не надо бороться. Мы с пациентом союзники и сотрудники.
— Сходите в буфет, перекусите,— посоветовал вдруг В. В.— Только сейчас я вижу, как вы вымотались за сеанс, а тут еще я со своими разговорами.— Он встал.— А кстати, вы нигде не публиковали эти свои размышления о Боге, Дьяволе, Хозяине и прочем?
— Нет.
— Советую. Не берусь судить, насколько это правильно, но занимательно — наверняка.
11	апреля. *"
ОДНАКО НЕПЛОХУЮ ИДЕЮ подкинул мне В. В. Гипноз как «инъекция». Следуя этим курсом, можно все психотерапевтические мероприятия представить в виде «хирургических» процедур.
Например, дренаж, обеспечение оттока. Если думать, что некоторые содержания душевной жизни «ущемлены» на бессознательном уровне, как говаривал И. П. Павлов, то есть не могут быть востребованы сознанием для разбора или для показа другим
94
людям, тогда извлечение этих содержаний психотерапевтом в конечном счете идет пациенту на пользу. Самое важное здесь — устанавливающийся канал связи «в обратную сторону»: человеку есть кому высказать сокровенное; высказываясь, он узнает себя больше, чем наедине с собой, схватывает сознанием подчас новые и неожиданные для себя нюансы собственной душевной жизни. Иногда это болезненная процедура. Легко ли, допустим, верной и заботливой жене обнаружить, что она втайне от себя ненавидит мужа? Да она рассмеялась бы в лицо тому, кто это заподозрит.
Но не тонкому психотерапевту. С этим можно быть собой. Парадокс: даже с собой нельзя быть собой — опасно, а с ним можно. Он ведь не осуждает, как это делает собственное строгое «Я»; не ставит оценок за поведение; он слушает, старается понять и простить и хочет помочь. Чем-то похоже на бурную исповедь случайному, но сочувствующему человеку в купе поезда. Разница в следующем: сострадательный попутчик хорош тем, что через две станции выйдет и больше никогда не встретится. Врач же хорош тем, что он, как исповедник, гарантирует тайну исповеди. Впрочем, есть пациенты, которые после предельного самораскрытия с врачом вдруг начинают избегать его. Тайну-то он, надо верить, сохранит, но... лучше бы сошел через две станции.
И есть пациенты, начинающие ненавидеть врача. Он сделал их свидетелями того в их собственной душе, чего они предпочли бы не знать и не видеть. Такие люди, поддавшись враждебному чувству, прекращают психотерапию. Они уносят за пазухой камень, который мог бы растопить только врач. Они уходят, а дренаж принес им больше вреда, чем пользы.
Мне рассказывал коллега из Франции: там врач, желающий лечить людей психоанализом, должен сам сначала ему подвергнуться. Многие не выдерживают. Злятся, оставляют курс, без толку потратив время и деньги. Обидно увидеть себя «черненьким». Куда приятнее любоваться собой... И это психиатры; что же взять с непрофессионала?
А все-таки психотерапевтический «дренаж» при известных условиях полезен. Человек учится принимать себя таким, каков он есть. Для того чтобы стать лучше, надо начинать с реальной самооценки. Смешон столяр, который хочет сделать полку из доски, но «не желает видеть» одну из поверхностей этой доски. Не желаешь — дело твое. Но ведь каждый заметит, что полка снизу не обработана: сучки, шероховатая серая древесина.
Секрет грамотной психотерапии, я думаю, вот в чем. Прежде чем извлекать из души пациента мучительную правду, надо подготовить ей место в сознании. Надо перевоспитать сознание так, чтобы оно стало способным принять эту правду. Расширить, что ли, горизонты сознания, сделать человека немного философом. Труднейшая, кропотливейшая работа, о которой Фрейд почему-то пишет мало. А ведь без такой работы «дренаж» — издевательство над пациентом. И сознание пациента станет защищаться.
95
Извлеченные из бессознательной сферы «гадости» будут вытолкнуты туда же, откуда вы их извлекли, но только с еще большей силой. Я это не раз наблюдал. Если жене, втайне ненавидящей мужа, прямо сказать об этом, она расстроится. Поуби-вается и исцелится от невроза? Вот уже нет. Поубивается, а потом, законно презирая этого «болвана-врача», станет еще более горячо убеждать себя и других, что мужа она любит и почитает. Невроз же ее только усилится вследствие этакой «психотерапии». Другое дело, если ее постепенно и осторожно подвести к мысли, что чувства супругов друг к другу бывают противоречивыми (бывают не только у нее, а во многих семьях), что в этом нет позора, что человек — существо сложное и винить его в этой сложности не приходится... Только при таких условиях «дренаж» поможет ей выпутаться из невроза.
...После девятого сеанса мы опять с Ниной побеседовали, и я убедился, что «дренаж» помог ей не меньше, чем многократные «инъекции».
Ведь она думала и думала, уходя с сеансов. Это очень типично: «Мысленно все время разговаривала с вами, доктор, спорила, что-то доказывала» (канал связи в обратную сторону). Не одни мои слова, то более, то менее- точные, будили в ней воспоминания и догадки; достаточно было и невольных намеков, чтобы ее мысль двигалась в том же направлении, что и моя. Похоже, что идея о связи моргания со страхом и бунтом в ее душе, с детским намерением повлиять на других своей «болезнью» и даже со стихией влечения,— эта идея, пусть иначе выраженная и по-своему'Прочувствованная, явилась сознанию Нины самостоятельно. Я могу ей изложить свою (полную версию причин невроза. Могу и не излагать; девушка она неглупая, сама докопается до необходимого в «мысленных разговорах» со мной; не сразу, так постепенно.
Главное не в том, что вы сами объявите пациенту, например, верной жене: «Ты где-то ненавидишь своего мужа». Главное, что- бы она в ходе «дренажа» поняла и приняла это самостоятельно.
Приняв, она уж найдет что делать. Развестись, на время разъехаться, притерпеться или еще что-нибудь.
Что сдвинуло Виктора с мертвой точки? Возросшее чувство собственного достоинства Нины.
«Сколько можно? Долго ли еще вы все будете издеваться надо мной? Почему родной матери восемь квадратных метров дороже, чем мое благополучие? Почему близкому человеку автомобиль нужнее моего здоровья и спокойствия? И если это так, зачем вы мне? С какой стати мне заискивать и унижаться перед вами? Я вам не дорога? Пусть. Может быть, кому-нибудь стану дорога. Я человек со своими недостатками, но я не собачонка».
— Говорили вы что-нибудь в этом роде, Нина? Виктору, матери.
— Нет.
— А думали так?
— Не так, но близко к этому.
Все понятно. Новое самоопределение девушки изменило ее тон, ее поступки. Теперь она не моргание противопоставила невзгодам жизни, а свою личность и право на уважение. Не знаю уж, как это выглядело внешне—женщины умеют маленькими переменами в своем поведении озадачить мужчину и привести его в чувство, но Виктор Петрович, должно быть, встревожился. Он, что там ни говори, все-таки любит Нину. И понял: если не предпримет единственного мужского шага в этой ситуации, может ее потерять.
— Как теперь с матерью?
— Не знаю, я неделю у нее не была. У бабушки была; та говорит, мать наш новый адрес спрашивает.
— Дадите?
— Что-то не хочется. А вы бы как посоветовали?
— Советуйте себе сами.
15 апреля.
— ЧЕМ ВЫ ИХ ТАК ПРОБРАЛИ?—спрашиваю у Жанны. Четверка расходилась после занятий в игривом настроении.
— Вы не поверите.
— Ну?
- Журналом мод.
Она побуждает их говорить о летнем отпуске. Валерию хочется на Памир. Когда-то он занимался альпинизмом, почему оставил — известно... Но сохранились знакомства. И жена готова отпустить его, хотя, понятно, боится: горы есть горы. Однако на радостях, что муженек «завязал», она не возражает. Что-что, а пить ему в горах будет негде и не с кем. Миша мечтает о Паланге, он там бывал на гастролях — влюбился в Прибалтику. Правда, в благоустроенном курортном городе слишком много алкогольных соблазнов. Грустно думать о жарком пляже и без кружечки пива. Четверка обсуждает Мишины планы и находит их сомнительными. Жора думает, что есть смысл объединиться: он с женой плюс Миша (Миша холостяк). Поехать в Палангу втроем. Если только удастся взять отпуск в одно время. «Сам ни капли и тебе не позволю. Во, видал?»— показывает кулачище. Но остальные не верят в благотворные последствия «альянса». «Не он тебя совратит, так ты его». Жора ссылается на свою жену. Знаете, какая она у него строгая? Метр шестьдесят ростом, а комиссар. Иван бредит рыбалкой на Каме — у него там брат двоюродный. «Тоже придумал! Где ушица, там и выпивка». Заверения Ивана, что он «откажется», поднимаются на смех. Знаем эти отказы. У Ивана блестящая идея: а не махнуть ли всем четверым на Каму? Ладно, Валерий — на Памир, тогда хоть втроем... «И будем мы, как Вицин, Никулин и Моргунов на Кавказе». Нет, не будем. Мужское слово — закон...
Неизвестно, во что это выльется. Но людям нужна мечта. Нормальная человеческая мечта: не о ящике водки, а о снежных хребтах, белых дюнах у моря, о рассветах на Каме.
7 Д-6
97
Она учит их обсуждать темы, давно выпавшие из разговорного обихода пьянчуг. Миша, оказывается, может пламенно рассказывать о джазе и его корифеях. На следующее занятие обещал принести пару пленок и прокомментировать их. Доморощенная «антиджазовая идеология» Валерия признана всеми несостоятельной. Не надо выдавать свою ограниченность за мудрость, а тем более за патриотизм. Миша принесет еще одну пленку — композиции Алексея Козлова, «джаз на русские темы», и тогда вы поймете... Жора знаток автомобилей всех мировых марок; с детства его будоражат элегантные формы машин; в свое время собрал коллекцию марок с изображением старых и современных моделей — жаль, пропил... Валерий интересуется деревянным зодчеством, даже побывал в Кижах, только мало что помнит — нализался в буфете теплохода. Однако и ныне не упустит статьи или книжки на эту тему. Иван, как выясняется, юниором играл в хоккей и знает историю этого вида спорта. О знаменитых игроках, их взлетах и провалах рассказывает так, словно был на каждом матче.
Содержательный, оказывается, не пустой народ, и, как во всех мужчинах, в каждом сидит увлеченный мальчишка. Ис вытравили его ни запои, ни ночевки в вытрезвителях. Что-то сохранилось под слоем грязи и может снова ожить, развернуть крылышки, взмыть в небо... Это особое чувство: вернуться к себе и застать себя там, где уже не ждал ничего утешительного.
Она наводит их на психологический разбор друг друга, разбор нелицеприятный, но заинтересованный; «промывание» с песочком, но нс издевательства ради, а озабоченно, дружески. Она превращает их беседы в жаркие споры, ожесточенные пререкания, внезапные исповеди. Теперь достаточно намека — и до них доходит: можно наслаждаться беседой, чувствовать язык развязанным, сердце наполненным, и все это без бутылки. Она исподволь привязывает их друг к другу, хочет превратить их в маленькое братство, в подлинный коллектив, где все за одного, один за всех. И потом, если не здесь, в группе, то где же еще обсудить свои горькие проблемы?
И вот теперь — журнал мод... Рисковая вы женщина, Жанна Аркадьевна! Я бы поостерегся. Но миловидной «психологине» все сходит с рук. Почему бы и нет? Переводит им подписи и комментарии с французского и ну прикидывать, кому что пошло бы... Сперва мужики мнутся, изображают на лицах снисходительные усмешки. И вдруг увлеклись. Что они, не люди? Разве со вкусом одеться, красиво выглядеть — грех? Плохо, что этого не достать, того не купить, да и сшить такое негде. Почему негде? (Жанна выступает в роли «телевизионного справочного бюро».) Эх вы, а еще мужчины! Как пол-литра, так в три часа ночи знаете, где раздобыть, а тут слиняли. Предприимчивость, любезность, терпение — и дело в шляпе.
Не думаю, чтобы кто-то из них увлеченно занялся своим гардеробом, не те традиции. Но суть-то не в этом. До людей изнутри
98
доходит, что теперь, когда они. не пьют, у них... появятся деньги. И можно их с удовольствием истратить. Планировать покупки, доставлять себе маленькие житейские радости. Та же подоплека, кстати, и в мечтах об отпуске. Миша, дважды пропивавший казенный саксофон и семь лет мучимый долгами, мог ли он прежде думать о поездке в Палангу? Разве что пробиться в оркестрик при каком-нибудь тамошнем кабаке.
Я с охотой подключусь к занятиям Жанны. Они ее, разумеется, на руках носят, кто-то наверняка втайне влюблен, так что моему психотерапевтическому «доминированию» над нею пришел конец.
А я расскажу им о клубе «Анти-Бахус» в эстонском городе Тарту. Я специально ездил туда, чтобы познакомиться с организаторами и членами клуба. Сохранил на память отпечатанный типографским способом «Устав». Был на их вечере, где вкусно ели, танцевали под хороший, специально нанятый оркестр, пели, выступали с юморесками, а пили... соки и лимонад. Лично мне предложили вина, как гостю; они держат пару бутылок специально для этого случая, у них при виде бутылки ни слюнки не текут, пи глаза не загораются. Ну, как у меня при виде бутылки с соком манго. А ведь одна из жен (вечер был семейный, с детьми) рассказывала мне, что до вступления в клуб муж-рыбак до того допивался, что на молоко ребенку она занимала у соседей. При его-то рыбацких заработках! Слава богу, воспользовавшись как-то наступившей у него полосой угрызений совести, свела опа его к плотнику Эйно, а этот Эйно, тоже в прошлом пьяница, сделался активистом клуба «Анти-Бахус». Разное с той поры случалось, было несколько срывов у мужа, но за срывы из клуба не выгоняли; корили только, убеждали—пойми ты своей дурной башкой... И вот уже четыре года муженек как огурчик: в 'позапрошлом году «Жигули» купил, красуется на доске Почета, дочке
пианино присматривает.
Одно было нехорошо в этом вечере: проходил он в уютном зале, в благоустроенном помещении, только на воротах, ведущих в это помещение, висит вывеска: «Психоневрологический диспансер». От такой вывески шарахнется и тот, кто твердо решил стать членом клуба. Прежде чем войти в эти ворота, десять раз. оглянешься: не заметил ли тебя кто из знакомых? Ведь еще слух пойдет по небольшому городу, кто-то станет пальцем вер-
теть у виска, называя твое имя.
Городские власти не нашли возможным выделить другое помещение — без «страшной» вывески — для занятий клуба. А жаль. Не поверили врачу-энтузиасту, что это поистине важное дело.
Однако на другое важное дело власти решились. Клубу вы-
делили в аренду земельный участок за городом. Был утвержден
садовый кооператив. Теперь члены клуба с семьями отправляются
на субботу и воскресенье обрабатывать «свой» сад. Построили
вместе столовую, финскую баню. Денег у каждого стало доста-
точно; хочется пожить культурно, по-человечески.
99
...Поддержка коллектива, влияние коллектива- до чего же это не пустые слова! Хороший коллектив влияет не па одно сознание, но и на бессознательную сферу человека.
Выдающийся русский психиатр В. М. Бехтерев одним из первых в мире начал лечить алкоголиков гипнозом; он же одним из первых заметил, что с пациентами лучше работать не поодиночке, а сплачивать их в коллектив. «Коллективная рефлексология» —-так он это называл, имея в виду многообразные воздействия людей друг на друга. Эти воздействия при алкоголизме обычно вредны. Почти в каждом алкоголике сидит глубокое чувство вины, и он стремится к совместной гульбе, к вовлечению в пьянство все большего числа знакомых или незнакомых. Почему? Потому что так происходит бессознательный «дележ» вины на всех собутыльников поровну, и личная вина, персональная ответственность начинает казаться легче. Такова скрытая пружина алкогольного компанейства, бражничества. В отличие от этакого «коллектива» подлинное — психотерапевтическое братство людей бессознательно усиливает в каждом участнике чувство долга и чести. К тому же позицию «я — непьющий» гораздо легче отстаивать в группе непьющих, чем в одиночку, среди разнузданных и легкомысленных доброхотов с их традиционным: «Врешь, пьешь!» или «Пей до дна!»
В последнее время наркологи, по-моему, слишком увлеклись «запугивающими» методами лечения алкоголизма. Например, упорно вырабатывается рвотный рефлекс на спиртное. В организм вводятся специальные вещества, несовместимые с алкоголем,— может возникнуть тяжелейшее отравление, вплоть до острого психоза и смерти. В иных случаях это единственный эффективный способ остановить пьяницу. Но, я уверен, не во всех. Пока пьяница не докатился до полной деградации, на первом месте в его лечении должна стоять, по-моему, психотерапия. Ее задача — очистить от мусора, укрепить и даже возвысить личность пациента. Я верю, что только личное решение, самостоятельный выбор, воля, опирающаяся на самоуважение, могут удержать руку человека, тянущуюся к бутылке.
Наказание, конечно, необходимо, но те, кто намеревается свести борьбу с алкоголизмом к наказанию, плохо понимают «устройство» человеческой души. Заранее зная, что его снова и снова накажут, пьяница бессознательно освобождается от остатков совести..К чему она? Зачем карать себя мысленно за слабохарактерность и низость, если это заведомо и регулярно делают другие? Тут, напротив, -бунт против этих других становится потайным содержанием внутренней жизни. Например, бунт против вечно ворчащей или «пилящей» за пьянство жены (матери). В «отместку» за ее справедливые, но унижающие речи иной пьяница станет вести себя еще безобразнее. И при этом он может даже не сознавать мстительного мотива своих поступков.
Пьяница, как правило, не родится уродом и негодяем. Человек хочет, чтобы с ним обращались не как с алкоголиком (или
100
невротиком, или шизофреником), а как с человеком. Он сознательно и бессознательно сопротивляется, если вы пытаетесь управлять им извне. Чтобы управлять им изнутри, коллектив должен постоянно приобщать его к себе, укреплять его веру в собственные силы, исподволь, без демагогии тревожить его совесть и честь, а не выбрасывать его за борт с позорной табличкой на груди. Это не раз отмечал А. С. Макаренко.
20 апреля.
ДЕСЯТЫЙ СЕАНС. Вот смех-то: Виктор приревновал Нину ко мне. Недоволен ее затянувшимися визитами. Ворчит.
— Правильно делает, что ворчит. Вы здоровы.
Она теряется.
— Больше, значит, не приходить?
— Почему, приходите. Хотите — на гипноз, хотите — просто побеседовать" Аутотренингом дома начали заниматься?
— Начала.
— Значит, ваше улучшение будет стабильным. Но путь ко мн*е открыт. Если что-нибудь тревожит, милости прошу, только позвоните заблаговременно, чтобы мне выкроить часок.
— А нельзя опять раз в неделю,'как раньше?
— Можно и это.
Я ее понимаю. Пусть Виктор чувствует, что он у нее не один свет в окошке. Есть и еще место, где она может душу отвести. 23 апреля.
КАКОЙ СОЛНЕЧНЫЙ СЕГОДНЯ ДЕНЫ Переходя из корпуса в корпус, я заметил на скамье больничного сада старика и двух женщин: идет оживленная беседа. Прислушиваюсь: женщина помоложе нашла, видимо, зазор для своей реплики между внушительными высказываниями соседей и хочет, в свою очередь, не ударить в грязь лицом.
— А мне доктор сказал: у вас, говорит, такое сочетание болезней, какое встречается один раз в сто лет.
— Ну уж, в сто,— хмурится старик: его раздражают выскочки.
— А тебе прокол печени делали?— вступает та, что постарше. Дальнейшего не разбираю, но ясно, что «прокол» должен поставить выскочку на место. Этого она в отличие от задавшей вопрос не испытала, так что...
Чем только не хвастают люди!
Вчера была вечеринка у малознакомых людей. Публика солидная: хорошие посты, высокая зарплата. Кто-то участливо спросил нас с женой: «Вы тоже на колесах?» Отрицательный ответ был встречен с пониманием: ведь погода еще не блеск, да и надо хоть когда-нибудь выпить толком... Беседа то и дело возвращалась к пресловутым колесам. Было похоже на то, что люди никак не придут в себя от радости, завладев автомобилем. Один из гостей принялся рассказывать о своем приезде в Тбилиси прошлой осенью: часть улицы у гостиницы разрыли под метро, проезд затруднен, машина буксует в грязи и т. п. Внешне — иронический рассказ бывалого водителя о дорожных передрягах, Но
скрытой и, вероятно, несознаваемой целью рассказчика было, по-моему, снова и снова посмаковать упоительный факт: «У меня «Жигули». Я езжу по стране на своей машине».
Вдруг в моей памяти всплыла картина тбилисской улицы, и что-то потянуло за язык:
— Это у гостиницы «Абхазия»?
Он подтвердил, а я поймал себя на чувстве глубокой досады. Ну зачем, зачем? Какая мне разница, у «Абхазии» или нет? Выскочил я со своим вопросом с едва осознанной и все-таки опреде^ Ленной целью — показать: «Я тоже! И я там бывал! Меня этим не удивишь!»
Амбиция... Неистребимая человеческая склонность мнить себя лучше или хотя бы не хуже всякого другого. Мы отчаянно сопротивляемся, если кто-то хочет показать свое превосходство над нами. Может быть, в этом — суть унижения и секрет людской неблагодарности. Когда-то давно я видел в электричке: грабитель на перроне вырвал чемодан у человека в тамбуре за миг до того, как дверцы захлопнулись и поезд тронулся. ' Человек смотрел растерянно, чуть не плача. Кто-то насмешливо пробасил: «В другой раз не будешь растяпой». И тогда на смену огорчению пришла ярость. В ту пору я решил, что потерпевший просто нашел, на ком сорвать злость. Теперь смотрю на это под другим углом зрения. Пожалуй, грабитель задел человека меньше, чем непрошенный комментатор. Грабителю-то все равно, чей чемодан стащить — что уж подвернется, потерпевший для него неживой объект. Комментатор же демонстрирует свое личное превосходство над потерпевшим: со мной-де, умным, такого бы не случилось... Вор, он просто украл (воровское дело), а этот — унизил. Я понимаю ожесточение униженного.
Конечно, и вор унизил: отнял собственность, обошелся, как с пустым местом. Но свидетель твоего унижения равно ненавистен, насмешливый же свидетель — вдвойне. Какой-то древний инстинкт нашептывает нам: позволив кому-либо унизить тебя на глазах другого, ты даешь 'повод этому другому тоже унизить тебя. Кто дает себя топтать, того и кинутся топтать со всех сторон. Законы чести, разные и все-таки очень сходные у всех народов, не опираются ли они на этот инстинкт?
Написал предыдущее и внезапно понял, почему мой приятель Е. вот уже с год избегает моего общества. А я-то голову ломал! Чем провинился?.. Так случилось, что при мне у него произошел гадкий, тяго*стнцй скандал с женой; их словно прорвало — чего я только не услышал! Пришлось обоих унимать, отошли, сели все вместе выпить 'чайку, уже шутить начали. А потом — холод.., Не я ли удерживал вас от предельного остервенения, не я ли примирил, не я ли... Но все правильно. Я был свидетелем их взаимного унижения, и хуже того -— «наводил порядок», выступая с позиции более умного, более зрелого, более великодушного. Все эти «более» и подвели. Они ничуть не расположены признавать мое превосходство (я на нем, право, не настаиваю, мне оно пола-
102
галось по роли, но это дела не меняет). Если они примирились от души, то справедливо ставят это в заслугу самим себе, а не стороннему доброхоту. Если мир у них фальшивый, внешний, то законно ненавидят того, кто привел их к нему. Чтобы вернуть себе расположение этой пары, мне надо слукавить: позвонить или приехать в роли просителя. Ну хоть денег взаймы попросить, обязательно .поплакавшись,— финансовые, мол, трудности. Как только они смогут взглянуть на меня сверху вниз, равновесие восстановится. «Человеческая комедия», да. Но я произношу эти слова без высокомерия. Еще не доказано, что я на их месте вел бы себя иначе.
Должно быть, поэтому меня так наглухо «забывают» иные из пациентов, кому я несомненно сделал добро. Мало того что доктор заетал их в неприглядном состоянии духа — еще и облагодетельствовал!
Ясно, почему молодым врачом, подчеркнуто приветливым, преувеличенно чутким, я наталкивался на недоверие и замкнутость, некоторых пациентов: благодетелей любят одни лицемеры. Нынче я бываю и хмур, и раздражителен, и рассеян, а тянутся ко мне больше.
Момент унижения объясняет и извечную людскую неблагодарность. Я не уверен, что надо отдавать ближнему последнюю рубашку — с себя сняв! — не унизите ли вы его своим превосходством в жертвенности? Отдать-то отдайте, если кажется, что иначе поступить нельзя; не следует только ожидать в будущем любви как «отплаты» этого человека. Не стоит удивляться и его неожиданной неприязни. Если у вас десять рубашек, и одну вы дарите обносившемуся, тоже благодарности не ждите, вы продемонстрировали ему свое превосходство в достатке, а стало быть, унизили: на, мол, тебе на бедность твою. Рубашку отдавать лучше всего предпоследнюю. Тогда человек чувствует, что вы делаете ему добро не «с жиру» и не возомнив себя святым, а воистину по-братски, Придет время, и он тоже сочтет естественным оказать вам помощь.
Амбиция. Проделываю мысленный эксперимент: ставлю перед глазами тех, кого склонен счи-тать безусловно ниже себя. Интересно, что они обо мне думают? Не сомневаюсь: каждый из них уверен в своем превосходстве надо мной. Тот, кого я числю в мерзавцах, считает себя умней; лодырь — душевно тоньше; выхолощенный чудак — одухотвореннее; грязный распутник — богаче жизненной силой. Они не правы? Но откуда известно, что я прав? Нет, надо оставить людям их амбицию (мне тоже), принять ее как неизбежность, а не ломать ее, ожесточая людей унижением. Чего бы мы ни хотели от человека, как бы ни надеялись его переделать, нельзя -вышибать из-под него исходное чувство собственного достоинства —- этак все благие начинания приведут в ад. Может быть, это «исходное» — в ранге инстинкта жизни, что-то животно-необходимое, чтобы удержаться на этом вращающемся шаре. И каждый держится, за ч-го может ухватиться: этот —
юз
за достойных предков, тот — за деловые успехи, этот — за редкостную свою доброту, тот — за смекалку и оборотистость, этот — за богатство, тот — за честную бедность, этот — за отменное здоровье, тот — за какую-то особую болезнь, этот — за число людей, которых ему удается мучить, тот — за тяжесть мук, которые доводится терпеть...
26 апреля.
У НИНЫ В МАЕ СВАДЬБА, приглашает. Необычно красивая она сегодня. Жизнь вошла в нормальную колею,
До вчерашнего дня мать не знала адреса Нины, беспокоилась. Круто с матерью поступили, но заслуженно. Может, сама это поняла? Или решительная позиция Виктора убедила ее в том, что роман у дочери всерьез, теперь никуда не денешься, надо привыкать к зятю?
Как бы то ни было, вчера они принимали мать «у себя».
— За язык ее никто не тянул,— сообщает Нина.— Сама сказала, что будем делить площадь, чтобы у нас с Витей было жилье. Подкатывалась к нему, пусть устроит тройной обмен. Он — пожалуйста, так даже лучше, только дольше. Тут она размягчилась, стала объяснять: страшно ей жить в одной комнате с отцом... Он, бывает, то кричит ночами, то вдруг пристанет с ревностью: в таком-то году ты мне с этим изменяла или с тем... Доказать ему и в трезвом виде ничего нельзя, тем более в пьяном (Нина вздохнула, кому-кому, а ей известно, каков отец. Был в молодости человеком, краснодеревщиком работал; теперь и облика человеческого не осталось, держат где-то из жалости на сколачивании тары.)
В общем, и ее понять можно,— продолжает Нина.— Хоть бы запереться могла в другой раз. Сказала, денег свою долю внесет, чтобы, значит, обмен с доплатой... Витя понимает в этих делах, у него и знакомые всюду... Не сто лет будем жить у чужих...
Сеанс гипноза прошел... хуже обычного! Не иначе как он последний. Пациентка в душе прощается со мной и «перекрывает» канал связи. Он ей больше не нужен. Хочется и в быту, и мыслях полностью принадлежать семье, близкому человеку. В голове небось уже иные картины: обзавестись хорошей мебелью. Посудой. Телевизором. А главное — ребенка родить.
— Верно, Нина?
Покраснела. Верно. Пытается вручить мне подарок — электробритву «Агидель» («дефицитная, сами не достанете»). Неловкие и грустные для врача минуты: прощание с пациентом. Сент-Экзюпери пишет в «Маленьком принце»: «Мы любим тех, кого приручили».
Во второй половине дня приехал Валерий (из четверки). Прибыл один. Группового занятия сегодня нет.
С порога вижу: ему неважно. Точит его, должно быть, червь тяги. Он побывал сперва у Капитолины Осиповны, нарколога. Немного отошел благодаря лекарствам, уносит домой коробку с порошками, но на душе кошки скребут, хочется поговорить.
144
Угощаю его сигаретой. Сидим в креслах.
— Я отлично понимаю, чем вы с нами занимаетесь. Вы и Жанна Аркадьевна. (При этом в его тоне горечь и злость, как если бы он пришел разоблачить нас!) Вы хорошим завлекаете. Как детей: «Не будь бякой, лучше возьми конфетку». Но мы нс дети. На манной кашке не проживем.
Помалкиваю, курю, смотрю ему в глаза. Он, сам того не ведая, ищет доводов, чтобы напиться. Мутная, напористая волна тяги усиливает в нем «критические способности», но в совершенно определенном направлении. Сейчас пойдет проповедь удали, душевной вольницы, риска... Так и есть. Ему вспомнилась из «Капитанской дочки» притча о вороне и орле. Чем триста лет, мол, питаться мертвой кровью, лучше тридцать—-живой.
— Сказал орел,— подхватываю я,— и пошел в магазин за бутылкой.
—- Кой ч-черт за бутылкой,— грубит Валерий. Ему неприятно, что я кольнул в больное место. Тут же он спохватывается, соображает, что я ему не враг, и принимается рассуждать куда более
интересно.
Записываю его рассуждения так, как помню.
— Не барахлом заграничным надо мужика завлекать, а делом. Вот возьмем меня. Вы говорили как-то, что достаточно алкоголику капле в рот попасть, и начинается запой. Это и верно, и неверно. Бывает, надо срочно заканчивать большую работу. Дело ответственное; если я не проверну, погорим. В такие периоды могу и стакан шарахнуть, но дальше — все. Ни-ни-ни. Дело есть дело. О том же отец рассказывал. Спирту им на фронте хватало, находились большие любители. А никто не спивался, о
запоях и слуху не было. Не до запоев, драться надо. Кружечку опрокинут, сальца пожуют — и хорош. Наверно, тяга куда-то пропадала даже у тех, у кого она раньше была. А вы говорите
«неумолимая потребность организма».
Теперь. Если у меня ответственной работы нет, скучно, живешь, как гриб трухлявый, тогда другой поворот. Мне дали поблажку сверху (сиди, дескать, спокойно, ты не нужен), а я даю поблажку своей тяге. И поехало... Я что хочу сказать? Пение, юморески, финская баня — спасибо, очень рад. Но это не может заполнить человека. По крайней мере меня.
— Чудненько,— отвечаю ему в тон.— Когда билет до Тюмени берете?
— До Тюмени?!.
— Там нефть добывают. Работа — успевай вертеться. И на много лет. А если в тех же краях податься посевернее, то обстановка почти фронтовая. Каждый квадратный метр — при-
ступом.
— Это «мы проходили». Не в Тюмени, правда. Еще дальше. Хватит, мне и так хорошо.
— Нет уж, будьте последовательны. Большого дела не хватает? Ищите. Найдете и здесь, в Москве. Не найдете — к вашим
105
услугам тысячи горячих точек в стране. А если вам «и так хорошо», нечего ныть.
— Я не ною, доктор, вы меня неправильно поняли. Должен кто-то стоять над душой, требовать, гонять до седьмого пота, тогда...
— Вот как, вам надсмотрщик нужен? Хорошо, сходите в цирк, раздобудьте мне списанный хлыст. Для вашего блага не пожалею сил, составим расписание: порка по средам и пятницам...
— Все шутите. А я серьезно.
— Ия серьезно. Чехов писал брату, что по капле выдавливал из себя раба. Вы поняли?
— Честно говоря, нет.
— Надо выдавливать из себя холопа, Валерий. Только холоп под палкой хорош, а без палки скотина.
Несколько секунд я выдерживаю его угрожающий взгляд.
— Ну, извините,— говорит он.— Всего доброго.
Уходит. Через несколько минут, когда я уже жалею, что перегнул, стук в дверь. Это он.
— Забыл спросить. В субботу — в три? Как обычно?
— Как обычно,— подтверждаю я и делаю вид, что погружен в бумаги.
В конце концов, хотел мужик схлопотать и схлопотал. Тоже психотерапия.
Собирался на сегодня поставить точку. И вдруг осенило: понял, почему Нина стала такая красивая.
Она красит ресницы! Раньше не красила из-за частого моргания, чешущихся век и прочего. А теперь может себе позволить.
«Объективный показатель» излечения от невроза... Вот такая «Аги дель».
7 мая.
НЕПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ: запил Иван из нашей четверки. «Четверка» стала «тройкой». Сегодня Валерий вызвался съездить к Ивану домой и разобраться в обстановке.
— А не скинешься с ним «на двоих»? — спросил Жора.
Валерий не удостоил его ответом.
Жанна расстроена. Она сама готова помчаться к Ивану (о запое сообщила по телефону его жена). Я против этого. Баловать людей тоже вредно. Много чести.
Сегодня у нас была Капитолина Осиповна, утешала Жанну:
— Обычное дело. Думаете, когда их лечат рвотными средствами и устраивающими лекарствами, процент срывов меньше? Такой же. Вопреки рефлекторной тошноте — пьют. Вопреки угрозе отравления — пьют. Для большинства это плохо кончается. Необратимые изменения клеток мозга. Но страх не останавливает одержимого тягой к спиртному. Для врача главное — не терять терпения.
Я глубоко уважаю Капитолину Осиповну. Это нарколог с психотерапевтической хваткой. Типичная для нее тактика лечения такова. Один пациент у нее не пил полгода. Вдруг приходит:
Ю6
«Завтра у брата свадьба, как хотите, а не выпить не могу». «Нет, нельзя!»—«Что ж я, как дурак, буду всем признаваться, что лечусь от алкоголизма?» — «Сошлись на больную печень».— «Никто не поверит, я же здоров как бык». И тут Капитолина Осиповна прикидывает: все равно выпьет, хоть кол ему на го-лове теши. И делает неожиданный ход: «Ладно, можешь выпить не более ста граммов водки, но перед этим незаметно прими вот этот порошок. И на следующее утро — обязательно ко мне! Если появится тяга, я ее сниму». Она, конечно, знает, что он выпьет все триста. Не удержится. Но она принимает меры .профилактики и оставляет пациенту дверь открытой. Обязывает его оставаться под врачебным контролем. За двести грамм «сверх положенного» она из него на следующий день, что называется, душу вытрясет. А запой предотвратит. Это мудро. Человек сознает себя «при враче», в нем постоянно тормошат наполовину бессознательное чувство личной ответственности перед доброжелательным врачом-другом. Бывают ли просчеты? Да, конечно, [о просчеты с алкоголиками неизбежны при любой тактике лечения. Капитолина Осиповна в целом работает успешнее, чем другие наркологи.
Кстати, о свадьбе. На свадьбу Нины я не пойду. Она звонила, подтвердила приглашение, но я уловил в ее голосе тайную надежду на мой отказ. В самом деле: кем я буду в ее среде? /<Просто знакомым»? Но шила в мешке не утаишь. Врачом-благодетелем? Но это неловкость: гости узнают, что невеста лечится у психиатра. Вздор!.. Я сердечно поздравил Нину по телефону, поблагодарил и сослался на занятость. Опа простилась, по-моему, с чувством облегчения.
Дела у нее, как она говорит, «на четверку с плюсом». Упражнения аутотренинга выполняет ежедневно. Я за нее спокоен.
Дима, племянник Виталия Витальевича, начинает оживать. Мы с ним обмениваемся книгами. Подсовываю ему Мопассана, Томаса Манна, Германа Гессе. Он мне носит Фейхтвангера. Сегодня я вручил ему роман Торнтона Уайлдера «Теофил Норт». Поучительная книга. Мы с ним говорим как бы все о книгах, но в действительности — о нем самом. Он начал задавать вопросы из области сексологии. Это шаг вперед.
Страннейшая история с Верой, моей 'пациенткой — переводчицей, отказывающейся от пищи. На третьем сеансе она почувствовала, что вот-вот уснет, что гипноз «пробирает» ее, хотя она никогда в это не верила. Вдруг Вера просит прекратить занятия и взволнованно говорит;
— Доктор, послушайте... Оставьте мне это.
— Что — это?
— Мою так называемую болезнь. Мне с ней легче. Я просто не знаю, что мне делать без нее.
— Хотите «пострадать»?
— Пусть так. Мое дело. Мои счеты с собственной совестью. Короче, я не буду больше лечиться.
107
Вот так решила она. (В высшей степени прав мой друг, психотерапевт В. А. Файвишевский, утверждающий, что человеку присуще бессознательное стремление к страданию, как и бессознательное стремление к наслаждению! Он это не просто утверждает—глубоко обосновывает как знаток нейрофизиологии мозга, в котором, как известно, открыта загадочная взаимосвязь между «центрами удовольствия» и «центрами страдания». То, что Вера осознала свою тягу к страданию, пожалуй, свидетельствует о ее недюжинном уме.)
Я сказал:
— Ладно. Предлагаю просто разговаривать. Захочется поболтать — приезжайте.
— О чем? Собираетесь пытать меня расспросами? Мои тайны вас не касаются.
— Да подите вы с вашими тайнами!.. Без вас, думаете, работы мало? Лучше бы помогли мне — зашиваюсь. Вот что, переведите мне эту статью с английского. Не в службу, а в дружбу.
Берет статью, как гранату, настороженно перелистывает: вдруг и это — попытка повлиять на нее, вторгнуться в ее мир, куда посторонним вход воспрещен.
— Не о вас, не о вас, даже близко не лежит,—успокаиваю я Веру.— Честное слово, ,мне это надо. Статью хочу написать, а здесь — по моей теме. Если вы не против, я вам заплачу за перевод, чтобы самому не сидеть ночами. Я ведь туговато читаю по-английски.
Она холодно назвала цену. Я чертыхнулся в душе (дорого!), но виду не подал. Согласен.
В дверях Вера обернулась, усмехается:
— Вы действительно решили, что я возьму с вас деньги?
— Я за себя решил, что заплачу, а не за вас — возьмете или нет.
— Не будьте самолюбивым ребенком, доктор,— говорит она.— Какой срок вы мне даете?..
Я жду ее через семь — десять дней. Чувствую, мы подружимся. Ее слова «оставьте мне мое страдание» — ведь это, по сути дела, проявление человеческого доверия!
Так не говорят чужому человеку!
It мая.
— ЗАЧЕМ ОНИ ВАМ?—спросил вдруг Виталий Витальевич, послушав наш разговор с Жанной о распаде четверки.
— Ведь это Оноди!—вспыхнула Жанна.
Он пожал плечами:
— Алкоголики есть алкоголики.
— Наклеивание ярлыков,— отрезала она.
— А что такое психология, если не наклеивание ярлыков?..
Неожиданно для нас Жанна рассмеялась:
— Вы правы. Я порой перестаю понимать, что такое психология. Наверно, живых людей трудно разнести по полочкам. Мы только придумываем эти полочки — психологические типы, лите-
106
ратурные типы, Очень удобно: вот девушка вроде Наташи Ростовой, Вот человек средних лет типа чеховского Ионыча. Вот Фальстаф. Из этой дамы получилась бы леди Макбет. Этот малый смахивает на Григория Мелехова. А это — Иудушка Головлев. Ну, и так далее. И все неправда.
— Отрицаете, значит, меткий глаз классиков? Достижения психологов?
— Не то. Преклоняюсь перед классиками. Глубоко чту наблюдательных мыслителей с их описанием характеров. Но, честно говоря, не умею применять литературные наблюдения в виде шаблонов для накладывания на конкретного человека. Не получается. Все равно каждый человек сам по себе.
•	— Правильно,— сказал я.
— Ой ли? — В. В, смерил меня взглядом. И это говорит психиатр?
*	— То-то и оно. Пока я в белом халате, я четко отличаю тип
т
4


шизофреника от типа эпилептика, тип склеротика от типа старца с атрофией головного мозга. Но это сортировка болезней, изъянов, уродств, а не сортировка личностей.'Вы понимаете? В мире психически здоровых людей я проницателен лишь в том отношении, что вижу зародыши душевной болезни там, где их еще не видят другие, непосвященные. Но вижу ли я человека как такового? Здесь психиатрия мне не помощница.
— А психология?
— Смотря какая психология,—ответила за меня Жанна.— Есть психология бирок, этикеток, навешиваемых на живых людей. Мне она не по душе. Иногда я ловлю себя на мысли, что с изучением каждого отдельного человека психология должна начинаться заново.
В. В. даже присвистнул:
— Вы, стало быть, верите в неповторимость, в уникальность любого встречного?
— Разумеется,— с улыбкой сказала Жанна.
—г И вы тоже? — обратился он ко мне.
Я сказал:
— Помните легенду о философе Диогене? Он ходил среди бела дня с зажженным фонарем. На недоуменные вопросы отвечал: «Ищу человека». Что бы это значило? Искал возвышенного человека внутри всякого земного, обычного? Искал многообразную, но единую человеческую сущность в тысячах несхожих
— Усложняете, коллега. Он искал настоящего, ловека среди нелюдей, прикидывающихся людьми, жеств в человеческом облике. Его знаменитое «ищу просто упрек современникам, забывшим о своем предназначении.
— А почмоему,—возразила Жанна,— он хотел понять, каков каждый человек в действительности, если соскрести с него все чем он старается вытлядеть, если сорвать все маски, которые он напяливает перед другими и перед зеркалом.
людей?
стоящего че-среди ничто-человека» — человеческом

109
— Вы романтики. Каков человек «в действительности», Диоген наверняка знал. И мы с вами знаем.
— Правда?.. Интересно,— сказал я.
— Штука вся в том, что человек — всякий. И поэтому — никакой. «Знать» человека, если я вас правильно понимаю,— это уметь предсказывать его поведение. Так вот: лучшее предсказание здесь .среднестатистическое. Когда надвигается опасность, вероятнее всего, что он побежит. Когда предстоит выбирать между большими деньгами и честью, выбор будет чаще всего в пользу денег. Когда симпатизирующие друг другу «он» и «она» остаются наедине, самое вероятное, что между ними случится грех... И так далее. Это понятно любому практику, и практик ошибается реже, чем романтики вроде вас. Человек с прирожденным практическим умом может окончить четыре класса, но быть предусмотрительнее, чем иной умник-академик, лишенный этой жилки... Вы оба возмущены — ну, конечно... Да, да, исключения бывают, но они погоды не делают. Они, как известно, только подтверждают правило.
Жанна всплеснула руками:
— Виталий Витальевич, да вы, оказывается, на редкость красноречивый циник! Готова условно согласиться: хорошо, вы правы. Но зачем тогда Диогену «искать человека»? Чтобы найти дурачка, прущего на рожон, когда все драпают? Или кретина, который во имя дурацкой «чести» упускает из рук солидный куш? Кому интересны этакие лопухи? Да нет: вы говорили в запальчивости. Выслушайте меня непредвзято: пусть конкретный человек по имени, скажем, Иван склонен действовать по обстоятельствам, уступая все что угодно инстинкту самосохранения, прихоти, тщеславию и корысти. Пусть. Но разве в этом весь Иван? Неужели неясно, что он больше, обширнее, чем он есть на вид. Ведь в нем посверкивает еще нечто такое, чем он мог бы быть в других условиях, при другом раскладе обстоятельств!
— Если бы да кабы,— махнул рукой В. В.— Мало ли что было бы, надо смотреть в лицо фактам.
— А я и смотрю в лицо фактам^—настаивала Жанна.—Для меня, как для психолога, фактом является то, что каждый человек представляет собой множество личностей. Из этого множества одна-две полностью реализовались, остальные находятся в тени или в зачаточном состоянии. Но усмотреть, углядеть их, вытащить — это и есть познать конкретного Ивана.
— Зачем же^мне его познавать, если я на семьдесят процентов уверен в том, как поведет себя «реализованный» конкретный Иван в конкретных обстоятельствах? Знаю наперед, остается только сделать поправку на природные качества. Иван трусоват, Петр храбр — вот и все.
— Зачем познавать — это другой вопрос. Не хочется вам его познавать — значит, нет у вас вкуса к психологии. Ваше право. Кому интереснее рыбалка, кому беседа с рыбаком. Но вы проявили большую неосторожность, назвав цифру «семьдесят процентов».
1 ю
Как насчет остальных тридцати? Вы с вашим практическим предвидением можете крупно проиграть в какой-то ситуации. Трусоватый Иван вдруг совершает подвиг, а храбрый Петр — предательство.
— Что ж, я проиграю три раза из десяти. А вы? Семь, если не все десять. Потому что вас интересует не главное в человеке, а его «завихрения».
— Дорогой коллега,— вмешался я,— мы, право, не в карты режемся — кто проиграет, кто выиграет... Уверен, что наша точка зрения необходимо дополняет вашу. Согласитесь, при самом практическом подходе к человеку истину надо искать по меньшей мере посредине. Но я настаиваю на одном: этот ваш практический подход — не подход психолога. Вы пытаетесь закрыть проблему человеческой души, не решая ее. А психолог боится закрыть ее, даже когда ему кажется, что решил. Для физика атом неисчерпаем. И электрон тоже! Неужто, по-вашему, личность проще электрона?
— Вот что я вам обоим скажу,— В. В. принялся ходить по кабинету, набивая трубку.— Боюсь я вас, господа психологи. Физики влезли в ядро — дело кончилось Хиросимой. Вы лезете в душу и так уж льстите Ивану! Ты, мол, богат духовно, богаче, чем сам подозреваешь,— ах, ах! А какой «гриб» из этого получат практичные умники, презирающие и Ивана, и вас вместе с ним, неизвестно. Нет уж. Оставьте Ивану самому разбираться в своей душе. В его распоряжении и Блок, и Гегель, и Достоевский, и Жан-Поль Сартр. Если тянет его к самопознанию, если есть умишко для этого, разберется без вас. Если не тянет, может, так и лучше. Живет себе и живет. По крайней мере знаешь, чего от него ждать.
— Погаси свой фонарь, Диоген,— сказал я.
— Оставьте в покое Диогена,— возразил В. В.— Вы его не поняли. Он горюет из-за того, что люди так аморфны, что из-за какой-нибудь похлебки они готовы передраться, как щенята. Он мечтает о людях чеканных, определенных. Такими могут стать только сильные и светлые умы, субъекты с железной волей. Их надо долго и умело воспитывать — с этим .не рождаются.
— Коллега, я психотерапевт. Моя обязанность вывести Ивана из невроза — из состояния злобы, уныния и беспомощности. Я не могу его утешить, если он прозевал в мебельном вожделенный финский гарнитур: гарнитурами, увы, не располагаю. Либо я разбужу в нем философа и творца, которому смешны гарнитурные страсти, и тогда я свое дело сделал. Либо не разбужу, и тогда мне лучше перейти... в невропатологи.
Жанна удовлетворенно хихикнула.
— Грубите,— заметил В. В.— Но я вам желаю успеха. Ищите философа в торгаше, воина в размазне, поэтессу в потаскухе. Бог в помощь.	>
— Между прочим, в вашем племяннике Диме я нашел и пламенного Ромео, и саркастического Меркуцио.
in
— Удар ниже пояса,— сказал В. В.— Делаю вам последнее категорическое предупреждение.
12 мая.
ПИСЬМО ИЗ ТБИЛИСИ от А. Е. Шерозии. Симпозиум о бессознательном состоится, теперь это точно, и мне оказана честь быть в числе его участнико-в.
Значит, надо готовиться к выступлению. Я должен привести в систему все, что думаю об установке. Например, разобраться в проблеме: установка и интуиция.
Об Эйнштейне известно, что он семь лет «чувствовал» свою теорию относительности, не умея сформулировать ее. Неожиданные для физиков всего мира результаты опытов Майкельсона, исследовавшего скорость света, ничуть не удивили Эйнштейна: он «ожидал», что должно быть так, а не иначе. Но до поры до времени не мог доказать новую истину самому себе, а значит, и другим.
Из концепции первичной установки объяснения этому не вытащишь. Она, первичная установка, базируется на потребностях организма; но разве открытие закона Вселенной — потребность организма? Верно, что еще до сознания и вне процессов сознания первичная установка «схватывает общие моменты и отношения в окружающей среде». Это формулировка Д. И. Рамишвили. Но у нее речь идет о предметно-наглядной среде. Общие моменты и отношения в сфере абстракций схватывает только сознание: только оно располагает общечеловеческим понятийным опытом. Но если именно оно их схватывает, то почему они же бывают недоступны сознанию, как в случае Эйнштейна?
Я перечитал статьи А. Е. Шерозии в трехтомнике «Бессознательное» и начинаю понимать, как далеко продвинулись идеи грузинских психологов от исходной концепции первичной установки. Выясняется, что бичуя фрейдизм за его «двухэтажное» членение психики («зал — подвал»), я не заметил, что и сам нахожусь в плену у той же топографической схемы. Только на место «подвала» я подставил первичную установку.
А между тем у Шерозии принципиально иной взгляд на психику! О первичной установке он согласен говорить применительно к животным, у которых есть психика, но нет сознания. Переходя к человеку с его сознанием, он выдвигает понятие целостной установки личности. J&ot что это значит.
Модель среды (и необходимого поведения в среде) формируется не только с учетом до сознательного, но и с учетом сознательного отражения реальности. Поэтому в этой неосознаваемой модели находит отражение не одна биологическая потребность организма (например, в пище), но и стойкая личностная потребность (например, в творчестве!).
Значит, картина в случае Эйнштейна скорее такова: целостная установка личности пробуждает и связывает понятийный материал именно в сознании мыслителя. И мыслителю уже многое
112
ясно, но пока лишь на уровне внутренней коммуникации (где «буря мглоет»— допустимая фраза). Остается суметь довести свое знание до уровня внешней коммуникации, до убедительного высказывания, такого, как знаменитое эйнштейновское Е — тс2. А это тем труднее, чем непривычнее открытие, чем «безумнее» идея в глазах современников.
...Хотел бы я знать, перевела ли Вера интересующую меня статью? Это статья современного американского психоаналитика Дж. Клайна. Он определяет психоанализ как «психологию смыслов и синтезов при кризисах в личной жизни». Интересно, до какой степени его понятие «смыслов» совпадает с понятием, сложившимся в советской психологии? Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия видят разницу между «значением» слова и его «личностным смыслом». Например, значение слова «уголь» — одинаково для всех людей, но его смысл индивидуален. Для истопника это то, чем топят печь, для художника — то, чем рисуют, для франтихи — то, чем можно испачкать платье. «Смысл» зависит от судьбы человека и его эмоционального отношения к данному слову (и предмету, стоящему за словом). «Смыслы» могут быть самыми причудливыми. Мне вспомнился вдруг психически больной ребенок, описанный А. В. Снежневским. Этот ребенок придавал особый, одному ему ведомый смысл слову «частенько». «Боюсь частеньки!» — хныкал он, цепляясь за бабушку.
Мир в нашей голове—мир значений, более или менее внятных сознанию, и мир «смыслов», плохо выразимых, скорее переживаемых, чем сознаваемых. Может быть, «личностные смыслы» и составляют тот пласт нашей души, к которому присматривался Фрейд и который он так уверенно мистифицировал на «сказочный» лад?.. Вот что означает идея Шерозии «не выплеснуть из ванны ребенка»: наука не может и не должна проходить мимо этого пласта души. Есть установка. Есть сознание. И есть «что-то еще» (мир личностных смыслов). Личностные смыслы возникают как следствие работы сознания. И существуют одновременно с сознанием, дополняя, окрашивая и подталкивая наши мысли.
Читать, думать, писать... В моем распоряжении все лето (симпозиум назначен на конец сентября), но для дневника больше не останется времени. Прощай, дневник.
И прощай, Нина С.: надеюсь, твоя свадьба не будет омрачена постыдно-навязчивым морганием...
7 октября 1979.
Я ВЕРНУЛСЯ С ТБИЛИССКОГО СИМПОЗИУМА и сегодня, в воскресенье, перечитал эти тетради. Похоже, получилась книга — только поправить стиль, изменить имена и переписать некоторые места так, чтобы стало понятнее все узкопрофессиональное. Кому может быть интересна эта книга? Наверно, всякому, кого, как и меня, волнует психология человека.
Вообразив себе такого читателя, хочу сразу «угостить» его цитатой из Ю. Олеши. Опа — о чуде психической жизни.
8 Д-6
113
«Я пересекаю пустырь, моя тень поднимается по кирпичной стене и вдруг теряет голову. Этого встречный не видит, это вижу только я один... Все это происходит в невидимой стране... Это страна внимания и воображения. Не одинок путник! Две сестры идут по бокам и ведут путника за руки. Одну сестру зовут Внимание, другую — Воображение».
И еще у меня в запасе цитата из американского философа Генри Дэвида Торо:
«Разве в глубь нашей собственной души не тянутся земли, обозначенные на карте белыми пятнами?»
Если книгу издадут, то к ней нужен эпилог. Заинтересованный читатель захочет узнать, «чем дело кончилось».
С Ниной С., вероятно, все в порядке — во всяком случае, с ее морганием. Она звонила в мае после свадьбы и, как водится, говорила хорошие слова. Больше не звонит, значит, здорова. И неохота ей, видимо, даже памятью возвращаться к тем дням, когда ходила на гипноз. Чисто приятельские отношения у нас не сложились (может быть, из-за электробритвы «Агидель», от которой я отказался: ведь это поневоле оставило у пациентки малоприятное чувство, будто она мне «обязана»... Но скорее причина в другом: нет, прямо скажем, никакой житейской основы для нашего с ней приятельства).
Иван продолжает пить; жена его бросила. Мы с Жанной Аркадьевной оказались беспомощными. Остальные уцелели и в сегодняшней «семерке» составляют наш актив. Жора с женой и Миша провели лето в Паланге и «удержались». Это они привели к нам двоих (своих знакомых), а еще двоих отобрала Жанна. Валерий получил повышение по службе и, по-моему, настроен «дела тв карьеру».
Дима, племянник Виталия Витальевича, собрался жениться. Девушка, которую он полюбил, родне не нравится. В. В. смотрит на меня косо, будто хочет упрекнуть: «Твоя работа». Но «моя работа» с Димой отнюдь не кончилась. На днях он приедет ко мне со своей девушкой. Ни о каких неврозах я с ними, естественно, разговаривать не буду; поговорим о книгах, о музыке. Диме полезно взглянуть на свою избранницу моими глазами. Наверняка после этого он захочет спросить меня: «Ну как?» Если даже девушка мне покажется «недостойной» Димы, я уклонюсь от ответа: бывает, что промолчать действеннее, чем отговаривать. Но это пока неизвестно — надо ли отговаривать. Да и вообще Дима не марионетка. Ему принимать решение, а не папе с мамой и не мне. Моя миссия — сделать его решение не столько «здравым», сколько зрелым. Пусть у него никогда в будущем не возникнет обиды на других, которые его «развели» или, наоборот, «свели» с кем-то. По-моему, человек имеет право даже на ложный шаг, если он знает, чем придется платить, и готов заплатить.
Переводчица Вера за время моего отпуска угодила в больницу. Лечилась, выписалась и теперь просит «не бросать» ее. Разумеется, не брошу.
114
Другие пациенты, о которых в дневниках вспоминается вскользь, живут-гюживают, кто лучше, кто хуже. Одним больше помогает слово, другим лекарство. Работа врача — будни: праздников не больше, чем, скажем, красных дней в календаре.
Таким праздником для меня был симпозиум «Бессознательное» в Тбилиси. Около 250 ученых из 17 стран участвовали в нем; некоторые из зарубежных психоаналитиков звали нас «назад к Фрейду», другие признавались, что «доктрина» уже не удовлетворяет их ни практически, ни теоретически. Сказать, что на симпозиуме психологи разных школ нашли общий язык, было бы преувеличением. Лучше сказать так: мы поняли, что бессознательное отныне стало общим делом, а не вотчиной той или иной школы. Общим делом лингвистов и физиологов, философов и врачей, искусствоведов и математиков, психотерапевтов и педагогов. Знаменательный симпозиум: нейрофизиолог Ф. В. Вассин мог здесь с удивительной тонкостью анализировать поэтику Мандельштама, а филолог В. В. Иванов—основательно обсуждать последствия изоляции левого полушария мозга от правого... Это был беспрецедентный форум ученых в истории проблемы бессознательного; возможно, с тбилисской встречи начинается новый этап в психологической науке. Так это или нет, покажет время. Но идеи симпозиума были подчас настолько захватывающими, что об этом следовало бы написать отдельную книгу.
Как поживает Юра?.. Превосходно! Его спектакль, подготовленный к новому сезону, имел не слишком шумный, но внушительный успех. Жанна все так же обаятельна, деятельна и пытлива. Виталий Витальевич по-прежнему являет собой для нас «здоровое скептическое начало»; спасибо ему за это. Капитолина Осиповна сдала в печать статью «О месте психотерапии в работе нарколога». Умная статья.
Мне пора ставить точку, читатель. Но хочется напоследок оглянуться и спросить себя: как я вижу теперь бессознательное, которому посвятил столько страниц?
Картина, нарисованная психоанализом, в общих чертах такова. Существует инстинктивное «Оно» — сфера биологических побуждений, не совместимых с культурой. Чтобы сдержать яростный натиск животной стихии, общество формирует в детской психике защитный вал из моральных, эстетических и логических установлений — «Сверх-Я». Окруженное этим валом, и начинает функционировать наше «Я». Страсти, низменные с точки зрения культуры и человеческого общежития, тем не менее просачиваются в сознание, но тогда некая сила (исходящая от «Сверх-Я») вытесняет их назад, за пределы защитного вала. И поэтому, образно говоря, вал буквально облеплен снаружи психическим материалом, изгнанным из сознания. Исторгнутое содержимое—«комплексы»— в свою очередь атакуют и размывают вал, стремясь прорваться в сознание. Эти прорывы происходят в сновидениях, в обмолвках и описках, в безотчетных поступках, в симптомах душевного расстройства...
115
Картина устаревшая и отдающая мифологией. Мы к концу XX века видим многое иначе.
Психика действует на основе непрерывно сменяющихся установок. Это врожденная и, разумеется, бессознательная психическая деятельность; это, по Д. Н. Узнадзе, «первичная» установка. Дальше воспитание, среда, культура, создают в человеке еще один жизненно важный пласт психики — сознание. Как только оно укрепилось, человек оказывается личностью (личность — не одно сознание, но сознание и бессознательное, вместе взятые, в их неповторимом взаимодействии!). А первичная установка, работающая теперь в содружестве с сознанием, преобразуется в «целостную установку личности». Это значит: там, где есть личность со всеми ее ценностями (нравственными, интеллектуальными, эстетическими), установка по-прежнему принимает свои бессловесные, трудноуловимые мыслью решения еще до их осознания, иногда и вовсе без того, чтобы это было замечено нашим «говорящим Я». Но все же это решения в духе данной личности, а не в духе безличных и мрачных инстинктов, населяющих фрейдовское «Оно». Конечно, содружество установки и сознания не обходится без острых противоречий, стычек между ними. Однако даже эти моменты антагонизма — часть взаимодействия во имя достижения общей цели. Во имя сохранения целостности и здоровья всего психического аппарата. А значит — личности и организма.
Но установкой бессознательное не исчерпывается! Нельзя закрывать глаза на мир «личностных смыслов», неподконтрольных сознанию. Один из участников Тбилисского симпозиума, француз ский психоаналитик С. Леклер удачно назвал эту таинственную область психики «домом колдуньи». Вот оно, «еще одно бессознательное» (помимо установки!).
«Дом колдуньи» — порождение совместной работы сознания и установки. Есть странные, непредвиденные продукты сознания, которые установка уводит на периферию сознаваемого или вообще за его пределы. Она как бы «не дает» их осознать — и здесь разгадка пресловутого «вытеснения». Иногда эти химерические образования возвращаются нашему «Я»: чаще в сновидениях, чем наяву, чаще при.неврозе, чем при душевном здоровье. Но почему сознание не может востребовать подобный материал в любую минуту? Очевидно, потому, что так реализуется принцип психологической защиты: стремление избежать переживаний мучительного и унизительного^характера. Стремление, разумеется, бессознательное, внятное для установки, а не для сознания. И оно не сводится к избеганию душевной боли. Это еще защита от йррационального, от того, что «ни в какие ворота не лезет», а в голову все-таки приходит.
Возникшее в сознании, а затем унесенное установкой за его пределы продолжает существовать в человеческой душе. Сатур-ново кольцо полусмыслов, полуобразов, получувств постоянно обращается вокруг всего, что мы способны осмыслить. Это окружение задает тон оркестру сознания, оно определяет ритмику и ию-
не
аисировку исполняемой музыки, аранжирует «темы», а подчас кладет перед музыкантами незнакомые ноты. Хорошо ли это? Изумительно! И совершенно необходимо. Вопреки страхам Фрейда, «дом колдуньи» населен не одними чудовищами.
Появляются и чудовища. Они плохи не сами по себе. Они плохи тогда, когда непомерно усиливается или резко ослабевает психологическая защита. То есть когда под влиянием невзгод и неудач установка начинает слишком уж ограничивать поток сознания, либо слишком широко допускать в этот поток опасные примеси из сферы бессознательного. И здесь во многих случаях помогает психотерапия.
Я спрашиваю себя: что же это такое—психотерапия? Утешение? Сердечное участие? Переубеждение? Перевоспитание? Верно, верно. Но говоря строже, это восстановление нормальной психологической защиты личности. Смягчение механизмов защиты, если они стали уродливо жесткими и деформируют сознание и поведение человека. Или укрепление их, если они вконец расшатались. А в идеале — особое общение с человеком, которое возвращает ему всю полноту его душевной жизни, сознательной и бессознательной. Сознание делается шире, гибче, утонченней — и бессознательное не мешает этому. Со своей стороны, бессознательное начинает естественнее выходить наружу, окрашивая в волнующие и значительные тона наши мысли, стремления, мечты — и сознание не пугается этого. Достигнута гармония между двумя сторонами психики: словно два надежных крыла взмахивают содружественно. Это вовсе не «слияние», а равновесие начал при сохранении автономии каждого. Бессознательное не вывернуто наизнанку перед сознанием — нет! Оно лишь частично подверглось «дренажу», поскольку так было необходимо для устранения невроза. Но оно для излеченного человека по-прежнему «дом колдуньи», кладовая тайн («Только тайна дает нам жизнь. Только тайна» — писал Гарсиа Лорка). Сознание не заковывается в цепи гипнотических внушений, которые были сделаны как бы «за спиной» у критической мысли. Никоим образом! Из этих внушений оно отобрало то, что сочло интимно-своим; слова, услышанные на сеансе гипноза, поистине превратились в часть собственных мыслей — предположений, убеждений. Психотерапия заново открыла человеку радость мышления, анализа, страстность поиска истины. Психотерапия увела его от бесплодного самокопания — к жизни, каждому яркому часу которой следует радоваться, как подарку.
Рискую сказать «красивость»: психотерапия в конечном счете— одухотворение человека. Одухотворение, «смывающее» эгоцентризм, озлобленность, запуганность, тупую лень, страх перед жизнью, ужас смерти.
Но тогда разве Бетховен не психотерапевт? А Лермонтов? («Я говорю тебе: я слез хочу, певец, иль разорвется грудь от муки».) А Достоевский? А Торо?.. Я закончу еще одной цитатой из него:
117
«Не стоит ехать вокруг света ради того, чтобы сосчитать кошек в Занзибаре. Но пока вы не умеете ничего иного, делайте хотя бы это, и вы, может быть, отыщете наконец дыру, через которую можно проникнуть внутрь себя... Познай Самого Себя. Вот где нужны зоркость и отвага».
Уважаемый читатель! Проблемы, затронутые в этой книге, представлены здесь в беллетристической форме. Но если вы хотите глубже вникнуть в их научное содержание, можем порекомендовать вам некоторые издания."
Советуем прочесть, например, следующие статьи:
Ф. В. Вассин, Л. С. П р а н г и ш в и л и, А. Е. Шерозия. О проявлении активности бессознательного в художественном творчестве. — Вопросы философии, 1978, Хе 2.
Ф. В. Вассин, А. Е. Шерозия. Познание — поиск истины. Полемика с профессором Н. Роллингс.— Литературная газета, 1977, 30 ноября.
А.	Б. Д о б р о в и ч. «Дом колдуньи» и художественное восприятие.— Декоративное искусство СССР, 1980, № 4.
Рекомендуем также книгу:
В.	М. Лей бин. Психоанализ и философия неофрейдизма. М., 1972.
Если же в круг вашего чтения входит собственно психологическая литература, отсылаем вас прежде всего к трехтомнику:
Бессознательное: природа, функции, методы исследования. Тбилиси, 1978.
Из других работ, имеющих отношение к теме этой книги, обратим внимание на следующие:
Ф. В. Б а с с и н. Проблема бессознательного (О неосознаваемых формах высшей нервной деятельности). М., 1968.
А. Р. Л у р и я. Язык и сознание. М., 1979.
А. С. Прангишвили. Психологические очерки. Тбилиси, 1975.
А. Е. Шерозия. Психика, сознание, бессознательное. Тбилиси, 1979.
М. -Г. Ярошевский, Л. И. Анциферова. Развитие и современное состояние зарубежной психологии. М., 1974.
СОДЕРЖАНИЕ
Тетрадь первая
Симптом Нины С. — Неизвестные «икс», «игрек»,
.«зет».— Что лечить: мозг или психику? — Там, под потоком сознания.— Хорошо, когда есть иллюзии.— Психика «на трех китах».— Может ли
собака потерять сознание? — Видеофонотека в мозгу.— Из «безоблачного» детства Нины . . .
Тетрадь вторая
Когда бессильна психотерапия.— Личная жизнь Нины.— Называть сказку сказкой.— Саня Ч—ев и его «шефы».— Возвращение дяди Леши.— «Мне можно выпить, а вам нельзя».— Моргание как форма протеста.— «Я» — театр одного актера.— Виктор снимает квартиру ......................
Тетрадь третья
Хочу, чтобы он полюбил жизнь.— Загадки гипноза.— Канал связи в обратную сторону.— Журнал мод для алкоголиков.— Отдавать ли ближнему последнюю рубашку? — Почему Нина  сегодня красивая...— Фонарь Диогена.— Прощание с дневником,— Эпилог................................
45
84
Анатолий Борисович Добронич
ФОНАРЬ ДИОГЕНА
Гл. отраслевой редактор В. Демьянов
Редактор К. Томилина
Мл. редактор Н. Терехина
Худож. редактор Г. Егорова
Художник В. Савела
Техн, редактор Л. ^Солнцева
Корректор В. Калинина
ИБ № 3032
Сдано «набор 2'2.12.80. Подписано к печати 22.04.81. А 04048 Формат бумаги 60X90*/i«. Нумага офс. № 2. Гарнитура лите ратураая. Печать офсетная. Уел, печ. л. 7.5. Усл кр.-отт 15 5 Уч.-изд. л. 8.75. Тираж 75000 экз. Заказ Д-6. 'Цена 60 коп Издательство «Знание» 101835, ГСП, Москва, Центр, проезд Серова, д. 4. Индекс заказа 817725.
Типография издательства Тат. ОК КПСС । Казань, ул, Декабристов, 2