Журнал "Вопросы истории", 2007 №11

Author: Искендеров А.А.

Tags: журнал вопросы истории

ISBN: 0042-8779

Year: 2007

Similar

Журнал "Вопросы Истории", 1990 №2

Журнал "Вопросы истории", 1994 №04

Журнал "Вопросы Истории", 1996 №5-6

Вопросы истории №11 за 1989 год

Text

ISSN 0042-8779
ВОПРОСЫ
ИСТОРИИ
о
аш
ВОПРОСЫ
ИСТОРИИ
11/2997 ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ
СОДЕРЖАНИЕ
СТАТЬИ
К.И. Могилевский, Р.А. Циунчук, В.В. Шелохаев — Го-
сударственная дума России как историографичес-
кая проблема................................... 3
Е.М. Михайлова — Идеология правых партий и орга-
низаций Поволжья начала XX в. (региональный
аспект)....................................... 18
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
Н.П. Таньшина—Дарья Христофоровна Ливен. 35
ЦИВИЛИЗАЦИИ МИРА
А.Н. Поляков — Цивилизация как социальная систе-
ма: теория, типология и метод..... 52
ПУБЛИКАЦИИ
Выходит с 1926 года Борис Зуль. Письмо Сталину. Публикацию подготовил ВЛ.Генис 65
ООО РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА «ВОПРОСЫ ИСТОРИИ» МОСКВА ИЗ АРХИВА ИСТОРИКА И.Ф. Гиндин — Государство и экономика в годы управ- ления С.Ю. Витте 79
СООБЩЕНИЯ
О.В. Авдошкина — Диктатура М.К. Дитерихса и крах
дальневосточной контрреволюции........... 111
А.А. Иванов — Военная контрразведка Белого Севера
в 1918-1920 гг........................... 121
Т.А. Некрасова — Французская оккупационная поли-
тика в Германии. 1945—1949гг............. 131
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Е.П. Терешина — Отношение населения Поволжья к
первой мировой войне..................... 143
А.В. Скутнев — Социальная мобильность приходско-
го духовенства в Вятской епархии в середине XIX —
начале XX в.............................. 146
В.И. Щипин — Родовой архив крестьянской семьи Мо-
кеевых (конец XVII—середина XX в.)....... 151
ИСТОРИОГРАФИЯ
В.В. Трепавлов — «Добровольное вхождение в состав
России»: торжественные юбилеи и историческая
действительность......................... 155
Л.Н. Пушкарёв—А.А. Зимин. «Слово о полку Игореве» 163
Я.В. Мельничук, А.В. Щеглов — Н.А. Машкин. История
Древнего Рима............................ 166
Б.В. Петелин — А. фон Плато. Объединение Герма-
нии—борьба за Европу..................... 169
Л.И. Ивонина — Я. Коханович. Отсталость и модерни-
зация. Польша и Восточная Европа в 16—20 веках 172
Выпуск издания осуществляется при финансовой поддержке
Федерального Агентства по печати и массовым коммуникациям.
©Журнал «Вопросы истории», 2007
СТАТЬИ
Государственная дума России
как историографическая
проблема
К.И. Могилевский, Р.А. Циунчук, В.В. Шелохаев
За 100 лет с начала деятельности Государственной думы накоплен огромный
фактографический и историографический материал, который нуждается в твор-
ческом осмыслении. К настоящему времени зафиксировано около 6 тыс. раз-
нообразных публикаций о Государственной думе I Этот факт, во-первых, сви-
детельствует об устойчивом исследовательском интересе к данному институту
власти; во-вторых, может создать впечатление полной исчерпанности изучае-
мых проблем. Однако на практике оказывается, что изучение этой темы все
еще далеко от завершения. Поэтому возникает необходимость оценить рацио-
нальность и эффективность усилий нескольких поколений обществоведов.
Отметим два обстоятельства, затруднявшие изучение Государственной
думы. Одно из них — идейно-политическое. На протяжении ста лет история
Думы разрабатывалась в контексте различных ценностных мировоззренчес-
ких традиций, через призму соответствующей идеологии и политики, часто
весьма далекой от подлинной науки. Второе — причины собственно научно-
организационного порядка. Ни одна научная структура не взяла на себя за-
дачу комплексной разработки истории Думы. Проблема рассматривалась лишь
в контексте отдельных идейно-политических и партийных направлений об-
щественной мысли, причем исследователей занимали по преимуществу от-
дельные сюжетные линии; обобщающих исследований по истории Государ-
ственной думы Российской империи всех четырех созывов до сих пор нет.
В рамках настоящей статьи авторы предприняли попытку, с одной сто-
роны, общетеоретического и методологического осмысления состояния оте-
чественной историографии за столетний период, а с другой — постановки на
ближайшую перспективу научно-исследовательских задач по дальнейшему
изучению данной темы. При этом авторы учитывают уже имеющиеся исто-
риографические наработки своих предшественников.
Для того, чтобы выявить основные тенденции в развитии историогра-
фии, важно наметить критерии отбора литературы. Анализа заслуживают
главным образом те труды, благодаря которым происходит несомненное
приращение знания. При этом речь идет не столько о фактографическом обоб-
Могилевский Константин Ильич — кандидат исторических наук, старший референт аппарата фракции
«Единая Россия» в Государственной Думе РФ; Циунчук Рустем Аркадьевич — доктор исторических наук,
профессор Казанского государственного университета; Шелохаев Валентин Валентинович — доктор исто-
рических наук, профессор, главный специалист Российского государственного архива социально-поли-
тической истории.
3
щении, сколько, прежде всего, о новизне постановки и раскрытия темы, об
использовании новейших историографических и источниковедческих мето-
дик. В рамках статьи не представляется возможным подробно анализировать
источниковую базу работ, конкретные авторские приемы и методики. Поэто-
му речь пойдет об итоговых исследовательских наработках, полученных в рам-
ках первых двух основных историографических периодов — дооктябрьского и
советского, — в контексте сравнения масштабов приращения исторического
знания. Представляется необходимым также дать более обстоятельный анализ
исследовательских итогов третьего периода — последних 15—20 лет.
Границы трех историографических периодов определяются сменой тео-
ретико-методологических парадигм, вызванных коренной ломкой обществен-
но-политических и экономических отношений. Разумеется, такая смена не
может быть одномоментной, существуют переходные периоды большей или
меньшей протяженности, в рамках которых какое-то время существуют и
взаимодействуют различные научные школы. Для таких переходных перио-
дов характерно то, что существующий теоретико-методологический вакуум
компенсируется публикаторской активностью, которая отражает собственно
исследовательский процесс. Такую картину мы наблюдаем на первом и тре-
тьем историографических этапах и частично при переходе от первого ко
второму, когда в начале 1920-х годов был опубликован огромный массив
источников. В результате не только происходит количественное расшире-
ние источниковой базы, но и объективно зреет качественный прорыв.
Если на первом историографическом этапе (1906—1917 гг.) проявлялся
идеологический плюрализм, то для исследований второго, «советского» эта-
па (1917 — середина 1980-х годов) был характерен «большевизмоцентризм»:
исследователи, следуя ленинским оценкам деятельности Думы, стремились
представить российскую социал-демократию (особенно ее думскую больше-
вистскую фракцию) в роли единственного выразителя интересов и чаяний
большинства народа в ходе как избирательных кампаний, так и агитацион-
но-пропагандистской работы внутри Думы. Деятельность большевиков в Думе
представлялась в качестве героической акции и сакральной жертвы во имя
народа. Такой подход приводил к искажению ролевых функций не только
других думских фракций, включая и так называемые «мелкобуржуазные» со-
циалистические фракции и меньшевистскую часть социал-демократической
фракции, но и в целом Государственной думы. Если I—II Думы, благодаря
их леворадикальному составу, по преимуществу оценивались советской ис-
ториографией положительно, то III и IV характеризовались крайне нега-
тивно, как «реакционные» и «контрреволюционные» учреждения, главной
задачей которых было принятие антинародных законов и окончательный
разгром освободительного движения в России. По сути, игнорируя различия
между консервативными фракциями, позиция которых априори представля-
лась предельно ясной и понятной, советские историки главный акцент дела-
ли на разоблачении либеральных думских фракций, которые будто бы спо-
собствовали укреплению послеоктябрьского (а нередко и третьеиюньского)
политического режима, стремились перевести освободительное движение в
мирное русло, якобы блокируя тем самым дальнейшее развитие революци-
онного процесса в стране. Позиция небольшевистских социалистических
партий в отношении Думы и в ней самой осуждалась как непоследовательная
и соглашательская в отношении «контрреволюционной» политики либералов.
Именно в этом идейно-политическом русле вплоть до середины 1960-х годов
трактовалась история Государственной думы.
Появление «нового направления» в советской историографии, в принци-
пе не меняя мировоззренческие марксистско-ленинские установки, внесло,
тем не менее, определенные коррективы в изучение Государственной думы.
Во-первых, хотя и в завуалированной форме, началась дискуссия о природе
политического режима «конституционного» периода. Во-вторых, расширилось
поле исследования непролетарских политических партий. Появились, хотя
редкие и непоследовательные, но более широкие оценки как политических
4
партий, так и, вслед за ними, думских партийных фракций. В-третьих, широ-
кое введение в научный оборот одной из ленинских идей — о «левом блоке» —
привело к коррекции оценок трудовиков, народных социалистов, социали-
стов-революционеров и, соответственно, их думских фракций и групп.
В-четвертых, возрос интерес к избирательным кампаниям, к анализу лево-
радикальных думских законопроектов, думской и внедумской деятельности
левых депутатов, трактуемой как подготовка общественного мнения стра-
ны к насильственной ликвидации третьеиюньского политического режима.
Попытки анализа историографической ситуации, разумеется, неоднок-
ратно предпринимались, но они ограничивались либо более общими полити-
ческими сюжетами, либо определенным периодом (например, литературой
советского периода), либо отдельными аспектами истории Государственной
думы 2. Полезность подобного рода историографических экскурсов бесспорна,
однако отсутствие концептуального системного историографического ана-
лиза не позволяет дать рациональное объяснение смене историографических
щарадигм.
Обозрение библиографических указателей создает в целом пессимисти-
ческую картину «хождения по замкнутому кругу», и только в редких случаях
заметно появление новых исследовательских направлений и действительное
приращение знания. Все это, естественно, затрудняет целостное восприятие
ролевых функций Государственной думы, раскрытие ее реального вклада в
законотворческую деятельность, а следовательно, и в продвижение России к
гражданскому обществу и правовому государству. Одним из тормозящих фак-
торов в осмыслении роли Государственной думы все еще является ее изуче-
ние через призму отдельных идеологических и политических постулатов. К
сожалению, именно такой подход был характерным и типичным с момента
появления Государственной думы и на всем протяжении последующего сто-
летия ее изучения. Именно этим объясняются как общие оценки Государ-
ственной думы представителями различных идеологических направлений, так
и отбор ими исследовательских сюжетов. В массовом, в большинстве своем
идеологизированном и политизированном историографическом потоке име-
ется не так уж много исследований, открывающих новые пути. Именно тако-
го рода работы, на наш взгляд, и заслуживают, прежде всего, внимания.
В целом, существующая периодизация историографии Государственной
думы (дооктябрьская, советская, постсоветская) представляется обоснован-
ной и рациональной. Общей для всех периодов представляется сравнительно
высокая степень идеологизированное™ и политизированности исследова-
ний. Нарастание плюрализма мнений и толерантность суждений в первом и
особенно в третьем периодах не меняет этой общей оценки. Достаточно
напомнить, что рассмотрение Государственной думы в дооктябрьской и при-
мыкающей к ней эмигрантской литературе через призму ценностных моде-
лей переустройства России (консервативной, либеральной и социалисти-
ческой) во многом близко к оценкам Государственной думы различными
научно-исследовательскими направлениями — школами посткоммунистичес-
кого периода. Это создает впечатление, что идейно-тематическая борьба
вокруг Государственной думы, происходившая в начале XX в., прямо или кос-
венно продолжилась в XXI столетии. Дело в том, что в отечественной истори-
ографии до сих пор остается дискуссионным, а следовательно, и не решенным
исследовательски комплекс проблем, связанных, с одной стороны, с оценкой
типа, характера, содержания и вектора эволюции политической системы, а с
другой — с выявлением эффективности или неэффективности представитель-
ных институтов в России. Однако особенность каждого из трех историографи-
ческих периодов заключается в наличии разных пропорций идеологизирован-
ное™ и политизированности. Советская историография, особенно с середины
1930-х годов и вплоть до конца 1980-х, находилась в жестких тисках марксис-
тско-ленинской парадигмы, которая пронизывала и исследования, посвящен-
ные Думе. Что касается первого и третьего периода, то наличие плюрализма
приводило к большей результативности исследований.
5
Характерной чертой первого периода историографии Думы являлось,
прежде всего, формирование широкой Источниковой базы, которая, по сути,
и стала основным фундаментом для последующих периодов. Был создан и в
значительной мере введен в научный оборот основной корпус документов и
материалов, отражавших, во-первых, избирательный процесс, во-вторых,
структуру и механизмы функционирования Думы, ее регламент, руководя-
щие органы, отделы, комиссии и подкомиссии, комитеты, в-третьих, зако-
нотворческую работу и политическую деятельность Думы, в-четвертых, бо-
гатую информацию, посвященную характеристике депутатского корпуса и
биографиям депутатов в отдельности. Немалая часть этих документов была
опубликована в период существования самой Думы и была доступна доре-
волюционным исследователям и публицистам.
В дооктябрьский и прилегающий к нему эмигрантский период Дума
рассматривалась в контексте трех основных моделей — консервативной, ли-
беральной и социалистической, представители которых по-разному оцени-
вали причины, смысл и направленность перемен, начавшихся после 17 ок-
тября 1905 года. Консервативные публицисты и историки (А.А. Башмаков 3,
И.И. Восторгов 4, С.Ф. Шарапов 5), вынужденные примириться с «волей
монарха», объявленной в ответ на вызов революции, оценивали деятельность
«парламента» не просто с критическим пристрастием (особенно I, II, IV Думы),
но и весьма скептически, считая, что и конституционализм, и особенно пар-
ламентаризм, противоречат национальной российской истории, что Дума не
выражает «истинного мнения» большинства народа, а деятельность ее либе-
рального, социалистического и «инородческого» крыла играет губительную
роль, расшатывает исконные национальные традиции. Хотя представителя-
ми консервативной публицистики и историографии был высказан ряд в об-
щем и целом верных наблюдений и оценок (качественный состав депутатс-
кого корпуса, антиконструктивизм позиций либералов и социалистов и др.),
но главное противоречие их позиции заключалось в стремлении доказать
неизменность сути самодержавного политического строя и в фактическом
стремлении придать Думе не законодательный, а законосовещательный ха-
рактер, поэтому консерваторам-охранителям не удалось воссоздать реальную
картину деятельности Думы.
Негативные оценки думской деятельности в целом преобладали и у пред-
ставителей социалистического спектра общественного мнения — с принци-
пиально противоположных позиций. При всей необходимости дифференци-
рованного подхода к социалистическим публицистам и историкам, нельзя не
заметить, что их объединяло неприятие думской избирательной системы,
недовольство ограниченностью полномочий Думы; по их мнению, Думы (осо-
бенно III—IV) не отвечали задачам эпохи, требовался созыв не «цензовой»
Думы, а демократически избранного Учредительного собрания, единственно
способного создать политическую систему с общенародным представитель-
ством. Они осуждали не только Думу, как «парламентскую ширму», но и кри-
тически оценивали деятельность «буржуазных» парламентских институтов на
Западе и их перспективы. Идеалом для социалистов было именно всенародно
избранное Учредительное собрание, что, по сути, и определило их оценки
Думы, участие в которой для социалистов было вынужденной мерой, спосо-
бом создать условия для развертывания борьбы с авторитаризмом. Если в
думских публикациях трудовиков и эсеров (В.Г. Богораз, С.И. Бондарев,
Л.М. Брамсон, А.Л. Караваев, С.Л. Маслов, Т.В. Локоть) 6, в основном ак-
центировалось думское противостояние по аграрной проблеме, то меньше-
вики и народные социалисты (Ф.И. Дан, Л. Мартов, П.П. Маслов, К. Залев-
ский, В.В. Водовозов, А.В. Пешехонов) 7 предпринимали попытки вписать
предвыборную борьбу и деятельность оппозиционных фракций в контекст
развития революционного общественного движения. Положительно в целом
оценивая думскую деятельность левой оппозиции (особенно согласных бло-
кироваться с социал-демократами эсеров и «твердых» трудовиков), большеви-
стские публицисты (В.В. Воровский, В.И. Ленин, Н.А. Семашко, К.Н. Левин,
6
И.И. Скворцов-Степанов, А.Г. Шлихтер) 8, в свою очередь, подвергали резкой
критике думскую политику правительства, правоконсервативных и «соглаша-
тельски-контрреволюционных» либеральных фракций. Данную историогра-
фическую традицию социалистических публицистов (особенно большевистс-
кого толка) восприняла советская историография.
Объяснимая для межреволюционной эпохи публицистичность и полемич-
ность выступлений правых и левых радикалов и связь думской проблематики с
ключевыми вопросами политической борьбы не давали этим авторам возмож-
ности объективно всмотреться и адекватно оценить такое сложное и многопла-
новое явление, как первое в истории России народное представительство.
Наиболее близкими к реальности были оценки либералов, которые оце-
нивали манифест 17 октября 1905 г. и новую редакцию Основных законов
23 апреля 1906 г. как первый шаг к конституционализму. В этом контексте
либеральные правоведы В.М. Гессен, В.В. Ивановский, М.М. Ковалевский,
С.А. Котляревский, Н.М. Коркунов, Н.И. Лазаревский, С.А. Муромцев,
А.А. Пиленко, Г.Ф. Шершеневич 9 и другие рассматривали Государственную
думу в качестве реального института представительной власти, который, бу-
дучи еще несовершенным, имел шанс стать в перспективе полноценным пар-
ламентом. Нередко они проводили компаративный анализ выборных систем
и полномочий представительных палат, рассматривали думскую процедуру и
парламентские прецеденты. Публицистические работы лидеров кадетской
партии раскрывали выборную политику партии и парламентские установки
кадетской фракции (П.Н. Милюков, П.Б. Струве, А.И. Каминка, В.Д. Набо-
ков) |0, анализировали парламентские дебаты и думские конфликты
(М.М. Винавер) 11. Попыткой осмысления кадетскими идеологами опыта
I Думы можно считать сборник «Первая Государственная дума» (1907 г.) 12, в
котором проанализирован состав депутатского корпуса (Н.А. Бородин), ра-
бота депутатов над ответным адресом императору (В.Д. Набоков), полити-
ческая деятельность Думы (И.И. Петрункевич) и особенности националь-
ного вопроса в Думе (А.Р. Ледницкий), тактика партий (В.М. Гессен) и
политические конфликты в Думе (М.М. Винавер), а также выработка дум-
ского регламента (С.А. Муромцев). В ряде статей разъяснялся комплекс
законодательных инициатив кадетской фракции, направленных на превра-
щение страны в конституционное государство (Н.А. Гредескул, И.Б. Иоллос,
А.И. Каминка, Ф.Ф. Кокошкин, В.Д. Набоков, С.А. Котляревский,
П.И. Новгородцев, М.И. Петрункевич, Г.Ф. Шершеневич), рассматрива-
лись аграрные проекты партии (П.Д. Долгоруков, А.А. Кауфман). Стремле-
ние обобщить перводумский политический опыт и показать обществу его кон-
структивное значение в условиях Первой мировой войны и усиливающегося
кризиса политической системы отразил выход в 1916 г. сборника статей и
воспоминаний «К 10-летию 1-й Государственной думы», в котором участвова-
ли бывшие депутаты оппозиционных кадетской и трудовой фракций.
Праволиберальное видение Думы в трансформирующейся политичес-
кой системе представил в своих работах один из лидеров октябристов, про-
фессор-историк В.И. Герье. Освещая ее роль в развитии теории и практики
российского конституционализма, он раскрывал перспективы думской мо-
дели парламентаризма, критиковал думских представителей социалистичес-
ких партий за радикализм и нежелание участвовать в парламентской конст-
руктивной работе 13.
В этот же первый период историографии появилось и большинство
воспоминаний о Думе, в том числе изданных в эмиграции мемуаров царских
сановников ,4, руководителей Думы ,5, консервативных думских политиков ,6,
видных либеральных деятелей в Думе 17 и депутатов - социал-демократов ,8.
Однако полное и всестороннее вовлечение этих мемуаров в оборот произош-
ло лишь на третьем историографическом этапе.
Советская историография, базирующаяся на марксистско-ленинской
парадигме, рассматривала проект создания Государственной думы как «улов-
ку» режима, создавшего некий «отводной канал» с целью направить разру-
7
шительный поток объективно назревшей революции в мирное эволюцион-
ное русло. На этих принципах и базировались освещение манифеста 17 ок-
тября 1905 г., новой редакции Основных законов, которые рассматривались
в качестве неконституционных актов, недемократических избирательных за-
конов 11 декабря 1905 г. и особенно 3 июня 1907 г., оценки реакционной и
контрреволюционной деятельности думских консервативных и либеральных
фракций, мелкобуржуазности позиции крестьянских депутатов и т.п. Итого-
вая оценка деятельности Думы, тормозившей развитие революционного про-
цесса в стране, на протяжении 80 лет оставалась негативной.
Впрочем, советский период отличался как временной и тематической
неравномерностью исследования думской проблематики, так и определен-
ной сменой исследовательских акцентов и приоритетов. История Думы
впервые привлекла внимание советских исследователей уже в самом начале
1920-х годов, когда в семинаре М.Н. Покровского по революции 1905—1906 гг.
в Институте Красной профессуры им были предложены исследовательские
темы, связанные с историей ее создания (А.Н. Слепков) и борьбой классов и
партий (С.Г. Томсинский) 19, которые необходимо было осветить с позиций
«подлинно-научного, марксистского метода» 20. В то же время М.К. Корбут
предпринял попытку анализа подготовки рабочего законодательства в
III Думе 21. Осуждение в середине 1930-х годов концептуальных «ошибок»
Покровского и репрессии против Слепкова, Томсинского, Корбута надолго
исключили их работы из научного оборота. Оценки Думы и думской полити-
ческой системы определялись формулировками «Краткого курса истории
ВКП(б)», а описание думских событий сводилось к показу борьбы против
очевидных врагов и соглашателей, причем оно становилось все более схема-
тичным и «безлюдным»; исследование думской истории практически было
«заморожено». Некоторый прирост фактографического материалов шел лишь
за счет введения в научный оборот ранее не публиковавшихся работ Ленина
и И.В. Сталина и публикации большевистских партийных документов, ка-
савшихся думского периода, которые нередко сопровождались обстоятель-
ными примечаниями. Лишь к концу 1940-х — началу 1950-х годов в связи с
подготовкой более обстоятельных обобщающих работ, в том числе по исто-
рии первой русской революции, по истории большевистской партии перио-
да реакции и нового революционного подъема, расширилась и думская про-
блематика. Выполненные, разумеется, с позиций марксизма-ленинизма и в
русле общих оценок «Краткого курса», эти работы были посвящены таким
сюжетам думского политического противоборства и классово-партийной кон-
фронтации, как выработка и реализация думской тактики большевиков, в
том числе борьба против кадетов 22, деятельность социал-демократических
фракций 23, взаимоотношения самодержавия и буржуазных партий 24, борь-
ба по аграрному вопросу 25, обсуждение в Думе национального вопроса на
Кавказе, принятие Холмского законопроекта 26. Ряд работ был посвящен
политической деятельности I Думы 27. Особое внимание уделялось больше-
вистской тактике бойкота «булыгинской» и I Государственной думы 28, вы-
борным кампаниям большевиков, в том числе на Украине 29, и руководящей
политической деятельности Ленина и Сталина в связи с выборами в IV Думу 30.
Несмотря на то, что многие из диссертаций были написаны на основе впер-
вые вводимых в научный оборот архивных источников, большинство из них
осталось неопубликованными.
Заметное оживление советских исследований по думской истории со-
впало с «потеплением» внутреннего политического курса во второй полови-
не 1950-х — начале 1960-х годов и с юбилеями революции 1905—1907 годов.
Показательным для интереса к проблеме юристов и историков было появле-
ние работ Ф.И. Калиничева и выход в 1957 г. подготовленного им сборника
документов и материалов о Государственной думе, остававшегося до недав-
него времени единственной публикацией такого рода 3I. Были рассмотрены
законодательная подготовка, выборы и деятельность I Государственной думы,
выборы в III Думу по рабочей курии и деятельность рабочих депутатов в
8
ней 32. Е.Д. Черменский на примере IV Думы показал нарастание кризиса тре-
тьеиюньской системы 33. Он также принял участие в дискуссии о сущности и
характеристике третьеиюньской системы и о месте в ней Государственной думы,
начатой на рубеже 1970-х годов. А.Я. Аврехом, Н.И. Васильевой, Г.Б. Гальпе-
риным, В.С. Дякиным, А.И. Королевым, А.М. Давидовичем, Н.П. Ерошки-
ным, А.Д. Степанским и другими. Оформление и функционирование Думы
как законодательного института в системе власти рассматривались и оценива-
лись в обобщающем труде «Кризис самодержавия в России. 1895—1917» (Л.
1984). Проблемы истории Государственной думы через призму правительствен-
ной политики и взаимодействия правительства с буржуазией и дворянством
раскрывали Аврех, Дякин, Черменский, А.В. Островский, Ю.Б. Соловьев,
роспуск I Государственной думы и возникший после него политический кризис
обстоятельно проанализировал С.В. Тютюкин 34.
Выдвинутые в период «хрущевской оттепели» политические тезисы о
формах перехода различных стран к социализму и расширительная трактов-
ка состава союзников пролетариата в революции способствовали постановке
новых исследовательских тем: о парламентском опыте большевиков и зару-
бежных компартий 35, о тактике «левого блока», а также об опыте тактики по
отношению к непролетарским партиям. Процессу создания, оформления ли-
беральных партий и участию их в думской деятельности посвящены труды
Л.М. Спирина 36, В.В. Шелохаева, тем же вопросам истории неонародни-
ческих партий — исследования В.Н. Гинева, К.В. Гусева, Н.Д. Ерофе-
ева, Д.А. Колесниченко, Б.В. Леванова 37, выборные кампании большевиков
освещены Л.Я. Цехновичером 38, а их думская тактика — Н.М. Добротвором,
Г.И. Зайчиковым, Ю.И. Кочетовым, А.С. Рудем 39. Формирование левого блока
в период первой российской революции изучали Н.П. Бабаева, Н.Е. Ко-
зицкий 40.
Во второй половине 1980-х годов обозначилась тенденция и к региона-
лизации исследования истории Думы, когда появились работы, посвящен-
ные выборам и общественно-политической борьбе вокруг Думы, на Украи-
не, в Белоруссии, Латвии 41, публиковалось значительное количество статей,
характеризовавших проведение большевистской думской тактики в многона-
циональных регионах страны (Украина, Прибалтика, Кавказ, Казахстан, Кир-
гизстан, Поволжье, Сибирь и Дальний Восток). В центре внимания исследова-
телей находились вопросы классовой борьбы в регионах в думский период,
методологические подходы оставались прежними, а этническая составляющая
проблемы либо отсутствовала, либо прослеживалась крайне слабо.
Вместе с тем было бы ошибкой игнорировать позитивные результаты,
достигнутые советской школой исследователей. Во-первых, дооктябрьская
источниковая база была расширена, прежде всего за счет публикации комп-
лекса источников, ранее хранившихся в недоступных для исследователей ар-
хивах (Царскосельский архив, Департамент полиции) — записок и мемуаров
представителей царского режима, лидеров политических партий, депутатов
Государственной думы, документов большевистской партии и некоторых ма-
териалов органов власти. Во-вторых, весьма расширилось историографичес-
кое поле: обстоятельно проанализирована не только большевистская думская
тактика и практика, но и позиция верховной власти относительно представи-
тельных учреждений — Государственной думы и Государственного совета; из-
бирательные кампании в I—IV Думы в целом по стране и отдельным регио-
нам; содержание и направленность правительственных проектов; деятельность
отдельных левых парламентских фракций. Таким образом, несмотря на гос-
подство марксистско-ленинской парадигмы, фактографический материал на-
чал постепенно коррозировать, а в отдельных узлах и взрывать ее оболочку,
что, в частности, проявилось в начавшейся дискуссии о природе постоктябрь-
ского политического строя, в показе реального вклада в законотворческую
деятельность не только левых, но и либеральных думских фракций.
Смена условий общественного развития, привнеся в историческую на-
уку дополнительный конъюнктурный характер и способствуя увеличению
9
доли поверхностных исследований, несла в себе и конструктивный заряд.
Она стимулировала обращение к источникам, и в результате за рассматрива-
емый период произошло существенное приращение объема документальных
публикаций 42. В частности, в публикации «Законотворчество думских фрак-
ций» впервые в научный оборот введен комплекс законопроектов, инициро-
ванных не правительством, а самими депутатами. Этот источник позволяет
судить о степени политической зрелости и созидательном законотворческом
потенциале российского общества.
Одной из ключевых проблем в современных исследованиях, так же как
и в дореволюционной публицистике, и в советской историографии, оста-
вался вопрос о месте Думы в политической системе Российской империи и
о характеристике этой политической системы. Иными словами, была ли
17 октября 1905 г. учреждена конституционная монархия с парламентом или
все же это была уловка самодержавия, маскирующая отсутствие перемен?
Этому вопросу посвящено большое количество исследований 43.
Одной из наиболее характерных и системообразующих для современно-
го этапа историографии является монография О.Г. Малышевой, которая рас-
сматривает Государственную думу в общем контексте модернизации России
сверху. По ее мнению, учреждение Думы открывало стране путь к демокра-
тии и к парламентаризму. I Дума «выработала и частично апробировала (в
данном случае: испытала на практике. — Ред.) парламентские нормативы
внутренней деятельности, что с полным основанием дает право говорить о
ней как об учреждении парламентского типа». II Дума «сохранила и даже
расширила основные направления работы своей предшественницы», поли-
тические партии накапливали парламентский опыт, «межпартийная борьба
способствовала более четкому оформлению... парламентских фракций», что
свидетельствовало о «значительном шаге вперед по пути овладения особен-
ностями парламентской практики» 44.
Ill—IV Думы, являвшиеся «плодом союза власти с помещиками и
буржуазией», предназначались для «противостояния революционным настро-
ениям общества» и были, по мнению Малышевой, «проправительственны-
ми». Тем не менее, автор считает, что Дума как институт «внесла существен-
ный вклад в парламентскую копилку российского государства», «принимала
законопроекты», совершенствовала «механизм внутренней парламентской
жизни», позволила развить «парламентскую тактику большинства». Малы-
шева отмечает, что «особый интерес представляет механизм взаимодействия
на законодательном поприще нижней палаты парламента и правительства».
В Думе оформилась «конструктивная парламентская оппозиция, занимав-
шая последовательную позицию в отношениях с различными государствен-
ными институтами». При этом Дума «объективно способствовала укрепле-
нию монархии, стабилизации положения в стране после революционных
событий». Это происходило благодаря «конструктивной работе с правитель-
ством», в которой III Дума стала «первопроходцем».
Тем не менее, по мнению автора, инкорпорирование в архаичную поли-
тическую систему нового звена — Государственной думы — не устранило
политического кризиса и не привело к стабилизации. Дума не успела превра-
титься в устойчивый политический институт и осталась «чужеродным обра-
зованием в условиях отсутствия гражданского общества и демократических
традиций». Вместе с тем «первые крупицы опыта» были накоплены: Дума
стала действующим законодательным институтом, сформировался механизм
согласительных процедур между Думой и Государственным советом 45.
Такая концепция «ограниченной полезности» Думы характерна и для
других современных исследователей. Говоря же о дефинициях, следует
отметить, что авторы, сконцентрировавшиеся на проблеме места Думы в оте-
чественной политической системе, как правило, сходятся в главном: модер-
низация в России «протекала своеобразным путем», не имеющим непосред-
ственных аналогов в зарубежной практике государственного строительства 46.
В этих условиях спор о конституционной монархии приобретает характер тер-
10
минологической дискуссии. Введенный еще С.С. Ольденбургом термин «дум-
ская монархия» употребляется рядом исследователей и представляется впол-
не адекватным.
Имеются основания утверждать, что современная историография отли-
чается от работ предшествующих периодов как полученными результатами
исследований, так и постановкой новых вопросов.
Анализу законодательной функции Думы и институционального меха-
низма ее реализации в советской историографии не уделялось достаточного
внимания. Повышенный интерес к этой теме представляет собой отличи-
тельную черту современной историографии.
Значительный вклад в ее разработку внес В.А. Демин. Автор не уходит от
«классического» вопроса о месте Думы в системе высших органов России, но
отвечает на него по-своему, описывая формальную технологию взаимодей-
ствия Думы, императора и Совета министров. Демин уделяет большое внима-
ние вопросам законодательной процедуры, анализирует Наказ и внутреннюю
структуру палаты. Заслуживает внимания итоговый вывод: Дума не оказала
сколько-нибудь значительного влияния на последующую историю России 47.
Ценной стороной исследования А.Ф. Смирнова является то внимание,
которое уделено в нем законотворческой деятельности Думы. При этом ав-
тор делает акцент на анализе правительственных законопроектов, а законо-
творчество депутатов рассматривает в контексте внесения ими поправок в
эти проекты на пленарных заседаниях. К сожалению, комиссионная работа
Думы, на которую падал основной цикл законодательного процесса, оста-
лась вне авторского поля зрения. Подводя общий итог работы Думы, Смир-
нов приходит к пессимистическому выводу, что «законотворческий меха-
низм показал свою недееспособность» 48.
В современной историографии формируется устойчивый интерес к
практической законотворческой деятельности депутатов как к способу ре-
ализации соответствующих моделей модернизации России 49. В моногра-
фии В.Г. Кошкидько, посвященной истории создания и функционирова-
ния двухпалатной системы в 1905—1907 гг., показан процесс разработки
законодательства о Государственной думе, дана социально-политическая и
профессиональная характеристика ее членов, проанализированы организа-
ционное устройство палаты, порядок и содержание законодательной
деятельности. Автор приходит к определенному выводу о результатах зако-
нодательной работы Думы. За время работы I Думы депутаты внесли на об-
суждение 16 законопроектов. Из них прошел все стадии обсуждения и был
передан в Государственный совет только один — об отмене смертной казни.
Кроме того, на рассмотрении находился и ряд правительственных проектов,
ни один из которых Думой принят не был 50. В период деятельности II Думы
депутаты внесли 44 законодательных заявления. Шесть законопроектов
(4 правительственных и 2 депутатских) прошли обе палаты. Получили одоб-
рение Государственного совета и императора только правительственные про-
екты. Из этого и других аспектов деятельности Думы и Государственного
совета автор делает вывод, что «созданный в результате реформ 1905—1906 гг.
законодательный механизм» не сработал и, чтобы «пустить его в ход», при-
шлось изменить избирательный закон 51.
Инновационным направлением в современной литературе является об-
ращение к практическому законотворчеству думских фракций 52. Эти иссле-
дования показывают процесс формирования думских фракций, их структуру,
динамику социального состава, выработку ими законопроектов, участие де-
путатов фракций в работе думских комиссий и пленарных заседаниях, по-
зволяют выявить их отношение к правительственным инициативам и в це-
лом к правительственному внутри- и внешнеполитическому курсу, а также
раскрыть взаимоотношения фракций. Из названных работ, выполненных в
большинстве своем в качестве диссертационных исследований (некоторые
из них, к сожалению, остаются неопубликованными), остановимся на моно-
графиях В.А. Козбаненко и Д.В. Аронова.
Монография Козбаненко посвящена анализу деятельности фракций пер-
вых двух созывов Думы. Отталкиваясь от программной позиции той или иной
политической партии по определенному вопросу, автор анализирует, как
соответствующая фракция реализовывала ее в Думе. По мнению Козбанен-
ко, Дума «предпочла конкретному законодательству политику апелляций к
народу». В целом же автор считает деятельность фракций двух первых дум
«интересным и своеобразным опытом отечественного парламентаризма» 53.
В центре внимания Аронова находится деятельность либеральных фрак-
ций (кадетов, партий мирного обновления, демократических реформ и про-
грессистов) I—IV Дум. Автор определяет думское либеральное законотворче-
ство не как «классическую, традиционную для западных парламентов форму
деятельности, а как один из способов реализации либеральной модели раз-
вития страны». Именно этим объясняется то, что наиболее проработанные
законопроекты из «золотого фонда либеральной юридической мысли» оказа-
лись фактически лишь «отправными пунктами для дальнейшей разработки в
Думе» 54.
Основное внимание Аронов уделяет законопроектам, регулирующим
правоотношения в области прав человека, поскольку именно эти категории
лежали в основе либеральной модели модернизации России. Эта программа
и была переведена в ходе думской деятельности либералов на «язык практи-
ческого законодательства», в то время как многие другие политические партии
«так и не дошли до данного этапа, оставшись на уровне декларативных норм».
Автор делает вывод, что законотворческая деятельность либеральных фрак-
ций «выступала в качестве материального воплощения базового постулата
классического российского либерализма, отвергавшего коренную ломку об-
щественных институтов» 55.
Новым направлением в историографии является также изучение этно-
конфессиональных и региональных особенностей российского парламентариз-
ма. Общероссийское представительное учреждение рассматривается как
средство развития правового сознания жителей национальных окраин, поли-
тической культуры нерусских народов и снятия остроты национального воп-
роса. Деятельность думы способствовала активизации и институционализации
национального самосознания. Это ставило перед властью проблемы адапта-
ции государственной политики и государственных институтов к новым реали-
ям, причем от этого зависело сохранение целостности страны. Опыт, получен-
ный в российском парламенте, впоследствии позволил членам национальных
фракций играть заметную роль в национально-государственном строительстве
практически на всех национальных окраинах бывшей Российской империи.
В монографии Д.М. Усмановой рассматривается деятельность казанс-
ких депутатов в Государственной думе 56; большое внимание уделено и био-
графиям депутатов. Акцент на личном составе российского парламента сде-
лан и в работе И.К. Кирьянова, пишущего о формировании «homo politicus»
в России и о судьбах некоторых из депутатов Думы после 1917 года 57. По-
явились работы, посвященные изучению национального и зарубежного опы-
та формирования и деятельности органов представительной власти и особен-
ностей восприятия их в общественном сознании 58.
Продолжается разработка и традиционных историографических направ-
лений: изучаются отдельные направления деятельности Государственной
думы 59, избирательные кампании 60. Н.Б. Селунская и шведский исследова-
тель Р. Тоштендаль впервые предприняли попытку многомерного анализа
избирательных кампаний в I и II Думы на стадии избрания выборщиков; для
анализа однотипной информации о депутатах и их выступлениях были при-
менены компьютерные методы обработки баз данных. При этом авторы впер-
вые в историографии пытались «увязать» воедино социальное происхожде-
ние выборщиков с их политическими предпочтениями 61.
Своеобразным итогом изучения истории Государственной думы яв-
ляется энциклопедия «Государственная дума Российской империи (1906—
1917 гг.)» 62. Статьи энциклопедии условно сгруппированы по пяти основ-
12
ным направлениям: исходные общественно-политические понятия с их пре-
ломлением в российских условиях; правовая база, на основе которой проходили
выборы в Думу; правовая база функционирования Думы, ее внутренняя органи-
зация и структура; фракции и группы; биографии депутатов. В совокупности
статьи энциклопедии показывают, как сложно, противоречиво складывалась
деятельность первого народного представительства, как труден был поиск ком-
промисса между противостоявшими политическими силами, каковы были
масштабы личностей депутатов. Заметим, что восстановленные буквально по
крупицам биографии депутатов — это несомненное достижение авторского кол-
лектива, заслуживающее самой высокой оценки. Сведения о подавляющем боль-
шинстве из этих людей ранее черпались из думских справочников и заканчива-
лись на думском этапе их биографий. Работа, проведенная в российских и
зарубежных архивах, позволила получить исключительно поучительную карти-
ну того, как разбросала жизнь пионеров российского представительного строя.
Инновационный характер носят и статьи о думских политических и нацио-
нальных фракциях, нормах и принципах внутридумской работы.
Кроме того, подводя своего рода черту под предшествующими исследо-
ваниями, энциклопедия заостряет не решенные до сих пор вопросы истории
Государственной думы. При том, что проблемы выборной системы и избира-
тельного процесса, общеполитической деятельности Думы, механизмов ее
функционирования и ее места в системе российской власти более или менее
удовлетворительно решены, содержательная сторона ее деятельности остает-
ся во многих своих аспектах terra incognita. Почти не изученной остается
деятельность думских комиссий, где и велась практическая законодательная
работа и происходило непосредственное взаимодействие между депутатами и
представителями исполнительной власти. Недостаточно изучена законотвор-
ческая деятельность депутатов, представлявшая собой выражение конст-
руктивного потенциала общественной мысли. Биографии самих депутатов
также изучены неравномерно. Предстоит исследовать международную дея-
тельность Государственной думы, механизм согласительных процедур меж-
ду Государственной думой и Государственным советом, проблему Думы и
общественного мнения, взаимоотношения исполнительной и представитель-
ной ветвей власти на всех стадиях законотворческих процедур, роль Государ-
ственной думы как ускорителя модернизационного процесса и роль депутат-
ского корпуса в формировании общенациональных политических элит, роль
Думы в партийном строительстве.
Создание комплексных трудов позволило бы перейти от изучения реги-
онального избирательного процесса к оценкам его в общероссийском масш-
табе с применением новейших исследовательских методик. Это важно для
осмысления процесса восприятия массовым сознанием политической и со-
циальной трансформации, то есть того, насколько массы стали ощущать себя
субъектом исторического процесса. В этом плане важна разработка пробле-
мы прямой и обратной связи между электоратом и депутатами, их взаимо-
влияния друг на друга.
На очереди переход от отдельных направлений законотворческой дея-
тельности к созданию комплексной работы о законотворческой деятельнос-
ти Государственной думы как целого, от изучения отдельных думских фрак-
ций к определению их места в общепартийном строительстве в России в
начале XX века.
Примечания
1. См.: БРУСЯНИН В.В. Указатель книг и статей о Государственной думе. М. 1913;
ДЕЕВ А.С. Указатель книг и брошюр о Государственной думе (1905—1912). СПб. 1913;
Газетные статьи и заметки, посвященные десятилетию народного представительства в Рос-
сии. Б.м. Б.г.; Государственная дума, 1906—1917: Путеводитель по национальным коллек-
циям крупнейших библиотек Российской Федерации. М. 2001; то же. М. 2006.
13
2. КОЗИЦКИЙ Н.Е. Некоторые вопросы историографии тактики «левого блока» в первой
русской революции. В. кн. Вопросы общественных наук. Вып. 34. Киев. 1978; КОЛЕСНИ-
ЧЕНКО Д.А. Трудовая группа в период первой русской революции в освещении советской
историографии. В кн. История и историки. Историографический ежегодник. 1971. М. 1973;
ЕЕ ЖЕ. Вопросы парламентской тактики рабочего класса в период первой российской
революции 1905—1907 гг. в освещении советской историографии. Там же. 1980. М. 1984;
СТЕПАНСКИЙ А.Д. Советская историография внутренней политики царизма в 1905—
1907 гг. Там же; МУРАВЬЕВ В.А. Современная историография революции 1905—1907 гг.
М. 1985; ШЕВЫРИН В.М. Революция 1905—1907 гг. (Обзор современной литературы). М.
1985; ЕГО ЖЕ. Государственная дума в России. Обзор. М. 1995; ЧЕРМЕНСКИЙ Е.Д. I и II
Государственные думы в освещении советской историографии. В кн. Первая российская
революция 1905—1907 гг. Обзор советской и зарубежной литературы. М. 1991. См. также:
ЕГО ЖЕ. I и II Государственные думы. Историографический очерк. В кн.: Актуальные
проблемы советской историографии первой российской революции. М. 1985; КРИЖА-
НОВСКИЙ В.П. Большевики и парламентаризм в России: историография проблемы. Авто-
реф. докт. дисс. Киев. 1991; АНДРЕЕВ Д.А. Российский либерализм и Государственная
дума: обзор англо-американской историографии. — Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1995;
САДИНОВ В.С. Государственная дума 1907—1917: историография проблем: Автореферат
канд. дисс. М. 2001; МАЛЫШЕВА О.Г. Введение: изучение проблемы российского парла-
ментаризма в XX — начале XXI века. В кн.: Государственная дума, 1906—1917. Путеводи-
тель... М. 2006; и др.
3. БАШМАКОВ А.А. Органические недостатки нашей выборной системы. СПб. 1907.
4. ВОСТОРГОВ И.И. Кого нам выбирать в Государственную думу. М. 1907; ЕГО ЖЕ. Государ-
ственная дума и церковные школы. СПб. 1911.
5. ШАРАПОВ С. Самодержавие или конституция: первые шаги Третьей думы солидной
бестолочи. М. 1908.
6. БОГОРАЗ В.Г. Мужики в Государственной думе. М. 1907; БОНДАРЕВ С.М. Тактика Тру-
довой группы. СПб. 1907; БРАМСОН Л.М. К истории трудовой группы. Пг. 1917; КАРА-
ВАЕВ А.Л. Партии и крестьянство в Государственной думе. Ростов-на-Дону. 1906; МАС-
ЛОВ С.Л. Земельный вопрос и партии во второй Государственной думе. М. 1917;
ЛОКОТЬ Т.В. Политические партии и группы в Государственной думе. М. 1907.
7. Общественное движение в России в начале XX века. Т. 3. Кн. 5. СПб. 1914 (статьи Ф. Дана,
К. Залевского, Мартова, П.П. Маслова); МАРТОВ Л. История российской социал-демокра-
тии. М. 1918; ВОДОВОЗОВ В.В. Всеобщее избирательное право и его применение в Рос-
сии. Вып. 1-2. СПб. 1906; ПЕШЕХОНОВ А.В. Трудовая (народно-социалистическая) партия.
СПб. 1907.
8. ОРЛОВСКИЙ [ВОРОВСКИЙ B.B.J Кадеты в Думе. Возникновение рабочего класса. СПб.
1906; ЛЕНИН В.И. Государственная дума и социал-демократическая тактика. В кн. Госу-
дарственная дума и социал-демократия. [СПб.] 1906; АЛЕКСАНДРОВ Н. [СЕМАШКО Н.А.]
Социал-демократическая фракция в 3-й Государственной думе. [Париж]. 1910; НИКИ-
ТИН Л.С. [ЛЕВИН К.Н.], СТЕПАНОВ Н. [СКВОРЦОВ-СТЕПАНОВ И.И.] Деятельность
II Государственной думы. Вып. 1. М. 1907; ШЛИХТЕР А. Государственная дума и ее роль в
освободительном движении. СПб. 1906.
9. ГЕССЕН В.М. О правовом государстве. СПб. 1906; ИВАНОВСКИЙ В.В. Политико-куль-
турное значение манифеста 17 октября 1905 г. — Юридический вестник, 1915, № 3; КОВА-
ЛЕВСКИЙ М.М. От прямого народоправства к представительному и от патриархальной
монархии к парламентаризму. Т. 1—3. М. 1905—1906; КОТЛЯРЕВСКИЙ С.А. Конститу-
ционное государство. Опыт политико-морфологического обзора. СПб. 1907; КОРКУ-
НОВ Н.М. Русское государственное право. Т. 2. СПб. 1913; ЛАЗАРЕВСКИЙ Н.И. Русское
государственное право. Т. 1. СПб. 1913; МУРОМЦЕВ С.А. Статьи и речи. Вып. 5. М. 1910;
ПИЛЕНКО А.А. Русские парламентские прецеденты. СПб. 1907; ШЕРШЕНЕВИЧ Г.Ф.
Народные представители. СПб. 1906.
10. МИЛЮКОВ П.Н. Год борьбы. СПб. 1907; ЕГО ЖЕ. Политические партии в Государствен-
ной думе за пять лет. СПб. 1912; ЕГО ЖЕ. Вторая Государственная дума. СПб. 1908; ЕГО
ЖЕ. Третья Государственная дума и деятельность фракции народной свободы. СПб. 1909;
СТРУВЕ П.Б. Patriotica. СПб. 1911; КАМИНКА А.И., НАБОКОВ В.Д. Вторая Государ-
ственная дума. СПб. 1907.
11. ВИНАВЕР М.М. Конфликты в первой Думе. СПб. 1907.
12. Первая Государственная дума. Вып. 1—3. СПб. 1907.
13. ГЕРБЕ В.И. Первая русская Государственная дума. М. 1906; ЕГО ЖЕ. Первые шаги бывшей
Государственной думы. М. 1907; ЕГО ЖЕ. Вторая дума. М. 1907; ЕГО ЖЕ. Значение тре-
тьей Думы в истории России. Ч. 1. СПб. 1912.
14. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания. Т. 3. М. 1960; КОКОВЦОВ В.Н. Из моего прошлого. Кн. 1 —
2. М. 1992; КРЫЖАНОВСКИЙ С.Е. Воспоминания. [Берлин. 1938]; ЕГО ЖЕ. Заметки
14
русского консерватора. — Вопросы истории, 1997, №№ 2—4; ИЗВОЛЬСКИЙ А.П. Воспо-
минания. М. 1989.
15. РОДЗЯНКО М.В. Государственная дума и февральская революция 1917 г. Ростов-на-Дону.
1919; Воспоминания Ф.А. Головина о 2-й Государственной думе. — Исторический архив,
1959, №№ 4—6.
16. ШУЛЬГИН В.В. Годы. Дни. 1920. М. 1990; ЕГО ЖЕ. Последний очевидец. М. 2002; ЕВЛО-
ГИЙ (ЗНАМЕНСКИЙ). Путь моей жизни. Париж. 1954.
17. МАКЛАКОВ В.А. Первая Государственная дума. Париж. 1939; ЕГО ЖЕ. Вторая Государ-
ственная дума. Париж. [1936J; КИЗЕВЕТТЕР А.А. На рубеже столетий. М. 1996; КОВА-
ЛЕВСКИЙ М.М. Моя жизнь. - История СССР, 1969, №№ 4, 5; МИЛЮКОВ П.Н. Воспо-
минания: (1859—1917). Т. 2. М. 1990.
18. ЗУРАБОВ А.Г. Вторая Государственная дума. СПб. 1908; МАНДЕЛЬБЕРГ В.Е. Из пережито-
го Виктора Мандельберга. Давос. 1910; САМОЙЛОВ Ф.Н. По следам минувшего. М. 1954.
19. СЛЕПКОВ А.Н. К эволюции Положения о Государственной думе. — Труды Института
Красной профессуры, 1923, т. 1; ЕГО ЖЕ. Классовые противоречия в I Государственной
думе. М.-Пг. 1923; ТОМСИНИ С. [ТОМСИНСКИЙ С.Г.] Борьба классов и партий в
первой Государственной думе. — Труды Института Красной профессуры, т. 1; ЕГО ЖЕ.
Борьба классов и партий во второй Государственной думе. М. 1924.
20. ПОКРОВСКИЙ М.Н. Предисловие. — Труды Института Красной профессуры, 1923, т. 1,
с.177.
21. КОРБУТ М.К. Рабочее законодательство третьей Государственной думы. Казань. 1925. См.
также: ОСТРОУХОВА К. Социал-демократия и выборы в 3-ю Государственную думу. —
Пролетарская революция, 1924, № 2.
22. ПАВЛОВ М.Б. Думская тактика большевиков в революции 1905—1907 гг. М.-Л. 1947; Авто-
рефераты канд. дисс.: ЗОРИН Д.Д. Борьба большевиков за изоляцию либеральной буржуа-
зии в период нарастания революции 1905—1907 гг. Л. 1953; БЛАГОДАРОВ М.М. Борьба
большевиков против кадетов в период I и II Государственных дум. Киев. 1954; АПРИДО-
НИДЗЕ Г.Г. Отношение большевиков к Государственной думе в период первой русской
революции (1905—1907 гг.). Тбилиси. 1950.
23. Авторефераты канд. дисс.: ДЕМИН В.Т. Социал-демократическая фракция большевиков в
IV Государственной думе. М. 1947; ЛЕМБЕРГСКАЯ Г.В. Социал-демократическая фрак-
ция в III Государственной думе. М. 1947; КОВАЛЬЧУК М.А. Большевики в Третьей Госу-
дарственной думе. Л. 1950; ЛУКОВНИКОВА А.М. Деятельность большевистской фракции
в IV Государственной думе. М. 1947; РУДНИК Е.Л. Рабочий вопрос в III Государственной
думе. Тбилиси. 1950.
24. ЧЕРМЕНСКИЙ Е.Д. Буржуазия и царизм в революции 1905—1907 гг. М.-Л. 1939; ЕГО ЖЕ.
I Государственная дума. — Исторический журнал, 1939, № 5; ЕГО ЖЕ. Борьба партий и
классов в IV Государственной думе. М. 1947 (докт. дисс.).
25. Авторефераты канд. дисс.: ЗАВАДСКАЯ Л.В. Аграрный вопрос в первой Государственной
думе. М. 1947; ОСТРЕНКО А.Ф. Аграрный вопрос в I Государственной думе. М. 1951;
ЛЮЛЯКОВ П.Н. Аграрный вопрос во второй Государственной думе. М. 1950; СМИР-
НОВ А.П. Аграрный вопрос во II Государственной думе и борьба большевиков с кадета-
ми за крестьянство. Л. 1951; НИЛЬВЕ А.И. Борьба классов и партий по аграрному вопросу
во II Государственной думе. Одесса. 1955.
26. Авторефераты канд. дисс.: КУЗНЕЦОВ Н.Д. III Государственная дума и национальная
политика царизма на Кавказе. М. 1951; ЕГИПКО А.П. Национальный вопрос в III Государ-
ственной думе (столыпинский план выделения Холмщины из Польши). М. 1948.
27. Авторефераты канд. дисс.: СИДЕЛЬНИКОВ С.М. I Государственная дума. М. 1949; ФУР-
МАН И.Г. I Государственная дума. М. 1950.
28. Авторефераты канд. дисс.: АХУМОВА Л.Г. Тактика бойкота большевиками булыгинской и
I Государственной думы. М. 1947; ШИРЯЕВ Я.И. Борьба большевиков за проведение
марксистско-ленинской теории и тактики революционной и парламентской борьбы во
время I Государственной думы. Л. 1953.
29. Авторефераты канд. дисс.: КОЛЕСНИКОВА В.Ф. Большевики и избирательная кампания
во II Государственную думу. М. 1947; ГЕРМАН Г.А. Выборы во II Государственную думу
на Украине. Автореф. канд. дисс. М. 1950.
30. ШЕЛУДЬКО М.Е. В.И. Ленин и И.В. Сталин — вдохновители и организаторы борьбы
большевиков на выборах в IV Государственную думу. Автореф. канд. дисс. М. 1950.
31. Государственная дума в России. М. 1957.
32. СИДЕЛЬНИКОВ С.М. Образование и деятельность первой Государственной думы. М. 1962;
ДОБРОТВОР Н.М. Рабочие депутаты в III Государственной думе. Горький. 1957.
33. ЧЕРМЕНСКИЙ Е.Д. IV Государственная дума и свержение царизма в России. М. 1976.
34. АВРЕХ А.Я. Царизм и третьеиюньская система. М. 1966; ЕГО ЖЕ. Столыпин и Государ-
ственная дума. М. 1968; ЕГО ЖЕ. Царизм и IV Дума. М. 1981; ЕГО ЖЕ. Распад третье-
15
июньской системы. М. 1985; ЕГО ЖЕ. Царизм накануне свержения. М. 1989; ЕГО ЖЕ.
П.А. Столыпин и судьбы реформ в России. М. 1991; ДЯКИН В.С. Русская буржуазия и
царизм в годы первой мировой войны. Л. 1967; ЕГО ЖЕ. Самодержавие, буржуазия и
дворянство в 1907—1911 гг. Л. 1979; ЕГО ЖЕ. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911 —
1914 гг. Л. 1988; ЧЕРМЕНСКИЙ Е.Д. Буржуазия и царизм в революции 1905—1907 гг. М.
1970; ЕГО ЖЕ. IV Государственная дума и свержение царизма в России. М. 1976;
ОСТРОВСКИЙ А.В. Царизм, кадеты и II Государственная дума. — Проблемы отечествен-
ной истории. Ч. 1. М.-Л. 1976; СОЛОВЬЕВ Ю.Б. Самодержавие и дворянство в 1902—1907 гг.
Л. 1981; ЕГО ЖЕ. Самодержавие и дворянство в 1907—1914 гг. Л. 1990; ЕГО ЖЕ. Стратегия
самодержавия и состояние политических сил на местах в период выборов в IV Думу. В кн.:
Непролетарские партии России в трех революциях. М. 1989; ТЮТЮКИН С.В. Июльский
политический кризис 1906 г. в России. М. 1991.
35. КАЛИНЫЧЕВ Ф.И. Ленин об использовании буржуазного парламентаризма и о думской
тактике большевиков. В кн.: Великая сила ленинских идей. М. 1960; ЛОГИНОВ В.Т. Ленин
о парламентских формах борьбы. В кн.: Революция 1905—1907 гг. и ее всемирно-истори-
ческое значение. М. 1976; КОВАЛЬЧУК М.А. Ленинские принципы революционного пар-
ламентаризма и современность. Л. 1973; ЗНАМЕНСКИЙ О.Н., ШИШКИН В.А. Ленин,
революционное движение и парламентаризм. Л. 1977.
36. СПИРИН Л.М. Крушение помещичьих и буржуазных партий в России. М. 1977.
37. ГИНЕВ В.Н. Борьба за крестьянство и кризис русского неонародничества. М. 1983; ГУ-
СЕВ К.В. Партия эсеров. М. 1975; ЕРОФЕЕВ Н.Д. Народные социалисты в первой рус-
ской революции. М. 1979; КОЛЕСНИЧЕНКО Д.А. Трудовая группа в период первой
российской революции. М. 1985; ЛЕВАНОВ Б.В. Из истории борьбы большевистской партии
против эсеров в годы первой русской революции. Л. 1974.
38. ЦЕХНОВИЧЕР Л.Я. Школа политической борьбы. Из истории участия большевиков в
думских избирательных кампаниях 1906—1912 гг. Тула. 1989.
39. ДОБРОТВОР Н.М. Рабочие депутаты в III Государственной думе. Горький. 1957; ЗАЙЧИ-
КОВ Г.И. Думская тактика большевиков. М. 1975; ЕГО ЖЕ. Борьба рабочих депутатов
Государственных дум против царизма в 1907—1914 гг. М. 1981; ЗНАМЕНСКИЙ О.Н.,
ШИШКИН В.А. Ленин, революционное движение и парламентаризм. Л. 1977; КОЧЕ-
ТОВ Ю.И. Деятельность большевистской фракции IV Государственной думы. — Ученые
записки Пермского пединститута, 1972, т. 89; РУДЬ А.С. Депутаты-большевики в IV Госу-
дарственной думе. М. 1980.
40. БАБАЕВА Н.П. Ленинская тактика «левого блока» в революции 1905—1907 гг. Л. 1977;
КОЗИЦКИЙ Н.Е. Ленин о единстве левых сил. Киев. 1979.
41. МАРТЮХОВА М.А. На переломе революции: Общественно-политическое движение в
Белоруссии в связи с учреждением Государственной думы в России. Минск. 1986; ПО-
ПИК В.И. Политическая борьба на Украине вокруг выборов в III Государственную думу.
Киев. 1989; ШАЛДА В.А., УДРЕ А.В. Социал-демократия Латвии и Государственная дума.
Рига. 1988.
42. Государственная дума. 1906—1917. Стенографические отчеты. Т. 1—4. М. 1995; СТОЛЫ-
ПИН П.А.: Программа реформ. В 2-х тт. М. 2003; Законотворчество думских фракций. М.
2006; Партия «Союз 17 Октября». Протоколы съездов, конференций и заседаний ЦК. В
2-х тт. М. 1996—2000; Съезды и конференции конституционно-демократической партии.
В 3-х тт. М. 1997—2000; Мусульманские депутаты Государственной думы России. Уфа.
1998; Партия социалистов-революционеров. Т. 2. М. 2001; Партии демократических ре-
форм, мирного обновления, прогрессистов. М. 2002; Союз эсеров-макси мал истов 1906—
1924 гг. М. 2002; и др.
43. Государственная дума России. 1906—1917 годы. Путеводитель... М. 2006. См. также: САДИ-
НОВ В.С. Государственная дума России (1906—1917 гг.). Историография проблемы. Канд,
дисс. М. 2001.
44. МАЛЫШЕВА О.Г. Думская монархия: рождение, становление, крах. Ростов-на-Дону. 2004,
с. 206, 221.
45. Там же, с. 286, 222, 234, 253.
46. См. ШЕВЫРИН В.М. Государственная дума в России. М. 1995; ГОЛУБЕВА Е.И. Предста-
вительные учреждения в системе государственного управления России. М. 1995; МЕДУ-
ШЕВСКИЙ А.Н. Демократия и авторитаризм. М. 1998; РОМАНОВ Р.М. Российский пар-
ламентаризм: история и современность. М. 2000; РЫБКА О.А. Государственная дума в
системе власти в России в начале XX столетия. М. 2001 (докт. дисс.); ШЕХОВЦОВ В.А.
Развитие российского парламентаризма. Владивосток. 2002; У истоков российского парла-
ментаризма. СПб. 2003; КИРЬЯНОВ И.К. Российские парламентарии начала XX века. Пермь.
2006; СОЛОВЬЕВ К.А. Представительные учреждения в политической системе Российской
империи. В кн.: Власть и общество в России. Краснодар. 2006, с. 284—286; Парламентаризм
в России и Германии. М. 2006: и др.
16
47. ДЕМИН В.А. Государственная дума России (1906—1917): механизм функционирования. М.
1996.
48. СМИРНОВ А.Ф. Государственная дума Российской империи 1906—1917 гг. М. 1998, с. 440.
49. См. МОГИЛЕВСКИЙ К.И. Законотворчество депутатов Государственной думы (1906—1917).
В кн.: Государство и общество: проблемы взаимодействия. Пенза. 2005.
50. КОШКИДЬКО В.Г. Представительная власть в России: формирование и функционирова-
ние (1905—1907 гг.). М. 2000, с. 198.
51. Там же, с. 202, 220, 231.
52. КОЗБАНЕНКО В.А. Партийные фракции в I и II Государственных думах России, 1906—
1907. М. 1996; Авторефераты канд. дисс.: КИЯШКО О.Л. Трудовая группа в Государствен-
ной думе. Волгоград. 1999; ПАВЕЛЬЕВА Т.Ю. Польское коло в I—IV Государственных
думах. М. 1999; РОМОВ Р.Б. Фракция правых в III Государственной думе (1907—1912). М.
2003; ИВАНОВ А.А. Фракция правых IV Государственной думы в годы Первой мировой
войны. СПб. 2004; УСМАНОВА Д.М. Мусульманские депутаты в Государственной думе
Российской империи. Автореферат докт. дисс. Казань. 2004; СЕИДЗАДЕ Д.Б. Азербайд-
жанские депутаты в Государственной думе России. Баку. 1996; СЕРГЕЕВ В.Н. Парламент-
ская деятельность депутатов российского казачества (1906—1917). Ростов-на-Дону. 2003;
ДОРОШЕНКО А.А. Правые в Государственной думе Российской империи. Самара. 2004;
АРОНОВ Д.В. Законотворческая деятельность российских либералов в Государственной
думе. М. 2005.
53. КОЗБАНЕНКО В.А. Ук. соч., с. 238.
54. АРОНОВ Д.В. Ук. соч., с. 7, 8, 238.
55. Там же, с. 407, 408.
56. УСМАНОВА Д.М. Депутаты от Казанской губернии в Государственной думе России.
Казань. 2006. См. также: Мусульманские депутаты Государственной думы России 1906—
1917 гг. Уфа. 1998; Перводумцы. Сборник памяти депутатов первой Государственной думы.
М. 2006; и др.
57. КИРЬЯНОВ И.К. Российские парламентарии начала XX века: новые политики в новом
политическом пространстве. Пермь. 2006; АРОНОВ Д.В. Первый спикер. Опыт научной
биографии Сергея Андреевича Муромцева. М. 2006; Государственная дума Российской
империи: портреты политических лидеров (1906—1917). М. 2006.
58. Авторефераты канд. дисс.: БОГДАНОВ С.В. Национальный и зарубежный опыт в форми-
ровании и функционировании Государственной думы и Государственного совета в начале
XX века. М. 2003; ДОБРИНСКИЙ К.Э. Эволюция образа Государственной думы Россий-
ской империи в общественном сознании в 1906—1917 гг. Саратов. 2002.
59. ЗОРИН В.Ю., КУЛЕШОВ С.В., АМАНОЖОЛОВА Д.А. Национальный вопрос в Государ-
ственных думах России: опыт законотворчества. М. 1999; ДОРСКАЯ А.А. Свобода совести
в России: судьба законопроектов начала XX века. СПб. 2001; КУДРИНА Т.А. Вероисповед-
ные реформы в России в начале XX века. М. 2003; авторефераты канд. дисс.: БАБИН В.Г.
Проблемы национальной школы в Государственной думе I—IV созывов. СПб. 1992; ВЕЛЬ-
МОЖКО И.Н. Национальный вопрос в деятельности III и IV Государственных дум. М.
1998; БЕЛЯЕВА О.В. Вопросы государственного устройства в Государственной думе доре-
волюционной России. М. 2004; ДАЛИНА О.А. Проблемы городского самоуправления в дея-
тельности правительства и Государственной думы в начале XX века. М. 2004; ИВАКИН Г.А.
Православное духовенство в Государственных думах Российской империи. М. 2006.
60. НАРСКИЙ И.В. Русская провинциальная партийность: политические объединения на Ура-
ле до 1917 г. Ч. 1-2. Челябинск. 1995; КАНИЩЕВ В.В., ЩЕРБИНИН П.П. Городские
слои на выборах в I—IV Государственные думы (по материалам центрально-черноземного
региона). — Вестник Тамбовского университета, 1996, вып. 2; Избирательное право и изби-
рательный процесс в России: прошлое и настоящее (региональный аспект). Тамбов, 2000;
СЕЛЕЗНЕВ Ф.А. Выборы и выбор провинции: партия кадетов в Нижегородском крае.
Нижний Новгород. 2001; Авторефераты канд. дисс.: ГРИГОРЬЕВА Ю.Г. Источниковед-
ческие проблемы изучения материалов по истории создания Государственной думы и пер-
вых выборов. М. 1995; АЛЫМОВА Н.И. Политические партии России в думской избира-
тельной кампании 1912 г.: Петербург и Москва. Орел. 1999; РЫШКЕВИЧ М.Е. Выборы в
Государственную думу в Уфимской губернии (1906—1912 гг.). Челябинск. 2004; КОСТЫ-
ЛЕВ А.В. Выборы в I Государственную думу. СПб. 2005.
61. Становление российского парламентаризма начала XX века. М. 1996; СЕЛУНСКАЯ Н.,
ТОШТЕНДАЛЬ Р. Зарождение демократической культуры: Россия в начале XX века. М.
2005.
62. Государственная дума России: Энциклопедия. В 2-х т. Т. 1. М. 2006.
2 «Вопросы истории» № 11
Идеология правых партий
и организаций Поволжья
начала XX в. (региональный аспект)
Е.М. Михайлова
Радикальная либерализация и революционная смута в начале XX в. вызвали
на политическую авансцену силы охранительного направления, стремивши-
еся сохранить традиционные устои общественного бытия, выступавшие не за
ломку, а постепенное совершенствование общественного организма, разви-
вая его позитивные стороны. В октябре 1905 г. было создано Царско-народ-
ное русское общество (ЦНРО), в 1906 г. насчитывавшее в своих рядах до
15 тыс. человек. В декабре того же года возникло Общество церковных ста-
рост и приходских попечителей (ОЦСПП). В ноябре 1905 г. — Астраханская
народно-монархическая партия (АНМП), численностью до 18 тыс. человек
(в 1906 г.). В 1907 г. по инициативе епископа Саратовского и Царицынского
Гермогена (в миру — Г.Е. Долганов) сложился Православный всероссийский
братский союз русского народа (ПВБСРН) (в конце 1907 г. — до 7 тыс. чело-
век). Кроме того, в регионе как низовые структуры функционировали отде-
лы Союза русского народа (СРН), Русского собрания (PC) и Союза Михаила
Архангела. В конце 1906 г. общая численность правых партий и организаций
Поволжья составляла около 39 тыс., в конце 1915 — начале 1916 г. — менее
8 тысяч *. Правые партии и организации, возникшие в Поволжье, предложи-
ли собственное видение общественного развития, отличающееся по ряду по-
зиций от воззрений столичных организаций.
Основой идеологии поволжских правых служила общероссийская пра-
вомонархическая «теория официальной народности», лишь формула «пра-
вославие, самодержавие, народность» перевоплощалась у них в несколько
иную: «За Веру, Царя и Отечество». В этой идеологии сочетались приори-
тет национальных интересов и доминанта сильного государства, патрио-
тизм, отрицание западноевропейского индивидуализма, культ традицион-
ных православных этических ценностей. Отвечая на либеральные попытки
ниспровержения традиционных устоев, правые выдвинули концепцию,
соединившую консервативно-романтический идеал славянофилов 2, ценно-
сти православного христианства, социальный «государственнический» мо-
нархизм, народно-провинциальное охранительство с принципами нацио-
нал-патриотизма и антисемитизма.
Основным звеном политической формулы правых выступало правосла-
вие. Как отмечалось в своде основных понятий и положений русских монар-
Михайлова Елизавета Михайловна — кандидат исторических наук, доцент Чебоксарского кооперативного
института Российского университета кооперации.
18
хистов, принятом общим собранием IV Всероссийского съезда Союза рус-
ского народа и V Всероссийского съезда русских людей, православная вера
служит краеугольным камнем в триединстве монархизма. Так же и устав
АН МП в качестве одного из «основных взглядов» ее называл «главенство
православной церкви, при полной свободе прочих вероисповеданий» 3. Са-
мостоятельный раздел «Вера» в своих программах выделяли ЦНРО и ОЦСПП,
где также подчеркивалось господство православной церкви. Правые объяс-
няли это тем, что православие воспитало, укрепило и освятило народное
самосознание, заложив в основу русской государственности начала христи-
анской любви и нравственности 4. Таким образом, основой общественного
развития правые считали веру, духовность, нравственность, христианскую
мораль, стоящую выше закона и права как механизмов внешнего принужде-
ния к соблюдению правил общежития 5. Как отмечает, характеризуя взгляды
русских консерваторов, Л.М. Искра, главной особенностью русской циви-
лизации они признавали приоритет духовного начала над материальным 6.
Россия, как цивилизация многоликая, многокультурная, дала миру образец
веротерпимости — результат способности православия сблизить разные
вероисповедания, ослабить возможность межкультурной розни 7.
Интерпретацию столичными правыми роли православия в обществе их
поволжские единомышленники дополнили, скорректировали с учетом мест-
ных особенностей. Многонациональность населения и наличие различных
религиозных субкультур заставляли большинство поволжских правых орга-
низаций усвоить лояльное отношение к неправославным вероисповеданиям.
Подчеркивая, что «первенствующая и господствующая в Российской импе-
рии вера есть христианская», они тем не менее допускали право свободы
других исповеданий (кроме иудаизма) в отправлении богослужения, в обря-
дах и устройстве религиозной жизни, в пользовании правом юридического
лица для приобретения собственности. Поволжские правые выступали против
насильственного удержания в православии лиц, «духовно от него отпавших»,
признавали свободу возвращения их в ту веру, из которой они перешли в
православие; программы ЦНРО и ОЦСПП устанавливали невозможность на-
сильственного навязывания кому-либо православного исповедания 8. Такого
рода веротерпимость, продиктованная политическими интересами и мест-
ными особенностями, сглаживала социально-политическую напряженность
в Поволжье. Несмотря на недовольство части православного духовенства,
крайне правые пользовались здесь поддержкой некоторых старообрядческих
общин. Ряд поволжских правых организаций, в частности астраханские мо-
нархисты, выступил за равенство двух ветвей православия. ЦНРО предложи-
ло немедленно снять наложенные на старообрядцев соборные клятвы. Тер-
пимое отношение к католикам и лютеранам проявляли ЦНРО, Казанский
отдел Русского собрания, ОЦСПП, АНМП. О своем «благорасположении» к
мусульманам, проживавшим на территории Казанской и Астраханской гу-
берний, заявлял СРН 9.
Не в пример столичным правым, допускавшим для «инославных и ино-
верных» полную свободу отправления их религиозной жизни 10, и в отличие
от ЦНРО, АНМП и ОЦСПП, Православный всероссийский братский союз
русского народа заявил о незыблемом абсолюте православия. Часть крайне
правых сознавала, что церковь теряет авторитет, не в состоянии руководить
духовной и нравственной жизнью прихожан; более того, немало левых ради-
калов являлись воспитанниками духовных семинарий 11. Полагая, что тем
самым выдвигается вопрос о повышении роли церкви в сохранении тради-
ционных устоев, и опираясь на признание столичными монархистами лишь
православия «истинной, апостольской и отеческой церковью», лидеры
ПВБСРН шли дальше: православную церковь они ставили над государством,
отвечая фундаментализмом на процесс секуляризации общества. Власть церк-
ви представлялась им не просто абсолютно автономной, но ограничивающей
и контролирующей государственную власть. При этом духовно-религиозное
творчество церкви должно было сместиться вниз и получить вид особой граж-
19
данской народной самодеятельности воцерковленного общества, а сама цер-
ковь становилась знаменосцем «народного ополчения» в борьбе за веру.
ПВБСРН, подняв склоненное петровским Синодом церковное знамя, воз-
главил, по словам его вождя, епископа Саратовского и Царицынского Гер-
могена, «новую форму освободительного движения» от врагов «историчес-
кого нашего уклада русской православно-церковной жизни народной под
руководством пастырей». Подобная борьба не могла, конечно, обойтись без
жертв. Эта роль отводилась «виновникам» «неправильного уклонения рус-
ской истории от незыблемых начал русской жизни» 12 — в сторону не только
иудаизма, к которому они испытывали особое неприятие, но и мусульман-
ства, католицизма, лютеранства.
Идеи подобного сплочения православных имели много общего с панс-
лавизмом русофильского оттенка; в их реализации особая роль отводилась
самодержавию. Идеологи правых рассматривали его в следующих направле-
ниях: концепция возникновения русского государства, форма его правления,
административно-территориальное устройство, роль и место бюрократичес-
кой машины в системе государственной власти.
Концепция божественного происхождения государственной власти по-
лучила у правых патриархально-патерналистское обоснование. По их мне-
нию, государь к народу, ему подданному, но свободному (о чем постоянно
твердили лидеры правых), относится по-отечески. «Русский царь... есть... Отец
своего народа», — подчеркивалось в своде основных положений, принятом
съездами русских монархистов в мае 1912 г. IV Всероссийским съездом СРН
и V Всероссийским съездом Союза русских людей. Подобные идеи обосно-
вывали и местные правые организации. Единство «Народа-сына» и «Царя-
отца» 13 рассматривалось как основополагающий фактор поддержания вели-
чия и державности Руси в программе ЦНРО. На тех же позициях стояло
оцспп.
Теократическое и патерналистское истолкование русской государствен-
ности определяло государственно-правовую идеологию правомонархистов.
Ядро ее составляли следующие идеи: 1) власть царя абсолютна и неограни-
ченна; 2) она легитимна, поскольку дана Богом, государь в силу этого явля-
ется представителем Бога на земле и правит в интересах народа и согласно
нравственным и юридическим законам; 3) вследствие божественного проис-
хождения самодержавная власть не только священна, она подкреплена на-
родным самосознанием, исходящим в своем отношении к государю из пра-
вославной любви, веры и силы; 4) православная церковь, самодержавный
царь и русский народ представляют собой единый государственный орга-
низм, в котором «Церкви принадлежит материнство, Царю — отеческое по-
печение, верховное водительство народа и власть, народу — сыновство, без-
граничная преданность к родине и братская взаимная любовь» 14.
Отсюда вытекало и отношение крайне правых к манифесту 17 октября
1905 г., Основным законам 1906 г. и созыву Государственной думы. С их
точки зрения, конституционализм и парламентаризм, основанные на раци-
оналистическом выборе и индивидуалистическом начале и выросшие из
противостояния между индивидом и обществом, отражали уничтожение ду-
ховных основ бытия западной цивилизации, их обюрокрачивание и выхо-
лащивание. На смену нравственному регулятору социально-политического
жизнеустройства традиционного общества на западе пришел конституцио-
нализм как правовой регулятор. Западноевропейскому парламентаризму свой-
ственно превращать представительство в бюрократическую структуру, раз-
рывающую целостность и цельность государственного организма, единство
народа и монаршей власти. Парламентаризм Запада отражал дух либераль-
ных индивидуалистических ценностей, дух общества, где каждый живет только
за себя, не заботясь о благе и величии своего Отечества.
Между западноевропейской политической организацией и российским
общественным устройством, по их мнению, существовал глубокий разрыв.
Православная религиозность, сложившиеся исторически-культурные тради-
20
ции, основанные на нравственности и совести, не совпадали с принципами
западноевропейского устройства, нацеленными на индивидуализацию и на-
живу. Ни одна из западных форм правления не могла, по их мнению, срав-
ниться с достоинствами русского самодержавного начала. В чем же состояли
эти достоинства? Во-первых, в его соборности, которая выражалась в едино-
душии и любви, взаимности и общении людей единомыслящих, в единении
людей между собой, царем и церковью. Доминанта католического авторита-
ризма и протестантского индивидуализма на Западе и доминанта соборности
в России определили различие во внутреннем духе этих цивилизаций. Запад
использовал насилие для сплочения народов и общества, объединяющим
началом России выступало духовное начало, органично сочетающее един-
ство и свободу, монарха и народ. Во-вторых, в том, что народ в русском
государстве «не устраняется от дел государственного строительства», а уча-
ствует в них «силой мнения лучших людей Русской Земли». К тому же,
в-третьих, отношения между монархом и народом строятся не на юридичес-
ки взаимных ограничениях, а на нравственно-обязательной силе мнения, на
нравственном порядке |5. По мнению теоретиков правых, эти достоинства
русского самодержавного государства еще больше подчеркивали недостатки
западноевропейских форм правления — как абсолютизма, так и парламента-
ризма (заметим, что президентская республика в США не удостаивалась столь
пристального внимания в теоретических рассуждениях правых).
Абсолютизм на Западе отражал самовластие короля, произвол чиновни-
ков, приводил к полному отчуждению народа от государственного управле-
ния. Парламентаризм ограничивал власть короля институтом представите-
лей, сосредоточивавшим бразды правления в своих руках и тем самым
превращавшимся в новую бюрократическую структуру, разрывающую цело-
стность и цельность государственного организма, единство народа и монар-
шей власти. По мнению В.Ф. Залесского, «насажденный» в России через
Государственную думу, парламентаризм западного толка не имел ничего обще-
го с соборностью, олицетворявшей единство многонациональной Российс-
кой империи, либеральный же парламент Запада отражал борьбу полити-
ческих сил. Соборность Руси являла величие культуры, национального духа
и совести ее народа, парламент и Дума — порождение либерального инди-
видуализма: каждый только за себя, не заботясь о благе и величии своего
Отечества. Как утверждал Залесский, эволюция западноевропейского пар-
ламентарного государства к правовым принципам далеко уступала (выделено
мной. — Е.М.) движению русского самодержавного государства по его рели-
гиозно-нравственным (выделено автором статьи в газете «Черносотенец». —
Е.М.) принципам и ценностям 16.
Таким образом, концепция государственного устройства, предложен-
ная казанскими правыми, выделяла три основные формы правления: абсо-
лютизм, парламентаризм, русское самодержавие. Впрочем, их астраханс-
кий единомышленник Н.Н. Тиханович-Савицкий считал, что юридическое
обоснование взгляда на русское самодержавие еще требовало глубокой и
последовательной разработки, особенно в связи с местным самоуправлени-
ем |7. Но в любом случае самодержавие представлялось правым монархис-
там единственной формой правления, приемлемой для русской государ-
ственности. И не просто самодержавие современного им времени, а в «духе
допетровских времен» 18 Московского государства.
В чем же состояли, по их взглядам, преимущества допетровской мо-
нархии, которую столь усердно они стремились возродить? Прежде всего,
допетровская Русь воспринималась как соборно сплоченная великодержав-
ная система с самобытным государственным христианским строем управле-
ния, основанная на духовности, изначальной простоте, соединенная в одно
гармоническое целое христианского совершенства. Как утверждали лидеры
правых, «русские государи, начиная с Петра I, хотя и продолжали именовать
себя самодержавными, но это самодержавие было уже не православно-рус-
ским, а весьма близким к западноевропейскому абсолютизму, основанному
21
не на православно-церковном и земско-государственном единении и обще-
нии царя с народом, а на праве сильного» 19. Сила московской государствен-
ности состояла в ее народном, демократическом начале, представленном в
Земском соборе (это объясняет, почему с идеей созыва Земского собора вме-
сто Государственной думы поволжские правые не расставались никогда20), и
патриархальной легитимации царской власти, основанной на вере в обычаи,
традиции, в основы православной догматики. «Монархия должна быть само-
державна по форме и демократична по своим задачам; или ее совсем не будет»,
— утверждал Тиханович-Савицкий. «Россия, в отличие от всех европейских
стран, — подчеркивалось и в разработанных им “Основных положениях на-
родных монархических союзов”, — страна глубоко народная или, как теперь
говорят, — демократическая». А потому одна из основных целей государ-
ственного управления состоит в «высоком поднятии благосостояния народ-
ных масс». Движение к этой цели должно было подчиняться принципам со-
циальной справедливости и всесословности 21.
Всесословной и публичной представлялась монархия Московии, где царь
«советовался» с народом по вопросам проведения крупных судебных, адми-
нистративных, финансовых и военных реформ, определения курса внешней
политики 22. Земский собор олицетворял существование рядом с волей госу-
даря другой политической силы — воли народа, к тому же силы постоянной
и оцениваемой самим царем. Публичные решения верховной власти и при-
сутствие народных представителей при избрании на царский престол, коро-
нации, утверждении судебников, объявлении войны и т.п. свидетельствовали
о «единении Царя с Народом как догмате». Подобное единение не допускало
посредника между «отцом» и «сыном». Начатая Петром I европеизация Рос-
сии отделила, как подчеркивали правые, народность и царя. Царское само-
державие трансформировалось в королевский абсолютизм, на смену земской
народно-общественной и гражданско-правительственной соборности пришел
бюрократический строй. Исходя из подобной позиции, и учреждение Госу-
дарственной думы рассматривалось правыми как создание нового бюрокра-
тического органа вместо требуемого возрождения Земщины, предпринима-
лись попытки свести ее на роль законосовещательного органа 23.
Неприязнь правых к Думе объяснялась и другими причинами. Она
рассматривалась как проявление новых, опасных для России тенденций. Во-
первых, она ограничивала власть царя, что противоречило православно-мо-
нархическому духу русского народа. Вековое сознание, «что государь может
сделать все один, потому что народ с ним», было разрушено. Во-вторых,
введение конституционализма и парламентаризма ассоциировалось с при-
ближением России к западному образцу, с расслоением общества на богатых
и бедных, с предоставлением капиталу доступа к власти через участие в пар-
ламенте. В подобной системе отношений, с точки зрения правых монархис-
тов, интерес простонародья терялся, и ограничение прав самодержца лишало
народ защиты. Как утверждал Тиханович-Савицкий, «народу нужен царь са-
модержавный, богачам нужны — конституция и парламент... Когда государь
будет ограничен и министры будут в зависимости от Думы, то банки, капита-
листы и т.п. при помощи поставленных из своих людей или подкупленных
членов Государственной думы и Государственного совета начнут проводить
нужные им законы, поддерживающие их интересы и взгляды, совершенно
противоположные интересам и взглядам средних и низших классов трудяще-
гося населения, которое попадет в полную зависимость от богатых» 24.
По вопросу о представительном учреждении сразу наметились расхож-
дения между столичными и провинциальными правыми. Поволжские пра-
вые категорически выступали против Думы. «Государственная дума, — отме-
чалось в обращении Казанского Русского собрания, — не призвана и ни в
коем случае не может изменить что-либо в Основных законах». Но требова-
ния верноподданничества заставляли если не признать Думу, то по крайней
мере выказывать сдержанность. Астраханские правые предложили вместо
Государственной думы (нового «бюрократического нароста») — Государеву
22
думу, «состоящую действительно из лучших людей, известных в стране свои-
ми высокими познаниями, своей работоспособностью, а не из такого неве-
жественного в государственных делах набора, который при теперешних по-
рядках обыкновенно попадает в Думу». Подобная Государева дума и стала
представляться воссозданной формой Земского собора образца 1613 года 25.
Правые Поволжья оказались неспособны принять конституционные
нововведения и признать новый центр законодательной власти в лице изби-
раемого населением общероссийского представительного органа, депутатс-
кий корпус которого и деятельность не подлежали регулированию со сторо-
ны верховной власти. В 1908 г. Тиханович-Савицкий опубликовал брошюру
«Новые Основные законы и царские манифесты», где предложил пересмот-
реть манифест 17 октября 1905 г. и Основные законы 23 апреля 1906 г.,
отменив ограничения власти царя. С этого же времени в «Русской правде»
(органе АНМП) постоянным стал девиз: «Новые Основные законы, идущие
вразрез со всеми манифестами государя императора, внесшие в умы населе-
ния полнейший разлад и обещающие бесконечную смуту в будущем, должны
быть изменены» 26. Требования пересмотра ставили целью привести Основ-
ные законы в соответствие с самодержавным характером власти. В частно-
сти, предлагалось изменить ст. 12 и 24 гл. I Основных законов с перечисле-
нием прав государя. Обосновывалось это тем, что само такое перечисление
предполагает наличие прав, не являющихся его прерогативой, и тем самым
устанавливаются пределы власти монарха. Выдвигалось требование о пере-
смотре 87-й статьи о праве правительства и императора издавать при пере-
рывах заседаний Думы чрезвычайные указы со статусом временного закона
(чтобы в разряд временных законов не попадали указы императора). Особой
критике подвергалась первая часть ст. 86 в редакции: «...никакой новый за-
кон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государ-
ственной думы, и воспринять силу без утверждения государя» 27, что отрица-
ло возможность издания законов властью царя.
Единство монаршей верховной власти распространялось и на админист-
ративно-территориальное устройство. Принцип единства и неделимости Рос-
сии был взят правыми — и в центре и в Поволжье — за основу государствен-
ной и национальной политики. «Не допустить Россию до распадения», —
призывала АНМП. «Первое и основное благо России в ее целостности и
неделимости» 28, — отмечалось и в программе ОЦСПП. Это отвечало прин-
ципу внутренней политики империи: интеграция всех народностей России,
унификация — как средство ее достижения. Сохранение единства государства
являлось для правых стержнем национального интереса во внутренней поли-
тике. Соответственно, правые непримиримо относились и к культурно-наци-
ональной автономии либералов, и к идее социалистов о федерализме и праве
народов на национальное самоопределение вплоть до отделения от России 29.
Неделимость и целостность России как основу ее могущества, унитар-
ность российского государства подчеркивали практически все правые партии,
не допуская ни под каким видом автономных и самоуправляющихся образо-
ваний. Попытки их создания расценивались как стремление к расчленению
России. Поэтому столичные правые в своих программах и избирательных
платформах относили данный вопрос к разделам «Единство и неделимость
России», «Окраинный вопрос», тогда как поволжские правые наряду с разде-
лом «Окраины» выделяли самостоятельный раздел «Местное самоуправле-
ние»; в этом сказывалась региональная специфика, желание расширить пра-
ва регионов.
Правые партии критиковали бюрократию как средостение, отделившее
народ от царя. Такое отношение к бюрократии выражалось в регионах еще
резче, что обусловило акцент местных правых на вопросах самоуправления.
ЦНРО во введении к разделу «Самоуправление» делало разъяснение: «Само-
определяясь под девизом “Царь Самодержавный и Народ Свободный”, ЦНРО
из этой основной и незыблемой истины выводит правила местного обще-
ственного самоуправления» 30.
23
ЦНРО и ОЦСПП высказывались за такую форму государственного ус-
тройства, где сочетались бы власть самодержавия и местных органов само-
управления. Это должно было исключить «средостение» между народом и
царем, земщиной и верховной властью в лице бюрократических органов.
Предусматривалось, не отменяя деления России на губернии, ввести обла-
стную форму самоуправления. При этом говорилось о «самоуправляющихся
уездах и всесословных волостях и приходах, могущих заменяться у инород-
цев более им подходящими местными единицами». Связующим звеном меж-
ду царем и земскими самоуправлениями должны были явиться «государевы
областные наместники в количестве 15—20 человек на всю Россию» 31. Пред-
полагалось, что при таком принципе для земских самоуправленческих уч-
реждений устраняется подчинение органам Министерства внутренних дел,
устанавливается прямая взаимосвязь самоуправленческих органов и, тем са-
мым, провинций с самодержавной властью.
Такую схему, предложенную казанскими правыми, астраханские пра-
вомонархисты сочли недостаточной и шли еще дальше, намечая расшире-
ние прав местного самоуправления на основе мелких приходских единиц. В
программах АНМП именно «широкое местное самоуправление, в основе
которого должен лежать приход», выступало в качестве той народно-поли-
тической организации, которая делает все институты государства цельным,
духовно взаимосвязанным строением. На неё возлагалось самостоятельное
обсуждение и решение местных дел, распределение податей и налогов с
учетом индивидуальных возможностей налогоплательщиков. На нее же возла-
гались дела местного суда, школ и «других учреждений, возникающих со-
гласно местной потребности» 32. Приходской единице ставилась задача в
первую очередь обслуживать государственные интересы, а собственные ин-
тересы местного общества — во вторую. На приход возлагалась бы и обя-
занность защищать основы русского духовного начала, решать вопросы
государственной важности, заботиться об интересах народа, пресекать зло-
употребления коронных и местных властей. Сочетающая в себе и местный и
государственный интерес приходская единица становилась стержнем, на ко-
торый нанизывались все звенья государственной машины.
Немало внимания уделялось правыми в Поволжье вопросу о демократи-
зации состава органов местного самоуправления. В их политических про-
граммах звучали требования снизить имущественный ценз как для избирате-
лей, так и для избирающихся в самоуправление. При этом АНМП требовала
увеличить представительство крестьянства, а ОЦСПП — обеспечить доступ к
участию в самоуправлении всего местного населения «на началах всеобщего
голосования», причем «без различия вероисповедания и национальности» 33.
Такой принцип выступал демократичным лишь на первый взгляд. Пра-
вомонархисты делали оговорку о том, что самоуправление нигде не должно
действовать «в ущерб русских народных интересов», а евреи должны быть
лишены прав гражданства и, значит, права избирать и быть избранными.
Консерватизм правых не имел застывшей формы, и самодержавная го-
сударственность не рассматривалась ими как нечто неизменное. Разъясняя
«идею» движения, газета «Саратовское вече» писала, что целью является «мир-
ное движение вперед, мирное устранение социальных дефектов, мирное ус-
тройство разумной жизни на началах преданности Богу, Царю и Родине» 34.
Тиханович-Савицкий указывал в 1906 г. на недостатки русского государства:
«Самодержавие сошло со своего истинного пути! Охваченное со всех сторон
цепкими когтями бюрократизма, оно разобщилось с народом, замкнулось и
само себя упразднило, превратившись в абсолютизм» 35. «Монархическая го-
сударственность требует более серьезных изменений» 36, — писал он в мае
1916 г., — таких, чтобы полнота власти монарха сочеталась с институтом
«верных советников от земли». Консервативный взгляд астраханских правых
опирался на укоренившиеся в российском обществе верноподданничество,
многонациональность, преобладание традиций общинного характера и куль-
туры социального равенства. Однако детально концепцию самодержавия пра-
24
вне так и не выработали. Во время мировой войны, по их мнению, требова-
лись самые решительные меры по усилению государственной власти 37. «Не
Дума нужна, а диктатура, Государь» 38, — писал Тиханович-Савицкий в теле-
грамме Николаю И. В таких условиях — не до реформ, «советующие не при-
бегать к крайним мерам, дабы не раздражать “общественность”, неправы;
полумеры только раздражают и восстанавливают. Решительная мера ударяет
сильно, но с ней сразу примиряются» 39. В критических условиях эволюци-
онно-реформаторская концепция общественного развития уже, по мнению
правых, себя не оправдывала, требовался радикальный подход.
Третья составная часть идеологической формулы правых, тезис «народ-
ность», воспринимался прежде всего в русле национального вопроса. Пра-
вые различали понятия «нация» и «народность», предпочитая последнее как
наиболее подходящее для характеристики русского православного единого
народного духа. Термин «нация», как западноевропейское понятие, не от-
ражал, по их мнению, колорита и цельности русского характера. Нация
представляла объединение «разноверующих» людей, связанных общей го-
сударственностью, общими цивилизационными ценностями, но не подкреп-
ленное единством духа, самобытностью, а потому «менее содержательное
по духу». В понятие русской народности вкладывалось иное содержание: ис-
торически самобытная общественность, связанная физически «племенным
родством, территорией (всею русскою землею) и возделыванием ее плодов
для материального самодовления (удовлетворения своих нужд)», а также духов-
но-цельным самосознанием народа, стремлением к христианскому совер-
шенствованию, «разумной и совестливой волей». Противопоставлялись
искусственное сообщество людей без единства языка и веры, внутреннего
консолидирующего духа и «соборность рода, языка, быта страны (отече-
ства, родины), связанная верою, просвещением и предопределенною Гос-
подом Богом целесообразностью». Для нации, как категории более абст-
рактной, менее содержательной, согласно концепции правых, не обязательны
такие признаки, как вера, страна, государственность, род. Народность же,
как говорилось в своде основных понятий и положений русских монархис-
тов, принятом общим собранием IV всероссийского съезда СРН и V всерос-
сийского съезда русских людей в мае 1912 г., требует, кроме языка, истории,
нравов, обычаев и культуры, еще единства веры, царства, земщины. Трие-
динство вероисповедания, «царского домостроительства и земской соборно-
сти» представлялось им цементирующим русскую народность началом, без
чего последняя перестает быть народностью, и становится «антинародною,
не русскою национальностью» 40.
Концепция национальной политики правых содержала их ответ на акту-
альные вопросы межнациональных отношений начала XX в.: 1) роль и статус
русской народности; 2) отношение к инородцам и, отдельно, 3) отношение к
евреям. Подчеркивая единство России, правые тем не менее на ее простран-
стве выделяли две части: коренную русскую землю (европейская и азиатская
Россия), население которой наделялось исключительными правами, и тер-
риторию окраин (Финляндия, Польша, именуемая «Привислянским краем»,
Литва, Прибалтийский край, Закавказье, «Среднеазиатские владения»), чью
самобытность они обещали уважать.
Из этого вытекало деление российского народа на русское и остальное,
нерусское население. Русский народ рассматривался как «государствообразу-
ющая» нация. «Россия для русских», «русская народность, как собирательни-
ца земли Русской и устроительница Русского государства, есть народность
державная, господствующая и первенствующая», подчеркивалось в программ-
ной платформе СРН 41. Подобные сентенции повторялись в программах и
уставах и поволжских правых. В разделе «Русская национальность и само-
бытность» своей программы ЦНРО неприкрыто провозглашало господство
русской народности: «Кто собирал и создавал что бы то ни было, тому, по
общей справедливости, и должно принадлежать полное хозяйство над со-
бранным и созданным. А так как наше огромное и могущественное Русское
25
государство собрано и создано только русским племенем, то русской нацио-
нальности и должна принадлежать первенствующая роль в государственном
строительстве» 42. Та же идея как стержень национальной политики звучала в
программе ОЦСПП: «Русскому племени, вынесшему на своих плечах всю тя-
жесть создания и объединения Русского государства, должна принадлежать
главная роль и первенствующее значение в государственной жизни» 43. Про-
возглашая доминирующее положение русской нации, правые считали необхо-
димым закрепить эту позицию экономическими и политическими средства-
ми, для чего предлагались различные меры: исключительное право на участие
в работе Думы, преимущественное право русских заниматься всеми видами
промышленной и торговой деятельности, поступать на государственную служ-
бу, приобретать и арендовать казенные и частные земли и т.д. и т.п.
Из принципов единства страны и исключительного первенства русских
вытекало и отношение к остальному, нерусскому населению. В основу диф-
ференцированного подхода крайне правых к национальным меньшинствам
были положены следующие критерии: наличие собственной территории на
момент вхождения в состав Российского государства и участие/неучастие в
национальном и революционном движениях, признание первенства право-
славия по сравнению с другими религиями на территории России. Отсюда и
следующий принцип национальной политики правых: провозглашаемое ува-
жение к местным инородцам, к их национальной самобытности и традицион-
ности (евреи сюда не включались), к тем, кто проживал на исконной земле.
Опасаясь углубления социально-политического кризиса, ряд правых органи-
заций Поволжья проявлял определенную гибкость. Как заявило ОЦСПП, в
основание национальной политики должен быть положен принцип «давать
жить другим». А программа ЦНРО делала акцент на «братское» отношение
русского народа к другим, на возрождение иных национальностей при со-
действии «сильных русских братьев». Обещая уважать религию, культуру, тра-
диции нерусских народов, сохранявших верность режиму, ЦНРО допускало
использование их языков параллельно с государственным русским в местах
компактного проживания «инородцев», в органах суда и управления44. Между
тем столичные правые партии выступали за то, чтобы на окраинах государ-
ственным языком был только русский, тем более в судебных органах 45.
АНМП заявила в своей программе и о равенстве всех подданных России
перед законом. Такой же подход вменялся членам партии как образец пове-
дения — не допускать враждебного отношения к другим народностям и
вероисповеданиям 46. Более того, разъясняя свои программные положения
в печати, АНМП одной из целей партии определила борьбу за равноправие
инородцев 47. Через «Русскую правду» комитет АНМП отдельно обратился
к инородцам с заявлением, что «все верноподданные инородцы», разделяю-
щие взгляды партии, могут стать членами АНМП. При этом о позиции партии
в национальном вопросе говорилось: «Монархисты не делают никакого раз-
личия между национальностями — при условии, чтобы эти национальности
были бы проникнуты братскими чувствами к русскому народу и жили бы с
ним одной дружной семьей» 48. В целом для русских консерваторов было
характерно желание заменить лозунг «Россия — для русских» лозунгом «Рос-
сия — для русских подданных» 49.
Однако национальная политика правых Поволжья менялась в соответ-
ствии с политической ситуацией. В частности, принципы, которые пропове-
довала ранее АНМП, в 1916 г. ее лидер дополнил в разработанных им «Ос-
новных положениях народных монархических союзов» «демографическим»
требованием ограничить рост нерусского населения: «Численность других
народов государства Российского, не принадлежащих к русскому племени,
не должна превышать одной трети всего населения русского; если же новые
завоевания, или добровольные присоединения, или естественный рост иноп-
леменного населения превысят отношение это, то излишек должен быть
выделен в автономные области под властию государства Российского или
признан владениями колониальными» 5(). Как видим, эта позиция имела уже
26
ярко выраженный шовинистически-националистический характер, ввиду чего
не получила поддержки. Подобные заявления умаляли значение официально
выраженных правыми партиями позиций в отношении равноправия инород-
цев, сводя их на уровень демагогических и декларативных. В результате пред-
лагаемые в программах правых партий Поволжья пути решения обостривше-
гося к началу XX в. национального вопроса оказались противоречивыми, как
и в программах партий общероссийских, и, по сути, не преодолевали «явной
дискриминации в отношении угнетаемых наций» 51.
Исключительное место в правомонархической идеологии занял антисе-
митизм 52. Выполнявший определенную политическую функцию — дать вы-
ход массовому недовольству — антисемитизм был воспринят правыми идео-
логами, поскольку позволял прикрыть, до определенной степени, просчеты
и ошибки власти во внутренней политике, свалить на евреев ответственность
за социально-экономические и политические неурядицы и сохранить авто-
ритет власти. Практически всеми правыми партиями провозглашалась осо-
бая политика в отношении еврейского населения, чему самостоятельно вы-
деленный раздел «Еврейский вопрос» в программе ЦНРО давал следующее
объяснение: «Где бы они не появились в качестве пришельцев, везде прояв-
ляли они неуклонное, постоянное стремление к осуществлению своих пре-
тензий на миродержавство, относясь враждебно ко всем другим племенам и
обставляя последние как предмет всесторонней эксплуатации в пользу ев-
рейства». Из подобного толкования выводился общественно-политический
статус евреев: «Евреи... признаются в России иностранцами, иностранными
подданными, они пользуются всяческою охраною законов, но политических
прав не имеют» 53. Классически используемые в политической практике прин-
цип «разделяй и властвуй», установка на поиск «врага», в данном случае в
лице евреев, нашли отражение и в программах других крайне правых. Про-
грамма ОЦСПП подчеркивала, что еврейский вопрос должен быть разрешен
законодательным порядком «особо от других племенных вопросов» 54. Огра-
ничения прав евреев требовала и АНМП, правда, смягчив формулировку:
«пока (выделено мной. — Е.М.) должны быть ограничены» 55.
Правые требовали ужесточить действующие законы против евреев. Ста-
вился вопрос не только об ограничении политических прав евреев, но и об
объеме их гражданских и экономических прав, звучали требования добиваться
переселения евреев в Палестину и запрета им пребывать в России 56. Ограни-
чения распространялись и на крещеных евреев. АНМП требовала от Синода
разослать по епархиям циркулярное предписание о том, «чтобы от жидов,
переходящих в православие, требовать знания молитв, церковных богослуже-
ний и пространного катехизиса Филарета» 57. Естественно, отказ от учета
вероисповедания и национальности при формировании местных представи-
тельных структур являлся больше популизмом, чем принципиальной пози-
цией. Засильем евреев в торговле и финансовых областях объяснялись при-
чины смуты в России, низкий уровень жизни основной массы населения
региона, что давало возможность оправдать свои радикальные действия в
борьбе, по словам правых, с «жидо-масонским» заговором российских евреев
и мирового масонства, вынашивавших идеи «уничтожения» России.
Объединив масонов, иудеев, либералов и революционеров в единую
политическую силу, правые обвиняли их в космополитизме, в забвении
национальной самобытности. На масонов возлагалась ответственность и за
неудачную для России русско-японскую войну. «Всем известно, что рус-
ско-японская война была вызвана дружным содействием направлявших на
нас Японию Англии и Америки, с одной стороны, и намеренно задиравших
Японию русских либералов во главе с Витте — с другой» 58, — отмечал
В.Ф. Залесский. Идеологи правых призывали не вступать в либерально-
космополитические (а значит и еврейско-масонские) партии и не допус-
кать в органы государственной власти их представителей 59.
При всей антисемитской направленности их пропаганды ничего похо-
жего на расовую теорию крайне правые не создали. Появившаяся в 1920—
27
1930-е годы в советской историографии концепция, что «Союз русского на-
рода по существу своему явился первой фашистской организацией задолго
до появления фашизма в Европе» 60, повторяла эмигрировавших черносотен-
цев, отождествлявших себя с фашистами 61. Стремление некоторых западных
исследователей приписать русской культуре фашистские традиции 62 не име-
ет реальной основы. Говоря о русском народе, о великоросском превосход-
стве, крайне правые имели в виду и украинцев, и белорусов. Праворадика-
лам приходилось учитывать социально-политические интересы различных
национально-культурных частей населения страны. Приоритет идеи много-
национальной империи сдерживал проявления крайне правого национализ-
ма (тем более в таком регионе, как Поволжье), так что его шовинизм получал
стихийный, избирательный характер. Это свойственно и Православному все-
российскому братскому союзу русского народа, весьма жесткому, на первый
взгляд, в вопросах религиозно-национальной политики и не допускавшему в
свой состав даже старообрядцев63. Правые монархисты не выдвигали ни идею
абсолютного господства одной нации, достигаемого через расовую «чистку»,
ни идею «нация-государство», расово-корпоративного сообщества, являю-
щиеся основой фашистской идеологии.
Насущными и популярными требованиями в аграрно-монархической
России оставались требования земли и сохранения самодержавных устоев, а
не лозунги национального самоопределения и борьбы с «жидо-масонским
заговором». Верхушка черносотенства была не прочь придать социальным
противоречиям окраску в духе антисемитизма, но, несмотря на крайнюю
агрессивность своих манифестаций, черносотенство имело характер «скорее
бессознательной реакции на углубляющийся кризис империи, нежели насту-
пательной доктрины» 64. В отличие от западноевропейской националисти-
ческой реакции, стремившейся к созданию авторитарно-диктаторского ре-
жима, основной целью российских крайне правых являлось прекращение
«смуты» и стремление восстановить традиционную самодержавную власть.
Как отметил Д.К. Раусон, они не помышляли о создании более жесткого
социального порядка, и в этом отношении больше напоминали легитимис-
тов начала XIX в., чем правых экстремистов начала XX века 65. Их национа-
лизм не мог дозреть ни до фашизма, ни до нацизма. Стремление к всесослов-
ности, обновлению самодержавия в форме «народной монархии», приоритет
идеи империи полиэтнического типа, этнопатернализм в отношениях суб-
культур и народностей российского государства (а не расово-религиозная
несовместимость) — эти черты политической идеологии правых не позволя-
ли их национализму доразвиться до фашизма. Консерватизм правых исходил
из примата общества как «продукта истории», естественно-эволюционного
развития, регулируемого традициями. Самодержавная государственность рас-
сматривалась как исторически сложившийся органический институт. Фашизм
же предлагал разрушение старого и построение нового, тоталитарного госу-
дарства, «тождества государства и общества, не безразличного ни к какой
предметной области, потенциально ее захватывающего» 66. Основная задача
российского правого консерватизма была тесно связана с его охранительной
функцией, его идеологическая и политическая деятельность была направ-
лена на предупреждение радикальных исторических перемен, на предуп-
реждение и борьбу с революцией. Фашизм своей стратегической целью ви-
дел коренные перемены, причем нацеленные на войну, как внешнюю, так
и внутреннюю.
Консерватизм российских правых сочетался с требованиями защиты тру-
дящихся города и деревни 67. Самое глубокое свое выражение подобное соче-
тание нашло на местах, где провинциальный традиционализм сосуществовал
со свойственным крестьянскому «миру» стихийным стремлением к справед-
ливости, уравнительности 68. «Прежде всего — интересы крестьянского и рабо-
чего сословий и вообще бедного класса», — заявляла АНМП в уставе партии 69.
В «Программу и задачи “Русской правды”» (октябрь 1907 г.) АНМП включи-
ла требование о том, что «правительство не должно допускать эксплуатации
28
одних классов населения другими». Платформа АНМП в избирательной кам-
пании во II Государственную думу включала требования «защиты трудящих-
ся и обремененных маленьких людей от произвола и порабощения капиталу»
и «удовлетворения крестьянской земельной нужды там, где она сказывается с
особенной остротой» 70.
Устойчивостью патернализма и традиционализма, вековыми мечтания-
ми народных низов о социальной справедливости объяснялось несогласие
ведущих правых организаций Поволжья со столыпинским курсом аграрной
реформы. Община рассматривалась как гарант от социального расслоения
деревни, от притеснений помещика, нравственный регулятор сельского мира
с его «полюбовным соглашением», порядками, единственно в тех условиях
обеспечивавшими защиту интересов крестьянина, его жизнеспособноость. В
сохранявшейся в крестьянстве общинной психологии, в «народном монар-
хизме» и обыденном укладе правые видели не только основу национального
существования, но и средство борьбы с революционным движением. Общи-
на рассматривалась как институт русской православной духовности, основа
самобытного пути российского развития, способная, при определенной мо-
дернизации, обеспечить социальную справедливость и процветание. Сто-
лыпинская аграрная реформа оценивалась как курс на «пролетаризацию,
обезземеливание» крестьянства, на превращение их в батраков. Более того,
выделение в хутора и отруба, по мнению ПВБСРН, способствовало прину-
дительному отрыву крестьян от православной веры, заставляло их «бросать
святые храмы Божии» 71.
Исходя из всего этого, ЦНРО, АНМП и ПВБСРН выступили против
содействия выходу крестьян из общины 72. Вместе с тем, понимая, что об-
щина тормозит хозяйственный прогресс села, ЦНРО предложило проект
аграрной реформы, соединяющий достоинства личного и общинного вла-
дения землей — общинно-хуторское землевладение. Земля в таком случае
принадлежала бы общине, но делилась раз и навсегда на наследственные
семейные участки. Раздел должен был производиться добровольно по налич-
ному числу мужских душ и в количестве, достаточном для рационального
ведения хозяйства; наименьший душевой надел определялся, в частности,
для Среднего Поволжья, в 4-5 десятин, в зависимости от качества земли.
Созданные при подобном разделе хуторские участки находились бы в пол-
ном личном владении домохозяина, переходя по наследству, а при вымира-
нии семьи доставались общине. Свой участок крестьянин не мог продать
никому, кроме как самой общине, и не мог отдать за долги. Налог за пользо-
вание землей владельцы участков должны были платить отдельно, каждый
сам за себя.
Достоинства предложенной системы отмечались на I Волжско-Камском
областном патриотическом съезде в 1908 году. В его резолюциях подчеркива-
лось, что необходимо закрепить на вечные времена за сельскими обществами
надельные земли с установлением законодательным путем, согласно мест-
ным обычаям, порядка пользования отдельных домохозяйств землей с безус-
ловным воспрещением отчуждать отрубные участки при выходе домохозяев
из общины, иначе как в руки однообщественников по законами установлен-
ным ценам73. Подобный проект, по мнению его разработчиков, мог, с одной
стороны, дать второе дыхание общине, с другой — постепенно формировать
в аграрном секторе культуру личного интереса.
Формально проект был близок указу 9 ноября 1906 г., но содержал и
отличия, отражавшие существенную причину несогласия правых региона с
курсом столыпинской аграрной реформы 74. Ставка на «крепких и сильных»,
на зажиточные слои крестьянства означала отказ от попечительной полити-
ки в отношении малоимущей части крестьян 75. Аграрные же программы
правых в Поволжье выдвигали задачей защиту обездоленных слоев населе-
ния, расширение площади крестьянского землевладения, наделение землей
безземельных, поддержку малоземельного крестьянства; эти просьбы-требо-
вания соединялись с ожиданием «дарового» обеспечения землей 76. По про-
29
екту Казанского ЦНРО, крестьянские банки с разрешения правительства
должны были изъять часть земли у тех помещиков, чьи владения превышали
750 десятин 77. ОЦСПП выступало за принудительное отчуждение земель,
«находящихся во владении иностранцев». Для исключения возможности бо-
лее состоятельным членам общины скупить неограниченное число наделов
от своих однообщественников, астраханские монархисты выдвигали усло-
вие, чтобы «каждый отдельный член общества мог купить от своего обще-
ственника не более одного надела». АНМП заявила о необходимости посте-
пенно перераспределить собственность в «пользу простых трудовых людей»,
в частности, путем выкупа в пользу казны рыболовных частновладельческих
вод и передачи казенных рыболовных вод в аренду крестьянским и мещанс-
ким обществам, артелям рыболовов 78. В интересах средних и низших слоев
народа правые Поволжья предлагали ограничить влияние монополистичес-
кого капитала с помощью системы мер государственного контроля и создать
преимущественные условия для развития среднего и мелкого натурального
хозяйства.
Схему социально ориентированной формы землевладения и землеуст-
ройства правые дополнили и рядом других предложений. В программах пра-
вых Поволжья предусматривалось создание системы обучения крестьян
кустарным промыслам, освобождение их от налогов во время неурожаев, со-
кращение косвенных налогов на предметы первой необходимости 79. Не было
забыто строительство школ 80, а также дорог, рельсовых подъездных путей и
т.п. АНМП предложила образовать при земских и волостных управлениях
особые всесословные комитеты для создания продовольственных запасов,
приобретения по льготным ценам земледельческих орудий, выписки перво-
сортных семян, обустройства крестьянских дворов, улучшения медицинской
помощи, учреждения касс мелкого кредита и т.д.
Приоритетность защиты интересов простого народа в своей полити-
ческой теории правые Поволжья подчеркивали постоянно 81. Социальным
консерватизмом проникнуты также их проекты решения рабочего вопроса:
«рабочие не должны быть пролетариями», «улучшение положения рабочих
и избавление их, при помощи законов, от эксплуатации со стороны хозяев
и подрядчиков» 82. При этом отделы СРН и PC, действовавшие в Поволжье
как низовые первичные структуры, не выходили за рамки социально-поли-
тических и экономических установок столичной партийной верхушки. К
примеру, пензенские отделы СРН соглашались с центром в том, что за уча-
стие в стачке рабочий немедленно увольнялся, а рабочий день должен про-
должаться не менее 12 часов 83. Самостоятельные и довольно смелые при
этом позиции заняли АНМП и ЦНРО, выступив за узаконение стачек 84. Для
урегулирования трудовых споров предлагалось создать выборные посредни-
ческие комиссии, третейские суды. Выдвигалось требование государственно-
го страхования по старости, болезни, несчастному случаю (расходы должен
был покрывать новый налог со всех форм собственности). Дальше других
правых организаций пошла АНМП, предложив систему мер, включавшую
постепенное увеличение непрерывно длящегося отдыха за счет уменьшения
рабочих часов по субботам; государственное страхование; устройство на пред-
приятиях бесплатных для рабочих и служащих больниц, библиотек и чита-
лен; развитие охраны детского и женского труда; устройство при фабриках и
заводах яслей и предоставление работницам времени для кормления детей;
обеспечение санитарно-технической безопасности; запрет обязательных
сверхурочных работ и принудительного увольнения с работы; запрет выдачи
заработной платы товарами. Партия предложила также создать выборную
посредническую комиссию из сторон трудового контракта для установления
минимума заработной платы. АНМП выступила за сокращение продолжи-
тельности рабочего времени до 9 часов 85.
Таким образом, правые монархисты Поволжья разработали систему мер
в целях упрочения основ самодержавного режима, традиционных принци-
пов. К числу основополагающих постулатов, общих в позициях поволжских
30
правых монархистов и их столичных соратников, относились: 1) самобыт-
ный политический и духовно-нравственный путь развития России, отлич-
ный от Запада; 2) незыблемость самодержавной власти, ответственной толь-
ко перед совестью и Богом; 3) святость монаршей власти; 4) попечительная
экономическая политика, учитывающая специфику отечественной экономи-
ки и общинные традиции; 5) абсолютное неприятие революционных и либе-
ральных идей 86. Вместе с тем поведение монархистов на местах выгодно
отличалось от тактики их столичных единомышленников. Отстаивая принцип
национальной безопасности империи, руководствуясь в своих политических
установках патриотическими соображениями и сохраняя приверженность сла-
вянофильской идее, великодержавному шовинизму, антисемитизму, они тем
не менее проявляли известную гибкость, чему способствовали провинциаль-
ный консерватизм, этническая и конфессиональная многоликость региона.
В отличие от обычных для столичного черносотенства программных поло-
жений поволжские защитники монархии предлагали модернизацию нацио-
нально-территориального устройства страны, расширение полномочий
местных органов самоуправления. Обещания уважать религию, культуру,
традиции нерусских народов, сохранявших верность режиму, были направ-
лены на снижение этноконфессионального напряжения во взрывоопасном
регионе.
В общероссийском правомонархическом движении правые Поволжья
заняли собственное место: более правые позиции в вопросах политическо-
го устройства, в неприятии западноевропейского парламентаризма, в ак-
центе на национал-патриотизм, и более левые — в решении аграрного и
рабочего вопросов, в предложении мер по повышению народного благосо-
стояния. Их охранительные концепции, провинциальный консерватизм
соединялись с народной социально-монархической идеей государственно-
го управления, дополняемой неприкрытым антисемитизмом. Сохранение
фундаментальных основ российского бытия, его социально-этического
характера с опорой на народ, на низы общества, придание монархии соци-
альной направленности стали основным принципом идеологии поволжс-
ких правых организаций, приноровленной к условиям многонационально-
го региона.
Примечания
1. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 116, on. 1, д. 142, 332—333,
427—430, 481—483; ф. 102, 4 д-во, 1915 г., д. 151, л. 91 — 101; Российский государственный
исторический архив (РГИА), ф. 1284, оп. 187, 1905 г., д. 188; 1906 г., д. 43, 153, 157; 1912 г.,
д. 269; Национальный архив Республики Татарстан, ф. 199, on. 1, д. 1025; Госистархив
Чувашской Республики, ф. 122, оп. 4, д. 442; Государственный архив Астраханской области
(ГААО), ф. 745, on. 1, д. 1, 5; ф. 1, оп. 19, д. 155; Государственный архив Саратовской
области (ГАСарО), ф. 176, on. 1, д. 80, 112, 128; ф. 1, on. 1, д. 7719, 7289, 8277, 8965;
Государственный архив Пензенской области, ф. 5, on. 1, д. 7770; ф. 16, on. 1, д. 11, 226, 259,
338, 378; Государственный архив Ульяновской области (ГАУО), ф. 76, оп. 6, д. 264, 247а;
ф. 855, on. 1, д. 1279, 1298; Государственный архив Самарской области, ф. 468, on. 1,
д. 1358, 1247; Правые партии. 1905—1917. Документы и материалы. Т. 2. М. 1998; Вопросы
истории, 1997, № 6, 8; 1996, № 4, 7; КИРЬЯНОВ Ю.И. Правые партии в России. 1911 —
1917 гг. М. 2001, с. 76-84.
2. В числе своих идейных предшественников правые называли И.В. Киреевского, К.С. и
И.С. Аксаковых, А.С. Хомякова, Ф.М. Достоевского, Н.Я. Данилевского. «Всеславянский
союз» они считали рациональной формой конфедеративных отношений славянских наро-
дов и обязательным условием развития самобытной славянской культуры (Правые партии.
Т. 1. М. 2001, с. 115—116; Первый Волжско-Камский областной патриотический съезд в
Казани. Харьков. 1909, с. 25; Русская правда, 17.11.1911).
3. ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 5об.
4. Правые партии. Т. 2, с. 205.
5. КУЛИНЧЕНКО B.A., КУЛИНЧЕНКО A.B. О духовно-культурных основаниях модерниза-
ции России. — Полис, 2003, № 2, с. 155.
31
6. ИСКРА Л.М. Русский консерватизм: поражения и перспективы. В кн.: Консерватизм в
России и мире. Воронеж. 2005, с. 201.
7. Правые партии и организации в Поволжье: идеологические концепции и организационное
устройство (1905—1917). М. 2002, с. 59.
8. Правые партии. Т. 2, с. 557; Правые партии и организации в Поволжье, с. 59, 86.
9. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 36; Правые партии и организации в Поволжье,
с. 38, 59; ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 1; Программы политических партий России. Конец
XIX—начало XX в. М. 1995, с. 444—445. Известны попытки создать правые организации с
мусульманским представительством. См. АЛЕКСЕЕВ И.Е. Черная сотня в Казанской гу-
бернии. Казань. 2001; ЕГО ЖЕ. Русское национальное движение в Казанской губернии и
Татарстане. Казань. 2004; ДЯКИН В.С. Национальный вопрос во внутренней политике
царизма. — Вопросы истории, 1996, № 11-12, с. 49; ИСХАКОВ С.М. Мусульманский либе-
ральный консерватизм в России в начале XX века. В кн.: Либеральный консерватизм. М.
2001, с. 366—368; УСМАНОВА Д.М. Мусульманские представители в российском парла-
менте. Казань. 2005, с. 497—506.
10. Устав и основоположения Союза русского народа. М. 1906, с. 6.
11. ЛЕОНТЬЕВА Т.Г. Вера и бунт: духовенство в революционном обществе России начала XX
века. — Вопросы истории, 2001, № 1.
12. ГАСарО, ф. 176, on. 1, д. 112, л. 29. Устав ПВБСРН.
13. Правые партии. Т. 2, с. 205; РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 32. Программа ЦНРО.
14. Правые партии. Т. 2, с. 205, 419.
15. Там же, с. 205; Черносотенец, 29.XI.1906.
16. Там же; ЗАЛЕССКИЙ В.Ф. Парламентаризм и его оценка на Западе. М. 1909, с. 1.
17. Русская правда, 2.XI.1906.
18. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 30.
19. Устав и основоположения Союза русского народа, с. 8.
20. Газета правых, 1906, № 1; Первый Волжско-Камский областной патриотический съезд,
с. 17-18.
21. Русская правда, 23.XI.1906; Правые партии. Т. 2, с. 554. Астраханская «Русская правда» в
январе 1907 г. писала: «Почему мы, патриоты, так ревностно стоим за самодержавие? Да
потому, что неограниченная царская власть есть такая власть... которая может (и даже
должна в своих интересах) стать в защиту попираемой социальной справедливости».
22. МИРОНОВ Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.).
Т. 2. СПб. 1999, с. 116-127.
23. ЦИУНЧУК Р.А. Судьба идеи парламентаризма в России в начале XX века. В кн.: Полити-
ческие процессы и движения в национальных республиках Поволжья и Приуралья. Чебок-
сары. 1994, с. 44.
24. МИРОНОВ Б.Н. Ук. соч. Т. 2, с. 225; Правые партии. Т. 2, с. 553.
25. Русское собрание избирателям в Государственную думу. За веру, царя и отечество. Казань.
1906, с. 1; Русская правда, 26.Х.1907. На Первом Волжско-Камском областном патриоти-
ческом съезде почетный председатель съезда А.Г. Щербатов отметил, что «Земский собор
есть, действительно, венец наших стремлений, но... к созыву его надо постепенно, долгим
путем, подготовить народ, создавая... русское общественное мнение» (Первый Волжско-
Камский областной патриотический съезд, с. 20).
26. За напечатание заголовка ряд номеров газеты был конфискован, а временный редактор
газеты, член комитета АНМП А.Е. Руднев привлечен к суду. Астраханский окружной суд
его оправдал.
27. ТИХАНОВИЧ-САВИЦКИЙ Н. Новые Основные законы и царские манифесты. Астрахань.
1908, с. 4-5.
28. ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 1; РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 5.
29. ШЕЛОХАЕВ В.В. Предисловие. В кн.: Политические партии России. Конец XIX — первая
треть XX века. М. 1996, с. 6—7; ЕГО ЖЕ. Многопартийность в России. В кн.: Политические
партии России. Страницы истории. М. 2000, с. 35.
30. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 35; ЗАЛЕССКИЙ В.Ф. Политические партии.
Общедоступные заметки. Казань. 1906, с. 17.
31. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 6, 35.
32. ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 1об; Русская правда, 23.1; 16.XI. 1906; 27.1, 26.Х.1907.
33. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 6.
34. Саратовское вече, 9.II.1914.
35. Русская правда, 23.XI.1906.
36. Правые партии. Т. 2, с. 553.
37. Вопросы истории, 1996, № 8, с. 89—91; Правые партии. Т. 2, с. 604—606.
38. Правые партии. Т. 2, с. 465; Исторический архив, 2004, № 3, с. 163—172.
39. Правые партии. Т. 2, с. 606.
32
40. Там же, с. 208—209.
41. Программы политических партий России, с. 442. См. также: КИРЬЯНОВ Ю.И. Правые партии
в России, с. 306—307; ЦИУНЧУК Р.А. Думская модель парламентаризма в Российской импе-
рии: этноконфессиональное и региональное измерения. Казань. 2004, с. 178—179.
42. Правые партии и организации в Поволжье, с. 55.
43. Там же, с. 87.
44. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 35.
45. Правые партии. Т. 1, с. 328.
46. ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 1об., 6.
47. Русская правда, 4.II. 1907.
48. Там же, 11.1.1907.
49. ЛУКЬЯНОВ М.Н. «Россия — для русских» или «Россия — для русских подданных»? —
Отечественная история, 2006, № 2, с. 42.
50. Правые партии. Т. 2, с. 555.
51. ХАЙРУТДИНОВ Р.Г. К вопросу о предпосылках формирования национальных политичес-
ких партий в России в первой четверти XX века. В кн.: Политические процессы и движения
в национальных республиках Поволжья и Приуралья, с. 46.
52. Об отношении правых консерваторов к еврейскому вопросу см.: ЭЛЬЯШЕВИЧ Д.И. Иде-
ология антисемитизма в России в конце XIX—XX вв. В кн.: Национальная правая прежде и
теперь. Ч. 1. СПб. 1992.
53. Правые партии и организации в Поволжье, с. 56.
54. Там же, с. 87.
55. ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 1об.
56. Правые партии. Т. 1, с. 192—193.
57. Русская правда, 12.XII.1908.
58. ГАУО, ф. 477, оп. 3, д. 164, л. 22.
59. Газета правых, 1906, № 13.
60. ЗАЛЕЖСКИЙ В. Монархисты. М. 1930, с. 27.
61. Еженедельник Высшего монархического совета, 2.VII. 1923.
62. К примеру, см.: ЛАКЕР У. Черная сотня: Происхождение русского фашизма. М. 1994.
63. ГАСарО, ф. 176, on. 1, д. 112, л. 30.
64. Русский национализм: прошлое и настоящее. — Отечественная история, 1997, № 1, с. 195.
65. RAWSON D.C. Russian Rightists and the Revolution of 1905. Cambridge. 1995.
66. См.: СОКОЛЬСКАЯ И.Б. Консервативна ли консервативная революция? — Полис, 1999,
№ 6, с. 120-121.
67. ТЮТЮКИН С.В. Консерватизм многолик и вечен. — Русский консерватизм: проблемы,
подходы, мнения. — Отечественная история, 2001, № 3, с. 133.
68. Об иррациональном стремлении крестьянства к принципам социализма см.: ДУРНО-
ВО П.Н. Записка. — Красная новь, 1922, № 6 (10), с. 195—197; БОХАНОВ А.Н. Государ-
ство и власть. В кн.: Россия в начале XX века. М. 2002, с. 279—280; КОРЕЛИН А.П. Россия
сельская на рубеже XIX—XX вв. В кн.: Россия в начале XX века, с. 241; МИРОНОВ Б.Н.
Ук. соч. Т. 2, с. 269-270.
69. ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 5.
70. Основные положения монархистов. — Русская правда, 27.1.1907; За веру, царя и отечество.
— Русская правда, 4.11.1907.
71. ГАСарО, ф. 176, on. 1, д. 112, л. 55—56. В 1910 г. губернский совет ПВБСРН обратился к
П.А. Столыпину с прошением: а) «не делать ни малейшего над ними [крестьянами] наси-
лия по выделению земли из общинной в личную собственность, б) не принуждать их бро-
сать св. храмы божии, иконы и родную общую крестьянскую жизнь и селиться пустынны-
ми хуторами. Крестьяне могут, по примеру крестьян Самарской и других губерний России,
летом жить на хуторах, а зимой в селе, в) дать полную, льготную, снисходительную возмож-
ность крестьянам покупать в банке землю целыми обществами, как только и могут бедные
крестьяне обзавестись землею. До настоящего время, ваше высокопревосходительство, только
богачи крестьяне, во власти которых всегда и было бедное крестьянство, скупили землю в
личную собственность и поселились на хуторскую жизнь. Бедные же крестьяне еще более
поражены бедностью и безземельем. Если так будет идти земельное дело дальше, то милли-
оны бедных крестьян останутся без куска насущного хлеба (Исторический архив, 2004,
№ 4, с. 216-221).
72. ГАСарО, ф. 176, on. 1, д. 8965, л. 26об.—34; д. 8277, л. 39—40; ЗАЛЕССКИЙ В.Ф. Полити-
ческие партии, с. 19.
73. Первый Волжско-Камский областной патриотический съезд, с. 12.
74. Нередко участники бойкота землеустроительных комиссий, проводивших нарезку земель
выходящим из общины, становились членами правых организаций (ГАСО, ф. 1, on. 1,
д. 8277, л. 3-8об„ 19, 22, 39-40; д. 8965, л. 26об.-34; КИРЬЯНОВ Ю.И. Численность и
3 «Вопросы истории» № 11
33
состав крайних правых партий в России (1905—1917 гг.). — Отечественная история, 1999,
№ 5, с. 39.
75. СТОЛЫПИН П.А. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном
совете. М. 1991, с. 179; КОРЕЛИН А.П. К стабильности через реформы. В кн.: Россия в
начале XX века, с. 491—504.
76. Казанская «Газета правых», обращаясь к монарху, писала: «Даруй землю русскому пахарю-
труженику за самую низкую цену, а где можно, то и еще приумножь милость Твою...»
(Газета правых, 1906, № 1).
77. Как отметил П.Б. Струве, черносотенцы усвоили «почти ту же социальную программу и
почти те же приемы пропаганды, какими пользовались партии революционные. Разница
была лишь в том, что одни обещали массам насильственное перераспределение собствен-
ности именем самодержавного царя как представителя интересов народа и его защитника
от утеснения богатых, а другие — именем рабочих и крестьян, объединенных в демокра-
тическую или пролетарскую республику» (цит. по: ЛЕОНОВ С.В. Партийная система Рос-
сии. — Вопросы истории, 1999, № 11-12, с. 41). В донесении в Департамент полиции
17 мая 1916 г. начальник саратовского ГЖУ докладывал: «В случаях каких-либо вообще
аграрных беспорядков Союз русского народа не может почитаться вполне надежной органи-
зацией, ибо, возможно, будет агитировать против помещиков» (Правые партии. Т. 2, с. 710).
78. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 5об., 36, 39; ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 1об.-2;
Русская правда, 26.Х.1906; 11, 18.1, 4.II, 26.Х.1907.
79. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 5, 39—39об.; Правые партии и организации в
Поволжье, с. 65—66, 88—89. Подобные предложения были характерны практически для
всех правых (ОМЕЛЬЯНЧУК И.В. Проблемы экономического развития России во взглядах
правых монархистов начала XX века. — Отечественная история, 2006, № 1, с. 22; ЕГО ЖЕ.
Черносотенное движение в Российской империи (1901—1914). Киев. 2006, с. 381—402).
80. Практическим воплощением этой программы стали организованные правыми школы. В
Самарской монархической школе, открытой в 1909 г., к 1912 г. обучалось 50 детей из
беднейших семей. В монархической начальной школе АНМП, открытой в 1906 г., в 1910 г.
числилось 72 ученика, также из малообеспеченных семей. В Казани при правых организа-
циях работали четырехклассное мужское частное заведение II разряда по программе про-
гимназии, ремесленная школа для детей из беднейших семей города (ГААО, ф. 745, on. 1,
д. 3, л. 25; Русская правда, 26.Х.1906; 18.III.1910; Волжское слово, 24.IX.1908; Казанский
телеграф, 24.IX.1908).
81. В «Основных положениях народных монархических союзов», разработанных для АНМП
Тихановичем-Савицким, говорилось: «Народные монархические союзы, будучи по составу
своему преимущественно союзами простонародными, ставят в основу своей экономичес-
кой деятельности прежде всего заботу о благосостоянии широких народных масс, как-то:
крестьян, рабочих, мещан, разных служащих и вообще бедного, малосостоятельного люда,
интересы которых члены союзов должны поддерживать всегда, везде и во всем» (Правые
партии. Т. 2, с. 558).
82. Русская правда, 26.Х.1906.
83. Сура, 26.11.1908.
84. РГИА, ф. 1284, оп. 187, 1906 г., д. 43, л. 41; ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 2.
85. ГААО, ф. 745, on. 1, д. 1, л. 2; Русская правда, 26.X, 2.XI.1906.
86. См.: РЕП НИ КОВ А. В. Метаморфозы русского консерватизма. — Отечественная история,
2001, № 3, с. 106—107; ЕГО ЖЕ. Консервативные представления о переустройстве России
(конец XIX — начало XX веков). М. 2006.
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
Дарья Христофоровна Ливен
Н.П. Таныиина
В истории российской дипломатии есть одно яркое имя, гораздо менее зна-
комое широкой общественности в нашей стране, но весьма известное на
Западе, а также среди специалистов-международников. Эта женщина — Да-
рья, или Доротея Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга
Христофора Андреевича Ливена, посла Российской империи в Пруссии, за-
тем, на протяжении двадцати двух лет, в Великобритании, родная сестра
знаменитого шефа Третьего отделения Александра Бенкендорфа. В нее влюб-
лялись ведущие европейские политики и дипломаты, августейшие особы,
такие, как король Англии Георг IV, австрийский канцлер К. Меттерних; она
была в дружеских отношениях и постоянной переписке с ведущими англий-
скими политиками — лордом Ч. Греем и лордом Дж.Г. Абердином; на протя-
жении последних двадцати лет своей жизни — являлась спутницей ведущего
французского политика, министра иностранных дел Ф. Гизо.
Западных исследователей личность Д. Ливен привлекала с конца XIX в.,
когда стало доступно обширнейшее документальное наследие княгини. Не-
задолго до смерти она передала все свои бумаги одному из исполнителей ее
завещания герцогу де Ноайю, который впоследствии передал всю коллекцию
документов сыну княгини Павлу Ливену, являвшемуся, согласно завещанию,
основным наследником. Затем этот архив достался старшему сыну Ливен
Александру, который скончался в 1886 г., определив в завещании, что бумаги
должны быть сохранены в запечатанном виде в течение пятидесяти лет и не
публиковаться ранее. Павел и Александр умерли холостяками, внуков у
Ливен не было. Бумаги долгое время хранились в Митау (Курляндия). Во
время революции 1917 г. считались утраченными, однако, в 1932 г. были
обнаружены в Государственной библиотеке Берлина, где хранились после
вывоза их кайзеровскими войсками из оккупированной ими Курляндии.
Наследники княгини Ливен вывезли их из Берлина, переправили в Брюс-
сель, а затем продали в Британский музей. Туда же были переданы наследни-
ками в дар имеющиеся у них письма
Одной из первых книг, посвященных деятельности Ливен, явилась ра-
бота французского исследователя Э. Доде «Жизнь посланницы прошлого века.
Княгиня Ливен» 2. Это исследование охватывает весь период жизни и дея-
тельности княгини Ливен и до сих пор не потеряло своей научной значи-
Таныиина Наталия Петровна — доктор исторических наук, доцент Московского педагогического госу-
дарственного университета.
35
мости. В целом, среди историков не сложилось единого мнения относитель-
но деятельности и роли Ливен в дипломатии. «Английский период» ее жиз-
ни, связанный с пребыванием в Лондоне в 1812—1834 гг., оценивается в
целом весьма позитивно как пик ее карьеры и влияния. По мнению извест-
ного английского исследователя X. Темперли, «она была признанным лиде-
ром в английском обществе в течение почти двадцати лет, и никогда еще
иностранка не получала сведения об английском обществе из первых рук и
не обладала бы большим влиянием в нем» 3. Работа Темперли до сих пор
остается одним из авторитетных исследований, посвященных деятельности
Ливен. В 1920-е годы автор имел возможность работать в советских архивах и
впервые ввел в научный оборот большой массив документов, озаглавленных
«Дневник» княгини Ливен, охватывающий период с 1825 по 1830 годы. Фран-
цузский исследователь Ж. Ганото, опубликовавший переписку К. Меттерни-
ха с Д. Ливен, отмечал ее неизменную преданность российским интересам,
называя ее очень русской женщиной, в высшей степени привязанной к сво-
ей стране 4.
Что касается следующего этапа ее жизни, который можно назвать «фран-
цузским» (1836—1857 гг.), то он в отечественной и зарубежной исторической
науке освещен гораздо меньше. Оценка деятельности Ливен в Париже также
весьма противоречива. Так, крупный французский исследователь М. Кадо в
работе «Россия в интеллектуальной жизни Франции 1839—1856 гг.» пришел
к заключению, что Ливен не сыграла большой роли в русско-французских
отношениях тех лет, и ее вряд ли следует рассматривать как влиятельную
политическую фигуру. Кроме того, учитывая активные контакты Ливен с
англичанами, Кадо полагал, что неизвестно, в чьих интересах — английских
или российских, действовала княгиня 5.
С таким мнением вряд ли можно согласиться. Покинув в 1835 г. Россию
после смерти двух младших сыновей и решив обосноваться в Париже, Ливен
оказалась в немилости у российского императора, опасавшегося ее активной
политической деятельности в столице Франции. Однако, несмотря на нерас-
положение Николая I, княгиня продолжала служить российским интересам.
Не облеченная официальным статусом, не обладая официальными полномо-
чиями, она смогла сохранить свое политическое влияние, а ее салон стал
одним из самых влиятельных, куда стремились попасть ведущие французс-
кие политики и европейские дипломаты. Как отмечал английский дипломат
Ч. Гревилл, «ее присутствие в Париже...должно быть очень полезным ее дво-
ру, поскольку такая женщина всегда умеет найти интересную и полезную
информацию» 6.
В настоящее время личность Ливен стала привлекать внимание отече-
ственных историков. Очень высокую оценку ее деятельность получила в ста-
тье О.Ф. Сакуна, отмечавшего, что внешнеполитическая активность княгини
была общепризнанна и исключительна даже для супруги посла. По мнению
автора, Ливен «была знаменита как динамичная и влиятельная жена посла
(«амбассадриса») еще более и прежде всего как автор бесчисленных интерес-
ных писем видным деятелям своей эпохи и энтузиаст политики, от внимания
которой ускользало лишь очень немногое из фактов и слухов в дипломати-
ческой, политической и светской жизни. Отметим также научно-популяр-
ный очерк А. Даниловой в ее книге, посвященной воспитанницам Смоль-
ного института 7. Однако, обе эти работы охватывают прежде всего годы
пребывания Ливен в Лондоне.
Документальное наследие Ливен обширно и разнообразно. Оно включа-
ет огромное количество писем, политические заметки, дневниковые записи,
рассредоточено и хранится в различных государственных и частных архивах
в России и за рубежом. Несмотря на то, что издания переписки Ливен регу-
лярно предпринимались в 1890—1968 гг., многие важные документы до сих
пор не были опубликованы. К числу таких материалов относятся документы
из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Это прежде всего
переписка Ливен с супругой Николая I императрицей Александрой Федо-
36
ровной за 1832—1856 годы. Эти документы, которые впервые вводятся в на-
учный оборот, позволяют существенно расширить представление о деятель-
ности Ливен, а также скорректировать устоявшиеся в исторической науке
стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымс-
кой войне.
Еще одну важную группу неопубликованных источников составила пе-
реписка Д. Ливен с А. Бенкендорфом за 1841 — 1844 гг. и с племянником
К.К. Бенкендорфом, хранящаяся в ГАРФе и также впервые вводимая в на-
учный оборот. Эти документы подтверждают, что связь Ливен с Россией
никогда не прерывалась, и что, даже будучи в немилости, она продолжала
искренне служить российским интересам. Кроме того нами использованы
записки, воспоминания, публицистические работы Ливен, частично опуб-
ликованные X. Темперли 8.
Опубликованные источники представляют собой обширнейшую пере-
писку княгини с ведущими европейскими политиками и дипломатами. Это
переписка с «кучером Европы» канцлером К. Меттернихом, ведущими анг-
лийскими политиками лордом Ч. Греем и лордом Дж.Г. Абердином, обшир-
нейшая переписка (более пяти тысяч писем) с Ф. Гизо, переписка с супругой
лорда Пальмерстона, с братом А. Бенкендорфом во время ее пребывания в
Лондоне 9. Кроме того, важнейший материал, касающийся оценки Ливен
современниками, содержится в мемуарной литературе, работах публицисти-
ческого характера. Особый интерес представляют воспоминания герцогини
Доротеи де Дино, племянницы Ш.М. Талейрана, а также воспоминания ма-
дам де Буань, содержавшей в годы Реставрации и Июльской монархии вли-
ятельный литературно-политический салон в Париже, и публицистические
работы Ф. Гизо, написанные после смерти княгини |0.
Среди современников Ливен оценка ее личности и деятельности была
неоднозначна. Соотечественники ее, мягко говоря, недолюбливали, считая
иностранкой и порой характеризуя весьма односторонне как шпионку, сбе-
жавшую из страны, ставшей ей родиной, и «отблагодарившую» Россию в
ходе переговоров, предшествовавших Крымской войне. Так, если почитать
заметки княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой, то вырисовывается чуть
ли не карикатурное изображение княгини, некрасивой как внешне, так и
внутренне. По словам Шаховской, Ливен обладала «умом посредственным»,
была «некрасивой», однако «привлекала к себе внимание бесчисленных фран-
цузских литераторов больше, чем может быть заслуживала». Также отрица-
тельно она оценивает и государственную деятельность Ливен. По ее мне-
нию, «несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее
знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца,
каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о
ней» “.
Иностранцы, как правило, были иного мнения о политической деятель-
ности княгини Ливен. «Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны
и светские денди, все стремились заполучить ее для украшения и престижа
своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею», — писал о ее
лондонском салоне Ф. Гизо. «Отличаясь мужским умом и женской чувстви-
тельностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей
и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщи-
нам», — отмечала влиятельная английская газета. «Эта женщина необычайно
умна, необычайно остроумна, умеет быть очаровательной, когда этого хо-
чет... Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпан-
ного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма — это шедевры», —
писал о ней Ч. Гревилл |2.
Не все иностранцы, однако, были восторженного мнения о ней. «Жен-
щина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалекая, не зна-
ющая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен....», —
писал о ней Ф.Р. де Шатобриан. В определенной степени такое отношение
было связано с тем, что во второй половине 1830-х годов салон княгини
37
Ливен, отрытый ею в Париже, составлял достойную конкуренцию салону
госпожи Ж. Рекамье, горячим поклонником которой был Шатобриан. Кроме
того можно предположить, что еще одной причиной неприязни являлось то,
что Ливен в своей обширной переписке обходила молчанием Шатобриана,
для которого это было равнозначно смерти, и именно этого молчания он не
мог ей простить. «Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей
стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с ка-
кою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Анг-
лии», — отзывался о ней «железный герцог» А. Веллингтон, которого Ливен
до определенного времени считала своим другом. «Болтуньей, лгуньей и ду-
рой» назвал ее известный французский политик А. Тьер, когда она предпоч-
ла ему Гизо. Эти негативные оценки вполне объяснимы. Прежде всего, слиш-
ком заметной фигурой была эта незаурядная женщина. Кроме того, не менее
важным является и то, что сеть ее контактов была максимально подчинена
тем интересам, которым она решилась служить. Ее интересовали, прежде
всего, политические пристрастия того или иного человека, и польза, кото-
рую он мог оказать ей и стране, чьи интересы она представляла. Талейран,
отмечая в своих воспоминаниях, что она была достаточно переменчива в
своих политических симпатиях, писал: «...она почти всегда была в лучших
отношениях с министром, который находился у власти, чем с тем, который
сошел с Олимпа» |3.
Внешне Ливен не была общепризнанной, «классической» красавицей.
По отзывам современников, она была высокого роста, очень худощавая, но
искусно сшитые платья в некоторой степени скрывали ее худобу, которую
А. де Буань называла «безнадежной» |4, хотя по современным стандартам,
мы могли бы сказать, что Ливен обладала модельной внешностью. Э. Доде
считает, что О. де Бальзак взял ее за модель, создавая образы некоторых
своих героинь. В его романах, как и в жизни, женщины эпохи Реставрации
имели маленькую голову на длинной шее, прямой и длинный нос, большой
рот, изящный подбородок, выразительные глаза, красивые шелковистые во-
лосы. Союз Ливен и Гизо, по мнению Доде, лег в основу новеллы Бальзака
«Тайны княгини Кадинан».
Не обладая поразительной красотой, Ливен была настоящей светской
дамой. В обществе она была в высшей степени привлекательна, говорила
сжато и кратко, но вместе с тем ясно, увлекательно, пикантно, подчас шут-
ливо, но всегда кстати. Она была очень музыкальна, знала наизусть целые
оперы и превосходно исполняла их на пианино, танцевала и ввела в Лондоне
моду на вальсы; одевалась изысканно и в соответствии с возрастом. Как в
свое время подметил Темперли, «она вводила моду на все...и была крайне
талантлива не только в музыке или в разговоре, но и в том маленьком искус-
стве, которое оживляло и делало запоминающимися ее визиты в графства» 15.
Дарья или Доротея Бенкендорф родилась 17 декабря 1785 г. в Риге, в
семье генерала от инфантерии военного губернатора Риги Христофора Ива-
новича Бенкендорфа и баронессы Анны-Юлианы Шеллинг фон Канштадт,
которая прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императ-
рицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. В 1797 г. госпожа
Бенкендорф скончалась, и императрица взяла на себя заботу о ее двух доче-
рях, старшей Марии и младшей Дарье, которые были помещены в Смоль-
ный институт, находившийся под опекой императрицы, где получили
лучшее по тем временам образование. По окончании обучения Мария Фе-
доровна позаботилась об устройстве личной жизни сестер; император Па-
вел I покровительствовал сыновьям баронессы Шеллинг, Александру и Кон-
стантину. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем
году выдана замуж за любимца Павла I, военного министра генерал-лейте-
нанта 26-летнего Христофора Андреевича Ливена, который своей быстрой
карьерой во многом был обязан матери Шарлотте Карловне, являвшейся вос-
питательницей внуков Екатерины II. Именно ей в 1799 г. было пожаловано
графское достоинство, вследствие чего 22 февраля 1799 г. X. Ливен стал гра-
38
фом. В 1826 г., также благодаря матери, он стал князем: по случаю корона-
ции Николая 1 Шарлотта Карловна Ливен была возведена в княжеское дос-
тоинство с титулом светлости.
В конце 1810 г. Христофор Андреевич был назначен чрезвычайным по-
сланником и полномочным министром в Берлин, где супруги Ливены про-
были до лета 1811 года. 5 сентября 1812 г. граф Ливен занял важный пост
посла Российской империи в Великобритании.
Оказавшись в Лондоне, первое время Ливен увлеченно познавала но-
вую для нее реальность и пыталась закрепить свой персональный успех в
светском обществе, быстро став общепризнанной «светской львицей» и за-
конодательницей мод. Она была частой гостьей короля Георга IV в Брайто-
не, регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с
окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее вы-
сокопоставленные знакомые. Это было немаловажно, поскольку посол был
в большей мере привязан к столице как к центру власти, и без особой
нужды никуда оттуда не выезжал.
Как правило, новое направление в интеллектуальной деятельности мо-
лодой женщины, пробуждение в ней устойчивого интереса к политике при-
писывают ее связи с Меттернихом, начало которой относится к 1818 году.
Между тем, существуют свидетельства, подтверждающие ее внимание к по-
литическим проблемам еще до конгресса в Аахене. Об ее увлечении полити-
кой уже в первые годы пребывания в Лондоне свидетельствуют ее собствен-
ные записки о визите Александра I в английскую столицу летом 1814 года.
Этот документ говорит о ее наблюдательности, остроумии, умении точно
подмечать важные детали и подтверждает ее изначально важную роль при
английском дворе. За несколько месяцев до приезда Александра I в столицу
Англии прибыла его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, особа
весьма властная и независимая, оказавшаяся в конфликте с принцем-реген-
том Георгом и Х.А. Ливеном, пытавшимся этот конфликт сгладить. В этих
условиях Ливен, по ее собственному признанию, стала «единственной свя-
зью между великой княгиней и посольством», и, таким образом, попыталась
избежать огласки конфликта. И именно тогда, по ее словам, «она начала
свои дипломатические занятия» 16.
Есть и другие свидетельства. Так, П. де Барант, будущий посол Фран-
ции в России, отмечал в своих воспоминаниях, что принц-регент Георг ис-
пользовал Ливен как канал связи с К.О. Поццо ди Борго, в то время послом
Российской империи во Франции. Минуя Христофора Андреевича, именно
ей он поручил проинформировать российского дипломата о своих полити-
ческих планах привлечь Александра на сторону Англии.
Очень скоро Ливен стала разбираться в дипломатических делах лучше
своего мужа-посла. Она обсуждала с ним то, что ей удалось услышать, по-
нять, или то, о чем она могла догадываться; она держала Христофора Андре-
евича в курсе всех новостей и сплетен, будораживших общество. Граф Ливен
в своих сношениях с российским двором использовал ценные наблюдения и
замечания, сделанные его женой. По свидетельству Гизо, однажды граф по-
ручил жене написать вместо себя донесение, и постепенно это вошло в нор-
му: депеши посла становились день ото дня более подробными, точными,
были насыщены описанием различных фактов и блестящими личностными
размышлениями. Донесения из Лондона, составленные Ливен, обратили на
себя внимание К.В. Нессельроде — они заметно отличались от прежних,
весьма кратких реляций Христофора Андреевича. Вскоре стало известно, кто
их настоящий автор. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться рос-
сийский министр — он вступил с Ливен в частную переписку и даже шутил,
что в Лондоне у него было сразу два посла.
В обязанности графини Ливен входило также ежедневно писать вдов-
ствующей императрице Марии Федоровне и сообщать ей все новости и сплет-
ни, ходившие при английском дворе. Вероятно, что многие из ее метких и,
может быть, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Пе-
39
тербурге и возвращались в Лондон в приукрашенном и искаженном виде,
что создавало ей репутацию интриганки. С 1832 г. Ливен состояла также в
переписке с императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая I.
Эта переписка продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836—1842 годы.
В 1818 г. княгиня Ливен по личному приглашению Александра I вместе
с мужем и детьми отправилась в Аахен, где присутствовала на конгрессе Свя-
щенного союза, посвященном внутриполитической ситуации во Франции и
выводу иностранных войск с ее территории. Именно с этого конгресса на-
чался страстный роман и многолетняя переписка Ливен с Клеменсом Мет-
тернихом. Роман с корифеем европейской дипломатии стал одним из ключе-
вых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек
зрения. По справедливому наблюдению П.Ю. Рахшмира, он помог раскрыться
ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в
себе |7. Ливен в это время было тридцать три года и у нее было трое сыновей:
Александр (1805 г.), Павел (1806 г.) и Константин (1807 г.). К. Меттерниху
было сорок пять лет; он был отцом семерых детей.
Они встретились 22 октября 1818 г. в салоне М.Д. Нессельроде, хотя это
не была их первая встреча: они познакомились еще в июне 1814 г., когда
Меттерних приезжал в Лондон. Они находились рядом друг с другом в Окс-
форде, и на церемонии присвоения почетных докторских степеней их разде-
ляли всего несколько кресел. Но тогда они не произвели друг на друга впе-
чатления. Для Ливен Меттерних был человеком холодным, неприятным и
даже устрашающим. Меттерних нашел ее только «высокой, худой и любо-
пытной женщиной». В первые дни после прибытия Ливен в Аахен эти взаим-
ные впечатления не изменились. В одном из писем жене Меттерних прирав-
нивал ее ко всем остальным дамам, которых он встретил на конгрессе. К.В.
Нессельроде даже рискнул спросить у своего прославленного коллеги о при-
чине его холодности к княгине и попытался улучшить отношения между
ними. Со стороны российского министра это было продиктовано не только
заботой о старом приятеле, который все еще не мог найти замену своей воз-
любленной В. Саган, внучке Бирона. Карл Васильевич высоко ценил ум и
шарм посланницы и надеялся, что ее связь с Меттернихом может дать опре-
деленные политические выгоды. Вместе с женой Марией Дмитриевной он
приложил немало усилий, чтобы форсировать события. Через несколько дней
после их первой встречи, 25 октября, последовала развлекательная двухднев-
ная поездка участников конгресса в курортное местечко Спа. На обратном
пути Ливен пригласила Меттерниха пересесть в ее карету, они разговори-
лись, непринужденно беседовали всю дорогу. Меттерних блеснул мастер-
ством рассказчика, развивая свою коронную тему императора Наполеона, с
которым ему довелось немало времени общаться. Они вместе позавтракали в
захудалом придорожном кафе Анри-Шапель. Возвращение в Аахен знамено-
вало начало нового этапа в их отношениях: «Я имел удовольствие тебя ви-
деть, — писал Меттерних 28 ноября. Это я предложил тебе поменяться каре-
тами, чтобы не покидать тебя. Я начал находить, что те, кто считал тебя
любезной женщиной, были правы: обратная дорога показалась мне более
короткой, чем накануне» |Х.
Так начался этот «роман по переписке». Меттерних, весьма славивший-
ся своими амурными приключениями, и уже имевший «русские романы» с
В. Саган и Е.П. Багратион, женой прославленного русского генерала, также
был охвачен пылкими чувствами. Его письма Ливен, которые он писал ноча-
ми, в первые годы почти каждый день, а то и несколько раз в день, с иной
стороны раскрывают личность этого политика. Стремясь быть ближе к Ли-
вен, Меттерних даже прилагал усилия, чтобы графа Ливена назначили по-
слом в Вену. Перечисляя все достоинства своей страны, он писал Ливен из
Вены 16 декабря 1818 г.: «Боже мой, если бы была возможность назначить
его сюда! Это средство — единственное, которое может меня спасти. Я бы
тебя обрел, я бы мог проводить с тобой дни, может быть, недели». По его
словам, представитель России в Вене, Г.А. Головкин, «не останется надолго»
40
на своем посту, поскольку «император его не любит». «Почему бы не при-
ехать вам?» — спрашивал он. Через несколько месяцев, находясь в Италии,
во Флоренции, где в это же время был как раз Головкин с супругой, Меттер-
них писал в иронично-сентиментальном духе: «Почему ты не стала г-жой
Головкиной? Я об этом думаю безо всякой ревности. Я убежден, что твоя
любовь ничего не потеряла бы, а мое счастье так бы возросло! Правда, ты бы
не видела своих друзей и лондонских подруг, но ты находилась бы в руках
лучшего из всех, кого ты знала, кого ты знаешь, и кого ты когда-либо узна-
ешь» ,9.
Переписка велась с большими мерами предосторожности. Меттерних
пользовался каждым удобным случаем для передачи писем лично графине.
В Лондоне его посредником был секретарь австрийского посольства Ной-
ман. Все письма в этой переписке были нумерованными. Через Ноймана
отдавала свои письма и Ливен. Он отправлял их, последовательно запеча-
тывая в четыре конверта, адресуя каждый конверт разным, тоже доверен-
ным лицам. Последний, на котором не было подписи, предназначался
Меттерниху, прикрытому псевдонимом «Флорет». Но даже такие меры пре-
досторожности оказались недостаточными. Князь оказался жертвой соб-
ственного излюбленного метода. Его переписка с графиней подверглась ин-
терцепции во Франции. Французские полицейские могли удовлетворять
свое любопытство, прослеживая по вскрываемым письмам развитие отно-
шений между Клеменсом и Дарьей. Одно из ее перехваченных писем стало
известно королю Людовику XVIII.
Некоторые русские публицисты полагали, что эта корреспонденция ве-
лась якобы с санкции высших инстанций, через «канал переписки...контро-
лируемый не только Нессельроде, но и самим царем». Ливен сообщала, что
император Александр, по крайней мере, знал об этой переписке. Она писала:
«Император знал, что я состояла в переписке с ним (Меттернихом. — Я. Т.) и
мог предположить, что мне кое-что известно о его сокровенных взглядах,
следовательно, ему было любопытно поговорить со мной по этому поводу».
Ганото полагал, что переписка велась по австрийским дипломатическим ка-
налам 20.
Эта «романтическая» связь продолжалась несколько лет, несмотря на
редкие встречи и долгие разлуки. В октябре 1819 г. у графини родился сын
Георгий (названный в честь короля Георга IV, который стал его крестным
отцом), и злые языки посчитали его «ребенком конгресса», что было неспра-
ведливым, так как после встречи в Аахене они не виделись почти год. Вместе
они провели в целом примерно полмесяца, встречаясь в Брюсселе (1818 г.),
Ганновере (1821 г.) и Вероне (1822 г.). Инициатива всегда исходила от Ли-
вен. Ради встречи с Клеменсом она была готова использовать любую воз-
можность, но канцлер предпочитал письма.
Писем Меттерниха сохранилось больше, чем посланий к нему княги-
ней. Но и из того, что дошло до нас, видно, какая нешуточная страсть овла-
дела Ливен. В феврале 1819 г. англичанин Древил, встречавший графиню в
Лондоне, записал в своем дневнике, что она глубоко разочарована, и что ее
снедает тоска. В это время, месяц спустя после возвращения из Аахена, она
действительно очень скучала и не могла примириться с мыслью о разлуке с
Меттернихом. Она писала ему из замка Мадлетон, где гостила у леди Джер-
си: «...Ничто не приносит мне такую пользу, как путешествие. Я чувствую
себя сегодня вечером прекрасно, потому что я проехала семьдесят миль. Если
бы я проезжала по столько же каждый день, то я была бы скоро подле тебя.
Но, друг мой, несмотря на все мое старание, я должна остаться тут. Скажи
мне, что будет с нами далее? Можешь ли ты примириться с мыслью о даль-
нейшей разлуке? Скажи мне, Клементий, что будет с нами?» 21. В то же
время, следует помнить, что уже в это время настоящей страстью Ливен ста-
новится политика; ее письма — это ценнейший источник информации.
В этом отношении Ливен оказалась уникальной находкой для Меттер-
ниха. Российская посланница, которая сумела стать «своей» в самых недо-
41
ступных сферах лондонского высшего света, была для австрийского канцле-
ра неоценимым «агентом влияния», особенно если учесть, какая роль в дип-
ломатии Меттерниха отводилась отношениям с Англией и Россией. В целом
их роман в письмах длился до 1827 г., года второй женитьбы Меттерниха,
после чего они расстались.
Отношения между ними разладились уже к середине 1820-х годов. Для
Ливен, помимо личного разочарования в Меттернихе, существенным факто-
ром были и мотивы политического характера. Дело в том, что в эти годы
происходит переориентация внешнеполитического курса России: отноше-
ния между Россией и Австрией ухудшились; царя стало тяготить пребывание
в «школе Меттерниха», он не мог не ощущать разлада между своей полити-
кой и настроениями в русском обществе. Как отмечала Ливен в «Полити-
ческих воспоминаниях», Александра и Меттерниха сближали только общие
опасности сначала в лице Наполеона Бонапарта, а затем революционного
движения в Европе. По ее словам, император Александр «никогда не был
расположен к князю Меттерниху, точнее сказать, он его презирал. Их сбли-
зила общая опасность с общей целью — освобождения (имеет в виду импе-
ратора Наполеона. — Н.Т.). Как только этот момент прошел, император
перешел к сдержанности, даже осторожности по отношению к князю Мет-
терниху. Он притворялся, что забыл о своем отвращении; ловкость князя
Меттерниха сделала остальное» 22.
20 октября 1827 г. объединенный флот России, Англии и Франции унич-
тожил турецко-египетскую эскадру в битве при Наварино. Так случилось,
что Меттерних узнал об этой победе 23 октября, в день его бракосочетания с
Антуанеттой Лейкам, которая незадолго до этого была возведена Францем I
в графское достоинство. Разгневанная Ливен потребовала, чтобы бывший
возлюбленный вернул ее 279 писем. В роли посредника выступил герцог
Веллингтон. На его глазах в течение двух часов княгиня тщательно пересчи-
тывала возвращенные письма. Меттерних доверил получить свои письма гер-
цогу; его писем было примерно на сотню меньше. Своего «дорогого друга»
Дарья назвала «величайшим в мире мошенником» 23. Встретиться им сужде-
но было только через двадцать с лишним лет, в изгнании, в Лондоне.
Итак, Ливен неофициально становится одной из центральных закулис-
ных фигур в европейской дипломатии. Именно ей неоднократно поручались
важнейшие дипломатические миссии. В 1825 г. Ливен была вызвана в Санкт-
Петербург для выполнения особо важного задания Александра I: она должна
была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно
Ливен, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен. Нессельроде хорошо
знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политичес-
кие способности, ее связи и контакты в Англии.
Миссия Ливен была успешной; она произвела очень сильное впечатле-
ние на царя, который после первого разговора с ней заметил ее брату Алек-
сандру Бенкендорфу: «Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; се-
годня я нашел ее государственным деятелем». В то же время, этот визит
показателен и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была неиз-
менно преданна интересам России, служить отечеству она могла только за
его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком;
она отнюдь не страдала чисто русской болезнью придворного раболепия, и,
несмотря на радость оказаться на родине, весьма тяготилась «этим невыно-
симым придворным этикетом». Она писала: «Я видела это зрелище прежде,
но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми
делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого рус-
ского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и
подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от стра-
ны, откуда я приехала». Еще большее, если не сказать, шокирующее впечат-
ление «западные манеры» Ливен произвели на опытного царедворца Карла
Нессельроде. Как отмечала она в своих «Политических воспоминаниях»,
Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с ка-
42
кой она беседовала с царем, а саму
ее поражал страх министра при
общении с императором: «Никог-
да еще он не осмелился дискути-
ровать с ним относительно г-на
Меттерниха». Сказывались двенад-
цать лет, проведенных в Англии,
где она была накоротке с королем,
ведущими государственными дея-
телями. Она уже привыкла к со-
вершенно иному, западноевропей-
скому стилю жизни. Удивление
Нессельроде в известной мере по-
могает понять, почему ей так и
не удастся адаптироваться к рос-
сийской действительности, и по-
чему она предпочтет жить за гра-
ницей 24.
Когда в июне 1830 г., за ме-
сяц до революционных событий во
Франции, князь Ливен был ото-
зван в Петербург управлять дела-
ми МИДа, временно замещая К.В.
Нессельроде, по сути, именно
Ливен осуществляла функции посла, имея в подчинении графа А.Ф. Мату-
шевича, которому Христофор Андреевич даже не дал никаких инструкций,
полагаясь на свою жену и рассчитывая, что она будет руководить его дей-
ствиями. Действительно, княгиня постоянно его контролировала, и недо-
вольный Матушевич жаловался Нессельроде: «Княгиня сделалась до такой
степени придирчивою и надменною, что вы не можете себе представить. Она
меня каждую минуту вызывает к себе, в Ричмонд, она от меня требует, чтобы
я два раза в день писал ей в такое время, когда я совсем поглощен делами. И
думаете вы, что столько хлопот удостаиваются благодарности? Нисколько. Я
имею удовольствие получать упреки» 25. Но Ливен по достоинству оценила
дипломатические способности Матушевича. Она лишь просила держать ее в
курсе всех официальных и конфиденциальных контактов Матушевича с бри-
танскими министрами; время от времени она поручала ему выступать на
страницах английской печати с нужными статьями.
В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста.
Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла
Великобритании в России С. Каннинга, которая по ряду причин не устраи-
вала российский МИД. Истинные же причины заключались в противоречи-
ях между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому,
португальскому. Князь Ливен был обвинен в том, что едва ли не умышленно
обострил эти противоречия.
Княгиня очень тяжело переживала свой отъезд. Она писала брату Алек-
сандру: «Полная перемена карьеры, всех привычек, всего окружающего пос-
ле двадцатидвухлетнего пребывания здесь — событие серьезное в жизни. Го-
ворят, что человек сожалеет даже о тюрьме, в которой он провел несколько
лет. Поэтому мне простительно сожалеть о прекрасном климате, прекрасном
общественном положении, комфорте и роскоши, подобных которым я нигде
не найду, и друзьях, которых я имела вне политического мира» 26. Прожив в
Англии двадцать два года, она осталась русской, и, как свидетельствует ее
переписка, была всецело преданна российским интересам. На одном из пос-
ледних приемов, по словам ее подруги, герцогини Д. де Дино, она впервые за
время своего пребывания в английской столице появилась в стилизованном
русском национальном костюме, предназначенном для особо торжественных
случаев. Но княгиня стала англичанкой по привычкам, вкусам, образу жиз-
43
ни. Редкие поездки, которые она совершала в Россию, только укрепляли ее в
любви к Англии. Хотя при российском дворе ей оказывался благосклонный
прием, она всегда с радостью возвращалась в Лондон, в ту среду, в которой
она себя чувствовала комфортно; возвращаться «домой» означало для нее
возвращаться в Англию.
После возвращения в Петербург Х.А. Ливен был назначен попечителем
при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом
Государственного совета. Д. Ливен было поручено обучать наследника мане-
рам и искусству общения в свете. 8 сентября Ливены поселились в Царско-
сельском дворце, где им было отведено казенное помещение (своего дома у
них не было). Царь сделал все, чтобы отъезд не казался немилостью. Дей-
ствительно, как отмечала герцогиня де Дино, для князя новое назначение
было всем, что «могло польстить его самолюбию и утешить». Для княгини же
привыкание к новой жизни было гораздо более сложным. Постепенно одно-
образие жизни в Царском Селе, полное отсутствие волнений, строгая дис-
циплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться
и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она
привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, стали ее
тяготить. «Мои письма глупы и неинтересны, — писала она, — я так привык-
ла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я
совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я
веду. Колебания термометра — вот все наши события! Выше он или ниже
нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие
интересы». В другом письме, адресованном ее подруге леди Э. Купер, буду-
щей жене Г.Дж. Пальмерстона, она с грустью отмечала: «Мне не о чем пи-
сать Вам, совершенно не о чем. В моей жизни почти нет изменений. Мы
пытаемся разнообразить нашу пустую жизнь простыми варварскими развле-
чениями». Особенно утомляла Ливен игра в карты, когда, по ее словам, «она
была прикована к креслам и только посматривала то в одну, то в другую
сторону в надежде, что появится избавитель и заменит ее за карточным сто-
лом» 27.
Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу был ус-
корен постигшим семью несчастьем. В марте 1835 г. в Дерпте умерли от
скарлатины два ее младших сына: Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет.
Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечите-
ле цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, к этому времени и
так неважное; врачами ей было предписано на время уехать из России. Полу-
чив высочайшее соизволение, Ливен в начале апреля 1835 г. отправилась в
сопровождении мужа в Берлин. Там он ее оставил и отправился в обратный
путь, спеша вернуться к своим обязанностям при наследнике престола. Лет-
ние месяцы княгиня провела в Бадене и в середине сентября 1835 г. прибыла
в Париж. Отныне ее судьба будет связана с этим городом; здесь она вновь
обретет свой политический вес и влияние, привычный ей ритм бурной поли-
тической жизни, а также успокоит свою истерзанную душу.
Приняв решение остаться в Париже, княгиня совершила смелый, даже
дерзкий поступок: она не имела на то разрешения императора; была оставле-
на без средств к существованию мужем, послушно выполнявшим высочай-
шую волю. Князь Ливен писал супруге в ультимативной форме: «Надеюсь,
ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты верну-
лась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять
такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе,
что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег» 28.
Недовольство императора вызывающим поведением Ливен дошло до того,
что он запретил сообщать княгине о смерти ее сына Константина, скончав-
шегося в Америке. Она узнала об этом лишь спустя четыре месяца, получив
обратно посланное ему письмо, с надписью «скончался». Княгиня в отчая-
нии писала лорду Грею по этому поводу: «Мне, матери его сына, он, его
отец, не пишет потому, что я в опале. Россия ужасная страна: человек дол-
44
жен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обя-
занностей. Каков повелитель! Каков отец!» 7 сентября 1838 г. герцогиня
де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен «ненавидит импера-
тора в глубине души так, как его могут ненавидеть жители Варшавы» 29.
А. Бенкендорф объяснял такое жесткое поведение князя Ливена его стрем-
лением отомстить жене за многие годы ее доминирования. Он писал сестре:
«Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел
над собою твое умственное превосходство». Ливен, отвечая брату, писала:
«Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению
ему в продолжение очень многих лет» 30. С мужем Ливен больше не виделась.
Он умер 29 декабря 1838 г. (10 января 1839 г.) в Риме, сопровождая цесареви-
ча Александра Николаевича во время его путешествия по Европе.
Почему Николай I был против проживания Ливен в Париже? Вероятно,
дело в том, что, зная княгиню, которую многие сильные мира сего считали
«опасной женщиной», он понимал, что она не будет вести в Париже спокой-
ную, размеренную жизнь, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в
Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь
уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным стату-
сом и инструкциями.
Кроме того, в то время эмиграция рассматривалась как преступление и
могла караться ссылкой и конфискацией имущества. Чтобы обосноваться за
границей, нужно было получить личное разрешение императора. Это было
явлением весьма редким и давалось самое большее на пять лет. Именно на
это разрешение и уповала Ливен, ссылаясь на слабое состояние здоровья и
постоянно отправляя в Россию медицинские заключения. Она писала брату:
«Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне
необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это
единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое су-
ществование». Как записала в своем дневнике Доротея де Дино, если княги-
ня «снова окажется во власти императора или за пределами Франции, она
отомрет, подобно старой московской бороде» 31.
В результате, несмотря на требование русского правительства, Ливен
решила остаться в Париже и скоро стала вести тот образ жизни, который
представлял для нее интерес. Созданный ею литературно-политический са-
лон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам
Рекамье, которая славилась умением соединять в своем салоне людей раз-
личной политической ориентации. С 1837 г. для Ливен уже не могло быть
речи о том, чтобы уехать из Парижа. С улицы Риволи, где она жила вначале,
она переехала в июле 1838 г. в предместье Сент-Оноре. Княгиня обоснова-
лась в доме № 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором
он в 1814 г. принимал Александра I. Здесь Ливен прожила двадцать лет. Как
было подмечено журналистами, не случайно княгиня обосновалась в доме,
где прежде жил великий дипломат: она — его истинная наследница. Тьер
называл ее салон «обсерваторией для наблюдений за Европой» 32.
Итак, всего за два года пребывания в Париже, Ливен создала себе солид-
ное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные
заботы от всех, кроме одного человека, которому она вскоре привыкла гово-
рить все. Этим человеком стал для нее Ф. Гизо. Их многолетней дружбе было
суждено сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-
французских отношений в годы Июльской монархии. Июльская революция
1830 г. и рожденный ею новый политический режим — Июльская монархия,
избрание королем французов Луи Филиппа, герцога Орлеанского, которого
Николай I считал узурпатором трона, — все это делало отношения между
странами достаточно напряженными и не могло не сказаться на политичес-
ких, дипломатических и экономических контактах. Франсуа Пьер Гийом Гизо,
протестант, сын адвоката, сочувствовавшего жирондистам и погибшего на
гильотине; внук прокурора, поддерживавшего якобинцев и не заступившего-
ся за своего зятя; либерал, до недавнего времени слывший консерватором;
45
теоретик и практик режима парламентского правления, занимавший в 1832—
1837 годах (с перерывами) пост министра народного просвещения, многого
достигший на этом посту (Гизо во Франции считают «первым знаменитым
министром народного просвещения». Закон о начальном образовании от
22 июня 1833 г., разработанный Гизо, носит его имя), и, несмотря на облада-
ние не самым важным министерским портфелем, игравший одну из ключе-
вых ролей в политической жизни страны.
По словам Гизо, они познакомились на обеде у герцога де Бройя вскоре
после приезда княгини в Париж. Герцогиня де Брой, супруга видного фран-
цузского политика и друга Гизо герцога В. де Бройя, приглашая Гизо, сооб-
щила ему: «Среди нашего очень узкого круга будет персона очень изыскан-
ная и очень несчастная, княгиня Ливен. Она только что потеряла двух своих
сыновей. Повсюду в Европе она искала забвения, но нигде его не нашла.
Может быть, беседа с вами доставит ей удовольствие». Как вспоминал Гизо,
он «был поражен печальной торжественностью ее лица и ее манер; ей было
пятьдесят лет; она была в глубоком трауре, который она никогда не снимала;
она начинала разговор и вдруг его прерывала, будто оказываясь каждое мгно-
вение во власти мысли, от бремени которой она пыталась освободиться» 33.
Первое время они виделись изредка, но постепенно между ними возникли
искренние дружеские отношения, которые не прерывались до самой смерти
княгини.
Что сблизило французского министра и княгиню Ливен? Сами они объяс-
няли свой роман тем, что оба в недавнем прошлом пережили тяжкие утраты.
Княгиня, как отмечалось выше, потеряла сыновей. У Гизо 15 февраля 1837 г.
скоропостижно скончался от воспаления легких 21-летний сын Франсуа. К
этому времени у него были и карьерные неудачи: он потерял министерский
портфель. Смерть сына оказалась серьезным душевным потрясением для Гизо.
Он писал герцогине де Брой: «За что Бог дает мне столько сил и столько
меня испытывает? Когда придет мой черед, я с жадностью успокоюсь, пото-
му что я очень устал» 34.
На следующий день после смерти сына княгиня написала Гизо письмо с
соболезнованиями: «Среди всех свидетельств соболезнования, которые Вы
получили...простите мне мое тщеславие полагать, что мои воспоминания что-
то значат для Вас. Я дорого заплатила за это право понять как никто другой
вашу боль...Подумайте обо мне, в сто раз более несчастной, чем Вы, по-
скольку по прошествии двух лет я также страдаю, как в первый день, и одна-
ко Бог ниспослал мне сил вынести этот ужасный приговор». Гизо, по его
словам, «глубоко растроганный этой симпатией, выраженной так свободно и
так печально», ответил на это письмо. Оба всегда придавали большое значе-
ние тому обстоятельству, что их встреча прошла под знаком разделенного
несчастья. В каждую годовщину смерти младших Ливенов Гизо непременно
писал княгине. 5 марта 1840 г., на следующий день после пятой годовщины,
Гизо, находившийся тогда в Лондоне, писал Ливен: «Меня мучает раскаяние,
что я далеко от Вас. Вы не знаете и никогда не узнаете, как много добра я
хотел бы сделать для Вас; я слишком люблю Вас, чтобы помириться с мыс-
лью, что я не в состоянии ничего сделать, когда я вижу, что у вас горе, все
равно какое, все равно в прошлом или настоящем. Нельзя вычеркнуть стра-
дания из человеческой жизни; они с нею неразлучны. Но в жизни есть место
и счастью, и самый несчастный человек, самое истерзанное сердце может
испытывать самую сокровенную, самую великую радость. Будучи с Вами, я
мог так мало сделать для Вас. Что же я могу сделать издалека?» 35
Как отмечал французский исследователь жизни и деятельности Гизо
Г. де Брой, трудно было представить два настолько разных характера, как
Гизо и Ливен, но именно это несходство, по его мнению, и притягивало
Ливен, как, например, в случае с лордом Греем. По словам самого Гизо, «на
протяжении нашей жизни из-за различий, связанных с нашим происхожде-
нием и положением, много затруднений могло возникнуть между нами. Рос-
сия — это совсем другое, нежели Франция, и политика Петербурга отлича-
46
лась от политики Парижа. Но ни одно из этих обстоятельств...не оказало на
наши отношения ни малейшего влияния». Именно желанием заполучить Гизо
в свой салон скептики объясняли сближение с ним Ливен. Таково было,
например, мнение Ш. Ремюза, который полагал, что с его помощью она,
«несмотря на свой возраст и равнодушие к ней парижского общества, заняла
в нем одно из первых мест». Что привлекло Гизо в княгине Ливен? Можно,
конечно, сказать, что нимскому буржуа льстило внимание чужестранной ари-
стократки, с помощью которой он намеревался стать своим в высшем свете.
Именно так полагал Ремюза, подчеркивавший, что княгиня Ливен «всецело
удовлетворила тщеславное, ребяческое желание, которого Гизо не мог в себе
подавить, — желание примкнуть к клике Меттернихов всего мира, не пере-
ставая при этом быть буржуа, ученым, оратором, пуританином. Он непре-
менно хотел, чтобы политические мужи старой школы считали его за равно-
го себе, если не за своего учителя...». Кроме того, по словам Ремюза, Гизо
относился к той категории политиков, которые предпочитали улаживать де-
ловые проблемы в ходе светской беседы, надеясь избежать таким образом
всяких скучных процедур вроде изучения бумаг, методического взвешивания
всех доводов за и против, продуманных переговоров и публичной дискуссии.
Ремюза утверждал, что княгиня Ливен дурно влияла на Гизо, ибо «оказывала
ему те самые услуги, которых он от нее ожидал» 36.
Однако такое объяснение Ремюза представляется слишком простым и
поверхностным; к тому же Гизо, одного из талантливейших ораторов Июль-
ской монархии, никак нельзя было упрекнуть в отказе от публичной дискус-
сии в парламенте; дискутировать, точнее аргументированно излагать свою
позицию, он мог часами. Аристократическое происхождение княгини, безус-
ловно, имело для Гизо очень большое значение, однако, объясняя свое увле-
чение, он употребляет иные понятия — выдающийся ум, талант, способнос-
ти — категории, лежавшие в основе его политической системы. Уже после
смерти княгини в письме Лор де Гаспарен, он писал: «Это была возвышен-
ная и тонкая душа. Она обладала умом редким, очаровательным, и в то же
время очень рациональным» 37.
Этот странный союз можно было считать взаимовыгодным. Гизо пода-
рил княгине свое присутствие и поддержку. Ливен, со своей стороны, предо-
ставила Гизо свой салон — пространство, игравшее в светской географии
Парижа весьма важную роль. При Июльской монархии все значительные
политические лидеры принимали в своем салоне гостей, в число которых
входили не только светские знакомые, но и должностные лица. Гизо исполь-
зовал для этой цели салон княгини Ливен, делившийся на две части: в одной
половине, именуемой «большой гостиной», восседала на канапе княгиня в
окружении своих приверженцев; в другой, называемой «малым кружком»,
беседовали перед камином пять-шесть дипломатов или депутатов; сам Гизо
присоединялся попеременно то к завсегдатаям «большой гостиной», то к
членам «малого кружка». Можно сказать, что в салоне княгини Ливен Гизо
удалось превратить свой политический успех в успех светский. Как отмечал
Доде, Гизо в салоне Ливен довершил свое политическое воспитание. По его
словам, Гизо «в значительной степени был обязан своим отношением к Ли-
вен тем новым качествам, которые сделали в эту эпоху из могучего оратора
искусного дипломата и бесподобного редактора депеш и дипломатических
писем» 38.
Виднейшие политики Франции и европейские дипломаты стремились
добиться благосклонности Ливен и были завсегдатаями ее салона. Злые язы-
ки объявляли их всех, как и саму хозяйку салона, агентами русского царя.
Такие обвинения не были оригинальными. Царской шпионкой называли,
например, княгиню Е. Багратион, поскольку она была русской подданной;
ее обвиняли в том, что она доносила царю обо всем, происходившем на
заседаниях палаты депутатов.
Почему княгиню обвиняли в шпионаже? Дело в том, что с 1843 г. она
возобновила переписку с императрицей Александрой Федоровной, сообщая
47
ей все новости политического характера, отправляя их в письмах на имя
графини Нессельроде. Императрица за завтраком передавала ее письма ав-
густейшему супругу, который, прослушав письмо, нередко уносил его с со-
бой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями.
Этот факт широко известен, и исследователи задаются лишь вопросом отно-
сительно причин изменения поведения Ливен и ее желания сотрудничать с
российским двором. Но вопрос заключается даже не в этом. Дело в том, что
связь Ливен с Россией никогда не прекращалась; княгиня, действительно,
несколько лет не писала императрице, но она не переставала писать брату, и
эти письма были предназначены для императора! В частности, в ГАРФе со-
держится письмо княгини Ливен из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресо-
ванное брату Александру. Ливен приводит копию письма Гизо от 12 августа,
посвященное египетскому вопросу. В этом же деле имеется записка Николая I
по поводу копии сообщенного ею письма. Отметим, что к этому времени
разрешение на пребывание в Париже Ливен получено не было. Из ее писем
брату начала 1843 г. известно, что она письменно обратилась к императору с
просьбой предоставить ей «отпуск на неограниченное время», ссылаясь на
известные ей подобные случаи. В одном из конфиденциальных писем брату,
датированном 25 марта (6 апреля) 1843 г., она сообщала, что с просьбой
заручиться за нее она обратилась и к К.В. Нессельроде, с которым все эти
годы Ливен не теряла связи и информировала о событиях, происходящих в
Париже. К сожалению, пока не удалось обнаружить документа, содержащего
высочайшее разрешение для Ливен остаться за пределами России. Однако
сам факт возобновления переписки с императрицей осенью 1843 г. (первое
письмо Александре Федоровне, которое удалось обнаружить, датируется
19 сентября (1 октября) 1843 г.) является косвенным подтверждением, что
такое разрешение было получено 39.
О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому
правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой
переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она
не заслуживала обвинений в шпионаже. А вот брату она часто писала шиф-
рованные письма, так называемыми «симпатическими чернилами», которые
проявлялись при нагревании. Поскольку почерк княгини был очень нераз-
борчивым, что усугублялось еще и прогрессировавшей катарактой, шифро-
ванный текст был написан под ее диктовку 40. Этот второй текст содержал
детальные сведения, касающиеся, как правило, актуальных внешнеполити-
ческих вопросов, без каких-либо замечаний Ливен личностного плана, пси-
хологических зарисовок, вообще-то ей очень свойственных.
Авторитет имени княгини Ливен в европейской дипломатии и политике
был очень высок. Ее даже упрекали в непосредственном влиянии на приня-
тие политических решений. В Париже говорили, что во Франции было два
министра иностранных дел — Гизо и Д. Ливен. Кроме того, было широко
распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторите-
том в европейской дипломатии, по-прежнему оказывала заметное влияние
на дипломатический корпус. Как отмечала герцогиня Дино, в Париже «мно-
го говорили о том, что княгиня назначает и отзывает послов», что вызывало
раздражение дипкорпуса 41.
Пребывание княгини Ливен в Париже явилось в определенной степени
фактором, стабилизировавшим весьма непростые отношения России и Фран-
ции в годы Июльской монархии. Это было связано с негативным отношени-
ем Николая I к произошедшей во Франции Июльской революции и приходу
к власти Луи Филиппа Орлеанского, которого он считал узурпатором пре-
стола. Ливен, понимая, что сближения между Россией и Францией достичь
невозможно, прилагала усилия, чтобы сформировать объективное представ-
ление об этой стране как о равном партнере европейских держав, как о стра-
не, обуздавшей революцию и не вынашивавшей планов территориальной
экспансии в Европе. Она находилась в тесном контакте с поверенным в де-
лах России во Франции Н.Д. Киселевым (с 1841 г. послы были взаимно
48
отозваны). Весьма вероятно, что продуманные, умеренные донесения рос-
сийского дипломата создавались не без влияния княгини Ливен.
Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию под
именем супруги английского художника Робертса. В платье Ливен были за-
шиты золото и драгоценности. В начале марта она встретилась в Лондоне с
Гизо, бежавшим в Англию на несколько дней раньше своей подруги. Вскоре
они переехали в Ричмонд, где жили в уединении, не зная, что предпринять.
«Я не могу решиться оставаться в Англии, — писала Ливен Баранту 29 мая
1848 г. из Ричмонда....А между тем, у меня нет надежды, чтобы я могла скоро
вернуться во Францию или чтобы я даже хотела этого, так как ваша страна
навела на меня какой-то ужас. Между тем лондонский смог и вообще лон-
донская жизнь так мне ненавистны, что я бежала сюда и останусь здесь; сюда
ко мне может приехать всякий, кто захочет. Я буду ездить иногда в Лондон,
чтобы повидать друзей. Я отдыхаю, но мне скучно». Вскоре из Ричмонда
Ливен и Гизо переехали в Брайтон 42.
Все это время княгиня не прекращала переписки с императрицей Алек-
сандрой Федоровной, постоянно информируя ее о событиях, разворачиваю-
щихся во Франции. Писала примерно раз в неделю, иногда — чаще, сообщая
все новости о Франции. Она была в переписке с Барантом, герцогом де Бройем,
с другими французскими политиками, сообщавшими ей сведения о внутрен-
нем состоянии Франции. Копии этих писем, адресованных ей и Гизо, княги-
ня также отправляла в Санкт-Петербург. Ливен так отзывалась о политичес-
кой ситуации в Париже и в целом во Франции: «Пройдут от диктатуры к
борьбе, чтобы вновь оказаться во власти диктатуры. Горячечный жар или
смирительная рубашка — но что в итоге?», — писала она 20 июля (1 августа)
1848 года. Вернулась в Париж Ливен только осенью 1849 года. В годы Второй
империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала,
что к тому были предпосылки. Она писала о взглядах императора Наполе-
она III: «Его принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти...
не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным
правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии,
несмотря на его восхищение этой страной» 43. Однако ее надеждам на сбли-
жение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстоя-
ло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
В исторической науке сформировалось не вполне верное представле-
ние, что на склоне лет проницательность изменила княгине Ливен, что она
не сумела объективно оценить расстановку сил накануне войны, ошибочно
полагала, что Франция не будет воевать против России и неверно инфор-
мировала Николая I, воздействуя в том же духе на Киселева. Такой подход
требует серьезного пересмотра. Документы, содержащиеся в ГАРФе, в зна-
чительной степени позволяют реабилитировать позицию Ливен. Из ее пи-
сем императрице 1852—1854-х гг. вовсе не следует, что на старости лет она
потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично, и в
итоге, «проморгала» начало Крымской войны. Весной 1853 г. Ливен писала
императрице каждый день, и это подтверждает ее понимание всей сложно-
сти и серьезности ситуации. Она искренне надеялась, что войны удастся
избежать, и именно эту надежду и видел Николай I! Но сама Ливен со-
храняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. 29 мая
(10 июня) 1853 г. она писала, что «беспокойство, паника охватывает обще-
ственность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной». Из
ее писем никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности
ситуации, находилась под впечатлением миролюбивых заявлений графа
Ш. Морни, не видела франко-английского сближения и объединения про-
тив России. Но ситуация была действительно очень неопределенная, неяс-
ная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и это все
очень точно было подмечено княгиней. Она писала в сентябре 1853 г.: «Всегда
Восток, то есть всегда неопределенность» 44. Действительно, даже после
оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в
4 «Вопросы истории» № 11
49
принятии окончательного решения по вопросу о линии поведения в отно-
шении России.
В начале февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель.
Княгиня очень тяжело переносила свое пребывание в Брюсселе, как писал
Гизо, страдая «от этой неопределенной жизни, от отсутствия собственного
жилья и от жесткого климата, оторванная от своих друзей, от привычного
образа жизни». Она очень болезненно реагировала на известия о ходе воен-
ных действий; особенно ее угнетали события, связанные с обороной Севас-
тополя. Она писала леди Холланд: «Я сгораю от нетерпения, ожидая извес-
тий из Севастополя. Взят, не взят. Я хочу решения. Эта неопределенность
невыносима. Я думаю только об этом...» 45.
Вернулась в Париж Ливен только 1 января 1855 года. С этого времени и
до конца своей жизни она оставалась в столице Франции: доктора объявили
ей, что она не перенесет обратного путешествия.
В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сооб-
щал граф Морни в письме герцогине де Дино, эта новость не особенно взвол-
новала княгиню, а ее ответ был лаконичен: «Ну вот, теперь я могу спокойно
здесь остаться» 46.
Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго при-
шлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня
заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с
26 на 27 января она умерла на руках Гизо и сына Павла. Согласно завеща-
нию, Ливен была похоронена в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ
Митавы в семейном склепе рядом с сыновьями, в черном бархатном платье
фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распя-
тием из слоновой кости в руках.
Княгиню Дарью Христофоровну Ливен в известном смысле можно счи-
тать первой русской женщиной-дипломатом, ключевой фигурой европейс-
кой закулисной политики и дипломатии первой половины XIX века. Она
явилась своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина — хозяйка
салона, не облаченная официальными должностями и полномочиями, мог-
ла оказывать влияние на линию развития политических событий. Политика
была главной страстью всей ее жизни, она была настоящим энтузиастом
политики, которую, по ее собственным словам, «любила гораздо больше,
чем солнце» 47.
Примечания
1. The Lieven-Palmerston correspondence. 1828—1856. Lnd. 1943, p. IX.
2. DAU DET E. Une vie d’ambassadrice au siecle dernier. La princesse de Lieven. P. 1904.
3. ТЕМ PERLEY H. The unpublished diary and political sketches of Princess Lieven together with
some of her letters. Lnd. 1925, p. 11.
4. Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven. 1818—1819. P. 1909, p. LIII.
5. CADOT M. La Russie dans la vie intellectuelle fran^aise. 1839—1856. P. 1967, p. 71.
6. Цит. no: DAUDET E. Op. cit., p. 231-232.
7. САКУН О.Ф. Деятельность российского посла X.A. Ливена и его супруги Д.Х. Ливен в
Лондоне. 1812—1834 годы. — Новая и новейшая история, 2006, № 6, с. 142; ДАНИЛОВА А.
Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М.
2004.
8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1126, on. 1, Бенкендорфы,
д. 332. Письма К.К. Бенкендорфу; ф. 1126, on. 1, Бенкендорфы, д. 424. Письма Д. Ливен
брату А.Х. Бенкендорфу; ф. 1126, on. 1. Бенкендорфы, д. 364. Письма К.Х. Бенкендорфа
Д. Ливен; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца,
on. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 — 17. Письма княгини Д.Х. Ливен императрице Александре Федоров-
не. 1832—1856; ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1421. Политические воспоминания кн. Д.Х. Ливен о
союзе с Англией. 1825—1830; ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1427, ч. 1. Воспоминания кн. Д.Х. Ливен
о кончине императора Павла I (11 — 12 марта 1802 г.); ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2.
Воспоминания кн. Д.Х. Ливен «Лондон в 1814 г.»; ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1427, ч. 3. Воспоми-
нания кн. Д.Х. Ливен о различных лицах: лорде Дадли, лорде Пальмерстоне, Гизо, великом
князе Константине Павловиче; ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1842. Письмо к гр. Бенкендорфу от его
сестры и записка императора Николая I.
50
9. GORDON G.H. The correspondence of lord Aberdeen and princess Lieven. 1832—1854. V. 1.
1832—1848. Lnd. 1938; Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven. 1818—1819. P. 1909;
Letters of Dorotea, princess Lieven during her Residence in London, 1812—1834. Lnd. 1902;
Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847—1857. Oxford. 1956; The Lieven-Palmerston
correspondence. 1828—1856. Lnd. 1943; Vertrauliche briefe der furstin Lieven. Brl. 1939; Княги-
ня Д.Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. — Русская старина, январь 1903 — январь
1904.
10. APPONYI R. Vingt-cinq ans a Paris. (1826—1850). — Journal du compte Rodolphe Apponyi,
attache de 1’ambassade d’Autriche a Paris. T. 2. P. 1913; BARANTE P. Souvenirs du baron de
Barante. 1782-1866. V. 1-8. P. 1890-1901; CASTELLANE E.V.E.B. Journal du marechai de
Castellane (1804-1862). T. 1-3. P. 1896; DINO DOROTHI4E (duchesse de Talleyrand et de
Sagan). Cronique de 1831 a 1862. T. 1—4. P. 1909—1910; GREVILLE. Les quinze premieres
annees de regne de la reigne Victoria. P. 1889; GUIZOT F. Melanges biographiques et litteraires.
P. 1868; GUIZOT F. Memoires pour servir a 1’histoire de mon temps. V. 1—8. P. 1858—1867;
METTERNICH. Memoires, documents et ecrits divers laissee par le prince de Metternich. T. 1 —
8. P. 1880—1884; ШАТОБРИАН Ф.Р. де. Замогильные записки. M. 1995.
11. Княгиня ШАХОВСКАЯ-ГЛЕБОВА-СТРЕШНЕВА. Княгиня Ливен. М. 1904, с. 5.
12. GUIZOT F. Melanges biographiques et litteraires. P. 1868, p. 195; ДАНИЛОВА А. Ук. соч.,
с. 324; Lettres du Prince Metternich..., p. XLIX.
13. ШАТОБРИАН Ф.Р. де. Ук. соч., с. 339; Княгиня Д.Х. Ливен и ее переписка с разными
лицами. — Русская старина, 1903, № 1, с. 190; M6moires et correspondences du prince de
Talleyrand par E. de Waresquiel. P. 2007, p. 809.
14. BOIGNE. Memoires de la comtesse de Boigne. T. 1—4. P. 1908, t. 2, p. 180.
15. TEMPERLEY H. Op. cit., p. 42-43.
16. ГАРФ, ф. 728, on. 1, t. 2, д. 1427, ч. 2, л. 14.
17. РАХШМИР П.Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь. 2005, с. 187.
18. Lettres du Prince Metternich..., p. LXII, LV.
19. Ibid., p. 62-63; 251.
20. Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М. 1996, с. 119; ГАРФ, ф. 728, on. 1,
т. 2, д. 1421, л. 8 об.; САКУН О.Ф. Ук. соч., с. 154.
21. Княгиня Д.Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. — Русская старина, 1903, № 1,
с. 195.
22. ГАРФ, ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1421, л. 1 об.
23. РАХШМИР П.Ю. Ук. соч., с. 240.
24. ГАРФ, ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1421, л. 5 об., 7 об.; РАХШМИР П.Ю. Ук. соч., с. 230-231.
25. МАРТЕНС Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными
державами. Т. 1-15. СПб. 1877-1905, т. 11, с. 431.
26. Княгиня Д.Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. — Русская старина, 1903, № 9,
с. 704; 1903, № 11, с. 423.
Zl. DINO D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 a 1862. T. 1—4. P. 1909—1910,
т. 1, p. 84; The Lieven-Palmerston correspondence. 1828—1856. Lnd. 1943, p. 56; ДАНИЛО-
ВА А. Ук. соч., с. 315.
28. Княгиня Д.Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. — Русская старина, 1903, № 11,
с. 430.
29. Цит. по: ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 319; DINO D. Op. cit., т. 2, р. 248.
30. Цит. по: Княгиня Шаховская-Глебова-Стрешнева. Ук. соч., с. 6—7.
31. Княгиня Д.Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. — Русская старина, 1903, № 11,
с. 425-426; DINO D. Op. cit., т. 2, р. 248.
32. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Элегантная жизнь, или как возник «весь Париж». 1815—1848. М.
1998, с. 219.
33. GUIZOT F. Melanges..., р. 205-206.
34. BROGLIE G. Guizot. P. 1990, p. 207.
35. GUIZOT F. Melanges..., p. 209—210; Княгиня Д.Х. Ливен и ее переписка с разными лицами.
— Русская старина, 1903, № 12, с. 622.
36. GUIZOT F. Melanges..., р. 211-212; МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 214, 190.
37. Francois Guizot et Madame Laure de Gasparin. Documents inedits. (1830—1864). P. 1934, p. 513.
38. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 9, 241; Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами.
— Русская старина, 1904, № 1, с. 173.
39. ГАРФ, ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1842, л. 1-2; ф. 1126, on. 1, д. 332, л. 95, 102 об.; д. 1664, т. 17.
40. Кроме того, княгиня, следуя рекомендациям врачей, часто писала на зеленой бумаге, в чем
несведущие люди усматривали ее очередную интригу.
41. DINO D. Op. cit., т. 2, р. 402; т. 3, р. 64.
42. GREVILLE Ch. Les quinze premieres annees de regne de la reigne Victoria. P. 1889, p. 368;
Княгиня Д.Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. — Русская старина, 1904, № 1,
с. 189.
43. ГАРФ, ф. 728, on. 1, т. 2, д. 1664, т. 3, л. 127 об.—128; т. 10, л. 99.
44. Там же, т. 11, л. 2 об.
45. GUIZOT F. Melanges..., р. 218; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847—1857. Oxford.
1956, p. 60.
46. DINO D. Op. cit., t. 4, p. 202.
47. Цит. по: МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч, с. 214—215.
ЦИВИЛИЗАЦИИ МИРА
Цивилизация как социальная
система: теория, типология
и метод
А.Н. Поляков
Цивилизация, в отличие от общественно-экономической формации — не
абстракция, а действительно существующее явление, не умозрительная кон-
струкция, а реальный объект. Однако и цивилизационный подход в том виде,
в котором он существует сейчас, имеет ряд слабых мест. Теория цивилиза-
ций страдает, прежде всего, нечеткостью основополагающих понятий. Спо-
рят даже о смысле слова «цивилизация» ’.
Н.Я. Данилевский определял цивилизацию как культурно-историчес-
кий тип «своеобразных планов» религиозного, социального, бытового, про-
мышленного, политического, научного и художественного развития 2.
А. Тойнби рассматривал цивилизацию как целостную социальную систему:
«Это... единое социальное целое, где экономические, политические и куль-
турные элементы согласованы в силу внутренней гармонии» 3. Современный
американский политолог С. Хантингтон понимает цивилизацию как целост-
ность, которой присуще единство или сходство таких параметров как язык,
история, религия, обычаи, институты, самоидентификация 4. Близки к данно-
му определению А.А. Искендеров, К).В. Яковец, А. Малашенко и некоторые
другие 5. К.В. Хвостова уточняет определение С. Хантингтона: «Цивилиза-
ция — это не столько набор ведущих признаков-параметров, сколько совокуп-
ность функциональных связей между этими параметрами»6. Л.И. Семеннико-
ва характеризует цивилизацию как способ жизнедеятельности общественной
макросистемы, объединенной общей географической средой, системой веде-
ния хозяйства, социальной организацией, духовными ценностями, полити-
ческой системой, менталитетом и временем существования 7.
На практике сторонники цивилизационного подхода подразумевают под
этим обществом, для которого характерны развитая технология, хозяйствен-
ная специализация, производство предметов роскоши, социальная страти-
фикация, города, государство, монументальная архитектура, письменность и
т. п. \ В этом перечне присутствуют вполне реальные и ощутимые вещи —
города, монументальная архитектура, предметы роскоши, письменность и
др. явления, позволяющие надежно распознать цивилизованное общество,
что дает возможность определить хронологические границы конкретной об-
щественной системы на основе присущих ей материальных признаков.
Поляков Александр Николаевич — кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России Оренбур-
гского государственного университета.
52
Нередко цивилизация изображается как обособленная «культурная сис-
тема». Доля истины в этом есть. Любое общество — определенного рода куль-
турная среда. Но культурой ни одно из этих обществ не ограничивается.
Культура лишь часть общественной системы, причем, та ее часть, которая не
определяет структуру общества, а составляет его содержание. П. Сорокин
прав, утверждая, что большинство цивилизаций — не столько «культурные
системы», сколько крупные «социальные общности» (социальные системы)
9. Изучение цивилизации в качестве культурной системы малопродуктивно.
Понять сущность общества, то есть выявить его структурно важные черты на
основе культурных достижений вряд ли возможно, лишь определяя уровень
его развития.
Наиболее приемлемое определение цивилизации возможно только в
рамках понятия «общество». По сути своей — это форма существования об-
щества, тип социальной системы. Такие признаки как государство, города,
общественное расслоение, развитое ремесло, письменность и т. п., так или
иначе, отражают именно форму существования общества, а не его содержа-
ние и не стадию его развития, хотя цивилизация и предполагает определен-
ную стадию — сельскохозяйственное или промышленное общество. Проти-
воположная форма жизнедеятельности — первобытность — существует в
условиях присваивающего хозяйства и сельскохозяйственного общества. Раз-
ница между ними хорошо заметна. В первобытную эпоху люди жили есте-
ственными сообществами (племенами) и были близки к животному миру.
Большую часть времени и помыслов племени занимало добывание пищи.
Соплеменники были заняты также заботой о потомстве и защитой своего
рода от врагов. Можно сказать, они вели естественный, природный образ
жизни.
В цивилизованном обществе люди отделяются от природы: создается
собственная окультуренная среда обитания, человек озабочен теперь не только
добычей куска хлеба — он стремится занять лучшее положение в обществе:
приобрести особый статус, обогатиться. Роскошь, развитие искусств, мону-
ментальная архитектура, города как новая среда обитания вполне определен-
но отражают этот способ жизнедеятельности. Но это лишь внешние черты
социальных систем, позволяющие наблюдать — непосредственно или по ос-
таткам — но не понимать эти системы. Ни одна из теорий, останавливаю-
щихся на этой стадии познания, если прибегать к выражению П. Сорокина,
«не в состоянии точно указать... когда зародилась та или иная «цивилиза-
ция», и каковы признаки ее зарождения... когда она погибнет и каковы кри-
терии ее гибели» 10. Для понимания цивилизации и первобытности как исто-
рически определенных способов жизнедеятельности (форм, образов жизни)
необходимо выявить базисные отношения и связи, определяющие структуру
общества.
Искать такого рода связи следует в первую очередь в экономической
сфере, прежде всего в отношении к труду и потреблению, определяющие
источники существования человека, обеспечивающие само его бытие. Ведь
как отмечали классики марксизма — «главное в жизни — это воспроизвод-
ство самой жизни, как собственной, посредством труда, так и чужой, посред-
ством деторождения» 11. Первобытный человек вынужден был тратить почти
все свое время на то, чтобы выжить самому и обеспечить выживание своего
потомства. Тяжелый физический труд был неизбежен для всех без исключе-
ния. Следовательно, первобытность — такая социальная система, которая
держится на личном труде, а труд — жестокая необходимость для всех (сред-
ство для жизни).
Напротив, в любой цивилизации легко обнаружить такие социальные
слои, в том числе те, что не только могут не трудиться, но даже презирают
труд, считая его уделом «низких», «подлых» людей. Примером здесь является
отношение к труду древних греков. Аристотель писал: «...нужно признать,
что... гражданская добродетель подходит не ко всем... но только к тем, кто
избавлен от работ, необходимых для насущного пропитания... Те, кто испол-
53
няет подобного рода работы для одного человека, — рабы, на общую пользу
— ремесленники и поденщики... Ни хороший человек, ни хороший государ-
ственный муж, ни добрый гражданин не должны обучаться работам, которые
подобают людям, предназначенным к подчинению...» 12. Граждане должны
быть свободны от забот о предметах первой необходимости». По словам
Ф. Ницше «греки... высказываются с устрашающей откровенностью, что труд
есть позор...» 13. Подобное отношение к труду можно обнаружить и в других
цивилизациях. Египетские писцы относились с презрением к любому чело-
веку, занимавшемуся физической работой 14.
Наиболее яркие и однозначные признаки цивилизации — города, раз-
витие искусств, монументальная архитектура, производство и распростра-
нение роскоши, даже письменность — отражают жизнедеятельность имен-
но тех, кто считал труд позором, то есть высших слоев общества. То, что мы
называем цивилизацией, при ближайшем рассмотрении оказывается жиз-
нью свободных от труда людей или следам их образа жизни, если речь идет
о древней цивилизации. Расслоение общества — социальная стратифика-
ция, классовое деление — неизбежное следствие появления такого рода
людей.
Цивилизации нуждались в рабочей силе. Такой силой были рабы, они
не воспринимались как члены общества и даже за людей не считались; зави-
симые крестьяне, отношение к которым было таким же; арендаторы, наем-
ные рабочие. Все вместе или по отдельности они позволяли свободным от
труда людям возможность не думать о предметах первой необходимости и
предаваться любимым занятиям. С глубокой древности для «благородных»
предпочтительными были занятия охотой и войной: охота как развлечение,
способ показать свою доблесть, война же как средство позволяла проявить
себя и добыть новых рабов. Война не была для них источником существова-
ния. Ремесленники, поденщики, рабы и другие занимались своего рода анти-
цивилизацией, ее теневой стороной. Трудящиеся воспринимали свое положе-
ние как божью кару, как проявление судьбы или просто как несправедливость
(в зависимости от особенностей менталитета) и стремились занять место своих
господ. Лозунг «хлеба и зрелищ» был актуален для всех: только одни это
имели, а другие хотели иметь.
Жить и ничего не делать — заветная мечта человечества. 3. Фрейд писал
о людях, «не имеющих спонтанной любви к труду» 15. Как показали совре-
менные социологические исследования, досуг, отвоеванный личностью у
общества «начинается как время свободное от работы, затем — как время,
свободное от бытовых повинностей. И, наконец, как время, свободное от
любых обязанностей: профессионального, бытового и социокультурного ха-
рактера. ...Современный человек, — утверждает А.С. Панарин, — ...в конце
концов, истолковал свободу, как право жить без всякого напряжения» 16.
Библейская традиция рассматривает труд как наказание. Когда-то Адам
и Ева жили в раю и занимались только тем, что ели плоды с деревьев в
Эдемском саду, не задумываясь о «предметах первой необходимости». Затем
Бог изгнал их из рая, сказав Адаму: «...со скорбью будешь питаться... во все
дни жизни твоей... в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвра-
тишься в землю, из которой ты взят...» (Быт. 3:17). Согласно христианству,
человечество, в конце концов, освободится от этого наказания. В Открове-
нии Иоанна Богослова читаем: «...и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля,
ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло... и город не имеет нужды ни
в солнце, ни в луне для освещения своего... и ничего уже не будет проклято-
го... и не будет иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном...»
(Откр. 21:4—23; 22:3—5). Здесь нет прямых слов о труде, но они подразумева-
ются, ведь речь идет о праведниках, которые будут жить в новом Эдеме, о
тех, у кого нет греха, которые уже не прокляты Богом, а значит не наказаны
трудом и не ведают, что это такое — «есть хлеб в поте лица своего». В хрис-
тианских отреченных книгах не раз описывается обитель праведников — там
царит слава, радость и веселье — и никакого труда! 17 Спасенные люди не
54
знают ни голода, ни жажды и солнце не палит их зноем своим 18. Каждый
христианин надеется попасть в эту обитель, что подчеркивается в Символе
веры: «Чаю воскресен!я мертвыхъ: И жизни будущаго века» 19.
Древние греки и римляне мечтали о «золотом веке». Вот как его описы-
вает Гесиод: «Создали прежде всего поколенье людей золотое... Жили те люди
как боги, с спокойной и ясной душою, горя не зная, не зная трудов... В пирах
они жизнь проводили... Большой урожай и обильный сами давали собой
хлебодарные земли» 20. Практически то же самое можно прочитать у Овидия:
«Первым век золотой народился, не знавший возмездий... Сладкий вкушали
покой безопасно живущие люди. Также, от дани вольна, не тронута острой
мотыгой, плугом не ранена, все земля им сама приносила. Пищей довольны
вполне, получаемой без принужденья, рвали с деревьев плоды, земляничник
нагорный сбирали... урожай без распашки земля приносила... Реки текли
молока, струились и нектара реки, капал и мед золотой, сочась из зеленого
дуба» 21.
Мечта о «золотом веке» запечатлена и в творчестве классиков русской
литературы. Ф.М. Достоевский в романе «Подросток» так описывает сон своего
героя: «Здесь был земной рай человечества... О, тут жили прекрасные люди!
Они вставали и засыпали счастливые и невинные; ...великий избыток непо-
чатых сил уходил в любовь и в простодушную радость. Солнце обливало их
теплом и светом... Золотой век — мечта самая невероятная... без которой
народы не хотят жить и не могут даже и умереть!» 22
Социалистические мыслители, ратуя за свободу, равенство и справедли-
вость, скрывали ту же мечту о земном рае, где бы вместо труда «избыток сил
уходил в любовь». Т. Кампанелла пишет: «В городе Солнца... каждому при-
ходится работать не больше четырех часов в день; остальное время проводит-
ся в приятных занятиях науками... чтении... прогулках... и все это делается
радостно» 23; Н.Г. Чернышевский: «Почти все за них делают машины — жнут,
и вяжут снопы, и отвозят их, — люди почти только ходят, ездят, управляют
машинами» 24. Подобным представлялось светлое будущее даже классикам
марксизма. К. Маркс и Ф. Энгельс писали, что при коммунизме «производи-
тельный труд из тяжелого бремени превратится в наслаждение» и «переста-
нет быть средством для жизни» 25. Труд как наслаждение, а не средство для
жизни — это уже не труд вовсе, а отдых! Несмотря на великое множество
слов о труде, о его необходимости, всеобщности и неизбежности при комму-
низме, написанных и, наверное, сказанных К. Марксом в личных беседах,
Ф. Энгельс мечтает, что в будущем «рабочее время каждого... доведено до
незначительных... размеров» 26. Получается, что когда бы человек не жил —
его чаяния сводились к желанию не работать, но все иметь.
Не исключено, что это заложено в самой человеческой природе. Совре-
менные психологи подчеркивают, что для человека «характерно возрастаю-
щее стремление к самоутверждению» с целью достижения «максимальной
полноты жизни, доступной в данных условиях существования» 27. Д. Карне-
ги, ссылаясь на профессора Дж. Дьюи, писал, что «глубочайшим стремлени-
ем, присущим человеческой природе, является желание быть значительным» 28.
«Естественная тенденция к самоутверждению проявляется уже у маленьких
детей как в тяге к свободе движения, так и в попытках делать самостоятельно
все им доступное...» 29.
Проблема самоутверждения тесно связана с потребностью в свободе. Не
случайно Ф. Ницше ставит знак равенства между инстинктом свободы и во-
лей к власти 30. Г.В.Ф. Гегель считал свободу конечной целью мира. «Всемир-
ная история, — писал он, — есть прогресс в сознании свободы...». Говоря о
средствах, «благодаря которым свобода осуществляет себя», Гегель отмечает,
что «побудительными мотивами в этой драме являются лишь... потребности,
страсти, интересы», сила которых в том, что они не признают никаких пре-
делов. «...В числе этих потребностей... имеется не только потребность в том,
чтобы обладать... собственной волей, но и в том, чтобы у них имелись соб-
ственное разумение, убеждение...» 3|, то есть абсолютная свобода.
55
Безудержная страсть к свободе, потребность, не знающая предела, неиз-
бежно вступает в противоречие с природной необходимостью в труде, без
которого жизнь в принципе не возможна. Поэтому освобождение от труда
является условием удовлетворения потребности в свободе. Страсть она пото-
му и страсть, что не имеет предела. Освобождение от труда может быть нача-
лом деградации человека, однако, человек вряд ли сможет остановиться, по-
нимая это. Труд как средство для жизни, превратившись в наслаждение, то
есть перестав быть необходимостью, может быть побежден ленью. Однако
сейчас необходимо подчеркнуть другое — потребность в свободе рождает
стремление к освобождению от труда, а это в свою очередь, при возникнове-
нии необходимых условий (главное — достижение определенного уровня
производительности труда, достаточного для содержания не только самого
производителя, но и других, не связанных с производством, лиц) приводит к
появлению цивилизации: такой формы общества, где существует социальный
слой, живущий за счет других людей, которых он стремится вывести за гра-
ницы понятия «общество» и даже за границы понятия «человек». Вместе с
тем, целью этого процесса, его закономерным итогом, является освобожде-
ние от труда всего человечества. В этом заключается идея цивилизации, пу-
теводная нить, программа, по которой развертывается процесс человеческой
истории. Если действительно идеальная модель цивилизации предполагает
полное освобождение от любого труда, то и современная, и прошлые циви-
лизации возникли, как попытки освободиться от него если не всем, то хотя
бы части общества, если не вообще от труда, то хотя бы от физического.
Очаговые цивилизации прошлого — воплощение идеи освобождения для
«избранных», лучших людей, где само понятие «благородный» или «лучший»
является синонимом освобожденного от труда человека или, как писал Ари-
стотель, от работ необходимых для насущного пропитания. Цивилизация —
это социальная система (общество), в центре которой находится слой осво-
божденных от труда людей, в узком значении — сам этот слой (с дворцами
или замками, городами, роскошью и т. п.). Слой освобожденных от труда
людей следует рассматривать как социальное ядро цивилизации.
В основе связей любой цивилизации как особой социальной системы
лежит культурно-экономический уклад — единство культуры и социально-
экономического строя. Он предполагает определенный порядок хозяйствен-
ных отношений в неразрывном единстве с базовыми ценностями. Суть
социально-экономического строя как основы цивилизации не в способе
производства, а в характере отношений внутри социального ядра. В ряду
такого рода отношений важнее не то, как и кем производится продукт, а как
он распределяется или точнее, почему и по какому праву попадает к «свобод-
ному» человеку, в какие отношения с себе подобными он вынужден для это-
го вступать.
Социально-экономический строй предполагает систему соответствую-
щих хозяйственных связей и первичные элементы (ячейки), существующие
благодаря им. Все это создает определенного рода социальные условия, по-
зволяющие субъекту отношений (благородному, цивилизованному человеку)
в полной мере реализоваться в данной системе. С другой стороны эти усло-
вия существования формируют основные ценности, которые являются обя-
зательными для нормальной жизнедеятельности этой цивилизации. Связь:
социально-экономический строй — ценности — условия существования мо-
жет действовать в любой последовательности. Изменение ценностей по тем
или иным причинам, которых придерживались «лучшие» люди, влечет за
собой замену социально-экономического строя и, следовательно, условий
существования. И наоборот, сохранение ценностей позволяет цивилизации
возрождаться после опустошительных нашествий, завоевания или других
потрясений. Это означает, что определенному экономическому строю соот-
ветствует только ему присущая система ценностей.
В развитии цивилизации обычно выделяют несколько этапов, подобных
возрастам человека: зарождение, рост, расцвет, упадок и гибель. В принципе
56
это верно. Однако у подобной периодизации есть один существенный недо-
статок — отсутствие критерия. Поэтому не всегда понятно, какое время и
почему следует признавать за расцвет, а какое за упадок. Определенную яс-
ность в этот вопрос вносит наблюдение за экономическим положением со-
циального ядра. Временем роста цивилизации следует признавать тот этап,
на протяжении которого социальное ядро еще не полностью освободилось
от необходимости заниматься какой-либо деятельностью. Оно уже может жить
за счет чужого труда, но не может вообще ничем не заниматься, накладывая
на себя другие — «благородные» обязанности, такие как война, суд, религи-
озные ритуалы. Данный этап в истории цивилизации можно обозначить и
как этап восходящей линии развития. После того как социальное ядро дос-
тигает такого состояния, когда оно освобождается от труда полностью и во-
обще никакой деятельностью не занимается, предаваясь исключительно раз-
влечениям — это означает, что цивилизация достигла пика своего развития.
Следом за этой безмятежной порой рано или поздно наступает период разло-
жения и упадка. Этот этап в истории цивилизации можно обозначить как
этап нисходящей линии развития.
Границы цивилизации в значительной мере очерчиваются социально-
экономическим укладом — общим для какой-либо территории субъектом
социально-экономических отношений (типом «свободного» человека), ха-
рактерными для этого уклада ячейками и связями, охватывающими всю эту
территорию и, как следствие, одинаковыми на всем пространстве условиями
существования для «цивилизованного» человека, одними и теми же базовы-
ми ценностями. Цивилизация может совпадать с государством, если оно шире
национальной территории, и, наоборот — с национальной территорией, если
она превышает границы государства. Пример первого рода — Россия (начи-
ная с XVI в.), Римская империя, древний Китай и т. п. Пример второго
порядка — античная Греция, цивилизация майя и др. Цивилизация может
превышать и государственные, и национальные границы, если субъект отно-
шений жестко не привязан к определенной национальности и общество (фор-
мой которого является цивилизация) складывается не столько на языковой
основе, сколько на религиозной или идеологической. Хотя тот или иной
язык межнационального общения все равно существует. Таковой была сред-
невековая Европа, объединенная феодальными отношениями в социально-
экономической области, и католичеством в религиозной. Общим языком для
европейцев была латынь.
Удовлетворительной типологии цивилизаций в настоящее время не су-
ществует. Традиционное деление их по национальному или религиозному
признаку, строго говоря, типологией не является. В основе такого деления
лежат единичные, отличительные признаки. Никаких групп, то есть типов
цивилизаций здесь нет, каждая из них уникальна и в своей уникальности
одинока. В типологии, предлагаемой Л.И. Семенниковой, отсутствует еди-
ный критерий, по которому цивилизации объединяются в те или иные груп-
пы 32. Первый тип по Семенниковой — природные сообщества. В нее входят
«цивилизации», живущие в гармонии с природой. Второй тип — восточный,
объединяющий общества с замедленным развитием. Третий — западный —
включает общества с прогрессивным развитием. Первый тип выделяется по
принципу близости к природе, а второй и третий — на основе их противопо-
ложности друг другу. Кроме того, в данной типологии нет четкой логики в
самом определении понятия цивилизации, поскольку в первый тип попада-
ют все первобытные племена, у которых нет никаких признаков цивилиза-
ции: городов, монументального зодчества и т. п.
Типология цивилизаций должна строиться на основе культурно-эконо-
мического базиса — структурно важных связей в ее социальном ядре. Опре-
делить тип цивилизации на основе вертикальных связей (раб — рабовладе-
лец; крестьянин — феодал и т. п.) невозможно потому, что цивилизации
использовали все ныне известные способы производства одновременно, не-
зависимо от эпохи. Не считая смешанных вариантов, в сельскохозяйствен-
57
ном обществе можно выделить три культурно-экономических уклада и соот-
ветствующих им типов цивилизаций: полисный, вотчинный и феодальный.
Промышленному обществу присущ еще один тип — капиталистический.
Социализм, возможно, является вариантом вотчинного уклада эпохи про-
мышленного общества.
В сельскохозяйственном обществе главный источник существования —
земля. От того, на каком праве «благородные» люди владели землей, как
строились отношения между ними в связи с этим правом и зависит уклад и
образ жизни в целом (тип цивилизации). Главное здесь — кому принадлежит
верховное право на землю и от кого зависят в своем праве все остальные
«благородные».
Самый ранний тип цивилизации — полисный. Классическим образцом
цивилизации подобного рода является античная Греция. Греческий полис
состоял из территории города и ближайшей округи (хоры) 33. Как правило,
население его не превышало 5—10 тыс. человек, включая женщин, детей,
иностранцев и рабов, а границы владений охватывали примерно 100—200 кв.
км. Впрочем, известны и очень крупные полисы, такие как Спарта (8400 км2
с населением 200—300 тыс. человек) и Афины (2500 км2 с населением 250—
350 тыс.) или очень мелкие с территорией 30—40 км2 и населением в не-
сколько сотен человек34. Полис представлял собой общину, объединявшую в
своем составе как крупных, так и мелких собственников, богатых землевла-
дельцев и просто свободных крестьян и ремесленников, гарантируя каждому
из них неприкосновенность личности и имущества и вместе с тем опреде-
ленный минимум прав35. Членство в общине обусловливалось главным обра-
зом происхождением 36. К гражданам полиса принадлежали только коренные
жители, проживающие в нем несколько поколений 37.
Размеры и численность населения полисных общин могли колебаться в
очень широких пределах. В Афинах в V в. до н. э. насчитывалось около
45 тыс. полноправных граждан (15—20% всего населения города), а в Спарте
их число даже в годы наивысшего подъема не превышало 9—10 тыс. человек.
Были и такие полисы, в которых гражданский коллектив состоял из несколь-
ких сотен или даже десятков человек 38. Остальное население полиса — пере-
селенцы (даже из соседнего города), иностранцы, рабы, вольноотпущенни-
ки, крепостные — в состав общины не входили и никаких, связанных с этим
прав не имели.
Верховным собственником земли являлась полисная община. Часть поли-
сной земельной собственности (хоры) делилась между членами общины, а дру-
гая оставалась в совместном владении (ager publikus — общественное поле). На-
дел, получаемый гражданами из состава полисной земли, назывался клер —
жребий (поскольку распределение наделов производилось при помощи жеребь-
евки) 39. Размер участка в основном был невелик, в Херсонесе — 4 или 4,5 га
(были и более крупные наделы — до 26 га)40. В Аттике 80% земельных участков
имели площадь от 2 до 12 га; 30% — меньше 2 га; и только 10% хозяйств превы-
шало 12 га 41. Наделы спартиатов обычно не выходили за пределы 15 га 42.
Внутри полиса земельные владения могли перераспределяться. Гражда-
нин имел право сдать свой клер в аренду или даже продать, но только в преде-
лах полисной общины. В Афинах унаследованные от отцов клеры чаще всего
стремились сохранить. Общественное мнение осуждало людей, продававших
отцовские земли 43. В некоторых полисах долгое время первоначальные наде-
лы продавать совсем запрещалось 44. По сведениям Аристотеля, такой закон
существовал, например, у локрийцев. Во многих полисах, согласно Аристоте-
лю, продажа земли ограничивалась определенной мерой 45. В Спарте в начале
VI в. до н. э. был «осуществлен широкий передел земли и создана стабильная
система землевладения, основанная на принципе строгого соответствия между
числом наделов и числом полноправных граждан». Правительство внима-
тельно следило за тем, чтобы величина наделов оставалась все время неиз-
менной — их нельзя было дробить при передаче по наследству, дарить и тем
более продавать 46.
58
Клер (жребий) — основная ячейка полисного социально-экономичес-
кого строя. Как правило, он делился на несколько участков: под сады, поля,
огороды и виноградники. Обязательной частью клера была усадьба, в кото-
рой постоянно жили только рабы. Сами владельцы имели городские дома.
Ксенофонт — греческий писатель IV в. до н. э. — называл идеальным сельс-
ким хозяином человека, постоянно живущего в городе и лишь навещавшего
свое поле, где трудились рабы под присмотром управляющего имением 47.
Главным связующим началом в полисе является сход членов общины
(апелла, экклесия). В раннегреческом городе место народных собраний —
агора (буквально — «сбор», «сход») была главным жизненным центром. «На
агоре свободный грек проводил большую часть своего времени. Здесь он
продавал и покупал (агора использовалась как рыночная площадь), здесь же
в сообществе других граждан полиса» решал общественные дела, здесь мог
узнать все важнейшие городские новости 48. Общему собранию принадлежа-
ла верховная власть. В конечном счете, именно оно решало, в каких пределах
гражданин имеет право распоряжаться своей землей.
Условием существования для свободного (благородного) человека при
такой системе была принадлежность к городской (полисной) общине. Толь-
ко это позволяло осуществлять право собственности на землю 49. «В антич-
ном полисе, — подчеркивает С.Д. Зак, — собственность индивида была не-
посредственно частной. Общинная... собственность существовала в форме
«агер публикус» для общих потребностей. Однако предпосылкой частной
собственности индивида остается здесь членство в общине» 50.
Полисный уклад в качестве важнейших ценностей культивировал пат-
риотизм, чувство солидарности и свободу. Граждане греческих полисов счи-
тали себя сообществом равных, и в массовом порядке, не на словах, а на деле
ставили интересы городской общины выше личных или узкосемейных. Каж-
дый гражданин полиса чувствовал себя свободным и защищенным и всякого,
кто имел над собой какое бы то ни было господство, считал рабом (дулосом).
«Мощь полисной солидарности и взаимопомощи была столь велика, что гре-
ческим полисам в отличие от царя Хаммурапи удалось сломить ростовщи-
ческий капитал и полностью уничтожить долговое рабство» 5|. Все эти цен-
ности — естественны, а главное — они обязательны для гражданина полиса,
поскольку именно полисная община являлась для него условием благополу-
чия как материального (через право на землю), так и духовного (через удов-
летворение потребности в свободе и реализации личной воли на общем со-
брании). Непризнание или измена им приводила к беспорядкам и гибели
полиса как явления в истории данного социального организма, влекло к его
перерождению в иной социальный тип.
Городские общины (полисы), наряду с античной Грецией открыты в
Шумере, древней Аравии, микенской Греции, древней и средневековой Ин-
донезии, Северной и Восточной Африке (Эфиопии, Сахаре, Сахиль-Бена-
дир) и других регионах 52. Полисной по своему типу была и Киевская Русь.
Следующий уклад и соответствующий ему тип цивилизации — вотчин-
ный. Выражение «вотчинный режим» ввел в современный научный оборот
Макс Вебер. Этим понятием он обозначил режим личной власти, основан-
ный на традиции, в крайней форме, предполагающий полную собственность
царя на землю. Р. Пайпс применил его по отношению к России. «Термином
«вотчинный строй», — писал он, — лучше всего определяется тип режима,
сложившегося в России между XII—XVII вв. и сохраняющегося — с переры-
вами и кое-какими видоизменениями — до сего времени». По его мнению,
«в основе вотчинного порядка лежала мысль о том, что между собственнос-
тью правителя и собственностью государства нет различия...» 53.
Вотчинный уклад предполагает только одного полноправного собствен-
ника земли — царя или, лучше сказать, государя. Понятие это означало в
Московской Руси высшего правителя и одновременно — хозяина, что очень
точно раскрывает суть вотчинного строя. Государь наделял землей «благо-
родных» на условии несения военной или иной службы. Владение землей
59
было ограничено властью государя. Он мог позволить передавать поместье
по наследству, продавать, обменивать; мог разрешить лишь ограниченное
право наследования или обмен между помещиками только через посредство
соответствующего административного органа, то есть по существу самого
государя, а мог при любом поводе отобрать землю и отдать другому, а самого
помещика заточить в темницу, продать в рабство или казнить.
Поместье (земля, данная государем на определенных условиях) является
основной ячейкой вотчинного социально-экономического уклада. Служба
государю — главное связующее начало, преданность ему — условие суще-
ствования для «благородного» человека. Вне этой системы «лучшие» люди
практически не имели возможности владеть землей, применять рабский или
какой-либо иной труд, а значит быть свободными от необходимости посто-
янно думать о хлебе насущном. Вотчинный уклад культивировал такие цен-
ности как исполнительность, преданность, угодливость.
Классической вотчинной цивилизацией был Древний Египет, начиная
от первых фараонов до эпохи Птолемеев включительно. Фараон в Египте
считался не только всемогущим правителем, но и воплощением божества в
образе человека. Его распоряжения приобретали характер безусловного по-
веления. Фараону принадлежали верховные права на всю возделываемую зем-
лю 54. Он наделял ей своих вельмож и храмы. Крупные хозяйства высших
египетских чиновников обычно состояли из двух частей: первая называлась
«дом отца», по-русски — вотчина; вторая являлась условным владением, по-
лученным за службу (русское соответствие — поместье). Однако даже на-
следственная земля в Египте не была полной частной собственностью, ибо
она ограничивалась властью фараона. Любой, в том числе самый важный
чиновник в Египте, мог быть лишен фараоном должности, а, следовательно,
и земли, и сурово наказан. Его вместе с детьми могли лишить привилегий и
низвести до простого ремесленника или слуги 55. Птолемеи так же считали
себя в праве распоряжаться всей землей Египта. Земельные участки, которые
они давали колонистам — клерухам на условиях несения военной службы, в
любой момент могли быть изъяты обратно. Более того, царь предписывал им
что следует сеять и в каких размерах. Вотчинный строй сложился и в других
эллинистических государствах. «В царстве Селевкидов существовал фонд
царской земли, созданный, прежде всего за счет владений, отобранных у
персов...». Значительную ее часть Селевкиды передавали своим служащим,
приближенным и родственникам, но при этом земля естественно могла быть
царем отобрана 56.
К вотчинному порядку, по всей видимости, склонялся и древний Китай.
Китайский император считался «сыном Неба». Его власть была огромной. В
8 г. н. э. Ван Ман, провозгласивший себя императором новой династии Синь,
объявил все частновладельческие и государственные земли неотчуждаемой
царской землей (ван тянь). Частным лицам было запрещено покупать и про-
давать земли и связанных с ними рабов 57. Правда, через три года Ван Ман
был вынужден его отменить.
Третий тип цивилизации — феодальный. Понятие «феодализм» появи-
лось еще в XVIII в. для обозначения преобладавшей в средневековой Европе
политической и правовой системы. Французские просветители Ш. Монтес-
кье и Г. Мабли определяли феодализм как систему феодов и феодальной
иерархии. Французский историк Ф. Гизо считал основными чертами феода-
лизма условный характер земельной собственности, соединение земельной
собственности с верховной властью, иерархическую систему феодальных зем-
левладельцев 5К.
К. Маркс и Ф. Энгельс называли феодализмом способ производства и
общественно-экономическую формацию. Главной особенностью феодализма
как формации они считали господство крупной земельной собственности, «вме-
сте с прикованным к ней трудом крепостных». «Феодализм, — утверждали
они, — есть политическая форма средневековых отношений производства и
общения» 59. Законченный вид марксистский подход к этому понятию при-
60
обрел в трудах В.И. Ленина и И.В. Сталина. Согласно ленинской формуле,
преобладание феодального хозяйства «предполагало следующие необходи-
мые условия: во-первых, господство натурального хозяйства... Во-вторых,
...необходимо, чтобы непосредственный производитель был наделен сред-
ствами производства вообще и землею в частности; мало того — чтобы он
был прикреплен к земле... В-третьих, ...личная зависимость крестьянина от
помещика... наконец, в-четвертых, ...рутинное состояние техники...» 60. Со-
ветские историки следовали в основном сталинскому определению феодализ-
ма. «При феодальном строе, — писал И.В. Сталин, — основой производствен-
ных отношений является собственность феодала на средства производства и
неполная собственность на работника производства, — крепостного, которого
феодал уже не может убить, но которого он может продать, купить. Наряду с
феодальной собственностью существует единоличная собственность кресть-
янина и ремесленника на орудия производства и на свое частное хозяйство,
основанное на личном труде» 61. На самом деле, использование феодалами
труда зависимого крестьянства не являлось оригинальным способом произ-
водства. Такого рода отношения были известны в самых разных обществах,
как близких феодальному, так и далеких.
Для феодальной системы, если рассматривать ее как тип цивилизации,
отношения с непосредственным производителем не имеют значения. Не круп-
ная земельная собственность как таковая, и не труд крестьян, присваивае-
мый землевладельцем, превращал его в феодала. Феодалом он становился
благодаря характеру землевладения, обусловленному отношениями вассали-
тета. Как и в случае с античным полисом или египетским клерухом эпохи
Птолемеев, собственность феодала была неполной. Только, в отличие от них,
она ограничивалась не полисной общиной или властью государя, а вассаль-
ными отношениями.
Основной ячейкой феодального уклада является феод — условное земель-
ное владение, жалуемое в качестве вознаграждения за службу, в сочетании с
вассалитетом — договорными отношениями между феодалами, которые явля-
ются главным связующим началом данного строя. Властитель (сеньор) обязы-
вался предоставить содержание и защиту, а вассал отвечал обещанием верно-
сти и службы. Обязательства вассалитета распространялись на обе стороны.
Невыполнение сеньором своих обещаний освобождало вассала от необходи-
мости соблюдать свои. Социально-экономический уклад в итоге представлял
собой иерархию феодов. Естественным следствием была политическая раз-
дробленность и слияние землевладения с политической властью. Условием
существования в этой системе для феодалов была верность клятве (оммажу)62.
Чтобы владеть землей и получать от нее доход, феодал должен был пройти
через ритуал вступления в силу отношений вассалитета (инвеститура). Этому
правилу следовали даже в том случае, если вассал приходил к сеньору вместе
со своими землями. Он передавал свою землю (аллод) в обладание сеньору и
затем получал ее обратно, но уже как бы в условное владение. Конечно,
такого рода фикция совершалась исключительно по отношению к могуще-
ственным вассалам, относительно мелких феодалов эта система работала бук-
вально. С такими вассалами сеньор никогда не церемонился и отнимал у них
пожалованную землю, как только они чем-либо нарушали условия службы 63.
Сам факт обращения к ритуалу инвеституры даже когда это вроде бы и не
требовалось, как в первом случае, показывает, что такого рода отношения
считались нормой, и феодалы вынуждены были прибегать к ним, признавая
обязательными для себя.
В этих условиях важнейшей ценностью феодального общества станови-
лась «верность» — и сеньору со стороны вассала, и вассалу со стороны сень-
ора, рыцаря — прекрасной даме и дамы храброму рыцарю. «В феодальном
обществе, — пишет М. Оссовская, — весь общественный порядок держался
на личной связи сеньора с вассалом. Поэтому верность выдвигалась на пер-
вый план; без нее наступала анархия. Зато понятие патриотизма было тогда
неизвестно» 64.
61
Цивилизация может строиться и на сочетании различных укладов:
помимо основного включать зачатки нового или остатки старого. Не исклю-
чается и органичное сочетание укладов, когда один из них существует как
неотъемлемая часть другого. В птолемеевском Египте наряду с господству-
ющим вотчинным укладом существовал полисный. Такими полисами явля-
лись Александрия, Птолемаида, Навкратис: они имели определенную
территорию, свои правовые установления, их граждане пользовались само-
управлением 65.
Селевкиды целенаправленно вели политику по созданию полисов в рамках
преобладавшей вотчинной системы. Для этого они осуществляли принуди-
тельный синойкизм. Так, для заселения Селевкии на Тигре, Селевк пересе-
лил туда соседний с ней Вавилон. В большинстве случаев городские общины
состояли здесь из македонян и греков 66. Создание полиса в Селевкидском
государстве не означало полного перехода ему собственности на землю, а
отмечало лишь условное владение городской общиной определенной терри-
торией, взамен чего полис был обязан царю военной службой, то есть вся
гражданская община выступала в роли коллективного клеруха 67.
Переход от сельскохозяйственного общества к промышленному сопро-
вождается появлением еще одного уклада — капиталистического. Главным
источником существования теперь является не земля, а капитал. Под капита-
лом понимаются обращающиеся деньги, употребленные с производительной
целью. Помимо денежной формы в своем жизненном кругообороте он при-
нимает также форму товара. Формулу Д-Т-Д К. Маркс называет всеобщей
формулой капитала, которая наглядно проявляется в сфере обращения. «Об-
ращение денег в качестве капитала есть самоцель, так как возрастание сто-
имости осуществляется лишь в пределах этого постоянно возобновляющего-
ся движения. Поэтому движение капитала не знает границ» 68. Капиталист
как сознательный носитель этого движения видит смысл своего существова-
ния в том, чтобы из денег делать еще большие деньги. Деньги, порождающие
деньги, — золотой ключ капитализма, открывающий неисчерпаемый источ-
ник технического развития человечества. В принципе, для капиталиста не
имеет значения, чем заниматься, куда вкладывать деньги — главное, чтобы
они при этом возросли, породили еще большие деньги. Эти деньги погиб-
нут, если их снова не вложить, чтобы эти еще большие деньги опять возрос-
ли. Капиталистический уклад оформляется, когда в этот оборот включается
производство — не на собственное потребление как было раньше, потребле-
ние здесь стоит на втором плане, а производство ради получения денег во
много раз превышающих те, что были затрачены для этого.
Конкретное предприятие — первичный элемент, ячейка капиталисти-
ческого уклада. Рынок товаров — основная связующая нить. Это предполага-
ет священность частной собственности и свободу торговли. Вне этих условий
не существует ни рынка, ни капиталиста. Чтобы реализоваться в этой сис-
теме, нужны инициатива, настойчивость, в известной мере авантюризм,
беспринципность, неразборчивость в средствах. Отсюда главные ценности
капитализма — так называемые права человека — то, что сейчас называют
общечеловеческими ценностями, основой гражданского общества: свобода,
реализуемая часто как возможность делать деньги любым способом, богат-
ство, аморализм (мораль не должна препятствовать обогащению), космопо-
литизм (родина там, где можно больше заработать, где сытнее и теплее), сама
частная собственность, товар, вещь, роскошь, сами деньги. Деньги в капи-
талистическом обществе — главный объект поклонения. «Деньги — это вол-
шебное слово. С ними я становлюсь графиней, аристократкой» — поет
героиня одного из американских мультфильмов. И это не преувеличение.
«Благородным», «лучшим» при капитализме становится делец — тот, кто
умеет делать деньги.
Итак, по способу жизнедеятельности общественные системы целесооб-
разно подразделять на первобытные, основанные на личном труде, и циви-
лизованные, в которых часть населения («лучшие люди») освобождены от
62
необходимости трудиться. В зависимости от культурно-экономического ук-
лада можно выделить четыре основных типа цивилизации: полисную, вот-
чинную, феодальную и капиталистическую. Существуют и смешанные типы.
Взгляд на исторический процесс как на историю цивилизаций предпо-
лагает иные методы анализа, иной подход к событиям, явлениям и лицам.
Суть предлагаемого метода — выявление и сопоставление социально-эконо-
мических и ценностных (культурных, идеологических) отношений и опреде-
ление на этой основе типологических особенностей цивилизации. Решение
этой задачи осуществляется следующим способом: 1) выявление социально-
го ядра цивилизации (общественных слоев, освобожденных от производи-
тельного труда); 2) определение социально-экономического уклада (строя)?
особенностей хозяйственных отношений в социальном ядре; 3) выявление
базовых ценностей данной цивилизации; 4) сопоставление хозяйственного
уклада и базовых ценностей. Ценности и хозяйственный уклад должны соот-
ветствовать друг другу.
Данный метод изучения цивилизации позволяет более точно опреде-
лить время зарождения цивилизации (а значит и государства) с помощью
археологических данных; предварительно выявить тип цивилизации на ос-
нове остатков материальной культуры, что может подкрепить, или наоборот
опровергнуть данные, полученные из письменных источников. Наконец дан-
ный метод позволяет постоянно совершенствовать, уточнять и дополнять
типологию цивилизаций без ущерба для концепции в целом.
Примечания
1. Сравнительное изучение цивилизаций. М. 1998, с. 22—24.
2. ДАНИЛЕВСКИЙ Н.Я. Россия и Европа. М. 1991, с. 85, 88.
3. Цит. по кн.: СЕМЕННИКОВА Л.И. Россия в мировом сообществе цивилизаций. 7-е изд.
М. 2005, с. 14.
4. См.: ХВОСТОВА K.B. Византийская цивилизация. — Вопросы истории. 1995, № 9, с. 32.
5. ИСКЕНДЕРОВ А.А. Историческая наука на пороге XXI века. — Вопросы истории. 1996,
№ 4, с. 17—18; ЯКОВЕЦ Ю.В. История цивилизаций. М. 1997, с. 42.; СЕМЕННИКО-
ВА Л.И. Ук. соч., с. 14—15.
6. ХВОСТОВА K.B. Ук. соч., с. 32.
7. СЕМЕННИКОВА Л И. Ук. соч., с. 15.
8. Сравнительное изучение цивилизаций, с. 13.
9. Там же, с. 49—50.
10. Там же, с. 52—53.
11. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Немецкая идеология. М. 1988, с. 26.
12. АРИСТОТЕЛЬ. Политика. - Соч.: В 4-х т. Т. 4. М. 1984, с. 428, 451-453.
13. НИЦШЕ Ф. Избранные сочинения: В 3-х т. Т. 3. М. 1994, с. 67.
14. МОНТЭ П. Египет Рамсесов. М. 1989, с. 103.
15. НИЦШЕ Ф., ФРЕЙД 3., ФРОММ Э., КАМЮ А, САРТР Ж.П. Сумерки богов. М. 1990,
с. 97.
16. ПАНАРИН А.С. Смысл истории. — Вопросы философии. 1999, № 9, с. 9.
17. Откровение Варухово. — Поэтические гностические апокрифические тексты христианства.
Новочеркасск. 1994, с. 41.
18. Тайная книга богомилов. — Там же, с. 57.
19. Молитвослов. Сретенский монастырь. 1999, с. 10.
20. Античная литература. Греция: Антология. М. 1989, с. 62.
21. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН. Метаморфозы. — Античная литература. Рим: Антология. М.
1988, с. 472-473.
22. ДОСТОЕВСКИЙ Ф.М. Подросток. М. 1988, с. 384.
23. Цит. по кн.: ГУСЕВ Г.М. Странствия Великой мечты. М. 1987, с. 176.
24. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Н.Г. Что делать? Нальчик. 1973, с. 403.
25. ЭНГЕЛЬС Ф. Анти-Дюринг. М. 1988, с. 298; МАРКС К. Критика готской программы. —
МАРКС К. Избранные произведения: В 2-х т. Т. 2. М. 1941, с. 453.
26. ЭНГЕЛЬС Ф. Анти-Дюринг, с. 298.
27. РЕЙНВАЛЬД Н.И. Психология личности. М. 1987, с. 95.
28. КАРНЕГИ Д. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. Челябинск. 1990, с. 37.
63
29. РЕЙНВАЛЬД Н.И. Ук. соч., с. 97.
30. НИЦШЕ Ф. Так говорил Заратустра; К генеалогии морали; Рождение трагедии, или Эл-
линство и пессимизм. Минск. 1997, с. 372.
31. ГЕГЕЛЬ Г.В.Ф. Лекции по философии истории. СПб. 1993, с. 72, 73, 75.
32. СЕМЕНИКОВА Л.И. Россия в мировом сообществе цивилизаций. Брянск. 1999, с. 21—27.
33. КАЗАМАНОВА Л.Н. Полис. — Большая советская энциклопедия (БСЭ). 3-е изд. Т. 20. М.
1975, стб. 624.
34. История древней Греции. М. 1986, с. 120.
35. АНДРЕЕВ Ю.В. Греция в Архаический период и создание классического греческого полиса
— История древнего мира. Кн. 2. Расцвет древних обществ. М. 1983, с. 93.
36. КАЗАМАНОВА Л.Н. Полис, стб. 624.
37. История древней Греции, с. 122.
38. АНДРЕЕВ Ю.В. Греция в Архаический период, с. 92.
39. История древней Греции, с. 76.
40. История крестьянства СССР: В 5-ти т. Т. 1. М. 1987, с. 267.
41. История Европы. Т. 1. Древняя Европа. М. 1988, с. 279.
42. История Древней Греции. Сост. К.В. Паневин. СПб. 1999, с. 248.
43. История Европы. Т. 1, с. 279.
44. История Древней Греции. Сост. К.В. Паневин, с. 248.
45. АРИСТОТЕЛЬ. Политика, с. 420, 575.
46. История древней Греции, с. 106.
47. История крестьянства СССР. Т. 1, с. 261, 267.
48. История Европы. Т. 1, с. 241.
49. ДЬЯКОНОВ И.М., ЯКОБСОН В.А. «Номовые государства», «территориальные царства»,
«полисы» и «империи». Проблемы типологии. — Вестник древней истории. 1982, № 2,
с. 12-13.
50. ЗАК С.Д. Методологические проблемы развития сельской поземельной общины. — Соци-
альная организация народов Азии и Африки. М. 1975, с. 268.
51. ДЬЯКОНОВ И.М., ЯКОБСОН В.А., ЯНКОВСКАЯ Н.Б. Общие черты второго периода
Древней истории. — История древнего мира. Кн. 2. Расцвет древних обществ, с. 21.
52. КОБИЩАНОВ Ю.М. Системы общинного типа. — Община в Африке: Проблемы типоло-
гии.^. 1978, с. 232.
53. ПАЙПС Р. Россия при старом режиме. М. 1993, с. 38—40, 92.
54. История Древнего Востока. М. 1988, с. 32, 34.
55. МОНТЭ П. Ук. соч., с. 253.
56. СВЕНЦИЦКАЯ И.С. Эллинистический Египет. — История древнего мира. Кн. 2. Расцвет
древних обществ, с. 320, 325, 333, 334.
57. СТЕПУГИНА Т.В. Расцвет рабовладельческого общества в Китае. — Там же, с. 514.
58. История средних веков. Т. 1. М. 1990, с. 30.
59. МАРКС К. ЭНГЕЛЬС Ф. Немецкая идеология. М. 1988, с. 18, 155.
60. ЛЕНИН В.И. Развитие капитализма в России. М. 1986, с. 153—154.
61. СТАЛИН И.В. О диалектическом и историческом материализме. — МАРКС К. Избранные
произведения: В 2-х т. Т. 1. М. 1941, с. 78.
62. ПАЙПС Р. Ук. соч., с. 71-76.
63. ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ Н.П. Феодализм в России. М. 1988, с. 76.
64. ОССОВСКАЯ М. Рыцарь и буржуа: исследования по истории морали. М. 1987, с. 169.
65. СВЕНЦИЦКАЯ И.С. Эллинистический Египет, с. 326.
66. ШОФМАН А.С. Распад империи Александра Македонского. Казань. 1984, с. 134, 138, 139.
67. НОВИКОВ С.В. Юго-Западный Иран в античное время. М. 1989, с. 58, 70.
68. МАРКС К. Капитал. М. 1988, Т.1, с. 163, 165 (прим. 12), 166.
ПУБЛИКАЦИИ
Борис Зуль. Письмо Сталину
«Невозвращенец» из числа первых, неожиданно оставивший службу в па-
рижском торгпредстве и ушедший, что называется, по-английски, не проща-
ясь и никак не объясняя причину своего разрыва с советским режимом, Бо-
рис Григорьевич Зуль был известен в среде партийной элиты как старый
большевик, участник революционных событий 1917 г. и гражданской войны,
выдвинутый еще Ф.Э. Дзержинским, в бытность его наркомом путей сооб-
щения, для работы по морскому транспорту.
Зуль родился в 1887 г. в Нижнем Новгороде, где его отец владел апте-
кой, а дед — часовым магазином. 16-летним гимназистом вступил в социал-
демократическую партию и, по данным охранки, состоял в 1906 г. «секрета-
рем Волжской судоходной организации РСДРП» ’. После гимназии он уехал
за границу, учился в Высшей коммерческой академии в Лейпциге, где всту-
пил в Социал-демократическую партию Германии, а по возвращении на ро-
дину занимался журналистикой, служил «в банках и транспортных и ком-
мерческих учреждениях и предприятиях» 2, стал помощником присяжного
поверенного.
В 1917 г. Зуль был избран секретарем Союза торгово-промышленных
служащих и членом президиума Петроградского совета профсоюзов, в Ок-
тябрьские дни состоял эмиссаром Военно-революционного комитета по ос-
вобождению политзаключенных 3, а после большевистского переворота был
командирован за границу для установления связи с левыми социалистами:
под видом корреспондента Петроградского телеграфного агентства он совер-
шил поездки в Копенгаген и Стокгольм, затем, в качестве представителя
ВСНХ, — в Берлин.
С мая 1918 г. Зуль председательствовал в верховной коллегии Главного
управления водного транспорта ВСНХ, руководя национализацией торгово-
го флота. В период гражданской войны он служил начальником политотдела
Южной группы войск Восточного фронта, а с мая 1919 г. по апрель 1920 г. —
членом Реввоенсовета 4-й армии Туркестанского фронта. После ее расфор-
мирования Зуль как представитель Наркомата по иностранным делам РСФСР
участвовал в неудачных переговорах с Финляндией о заключении переми-
рия 4, а в июле—августе 1920 г. воевал с врангелевцами в качестве члена
Реввоенсовета 13-й армии Юго-Западного фронта, где получил контузию.
В сентябре Зуль был временно мобилизован на продовольственную ра-
боту и назначен председателем губпродсовещания в Трудовой коммуне нем-
цев Поволжья, но его подкосил тиф. Поэтому, рассмотрев 4 ноября вопрос
5 «Вопросы истории» № 11
65
«О работе тов. Зуля», оргбюро ЦК РКП(б) постановило: «По возвращении из
санатории откомандировать в распоряжение ВЦСПС». Его ввели в состав
Международного совета профсоюзов и в апреле 1921 г. намеревались послать
в Германию по линии Коминтерна 5, но в январе 1922 г. перевели на работу
в Наркомат внешней торговли.
В мае он обратился в ЦК за разрешением подлечиться за границей.
«Вследствие оглушения на фронте (легкая контузия), — пояснял Зуль, — а
затем вскоре последовавшего заболевания брюшным тифом у меня повреж-
ден слух. По отзывам лучших московских врачей (проф. Степанов и др.),
если болезнь не запускать слишком долго, то имеется много шансов на пол-
ное излечение. Однако здесь, в Москве, эта возможность весьма ограничена
из-за недостатка средств и медицинской техники». Поскольку же врачи по-
рекомендовали лечиться в Берлине, Зуль брался выполнять там поручения
по вопросам «экспорта или кредитного дела, так как в свое время в Германии
работал в этих областях» 6.
Отпуская его на два месяца за границу, оргбюро ЦК РКП(б) 3 июля
учло также просьбу Дзержинского «использовать т. Зуля для советской рабо-
ты в Берлине» 7. С этого времени он состоял главным агентом Госторгфлота
и особым уполномоченным НКПС по морскому транспорту за границей; в
апреле 1923 г. в Лондоне Зуль выступал уполномоченным «Доброфлота» на
судебном процессе по иску к британскому правительству и сам в сентябре
был назначен в состав правления Госторгфлота.
С февраля 1925 г. он заведовал транспортным отделом торгпредства СССР
во Франции, одновременно выступая и в качестве генерального агента Со-
вторгфлота. Тогда же в Париже, если верить сведениям ОГПУ, он якобы
получал взятки от некой фирмы, с которой подписал «заведомо невыгодный
торговый договор», вызвавший-де «ряд убыточных операций по работе Со-
вторгфлота с торгпредством и клиентурой» 8. На предложение выехать на
родину Зуль ответил просьбой о предоставлении ему месячного отпуска, по
истечении которого ни в торгпредстве, ни в полпредстве даже не появился.
«Предпринятые нами на основании постановления ЦКК от 14 авгу-
ста с.г. меры к немедленному возвращению под благовидным предлогом в
СССР бывшего заведующего отделением Совторгфлота в Париже члена
ВКП(б) Зуля не дали положительных результатов, — признавали руководи-
тели Экономического управления ОГПУ Л.Г. Миронов 9 и М.М. Луцкий 10 в
адресованной ЦКК записке от 2 декабря 1926 г. — С Зулем со стороны пол-
номочного и торгового представительств в Париже потеряна всякая связь.
По мнению работников Парижа, Зуль в СССР не вернется. В настоящее
время, по полученным нами агентурным данным, он на купленной им близ
Парижа земле занимается хозяйством» 11.
Хотя 14 декабря парттройка ЦКК ВКП(б) в составе С.Н. Смидович 12,
А.З. Гольцмана 13 и А.А. Петерсон 14 исключила Зуля, «как изменившего делу
рабочего класса», из рядов партии, вопрос о публикации об этом официально-
го сообщения в «Правде» был отложен «до получения дополнительных данных
от ОГПУ» ,5. Но уже летом 1928 г. в подготовленном Наркомторгом и ОГПУ
информационном материале с характеристиками «работников совхозучрежде-
ний за границей, отказавшихся вернуться в СССР», отмечалось, что Зуль по-
прежнему живет в своем имении, где «обрабатывает землю». Его, докладыва-
ли чекисты, «всячески пытались вызвать [на переговоры] путем воздействия
на него отдельных членов партии, но он абсолютно никого не принимал,
скрывался от всех, ни с кем не хотел говорить. Тов. Розенталь 16 пытался
даже попасть к нему в имение, но это ему не удалось. Зуль не принимал его.
Иногда его встречают в автомобиле, разъезжает по Парижу» ,7.
Больше в Москве о Зуле, похоже, не вспоминали, но в мае 1938 г. он
вдруг сам решил объяснить причину своего невозвращенчества, причем не
кому иному как... Сталину — в обстоятельном, но довольно наивном и «вер-
ноподданническом» послании, в котором, многословно объясняясь в любви
к диктатору, походя клеймил и обличал бывших товарищей и сослуживцев, в
66
большинстве уже репрессированных. Видимо, Зуль еще не знал о казни сво-
их младших братьев — Алексея 18 и Владимира ,9, оказавшихся в несчетном
числе жертв сталинского террора. О дальнейшей судьбе парижского невозв-
ращенца остается только гадать...
Письмо Зуля, хранящееся в личном фонде Сталина в Российском госу-
дарственном архиве социально-политической истории 20, подготовлено к пуб-
ликации В.Л. Генисом, которым также составлены комментарии и биографи-
ческие справки.
Примечания
1. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 102, 00, 1908 г., д. 5, ч. 35,
л. 212.
2. Российский государственный архив экономики (РГАЭ), ф. 1884, оп. 22, д. 3379, л. 3.
Анкетный лист для комсостава НКПС, 2.VI.1924.
3. Петроградский Военно-революционный комитет. Т. 1. М. 1966, с. 144.
4. Там же. Т. 3, с. 436. См. также статьи и интервью: ЗУЛЬ Б. В Англии. — Правда, 4.1.1918;
ЕГО ЖЕ. Аландские острова — Владивосток. — Там же, 24.III.1918; ЕГО ЖЕ. Соединенные
Штаты и Россия. — Там же, 7 и 12.IV. 1918, и др.; Поездка в Германию (Беседа с членом
Высшего совета народного хозяйства тов. Зулем). — Известия, 25.V.1918; ЗУЛЬ Б. Хочет ли
Финляндия мира с Советской Россией? — Известия, 8.V.1920.
5. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17,
оп. 112, д. 66, л. 4; д. 135, л. 34; д. 68, л. 2; д. 92, л. 3; д. 119, л. 5; д. 147, л. 2.
6. Там же, д. 279, л. 3, 22; д. 327, л. 200.
7. Там же, д. 346, л. 3.
8. РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 3379, л. 1-5; РГАСПИ, ф. 17, оп. 113, д. 650, л. 323.
9. Миронов (Каган) Лев Григорьевич (1895—1938) — член Бунда с 1916 г., в РКП(б) с 1918 г.;
председатель Пирятинской уездной ЧК (1918 г.), затем — в Красной армии и органах
ОГПУ: помощник начальника, начальник Экономического управления (1926—1936 гг.);
арестован 14 июня 1937, расстрелян 29 августа 1938 года.
10. Луцкий М.М. (1884—?) — зав. правовым отделом НКИД (с 1917 г.), начальник Юридичес-
кого бюро и юрисконсульт при президиуме ВЧК (1920—1921 гг.), особоуполномоченный
при председателе ОГПУ (с 1922 г.).
11. РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 2109, л. 3.
12. Смидович Софья Николаевна (1872—1934) — член РСДРП с 1898 г., секретарь Мособлбюро
ЦК (1917 г.), секретарь президиума Моссовета (с 1918 г.), член бюро МК РКП(б) (1919—
1922 гг.), зав. отделом работниц ЦК РКП(б) (1922—1924 гг.), член ЦКК РКП(б) (1924—
1930 гг.), зам. председателя Комитета по улучшению труда и быта женщин при ЦИК СССР
(с 1931 г.), зам. председателя Всесоюзного общества старых большевиков.
13. Гольцман Абрам Зиновьевич (1894—1933) — участник революционного движения с 1910 г.,
член РСДРП(б) с 1917 г.; член ЦК Союза металлистов и президиума ВЦСПС, член ЦК
КП(б)У (1917—1921 гг.), член президиума ВСНХ (1924 г.), член ЦКК и ее президиума
(1925—1933 гг.), начальник Главного управления гражданского воздушного фота (1933 г.);
погиб в воздушной катастрофе.
14. Петерсон Альвина Августовна (?—1937) — член РСДРП(б) с 1917 г.; работница, член ЦКК
ВКП(б) (1925—1927 гг.), за участие в левой оппозиции исключена из партии; репрессиро-
вана.
15. РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 2109, л. 7-8.
16. Видимо, Розенталь Эдуард Фрицевич (1888—1938), последняя должность — зам. наркома
водного транспорта СССР; арестован 15 августа 1937, расстрелян 20 июня 1938 года.
17. РГАСПИ, ф. 17, оп. 113, д. 650, л. 322-323.
18. Зуль Алексей Григорьевич (1895—1937) — член ВКП(б); выпускник Нижегородского коммер-
ческого училища и Петроградского политехнического института (1921 г.); техник инженер-
но-строительной дружины, военно-дорожного отряда (1916—1920 гг.), инженер (1921 г.),
последняя должность — зам. начальника Главторфа Наркомата тяжелой промышленности
СССР; арестован 16 августа и расстрелян 10 декабря 1937 года.
19. Зуль Владимир Григорьевич (1896—1937) — беспартийный, конструктор завода им. А. Мар-
ти в Ленинграде; арестован 10 мая и расстрелян 24 ноября 1937 года.
20. РГАСПИ, ф. 558, оп. 11, д. 735, л. 87-95.
Генис Владимир Леонидович — историк.
67
«Париж, май 1938 г.
Уважаемый Иосиф Виссарионович.
Несмотря на то, что моя встреча с Вами в свое время на южном фронте
и совместная работа, когда я был членом Реввоенсовета 13 армии, была до-
вольно кратковременной и не привела, к моему большому сожалению, к
тому товарищескому и человеческому сближению, какое я бы хотел, — веро-
ятнее всего из-за личного моего свойства: некоторой застенчивости при пер-
вом контакте как раз с людьми, которых я глубоко уважаю, качество, которое
я совершенно искренно считаю своим серьезным недостатком, — несмотря
на все это, зная отчетливость Ваших впечатлений, я не думаю, чтобы Вы
совсем меня не помнили. Вот это и побуждает меня написать Вам настоящее
письмо.
В 26 году я вышел из партии и остался за границей. Что я оказался за
границей — вопрос довольно случайный. По роду своей работы (Совторг-
флот) мне часто приходилось бывать за границей. Но последний раз (конец
24 года) я поехал даже не для работы, а на очень короткий срок (предпола-
галось, 2-3 недели) в Лондон в качестве свидетеля по процессу Добровольно-
го флота с английским правительством. Настолько я был уверен, что вернусь
в самый короткий срок, что выехал с маленьким ручным чемоданчиком, не
взяв с собой ни костюмов, ни белья. По окончании процесса этого, на обрат-
ном пути, в Париже, Мдивани ’, только что назначенный торгпредом в Па-
риж, просил меня остаться, хотя бы временно, помочь ему наладить работу,
которая, по его словам, окончательно не клеилась. Мне это не особенно
улыбалось, но так как в это время никакой определенной ответственной
работы у меня не было, я предложил ему снестись с Москвой. Телеграфно
ЦК разрешил Мдивани временно меня задержать. И вот я пробыл 8-9 меся-
цев в парижском торгпредстве. Я и раньше был уже хорошо знаком с рабо-
той внешторговских караван-сараев за границей. Берлинское со Стомоняко-
вым 2, лондонское и, наконец, парижское, где Мдивани через пару месяцев
заменил Ломовский 3.
Это мое пребывание в Париже окончательно оформило мое сознание и
решение, что дальше так работать для меня невозможно, и передо мной встал
вопрос об уходе из партии.
Прежде всего решил оставить работу в торгпредстве. Так как я считал,
что не имею права бросать на произвол судьбы даже такую, не слишком
ответственную работу, я потребовал из Москвы, чтобы прислали заместителя
(по линии Совторгфлота и Внешторга). После нескольких настойчивых пи-
сем заместителя мне, наконец, прислали. Хотя и мало подготовленный для
этой работы, но паренек показался мне неплохим, бывший рабочий 4 (фами-
лии не помню — женат на племяннице 5 Красина и думаю, что это последнее
обстоятельство было главным его шансом во Внешторге) 6. Как бы то ни
было, он произвел на меня впечатление хотя и слабохарактерного, но чест-
ного товарища. Уже одно это обстоятельство во внешторговской среде, по
крайней мере в то время, являлось качеством.
Зная хорошо Ломовского и желая обеспечить себя от всяких возможных
историй, я потребовал и настоял, чтобы сдача дел сопровождалась бухгалтер-
ским балансом, что потребовало около недели. Предосторожность моя ока-
залась очень нелишней — в дальнейшем увидите почему.
К концу недели, однако, мой заместитель честно признался, что не в
состоянии еще единолично взять в свои руки все дело транспорта, и просил
меня пробыть с ним еще по крайней мере месяц, в качестве эксперта, что ли,
чтобы ввести его постепенно в курс всех дел. Я счел его желание совершенно
законным, и оставался при нем еще один месяц, и за это время не только
ознакомил его со всеми делами, но и со всеми крупными французскими
транспортерами; лично посетил с ним некоторых крупнейших директоров
французских пароходных компаний. Ввел его в курс начатых мной перегово-
ров с крупнейшей северной пароходной компанией о регулярных рейсах со-
вместно с нашими советскими пароходами между Гавром и Ленинградом и
68
помог ему этот договор заключить. Упоминаю обо всем этом, потому что
впоследствии узнал, что в Москве распространили слух, будто я сбежал, чуть
что не выкрав какую-то крупную сумму.
Итак, когда мой заместитель окончательно освоился с делами, я оставил
службу в торгпредстве, сдав все дела, с протоколом о сдаче за подписями
моей, заместителя и бухгалтера и закрепленным бухгалтерским балансом по
день сдачи.
Еще до приезда моего заместителя я решил выйти из партии. Почему?
Если бы я был просто чиновником, мое положение было бы превосход-
но: сиди тихо, смирно, тебе платят большое жалование (я неоднократно под-
нимал вопрос о том, что оклады, в то время по крайней мере, командирован-
ным за границу были чрезмерно велики, но мне быстро затыкали рот). Что
касательно сомнительных операций вокруг тебя — не суйся не в свое дело и
смотри только, чтобы ответственность тебя не касалась. Но ведь я был чле-
ном партии, искренне убежденным коммунистом, я не мог молчать, я не
имею права молчать, я должен действовать, бороться, ибо морально несу
ответственность за все — за все, что совершается в Советской России под
руководством компартии. И вот тут самое удивительное то, что я целиком и
полностью считал линию ЦК правильной и не только не питал ни малейшей
склонности к какой бы то ни было оппозиции, но считал таковую вредной,
преступной, ибо, не говоря уже о существе выдвигаемых оппозиционерами
вопросов, по которым с решениями их был совершенно не согласен, я очень
хорошо понимал, каким притяжением являлась всякая так называемая оппо-
зиция партии для всей той сволочи, которая кишела в наших учреждениях.
Таким образом, я никогда не разделял ни оппозиционных взглядов, ни,
еще меньше, оппозиционных настроений. Единственное исключение — это
перед Брест-Литовским миром, и то можно сказать, что меня взяли нахра-
пом в течение пары недель.
Тогда я только что вернулся из Стокгольма, куда был послан Свердло-
вым и Владимиром Ильичем в конце ноября 17 года для связи с оппозицион-
ными группами социалистических партий Европы и для информации ЦК.
Официально я считался корреспондентом Петербургского телеграфного аген-
тства, ПТА. Поспешно вернувшись при эвакуации Совнаркома из Питера в
Москву, ибо боялся быть отрезанным от Советской России немцами, захва-
тившими Ригу, я считал, что борьбу можно и нужно продолжать. Приняв
участие в одном единственном собрании группы, как только услышал я, правда,
уклончивые и беглые, но все же разговорчики о возможности и желательно-
сти при известных условиях ареста Владимира Ильича, меня это так ошара-
шило, что я решил немедленно порвать с группой еще до партсъезда и самым
решительным образом отказался от каких бы то ни было докладов как в
группе, так и от имени группы. В частности, помню, особенно усиленно
настаивали Пятаков 7, Радек, Бухарин, Осинский на моем докладе по фи-
нансовым вопросам (я — бывший банковский работник).
Разумеется, я в то время был далек от мысли о возможности предатель-
ства, но считал, что имею дело, так сказать, с бесшабашными студентами, да
и преимущественно это были молодые московские интеллигенты.
На этом эксперименте моя оппозиционная деятельность закончилась. В
дальнейшем не только не видел я ни одного существенного вопроса, по ко-
торому ЦК не взял бы принципиально правильной линии с точки зрения
укрепления партии и развития советской власти и страны, но мне было так-
же ясно, что всякая оппозиция, особенно в такой громадной и отсталой стра-
не, неизбежно должна подрывать партию и тем самым ослаблять советскую
власть. И это в то время, когда соввласть после Версальского мира все более
и более становилась во всем мире крупнейшим фактором социалистического
движения. И что бы ни кричали социалистические реформисты, они сами
это отлично сознают и даже от времени до времени, хоть и с оговорками,
открыто заявляют. Взять хотя бы того же Де Мана 8 в Бельгии. Хорошо зная
положение в Западной Европе, я отлично понимал, что крушение советской
69
власти — это сигнал не только к бешеной реакции для всей Европы, но это и
разгром демократии, погром всего европейского рабочего движения, море
крови, это значит отбросить дело социализма на 50, а то и на 100 лет.
Следовательно, долг всякого честного социалиста — делать все от него
зависящее для укрепления и развития советской власти. С другой стороны —
получив свое марксистское мировоззрение в Германии, работавши еще юно-
шей в немецкой С.-д. партии под руководством Дункера 9, — я считал, что
нельзя быть последовательным марксистом и не быть коммунистом-больше-
виком. Я целиком разделял и защищал платформу Ленина по его приезде в
Россию. Высоко ценил Ваши статьи в «Правде» по их сжатости, ясности и
логичности. Был безоговорочным и энергичным сторонником Октябрьского
выступления.
В то время я был секретарем и одним из главнейших организаторов
Союза торгово-промышленных служащих в Питере — одного из крупнейших
питерских союзов — и членом президиума питерских профсоюзов. Это я
проводил на докладах резолюцию об октябрьском выступлении — как в на-
шем союзе, так и в некоторых других. Оппонентом моим выступал тогда
Угланов 10 со слабыми оговорками, что надо еще подождать, проверить и т.д.
Угланов тогда был моим помощником по секретарству Союза торг[ово]-про-
мышленных] служащих.
Так вот, как же это случилось, что после всего этого и после работы — и
какой работы! — в различных областях хозяйственной жизни, проведения
национализации флота, затем — различные фронты гражданской войны: Юго-
Восточный фронт, 4-я армия, 13-я армия, опять профдвижение, снова хозяй-
ственная жизнь и т.д. — я очутился перед вопросом о выходе из партии?
Я не могу в этом письме рассказать Вам, дорогой Иосиф Виссарионович,
как постепенно накапливались у меня в ходе работы, в ходе столкновений и
борьбы с видимой безалаберностью, бесхозяйственностью, те впечатления,
которые мало-помалу притупляли мою энергию и, наконец, поставили меня
перед вопросом — да не толку ли я воду в ступе?
Это, быть может, было бы очень полезно для Контрольной комиссии
ЦК, ибо красочные факты, которых я был свидетелем, стоят того, чтобы на
них остановить внимание, хотя бы с точки зрения пройденного опыта, но
это непомерно раздуло бы мое письмо, которое и так разрастается больше,
чем я предполагал. Несомненно для меня теперь, что сыграли также свою, и
немалую, роль некоторые события личного характера.
После легкой контузии на Южном фронте (оглушение) и брюшного тифа,
который подцепил там же и который еще усилил мою тугослышимость, я
попал в автомобильную катастрофу, от которой погибла моя жена. Я же от-
делался двойным переломом ноги и долгим бездействием в больнице после
некоторого периода, когда врачи опасались за мою жизнь.
Еще не вполне оправившись, с костылями и — по настоянию Дзержинс-
кого — с врачом Наркомпути в качестве секретаря, я отправился в Берлин, где
спешно нужно было налаживать наш морской транспорт. В этой работе я еще
лишний раз должен был натолкнуться на постоянное пассивное, а иногда и
весьма активное, сопротивление Внешторга — вернее, Красина и его ставлен-
ников — всему тому, что позволяло развиваться советскому хозяйству.
Я имел целый ряд фактов и документальных оснований нащупать ка-
кую-то темную политику Красина. Для меня тогда не все было ясно, но я не
сомневался, что в лице Красина партия имеет своего Азефа. Я так был в этом
уверен, что когда в 25 году я стоял перед вопросом о выходе из партии, у
меня серьезно мелькала мысль, а не посвятить ли себя по выходе из партии
работе по разоблачению Красина.
Забегая вперед, скажу, что в свете последних процессов вопрос о Краси-
не для меня совершенно ясен и несомненен. Не забывайте, что Красин был
не только другом Троцкого, но и по его рекомендации и настоянию (так, по
крайней мере, — я это отлично помню — заявил Вл. Ильич на собрании
ответственных работников в Метрополе, где Красин был как бы представ-
70
лен) Красин был назначен, по его приезде в Россию в начале гражданской
войны, начальником и организатором всего снабжения Красной армии. Рабо-
та, с которой — кстати сказать — Красин совершенно не справился (может, и
не хотел справляться). Во всяком случае, он вскоре был заменен Рыковым.
Красин не только был связан с немецкими промышленниками через
АЕГ 11, где он раньше работал, но и с английскими финансистами и про-
мышленниками, самыми заядлыми врагами советской власти.
Я сам читал копию письма Уркварта 12 Красину, написанного после того,
как Совнарком не утвердил концессию Уркварта. Мне скажут, что копия,
которую я видел, могла быть фальсификацией. Я с этим считался. Но по
обстоятельствам, при которых я эту копию видел, и по содержанию самого
письма я этого не думаю и убежден, что видал настоящую копию. Но главное
для меня — это сама деятельность Красина, с которой я сталкивался много
раз и наблюдал в различных разрезах. Фактов сейчас приводить не буду —
это завело бы меня слишком далеко. Но дело не ограничивалось Красиным и
его ставленниками. Я ясно ощущал темные дела, например, целой группы,
видимо, отлично организованной, из так называемого украинского Внештор-
га (почти целиком бывшая группа украинских сионистов, которая еще в 1920
году смешивала Ленина с грязью). Они раскинули свою сеть почти по всем
торгпредствам. В Париже — Ломовский, в Лондоне — целых трое (фамилий
сейчас не помню, но установить это очень легко) 13, в Америке — он 14 погиб
вместе со Склянским. Эта группа имела свою руку как в Харькове, так и в
Москве. В Москве виднейший представитель этой группы из Харькова зани-
мал в дальнейшем пост наркома не то продовольствия, не то хлебной про-
мышленности.
Все эти господа повсюду имели самую энергичную поддержку Красина.
Слыша темные намеки на некоторых виднейших работников, я, конечно,
считался с тем, что некие темные силы заинтересованы не только в перебар-
щивании, но и просто в сознательной клевете.
Так, например, я со смехом отводил неопределенные намеки на Рудзу-
така. Я никогда не любил мрачной фигуры Рудзутака, но ни малейшего со-
мнения в его честности у меня не было.
Но зато я сам видел, на этот раз уже не копию, а оригинал письма,
написанного собственной рукой членом коллегии Наркомпути, кажется даже
замнаркомом *5, — старик, спец-инженер (если не ошибаюсь — он умер).
Письмо — очень длинное, из которого мне показали только безобидную часть.
Но лицо, кому оно было адресовано, я знаю, и, следовательно, контрреволю-
ционная связь для меня несомненна.
Теперь, после процессов, я склонен думать, что все намеки, которые мне
приходилось слышать, имели свое основание и не только не были преувеличе-
ны, но, пожалуй, отражали ничтожную долю охватившего разложения.
Разумеется, ни ряд прохвостов, ни кишащие по учреждениям аферисты
не оправдывают прекращения борьбы и сдачи позиций. И я не собираюсь
оправдываться, я только стараюсь объяснить, в каких условиях и под влия-
нием каких обстоятельств я действовал и принимал свои решения.
Один пример из моей деятельности перед моей последней поездкой за
границу — в Совторгфлоте, куда меня привлек Феликс Эдмундович, бук-
вально ухватившийся за меня, так как в его многосторонней работе [он] про-
сто не имел времени, чтобы уделить достаточно внимания такой важной от-
расли, как морской транспорт, и где, по его же словам и в действительности,
был форменный бедлам.
В короткий срок наметили планомерную организацию, создали правле-
ния — центральное в Москве и местные управления в Ленинграде и Одессе.
Организация — для меня — прежде всего подбор людей. ЦК Союза водников
выдвигает и настаивает на кандидатуре некоего Карпова 16 в качестве предсе-
дателя Центрального правления. Этого Карпова я знал только по своей
предыдущей работе в Главводе в 1918 году. Бывший мелкий конторщик ка-
кой-то пристани на Амуре. Мог быть, конечно, использован для организаци-
71
онной работы в водном транспорте, но для председателя правления морского
транспорта абсолютно не пригоден; не говоря уже о том, что понятия не
имеет о морском фрахтовом деле, он и вообще к морю имел отношение
только в известном состоянии, когда измерял его по колено. Сообщаю свое
мнение Дзержинскому. Он ухмыляется и заявляет: «Вы знаете, кто такой
Карпов? Карпов, по моим сведениям, бывший дьякон, расстриженный и со-
сланный по уголовному делу, что-то вроде растления малолетней, а затем в
Сибири поступивший в конторщики на пристань». Кандидатура Карпова в
председатели центрального правления отводится. Тем не менее немного време-
ни спустя я узнаю, что по настоянию ЦК водников Карпов назначен председа-
телем управления Ленинградского морского транспорта, то есть фактически
именно он заведует почти всем нашим морским торговым флотом (за исклю-
чением Одесского — Черноморского). На этой должности он пробыл доволь-
но долго и только будучи уже за границей я узнал, что во время партчистки
Карпов имел партийные затруднения и затем был переброшен на работу в
качестве заведующего хозяйственным отделом Ленинградского Совета.
Прямолинейная энергия Феликса Эдмундовича известна всем, однако и
он оказался бессильным в окружавшей вате.
Я очень любил Дзержинского, и нисколько его не винил, и отлично
понимал технику происходивших явлений. Дзержинский завален работой,
разрывается между всеми теми обязанностями, которые на него возложены;
естественно, что он в состоянии в лучшем случае только дать директиву, а
выполнение уже ложится на окружение. Вот тут дело и портится: подбор
сотрудников. В то время ряд решений Дзержинского поручено было выпол-
нить Серебрякову |7, члену коллегии Наркомпути. Серебряков — рохля и
целиком подпадал под влияние водников, то есть такого типа, как Ищенко 18 —
двуличное и мещански-завистливое существо (бывший второй помощник
капитана Днепровского пароходства), находившийся под сильным влиянием
анархо-синдикализма и... самоснабжения (с Карповым и другими вместе
выпивали).
Как известно, Союз водников под влиянием этого Ищенко и раньше и
после доставлял достаточно хлопот партии.
В свое время я предлагал Томскому командировать меня хотя бы на
годик для работы в профсоюзе водников. Меня знали и помнили на Волге,
где в нелегальное время я был главным организатором общеволжского про-
фессионального союза. Я не сомневался, что максимум в течение года созда-
ли бы здоровый, крепкий союз. Но увы... Вместо этого — этот Ищенко — не
без помощи партии — создал себе своего рода феодальную вотчину, окружив
себя безличностями вроде Ударова 19 (конторщик) и др., которые еще в 1918 г.
с пеной у рта выступали в Нижнем против меня в качестве меньшевиков и
эсеров («Долой большевистских разбойников!», «Волга — волгарям!»). А
теперь (то есть в 24—25 году) все эти господа при нашем попустительстве
сидели в ЦК водников и снова выступали против меня и других, но уже в
качестве самых правоверных большевиков, выдвигая своих кандидатов, вроде
Карпова и других.
Этот пример отнюдь не является исключением. Я мог бы привести из
своего опыта десятки более ярких. Остановился я на этом примере, потому
что он мне показал, что даже рука об руку с Дзержинским я оказался не в
состоянии преодолеть инерцию окружавшего болота.
Кругом видел какую-то дикую вакханальную погоню за теплыми места-
ми, зубами готовы грызть друг другу глотки. Слово «товарищ» звучит неле-
пой иронией, потому что отдельные честные товарищи теряются в толпе.
Вот все это — особенно в связи с событиями личными, о которых я писал
и которые, несомненно, хотя бы просто физически, сыграли свою роль, — и
создало у меня чувство полнейшего одиночества. И я решил отойти. Необхо-
димо мне было, что называется, передохнуть, уединиться и пораздумать.
Сомневался ли в принципах партии и ее доктрине? Ни одной минуты! В
чем же дело?
72
Помню свой разговор с одним американцем, знавшим Россию, который
убеждал меня, что виновата во всем система. Я горячо возражал. Нет, не
система. Система правильна. Вся основная политика ЦК правильна и ника-
кой другой при данных условиях быть не может. И что если, к величайшему
несчастью для рабочего движения, советская власть рухнет, то виновата бу-
дет не система, а люди, люди. И что я готов во всякой другой стране опять
начать борьбу именно на тех же принципах, конечно, применяясь к другим
условиям и учитывая уроки.
Я охотно повторял себе, что если нет подходящих людей, то это не вина
ЦК, а это беда ЦК.
Но передо мной вставал вопрос, так ли это, что совсем нет людей, ис-
пользуется ли в полной мере хотя бы тот запас, что имеется налицо. Из ряда
примеров вокруг меня и на своем собственном опыте я видел, что это не так.
Как это случилось, что такой человек, как я, безусловной преданности
партийному делу, абсолютно бескорыстный, с избытком энергии и актив-
ности, с несомненными организаторскими и административными способ-
ностями (признанными на службе у капиталистов) и с серьезным багажом
знаний, — или в самом начале хорошо идущей работы становится жертвой
мелких интриганов, или околачивается на третьестепенной работе, в то время
как для работы на существенных узлах хозяйственной жизни партия при-
нуждена прибегать к услугам явно недобросовестных жуликов или беспар-
тийных «спецов», из которых целый ряд блистает главным образом тем, что
ни бельмеса в своей специальности не смыслит (могу привести ряд анекдо-
тических «спецов» по красинским учреждениям).
Повторяю, я сам задавал себе вопрос: в чем дело? И вот решил беспово-
ротно уйти в сторону.
Но при этом вставала одна задача: отойти, выйти из партии так, чтобы
даже своим уходом не причинить ни товарищам, ни партии, ни советской
власти ни малейшего вреда. Для этого надо уйти тихо, без шума. Положение,
которое я занимал в торгпредстве в Париже, в этом смысле было благоприят-
но: заведующий транспортом сдал дела заместителю и... уехал. В партийном
отношении поэтому же я воздержался от какого бы то ни было заявления — ни
устного, ни письменного. На провокацию (вероятнее всего бессознательную)
тогдашнего председателя ячейки парижских учреждений я совсем не ответил
именно потому, что знал, как жадно ловит белогвардейская печать всякие внут-
ренние события советских учреждений за границей. Результат был тот, кото-
рого я желал, — уход мой был абсолютно незаметен и не замечен.
Нужно ли говорить, что за все 12 с лишним лет моего во Франции пребы-
вания я ни разу не имел ни малейшей связи, ни сношений с какими бы то ни
было русскими эмигрантскими организациями, да и с эмигрантами русскими
встречался не более, чем их может встретить любой француз в Париже.
Живя исключительно среди французов и французской жизнью, я не встре-
чался также и с советскими людьми, за исключением двух случаев, о которых
считаю нужным упомянуть. В 1928 г. или начале 29 (точной даты не помню,
но по ходу событий установить это легко) я встретился на бульваре в Париже
с Косиором 20 (младшим — бывшим профсоюзником). Поздоровались — раз-
говорились, и это он мне впервые сообщил, что в Москве ходит слух, что я
сбежал, захватив крупный куш, что его это так удивило, что по приезде в
Париж он счел нужным навести справку, верно ли это, и ему ответили, что
хотя ничего толком о моем уходе не знают и что хотя, действительно, я
отказался вернуться в Россию, но никаких материальных претензий ко мне
не имеется. Его интересовал вопрос, почему собственно я остался, и мы ус-
ловились встретиться и поговорить.
С Косиором мы встречались несколько раз и подолгу беседовали. Не
желая влиять ни в какой мере на кого бы то ни было из товарищей, а отчасти
просто не желая, что называется, раскрывать свою душу, я не расписывал
ему много о своих впечатлениях, а просто ограничился тем, что заявил, что
под влиянием всех тех неурядиц и бестолочи, которые пережил, я решил
73
оставить политическую деятельность и уйти в частную жизнь, а так как по
уставу партии членом ее не может быть тот, кто не принимает активного
участия в политической работе, то тем самым я, можно сказать, механически
оказался вне партии. Он много фыркал, как можно жить, не занимаясь поли-
тической деятельностью, сообщил, что в Париж он «сослан» за оппозицион-
ную деятельность. Его сообщение о грязных слухах обо мне меня очень заин-
тересовало. Я хотел выяснить, откуда это пущено, подозревал Ломовского. С
Косиором мы условились, что я буду иметь свидание с Пятаковым — в это
время торгпредом в Париже, — чтобы выяснить этот вопрос. Пока что Коси-
ор меня усердно пропагандировал, убеждал, что все наши неурядицы проис-
ходят от того, что вот Сталин, и что вот ЦК и т.д., и если бы там сидели
другие люди, то пошла бы музыка не та...
На это я ему ответил, что, не читая систематически советских газет, мне,
разумеется, трудно по отдельным детальным вопросам советской экономики
иметь определенное мнение, но что касается общей политики, то я считаю
позицию ЦК совершенно правильной, особенно по вопросу индустриализа-
ции страны, и если бы я был членом партии, то защищал бы, несомненно,
позицию ЦК.
Указывал ему также на опасность, даже для искренней оппозиции, ока-
заться центром притяжения всех враждебных соввласти элементов. Что каса-
ется вопроса о личностях, то тут, по-моему, и двух мнений быть не может.
После смерти Владимира Ильича я в настоящее время не вижу абсолютно
никого, кто мог бы заменить Сталина. Ведь не Троцкий же, которого я счи-
тал талантливым оратором, быть может, блестящим журналистом, но нику-
дышным организатором, у которого все построено, главным образом, на те-
атральных эффектах. Напомнил ему знаменитую фразу: «уйдем и хлопнем
дверью». Ведь не думает же он, что столько человеческой энергии и сил
затрачено, чтобы с большим или меньшим эффектом «хлопнуть дверью»;
что, по моему глубокому убеждению, если Троцкий какими-нибудь судьбами
оказался бы во главе советской власти и партии, то гибель соввласти в самый
короткий срок неминуема. Приводил ему ряд примеров из военной работы
Троцкого, которую я хорошо знал и наблюдал на разных фронтах. Указывал,
что если Красная армия в конце концов победила, то это не благодаря Троц-
кому, как говорят иногда люди, совершенно не знакомые ни с работой, ни с
организацией Красной армии, а прямо-таки несмотря на Троцкого, и, глав-
ным образом, — в организационном отношении, — потому что, по настой-
чивым директивам ЦК и Ленина, армия была буквально насквозь пронизана
в качестве комиссаров старыми партийными рабочими и работниками вплоть
до комиссаров батальонов, совершенно чуждыми чиновническим методам
работы и не привыкшими к бюрократизму, не боявшимися немедленными
решениями брать на себя ответственность, и, например, когда получали на
месте из центра грозный, но нелепо-бюрократический циркуляр, хотя бы за
подписью самого Склянского, преспокойно подшивали его к делу, а дей-
ствовали так, как подсказывали обстоятельства.
Нахохлившийся Косиор бормотал, что не только Троцкий — есть и дру-
гие. Но кто же, кто? И после некоторого колебания Косиор неуверенно про-
износит: «Например, Пятаков!». На это я просто рассмеялся ему в лицо.
Я тогда не придал большого значения этим нашим разговорам, тем бо-
лее что наши свидания скоро прекратились и я больше не видал Косиора. Но
теперь я несколько иного по этому поводу мнения, особенно после моего
свидания с Пятаковым, которое состоялось в его кабинете в торгпредстве
через некоторое время после моих бесед с Косиором.
С Пятаковым мы, разумеется, хорошо знали друг друга по работе. И
хотя я не был близок с ним, тем не менее не раз встречал его, например, у
Радека в интимной обстановке, и даже, помню, пару раз, когда он был более
сильно навеселе, чем это... ну, скажем, принято в товарищеской среде. Как я
уже говорил, Пятакова я относил к типу «бесшабашного студента», который
мог быть при известных условиях очень полезен для работы, но если предо-
74
ставить ему полную самостоятельность, то мог также натворить таких дел,
что потом нескоро кости соберешь.
Как бы то ни было, впервые спустя несколько лет после моего выхода из
партии, я беседовал с ответственным партийным коммунистом, с которым
был лично хорошо знаком, — понятен поэтому мой интерес к нашей встре-
че, помимо основного вопроса о пущенной обо мне клевете. Пошел я на
свидание без всякого плана беседы, предполагая держаться в зависимости от
нашей встречи. Тем более меня поразила происшедшая сцена, именно сце-
на, совершенно мне тогда непонятная.
Пятаков встретил меня с вытянутым каменным лицом и сам, прямо
вытянувшись в кресле, точно аршин проглотивши, и так в позе Будды, за все
время нашего разговора ни разу не меняя ни выражения лица, ни позы и не
сделав ни одного жеста, — цедил свои слова.
Думал ли он мне этим импонировать, произвести на меня впечатле-
ние — не знаю.
Я указал ему, что через Косиора мне стало известно о тех грязных слу-
хах, которые обо мне пущены, и обратил его внимание, что при сдаче мной
дел был не только подписан протокол о полном порядке дел, но и приложен
бухгалтерский баланс с полной отчетностью по день сдачи и что все эти
документы должны быть налицо в торгпредстве, как и у меня хранится рас-
писка моего заместителя. Пятаков мне ответил, что хотя в Москве он, дей-
ствительно, что-то смутно слышал, но здесь, в торгпредстве, ему никто ниче-
го не говорил. Я просил его навести формальную справку, имеются ли и
какие именно ко мне претензии, и добавил, что хотя я нахожусь вне партии,
но по всему моему прошлому, от которого я отнюдь не отрекаюсь и ни в чем,
конечно, не раскаиваюсь — нелепо даже предположение, что я могу быть
враждебен Советской власти или даже партии.
Что касается нелепых слухов обо мне, то, если имеются малейшие со-
мнения, я готов участвовать в какой угодно новой ревизии, как здесь, так и в
Советской России, и, если это нужно, готов поехать в Россию.
Пятаков заявил, что он-де, наведет справку, хотя не думает, чтобы что-
либо против меня в торгпредстве имелось, иначе это было бы ему известно;
что касается возвращения в Россию, то он лично мне это не советует, да
меня и не впустят в Россию, потому-де, что я раньше был коммунистом.
Это заявление, особенно в связи с его необычайной манерой держаться,
привело меня в полное недоумение. Для меня все это было так странно и
непонятно, что я решил, что действительно самым лучшим выходом из по-
ложения было то, что я сделал.
Добавлю, что в то время я не знал об оппозиционной деятельности Пя-
такова.
Только теперь, в связи с разоблачением на процессе роли Пятакова в
подпольной работе оппозиции, мне кажется, я понимаю, что тогда произош-
ло. Несомненно, Косиор, ежедневно видевший Пятакова, сообщил ему о
встрече со мной. Дальнейшие наши беседы и наивная пропаганда Косиора
были, очевидно, ничем иным, как прощупыванием меня по поручению Пя-
такова, и, когда Пятаков убедился, что от меня как от козла молока, никако-
го добра ждать не приходится, результатом явились и его странные заявле-
ния и его манеры, которые в этом свете становятся понятными.
Теперь — эти последние судебные процессы, за которыми я следил с
напряженным вниманием; нужно ли говорить, что я при этом переживал.
И у меня явилось неодолимое желание написать Вам, и это — цель
настоящего письма, потому что я чувствовал, что ни один порядочный чело-
век, которому дороги завоевания советской власти, не может оставаться
нейтральным зрителем. Из всего того, что я Вам сообщаю в этом письме,
понятно, что это не меня можно было удивить разоблачениями о мораль-
ном разложении и двуличности некоторых даже весьма ответственных
партийных работников, но что эта язва проникла так глубоко в самую серд-
цевину партии, охватила такие круги, как это было вскрыто на процессах,
75
это не могло меня не поразить. Какая выставка бесхарактерности мелких душ
и претенциозного ничтожества наряду с заурядными бандитами и негодяями.
И подумать, что эти господа претендовали, и многие, может, даже ис-
кренно, что они являются сливками партии.
Если эти процессы, наверно, и не выкорчевали до остатка всю накопив-
шуюся гниль, они, несомненно, прочистили советскую атмосферу и, глав-
ное, должны были поднять дух честных коммунистов, придать им новой бод-
рости.
Я радуюсь всем Вашим успехам. Несмотря на то, что нахожусь я далеко,
будучи вне партии, от блестящего и публичного вскрытия этого гнойного
нарыва, я получил за партию, за Вас, Иосиф Виссарионович, моральное удов-
летворение. И это мое чувство было бы совсем полно, если бы в глубине
души я не ощущал некоторого ущемления: да, во время этой титанической
борьбы — ты стоял в стороне!
И вот в связи с этим и с той свистопляской, которая, как Вы знаете,
снова поднялась повсюду за пределами СССР, усиленно раздуваемая опреде-
ленными кругами и захватившая в свои волны также многих так называемых
друзей Советов, которые либо по недомыслию, либо по трусости не в состо-
янии противостоять этой ставшей модной травле молодой советской респуб-
лики, я хочу не только выразить Вам, Иосиф Виссарионович, свои уже дав-
нишние симпатии и любовь, но и заявить Вам, что, если это будет нужно,
теперь или после Вы можете рассчитывать на меня в полной мере.
Для меня уже давно было ясно, что в критический момент (скажем,
война) я не могу остаться простым зрителем и не принять активного участия
в борьбе. Но в течение долгого времени удерживали меня от какого бы то ни
было заявления обстоятельства личной жизни. Дело в том, что я действи-
тельно не воровал и, уйдя со службы в торгпредстве, располагал незначи-
тельным запасом сбережений от последних нескольких месяцев, что хватило
на короткий срок. В дальнейшем, несмотря на свою энергию и инициативу,
вследствие общих условий экономического кризиса я очень нуждался. Еще в
дореволюционное время мне приходилось работать и служить за границей,
но теперь — с кризисом — времена другие. И вот у меня появились такие
сомнения: неужели на советских готовых харчах я очиновничился и расслаб
до такой степени, что как только сунулся в открытое капиталистическое море
с его звериным лозунгом: «человек человеку — волк», так и потянуло назад
на, с хлебной точки зрения, беззаботную жизнь и к верному корыту. Это я
считал для себя неправильным и решил сначала добиться независимого по-
ложения. Может, это глупо. Допускаю.
Теперь все это позади. Я, правда, отнюдь не разбогател, но материально
обеспечен, поскольку это возможно в капиталистических условиях. Я женат
на француженке; живем — не нуждаемся, оба работаем. Она — на постоян-
ной службе, я — [обладаю] более иррегулярной профессией эксперта-бухгал-
тера (составление балансов для коммерсантов, налоговые заявления и пр.).
Еще одно обстоятельство, на котором, для полной ясности моего поло-
жения, считаю нужным остановиться.
Пару лет назад, по инициативе жены, начали мы дело о моей натурали-
зации. Хотя это и было мне, при условиях моей жизни, желательно, так как
это дало бы мне возможность принять участие в здешней политической жиз-
ни, которую я хорошо знаю, и быть полезным делу социалистического стро-
ительства, где угодно, но я не строил себе никаких иллюзий и мало верил в
положительный результат. Однако благодаря связям моей жены и ее род-
ственников дело приняло благоприятный оборот. Но встретились затрудне-
ния, главным образом, из-за того, что я решительно отказался иметь какое-
либо отношение к комитету русских беженцев и продолжаю формально
числиться советским гражданином. Думаю, что затруднения, если прина-
жать, можно преодолеть, но пока я оставил все дело в замороженном виде.
Хотел я к этому письму присоединить несколько своих соображений о
здешней политической жизни — главным образом в связи с советскими про-
76
цессами предателей, но послание мое разрослось так, что я принужден не
только оставить всякие добавления, но и просить извинения, что не мог быть
более кратким.
Искренно уважающий Вас, Борис Зуль».
Примечания
1. Мдивани Буду (Поликарп) Гургенович (1877—1937) — член партии в 1903—1928 гг. и с 1931 г.;
революционер-нелегал (1903—1913 гг.); член PBC 11-й и 10-й армий (1918—1920 гг.), зам.
председателя Северо-Кавказского ревкома и член президиума Азревкома (1920 г.), член
Кавбюро ЦК РКП(б) (1920—1921 гг.), уполномоченный РСФСР в Турции (1920—1921 гг.),
председатель Ревкома Грузии (1921 — 1922 гг.), член делегации РСФСР на Генуэзской и
Лозаннской конференциях (1922 г.), председатель Союзного совета ЦИК ЗСФСР (1923 г.),
торгпред СССР во Франции (1925—1926 гг.) и Персии (1926—1928 гг.), политзаключенный
изоляторов ОГПУ в Орле, Тобольске, Челябинске и Самаре (1928—1930 гг.), позже на
работе в Грузинской ССР: управляющий трестом «Грузшелкпром» (1930—1931 гг.), предсе-
датель BCHX (1931 — 1932 гг.), нарком легкой и тяжелой промышленности (1932—1934 гг.),
зам. председателя Совнаркома (1934—1936 гг.); расстрелян.
2. Стомоняков Борис Спиридонович (1882—1941) — член партии с 1902 г.; торгпред РСФСР—
СССР в Германии (1921 — 1925 гг.), член коллегии HKBT СССР (1923—1926 гг.) и зам.
наркома внешней торговли (1925—1926 гг.), член коллегии НКИД СССР (1926—1934 гг.),
зам. наркома иностранных дел СССР; арестован 8 декабря 1938, расстрелян 16 октября 1941
года.
3. Ломовский Матвей Михайлович (1887—1981?) — член РСДРП в 1904—1905 гг., Еврейской
социалистической рабочей партии (1905—1918 гг.), РКП(б) с 1919 г.; торгпред СССР в
Чехословакии (1922—1925 гг.), зам. торгпреда СССР во Франции (1925—1928 гг.), зам. на-
чальника управления заграничных операций Наркомторга СССР.
4. Киселев Федор Григорьевич (Георгиевич) (1894—1938) — член РСДРП(б) с 1914 г.; рабо-
чий-металлист, помощник начальника Главного военно-инженерного управления, уполно-
моченный Броневого управления по заготовке военного имущества в Англии, представи-
тель «Совторгфлота» в Турции и Франции, председатель объединения «Техноимпорт» НКВТ
СССР; арестован 22 декабря 1937 г., расстрелян 10 февраля 1938 года.
5. Киселева (урожд. Красина) Наталья Германовна (1900—?) — член РКП(б) с 1921 г.; дочь
младшего брата Л.Б. Красина — Германа (1871 — 1947); помощница секретаря СНК и СТО
РСФСР, зав. секретной частью и шифровальщица торгпредства СССР в Турции.
6. В письме жене Л.Б. Красин 6 октября 1925 г. сообщал: «Видел два раза Наташу. Она со
своим Федей сегодня уехала в Константинополь с тем, чтобы через два месяца вернуться в
Москву, а затем ехать в Париж, куда Федя назначен на место Зуля» (Вопросы истории,
2002, № 5, с. 115).
7. Пятаков Юрий (Георгий) Леонидович (1890—1937) — торгпред СССР во Франции (1927—
1928 гг.).
8. Де Ман (De Man) Анри (1885—1953) — лидер организации Социалистической молодежи
Бельгии (до 1914 г.); директор Высшей рабочей школы в Брюсселе, профессор Института
труда во Франкфурте-на-Майне, вице-председатель и председатель Бельгийской рабочей
партии (1933—1940 гг.), министр общественных работ и по вопросам безработицы (1935—
1938 гг.), советник короля Леопольда III; коллаборационист в период оккупации Бельгии,
после освобождения страны бежал за границу и умер в Швейцарии.
9. Дункер (Duncker) Герман (1874—1960) — один из основателей «Союза Спартака» (1916 г.) и
Компартии Германии (1918 г.); после первой мировой войны — профессор партийной шко-
лы в Берлине; арестованный нацистами (1933 г.), после освобождения эмигрировал в Анг-
лию (1936 г.), затем в США; по возвращении в Германию (1947 г.) — профессор и декан
факультета общественных наук университета в Ростоке, с 1949 г. — директор профсоюзной
школы в Бернау.
10. Угланов Николай Александрович (1886—1937) — член РСДРП(б) с 1907 г.; секретарь Пет-
роградского комитета (1921 — 1922 гг.), Нижегородского губкома (1922—1924 гг.), МК (1924—
1928 гг.) и ЦК ВКП(б) (1926—1929 гг.), нарком труда СССР (1928—1930 гг.), кандидат в
члены Политбюро ЦК ВКП(б) (1926—1929 гг.); арестован 23 августа 1936 г., расстрелян
31 мая 1937 года.
11. АЕГ (Allgemeine Elektrizitats-Gesellschaft) — Всеобщая компания электричества.
12. Уркарт (Urquhart) Лесли (1874—1933) — английский финансист и промышленник, член
правлений ряда британских компаний в России, председатель правления «Русско-Азиатс-
кого объединенного общества», владелец крупных горных предприятий (Кыштым, Риддер,
77
Таналык, Экибастуз); в 1921 — 1922 гг. вел переговоры о концессии на свои прежние владе-
ния в России.
13. Видимо, один из упомянутых — Новаковский Юда Соломонович (1879—1933) — член
Еврейской социалистической рабочей партии с 1903 г., в РКП(б) с 1919 г.; член ВЦИК 1-го
созыва, министр финансов Украинской народной республики (1918—1919 гг.), чрезвычай-
ный уполномоченный по снабжению армий Южного фронта и представитель НКВТ РСФСР
при СНК УССР (1920 г.), уполномоченный НКВТ УССР в Праге, Берлине и Лондоне
(1921 — 1926 гг.); за небрежное отношение к государственным средствам и получение жало-
вания из двух мест сверх установленного максимума снят с заграничной работы; зам. редак-
тора журнала «Кооперативная жизнь» (с 1927 г.), преподаватель политэкономии МГУ.
14. Хургин Исай Яковлевич (1887—1925) — член РКП(б) с 1920 г., ранее — член Еврейской
социалистической рабочей партии; член Украинской Центральной рады (1917—1918 гг.),
1-й советник полпредства и торгпред УССР в Польше (с 1921 г.), представитель транспор-
тных обществ «Дерутра» и «Совфрахт» в США (с 1923 г.), организатор и председатель обще-
ства «Амторг»; утонул вместе с Э.М. Склянским в озере Лонг-Лейк.
15. Видимо, Борисов Иван Николаевич (1858 или 1860—1928) — начальник управления желез-
ных дорог Министерства путей сообщения (с 1914 г.), товарищ министра (1916—1917 гг.),
тайный советник; на советской службе — начальник главного управления путей сообщения
(с 1920 г.), зам. наркома (1923—1928 гг.).
16. Карпов Василий Александрович (1880—1937) — член ВКП(б); последняя должность — зам.
начальника Северного центрального управления речного транспорта Наркомата водного
транспорта СССР; арестован 16 февраля и расстрелян 20 июня 1937 года.
17. Серебряков Леонид Петрович (1888—1937) — член РСДРП(б) с 1905 г.; секретарь Москов-
ского областного комитета РКП(б) (1918—1919 гг.), член Оргбюро и Секретариата ЦК РКП(б),
секретарь ВЦИК, начальник Политуправления Красной армии, чл. РВС Южного фронта
(1919—1921 гг.), зам. наркома труда (1920—1921 гг.), позже — зам. наркома путей сообще-
ния, председатель правления речного пароходства, начальник Центрального управления
шоссейных дорог и автотранспорта при СНК СССР; арестован 17 августа 1936 г., расстре-
лян 1 февраля 1937 года.
18. Ищенко Александр Гаврилович (1895—1937) — член РСДРП(б) с 1917 г.; комиссар флоти-
лии миноносцев (1917 г.), председатель ЦК Союза водников (1919—1921, 1924—1927 гг.); за
участие в левой оппозиции находился в ссылке; арестован 21 февраля и расстрелян 21 июня
1937 года.
19. Ударов Алексей Николаевич (1893—1937) — член РКП(б) с 1919 г.; председатель ЦК Союза
водников (1922—1924 гг.), последняя должность — зам. начальника Главного управления
Наркомата пищевой промышленности СССР; арестован 17 ноября 1936 г., расстрелян
21 июня 1937 года.
20. Косиор Владимир Викентьевич (1891 — 1938) — член РСДРП(б) с 1906 г.; из рабочих, брат
С. В. Косиора; член ПК РСДРП (б) (1917—1918 гг.), секретарь и член ЦК Союза металлистов
(1918—1919 гг.), член РВС 12-й армии, зам. начальника политотдела 14-й армии (1920 г.),
председатель Всеукраинского совета профсоюзов (1920—1922 гг.), член президиума ВЦСПС
(1919—1922 гг.), позже — редактор газеты «Труд»; представитель Внешторгбанка в Париже
(1925—1927 гг.); член ВЦИК и ЦИК СССР; за участие в левой оппозиции исключен из
партии (1928 г.) и сослан в Минусинск, откуда 15 апреля 1936 г. писал брату: «Зимой меня
выселили с одной квартиры на другую, затем в срочном порядке выбросили с вещами в
холод и дождь на улицу, и я пару месяцев с товарищем-женой, больной туберкулезом, жил
в сарае с навозом, где помещались лошади и свиньи»; заключенный в 1936 г. в Ухтинско-
Печорский лагерь НКВД, расстрелян 11 января 1938 года.
ИЗ АРХИВА ИСТОРИКА
Государство и экономика
в годы управления С.Ю. Витте
И.Ф. Гиндин
Глава девятая
С.Ю. Витте как тип государственного деятеля
(социально-политическая характеристика)
(окончание)
4. Витте и крупная буржуазия
Защита на Особом совещании по делам дворянского сословия идеи облегчения
доступа в дворянство не только для лиц, отличившихся на государственной службе,
но и для имеющих «особые заслуги на поприще торговли или промышленности»,
находится в полном согласии с другими акциями Витте в отношении буржуазии.
Витте выделял передовые в хозяйственном отношении элементы, инициативных энер-
гичных предпринимателей, оказывал им прямую поддержку, считал, что их деятель-
ность должна привести к сдвигам в инертной массе русской буржуазии. Всегда стре-
мившийся осуществлять свои теоретические представления на практике, Витте
пытался в отношении буржуазии держаться «третьего пути»: сочетания централистско-
бюрократического управления сверху донизу с «допущением участия представителей
общественности на местах, отбираемых опять-таки местной администрацией, — в ко-
тором он усматривал (см. выше § 2) исконно-русский тип политического строя.
Характерным и весьма конкретным примером практического проведения такой
линии было участие буржуазии в учетных комитетах Государственного банка '. Витте
«просвещал» буржуазию, держал ее в курсе основных вопросов правительственной
экономической политики. Он широко привлекал представителей крупной буржуа-
зии в качестве «сведущих лиц» к обсуждению практических мероприятий в различ-
ных управлениях Министерства, но привлекал опять-таки только для «выслушива-
ния», а не для участия в решении вопросов.
Витте считал своей прямой задачей не только «пробуждение» хозяйственной
инициативы русской буржуазии, но и непосредственное воздействие на оформление
последней в класс (разумеется, в чисто экономическом, а не политическом смысле).
Призывая крупную буржуазию создавать свои группировки и отраслевые узкоклассо-
вые организации, выявлять свои нужды перед правительством, оказывать влияние на
общественное мнение 2, Витте использовал для популяризации этих задач и офици-
альные печатные органы Министерства финансов. Здесь обосновывалась необходи-
мость «создать индустриальную психологию страны», преодолеть безразличное (в
лучшем случае) отношение к промышленности в «образованных классах», которым
следует проникнуться интересами промышленного развития и самим включиться в
это дело (см. выше гл. 7, § 5). Иначе говоря, буржуазно-либеральную интеллиген-
цию, еще близкую в это время к народникам, по сути, призывали стать настоящей
буржуазной и даже деловой интеллигенцией.
В финансовом ведомстве при Витте проводилась и некоторая модернизация
среднего звена бюрократии. Этот процесс в таких ведомствах, как министерства фи-
нансов или путей сообщения, начался еще в 1860-х годах. В основе его лежало разви-
Окончанис. Начало см. Вопросы истории, 2006, № 12; 2007, №№ 1-10.
79
тие государственно-капиталистического хозяйства и вообще значительная роль госу-
дарства в экономике России. Как мне уже приходилось отмечать в другом месте 3,
формирование в России буржуазной деловой интеллигенции, лично заинтересован-
ной в развитии капиталистического хозяйства, крупных железнодорожных и про-
мышленных предприятий, пароходств и банков, проходило на базе как частнокапи-
талистического, так и государственно-капиталистического хозяйства. Путейские и
горные инженеры, юристы, экономисты и финансисты, практические работники и
профессора легко переходили со службы в частных предприятиях и банках в государ-
ственные предприятия или в аппарат экономических министерств — и обратно, с
государственной службы в акционерные предприятия и банки. Тот же круг лиц при-
влекался в качестве экспертов в экономические министерства и к сотрудничеству в
их официальных изданиях.
При Витте этот процесс не только усилился, но приобрел и некоторые суще-
ственно новые черты. Сам прошедший аналогичный путь и приобретший большой
опыт ведущего сотрудника частных железных дорог, Витте обладал способностью
подбирать нужных ему в деловом отношении ближайших сотрудников. Поэтому в
качестве министра финансов он продвигал на ведущую работу в своем ведомстве
наиболее дельных людей из тех, кого уже застал в Министерстве, и новых лиц, кото-
рые не прошли «школу» постепенного продвижения по бюрократической лестнице.
В их числе были и такие, которых ранее не принято было использовать в государ-
ственном аппарата по «политическим причинам».
Например, поляк Б.Ф. Малишевский был выдвинут им сразу на важнейший
пост директора Кредитной канцелярии. Привлек Витте и ряд лиц, имевших до служ-
бы в государственном аппарате репутацию «либералов» (как и следовало ожидать, в
обстановке Министерства их либерализм быстро выветривался).
Витте стал привлекать в аппарат Министерства и лиц, только что окончивших
обучение в высших учебных заведениях. Так, в частности, началась стремительная ка-
рьера двух «способных молодых людей», А.И. Путилова и А.И. Вышнеградского, кото-
рые после пройденной «школы» в Кредитной канцелярии лет через 10 уже занимали
ведущие посты в правительственных банках и аппарате самого Министерства.
Деловая буржуазная интеллигенция из числа профессоров технических и других
высших учебных заведений, из членов Русского технического общества или эконо-
мистов и финансистов, подвизавшихся в специальной литературе и публицистике,
широко привлекалась в качестве экспертов разных управлений финансового ведом-
ства и особенно к сотрудничеству в его официальных изданиях.
Не изменяя классовой сущности министерского аппарата, проводимое Витте
качественное его улучшение за счет элементов буржуазного происхождения, несом-
ненно, давало возможность более эффективно проводить политику капиталисти-
ческой индустриализации. Витте окружал себя не только исполнительными, но и
инициативными помощниками, которые в свою очередь располагали квалифици-
рованными и понимающими исполнителями. Они легко находили общий язык и с
деловой интеллигенцией из частнокапиталистических предприятий и банков, и с
представителями крупной буржуазии, привлекаемыми в качестве сведущих лиц.
Поэтому, утверждая в своей апологии бюрократии (см. выше § 2) возможность из-
жить ее специфически дореформенные черты, Витте в определенной степени исхо-
дил из прямого опыта своего министерства.
Аналогичные процессы происходили и в местных звеньях финансового ведом-
ства. Они легко прослеживаются на примерах карьеры руководящего персонала круп-
ных филиалов Государственного банка и могут быть с достаточной достоверностью
распространены на казенные палаты и податную инспекцию. Симптоматично в этом
отношении, что Витте связывал передачу функций сбора налога с крестьян податной
инспекции с отстранением от этого дела местной полиции и земских начальников 4.
Таким образом Витте в какой-то степени модернизировал аппарат Министер-
ства финансов сверху донизу, стремился приспособить его к потребностям капита-
листического развития. При этом следует помнить, что, выдвигая и привлекая к
сотрудничеству наиболее деловых и энергичных представителей буржуазии, Витте стре-
мился тем самым укрепить и развить аппарат, призванный стоять над буржуазией,
используя последнюю в целях развития самодержавно-бюрократического строя. Именно
в этом был смысл пресловутого виттевского «третьего пути», о котором говорилось
выше. Вообще, встречающееся в нашей литературе, даже в работах такого выдающегося
исследователя России периода капитализма, как А.Л. Сидоров, мнение, что «в отноше-
ниях между дворянством и буржуазией» Витте «стоял за интересы последней» и был
«ближе к классу капиталистов и к слоям капитализирующегося дворянства, нежели к
аристократической дворянской верхушке» 5, нуждается в серьезных уточнениях.
80
Разумеется, взаимодействие правительственного аппарата и приглашаемых в
качестве сведущих лиц представителей крупной буржуазии и привлечение представи-
телей деловых кругов на государственную службу не могли не приводить к тому, что
интересы буржуазии оказывали влияние на конкретные мероприятия экономической
политики. И уж конечно, политика капиталистической индустриализации страны
объективно обогащала непосредственно и прежде всего крупную буржуазию, а поме-
щиков — лцшь косвенно и в несравненно меньшей степени.
Но из этого еще не следует, что Витте и его помощники проводили ее в интересах
буржуазии (надо сказать, на рубеже XIX в. буржуазия как общественная сила и не
была еще способна служить надежной опорой для экономической политики, которая
в целом отвечала бы ее интересам). Их отношение к буржуазии отражало общее отно-
шение к последней со стороны высшей бюрократии. Личные материальные интересы
еще с первых пореформенных лет тесно связывали бюрократию с «делами» русской
буржуазии. Однако это нисколько не сближало их в социальном отношении: бюрок-
ратия стояла над русской буржуазией и считала себя призванной опекать последнюю
и поддерживать в «государственных интересах», то есть в целях укрепления самодер-
жавно-бюрократического строя. И проводимая Витте политика отнюдь не выражала
ни классовых интересов крупной буржуазии, ни тем более уступок ей со стороны
самодержавия и бюрократии. Напротив, эта политика имела целью использовать круп-
ную буржуазию в интересах укрепления самодержавия, приспособить к нему круп-
ную буржуазию, расширив таким образом его социальную базу. Поэтому по своим
классовым основам экономическая политика правительства при Витте, бесспорно,
оставалась самодержавно-помещичьей, крупной же буржуазии отводилась роль свое-
го рода младшего партнера, без которого «старшие» уже не могут обойтись, но кото-
рому они совсем не склонны предоставлять самостоятельность.
Личное отношение Витте к буржуазии также было весьма скептическим. О тор-
говой буржуазии в его лекциях вел. кн. Михаилу Александровичу, где все формули-
ровки носят довольно сдержанный характер, говорилось следующее: «Наше купече-
ство, затем, далеко не отличается той предприимчивостью, какая необходима для
современной торговли. Ему мешает в этом недостаток знаний и привычка ждать от
правительства указаний и поддержки». Отмечая, что при быстром обороте в капита-
листической торговле доход намного выше, чем если выжидать высоких цен и обора-
чивать капитал раз в год, Витте резюмировал: «У нас преобладает еще старая система
торговли. Большинство наших торговцев предпочитает выжидать, лишь бы сразу вы-
ручить много» 6. Не лучше характеризовал Витте и русскую промышленную буржуа-
зию. В рассмотренном выше в гл. 4, § 1 докладе 1899 г. он подчеркивает ее косность,
слабую инициативу, недостаточные технические знания и т.д.
Поэтому Витте и не стремился найти в буржуазии серьезную и постоянную
поддержку своей экономической политике. Социальной опорой проводимой им эко-
номической политики были в представлении Витте только самодержавие и олицетво-
рявшая его высшая бюрократия российского государства. К буржуазии он апеллиро-
вал лишь тогда, когда ему было необходимо использовать буржуазное общественное
мнение для усиления своих позиций в верхах в моменты значительных расхождений
по существенным вопросам экономической политики. Так, накануне обсуждения
доклада 1899 г., в условиях серьезных разногласий в правительстве по вопросу об
иностранных капиталах Витте, обратившись к буржуазно-помещичьему обществен-
ному мнению, сумел изолировать Шарапова. Но это было во время подъема и про-
должавшихся успехов покровительственной системы. Стоило же наступить кризису,
породившему сомнения в этих успехах, как возник единый критический фронт от
Шараповых и Мещерского до народников и буржуазных либералов. Крупная же бур-
жуазия проявила полную индифферентность, а особо покровительствуемые ее слои
только и знали, что ходатайствовать о правительственной поддержке (см. гл. 7, § 4).
При этом они в лучших традициях «благородного» поместного дворянства, выводив-
шего свое «право» на непрерывную правительственную поддержку из того, что они
«пострадали» от реформы 1861 г. «по воле правительства», — обосновывали свои до-
могательства тем, что правительство якобы само «вовлекало» их в годы подъема в
неумеренное расширение производства металлов и машин.
Тем самым крупная буржуазия по-своему демонстрировала, что отнюдь не при-
знает цели и идеи, одушевлявшие виттевскую экономическую политику, своими и не
намерена ради их осуществления идти ни на какие «жертвы». Такое отношение бур-
жуазии к идеям и замыслам Витте подтверждается и дальнейшей карьерой тех пред-
ставителей буржуазных деловых кругов, что были привлечены Витте в аппарат Ми-
нистерства финансов. Ближайшие сотрудники Витте, прошедшие его школу, такие,
как А.И. Путилов и А.И. Вышнеградский, впоследствии стали крупнейшими пред-
6 «Вопросы истории» № 11
81
ставителями русского финансового капитала и принадлежали притом к самой его
аполитичной части, не будучи причастны даже к октябризму, то есть выражали наи-
большую степень приспособления русской буржуазии к самодержавию и бюрократии.
Другие, подобно В.И. Ковалевскому или М.М. Федорову, стали дельцами меньшего
масштаба или заняли ведущие посты в отраслевых предпринимательских организа-
циях. Н.Н. Кутлер сделался видным (и, добавлю, весьма умеренным) деятелем ка-
детской партии. Такие, как В.И. Тимирязев и П.Л. Барк, оказались способными в
равной мере уживаться как в частнокапиталистических предприятиях, так и в го-
сударственном аппарате, с легкостью переходя из одной области деятельности в дру-
гую и обратно. И лишь некоторая часть сложившегося при Витте среднего звена
бюрократии финансового ведомства не обнаружила никакой тяги к переходу в
частнокапиталистическое хозяйство. Из этой-то среды и выдвинулись преемники
Витте, возглавлявшие после революции 1905—1907 гг. Министерство торговли и про-
мышленности, Министерство финансов, Государственный банк, а также ближайшие
помощники этих министров. Но все они были не самостоятельными продолжателя-
ми экономической политики Витте, а ее эпигонами, твердо усвоившими лишь то,
что бюрократия не должна выпускать из своих рук командных высот государст-
венно-капиталистического хозяйства и в то же время [обязана] поддерживать круп-
ные банки и предприятия, имеющие «государственное значение», когда те испыты-
вают затруднения. Характерно, что своих преемников, выдвинувшихся впоследствии
на министерские посты, таких, как С.И. Тимашев или И.П. Шипов, сам Витте
расценивал в «Воспоминаниях» как людей малоодаренных и малообещающих 7.
Таким образом, представители буржуазии в ситуациях, когда глобальные цели
виттевской политики вступали в противоречие с их непосредственными, сиюминут-
ными личными или групповыми интересами, с легкостью поступались этими целя-
ми. В свою очередь Витте в случаях, когда интересы буржуазии шли вразрез с плана-
ми или расчетами сановно-бюрократической верхушки, олицетворявшей для него
самодержавные устои государства, нимало не сомневался в своем праве не только не
считаться с этими интересами, но и грубо попирать их. При этом он находил воз-
можным применять весь доступный ему арсенал методов и средств вмешательства
даже в тех ситуациях, где оно не диктовалось ни задачами отдельных важных мероп-
риятий экономической политики, ни стратегическими соображениями этой полити-
ки в целом. Особенно яркой иллюстрацией могут служить два конфликта Министер-
ства финансов с банками, рассмотрением которых мы и закончим этот параграф.
Один пример относится ко второму по величине в России банку городского
земельного кредита — Московскому городскому кредитному обществу 8. Вторжение
Министерства финансов во внутренние дела этого банка санкционировалось Коми-
тетом министров, а особые журналы Комитета получали высочайшее утверждение
Николая II.
В начале 1890-х годов в Московском кредитном обществе сложились, по выра-
жению официальных документов, две «партии». Одна из них обладала большинством
паев Общества, и возглавлявшие ее лица с 1880-х годов бессменно входили в состав
правления. В 1893 г. Министерство финансов с высочайшего разрешения произвело
ревизию Общества и пришло к выводу, что там сложилось «сплоченное единомыш-
ленное большинство пайщиков, преследующих исключительно свои личные цели». В
такой констатации не было еще ничего криминального, поскольку все банки этого
типа действовали на основе «взаимного кредита», иначе говоря, пользоваться ссуда-
ми имели право лишь пайщики банка. Однако в выводах ревизии эти личные интере-
сы в дальнейшем характеризовались как «состоящие отчасти в получении срочных
ссуд», а главное, в возможности для заправил «не производить оплаты срочных пла-
тежей по ссудам». Подоплека недовольства как Министерства, так и «обиженной»
партии меньшинства состояла в том, что большинство пайщиков Общества составляла
так называемая домовладельческая буржуазия (по существу являвшаяся одной из раз-
новидностей характерной для малопромышленных городов торговой буржуазии), за-
нимавшаяся также подрядами и поставками и вкладывавшая свои накопления в город-
скою земельную собственность. В условиях крупнейшего промышленного центра, да
еще в первопрестольной Москве, такая «партия» внутри банка официально расцени-
валась как «случайная группа дельцов», захвативших руководство в правлении.
Сперва Министерство финансов для наведения порядка в Обществе нашло дос-
таточным заменить многолюдное общее собрание, в котором, очевидно, терялись
пайщики, не входившие в «сплоченное большинство», — собранием уполномочен-
ных. Однако на первом же собрании уполномоченных был избран прежний состав
правления. «Пришлось отменить выборы самих уполномоченных» и одновременно
провести новые «под руководством лица, назначаемого Министерством финансов».
82
Этим путем разбить «сплоченное единомышленное большинство» тоже не удалось, и
те же лица продолжали возглавлять банк.
В 1897 г. с разрешения Николая II Витте провел вторую ревизию, Наиболее
существенной мерой, последовавшей в результате этой ревизии, явилось создание в
Московском городском кредитном обществе еще одного органа — наблюдательного
«Комитета владельцев облигаций», членам которого предоставлялось право присутство-
вать на заседаниях правления. Выбор названия вновь учрежденного органа и прин-
ципа его комплектования объяснялся тем, что среди владельцев облигаций общества
гораздо больше, нежели среди пайщиков, была представлена крупная московская
буржуазия, входившая в другую, «обиженную и недовольную партию», в том числе
находившиеся в резкой оппозиции к правлению московский городской голова князь
В.М. Голицын, А.С. Вишняков, К.И. Гучков, С.С. Карзинкин, С.И. Лямин, С.Т. Мо-
розов, Д.А. Расторгуев и др. Представители этой второй партии во главе с Голицыным
и вошли во вновь созданный комитет, имея там более половины голосов.
Помимо этого, в результате ревизии 1897 г. в банк был назначен уполномочен-
ный Министерства финансов с правом наблюдения за деятельностью банка, ознаком-
ления с текущей документацией, присутствия на заседаниях правления и, главное, — с
правом приостанавливать и передавать на разрешение Кредитной канцелярии все рас-
поряжения правления, «не согласные с уставом банка» или с изданными в его разви-
тие предписаниями Министерства. Не ограничившись этим, Витте поставил во главе
Комитета владельцев облигаций управляющего Московской конторой Государствен-
ного банка, подключив тем самым к надзору за Кредитным обществом еще одного
весьма авторитетного для Москвы представителя Министерства.
После принятия всех перечисленных мер по жалобе «группы заемщиков во гла-
ве с Голицыным» было начато судебное следствие о злоупотреблениях со стороны
правления. Тем не менее в январе 1898 г. на очередных выборах правления, прохо-
дивших «с соблюдением всех формальностей» под председательством уполномочен-
ного Министерства, были вновь переизбраны все члены прежнего состава правления.
Такое происшествие Витте расценил как нечто «неуместнее со стороны господствую-
щей партии», и Министерство «предъявило настойчивое требование», в результате
которого в июле 1899 г. неугодные члены правления сложили свои полномочия. Вскоре
они были осуждены за злоупотребления окружным судом с лишением особых прав и
приговорены к высылке в Олонецкую губернию, но обжаловали приговор. Решение
следующих судебных инстанций задержалось, а в 1901 г. один из влиятельных пай-
щиков, некто Шильдбах, добился избрания большинства уполномоченных из лиц,
«угодных семейству Шильдбах». Последняя характеристика взята из заявления, с ко-
торым 12 уполномоченных, представлявших партию меньшинства, обратились в
Министерство финансов. В этом заявлении указывалось, что в случае, если и члены
правления будут избраны «из партии Шильдбаха», «упорядочение дел банка станет
невозможным», а «усилия благонадежных лиц бесцельными». Заявление было под-
держано компетентными и «беспристрастными» лицами: городским головой и управ-
ляющим Московской конторой Государственного банка. Витте также считал избра-
ние Шильдбаха или других представителей прежнего «сплоченного большинства, для
борьбы с которым правительство уже приняло столько мер вплоть до уголовного
преследования (тем самым Витте признавал, что Шильдбах и другие правленцы были
преданы суду по инициативе Министерства. — И.Г), совершенно нетерпимым».
Во избежание такого избрания было решено назначить в Московское кредитное
общество «применительно к положению уполномоченных Министерства финансов»
при земельных банках — «правительственного директора». Чтобы в должной мере
оценить такое решение, следует учесть, что до этого случая непосредственное вмеша-
тельство Министерства финансов в деятельность частных земельных банков ограни-
чивалось контролем над выпуском ими закладных листов и своевременным их пога-
шением. Назначенные члены правления имелись лишь в Земельном кредитном
обществе Царства Польского и Виленском акционерном земельном банке, где также
преобладали польские помещики. В обоих этих случаях вмешательство в их деятель-
ность определялось противоположной целью: не охранением землевладения польского
дворянства, а наоборот, стремлением правительства ущемить права последнего в
Польше и особенно в пограничных с ней литовских и белорусских районах.
Назначение правительственного директора не было последним шагом Витте в
данном деле. Шильдбах все еще находился на свободе, приходил в банк, и его сто-
ронники созвали собрание вновь избранных уполномоченных летом, когда «солид-
ная деловая Москва была в разъезде». Это грозило избранием сторонников «сплочен-
ного большинства» не только в правление, но и в наблюдательный комитет. Как
писал уполномоченный Министерства в Кредитном обществе, в Москве, изверив-
83
шейся за 10 лет безуспешной борьбы в возможности упорядочить управление бан-
ком, подобный результат мог быть воспринят как знак, что правительство бессильно
подавить «подпольную агитацию партии осужденного правления». Витте в связи с
этим донесением уполномоченного написал: «Допустить такой исход дела ни в коем
случае нельзя, ибо это подорвало бы значение прежних мероприятий и было бы
отступлением от тех решительных мер, на которые пошла правительственная власть
по Высочайше утвержденному положению Комитета министров. Надо убедить сто-
ронников прежнего правления, что возврата к старому не может быть».
Руководствуясь этим, Витте оформил через Комитет министров и санкцией
Николая II право министра финансов «в случае надобности» отменять постановления
собрания уполномоченных о замещении должностей в органах управления банка с
предоставлением «тому же собранию производить новые выборы должностных лиц».
Кроме того, на уполномоченного Министерства в Обществе было на трехлетний срок
возложено председательствование на собраниях уполномоченных. Пользуясь высо-
чайше утвержденным правом, в 1903 г. Витте неоднократно отказывал в утверждении
лицам, избранным в правление Общества собранием уполномоченных.
В мае 1904 г. новый министр финансов Коковцов констатировал, что хотя со-
став правления мало-помалу улучшается, упорядочение дел в банке «еще не вполне
достигнуто», «агитация со стороны устраненных лиц не прекратилась», и они прила-
гают все усилия, чтобы в московской печати бросить тень на деятельность уполномо-
ченного Министерства и неугодных им новых членов наблюдательного комитета и
правления Общества. Поэтому Коковцов считал неизбежным дальнейшее продление
срока действия всех мер, принятых Витте, и даже выражал сожаление, что Мини-
стерство не может пойти так далеко, «чтобы взяться за утверждение самих уполномо-
ченных». В результате Комитет министров одобрил предложение министра финансов
о том, чтобы еще в течение трех лет избранные собранием уполномоченных члены
всех органов Общества (правления, наблюдательного комитета и оценочной комис-
сии) утверждались Министерством. Вместо отводимых им лиц министр получал пра-
во утверждать лиц, следующих за ними в порядке убывания числа голосов, поданных
за их избрание на собрании уполномоченных. Иначе говоря, министр мог отвергать
все неугодное ему начало списка баллотировавшихся вплоть до того места, с которого
следовали кандидаты, угодные министерству. До утверждения министром избранные
члены правления и других органов банка не могли впредь вступить в должность.
Итак, более чем десятилетнее вмешательство Министерства финансов в дея-
тельность Московского городского кредитного общества, в конце концов приведшее
к тому, что представитель Министерства стал фактически управлять всеми делами
этого банка, отнюдь не диктовалось общими потребностями экономической полити-
ки. Не было оно вызвано и «заботами» о сохранении или безболезненной для его
кредиторов ликвидации банка. Обычно при спасании пошатнувшихся предприятий и
банков их ревизия бывала неизбежна и вполне соответствовала интересам их запра-
вил. Столь же отвечало интересам последних и назначение чиновников Министер-
ства финансов и Государственного банка в правления предприятий и банков. Поэто-
му они сами охотно избирали в правления угодных им и Министерству чиновников.
Но Московскому городскому кредитному обществу не угрожали ни крах, ни разо-
рение, а «злоупотребления» московской домовладельческой буржуазии заключались
в основном в затягивании платежей банку по полученным ссудам. Таким образом, в
данном случае не действовала ни одна из тех объективных причин, которые делали
бы вмешательство Министерства и принятие им [на себя] управления банком необ-
ходимым, как то бывало с некоторыми другими находившимися на грани банкрот-
ства банками — коммерческими, а в отдельных случаях и земельными (Саратовско-
Симбирский в 1880-х годах или Харьковский в 1901 г.). Оттого действия Витте в
отношении Московского городского кредитного общества не могут расцениваться
иначе, как бесцеремонное бюрократическое вмешательство и попытка с помощью
авторитарных методов расправиться с неугодной ему группировкой.
Не менее показательно и то, что хотя в «партию меньшинства» входил ряд лиде-
ров московской и даже всей российской буржуазии, эта «партия» считала наведение
порядка в банке при помощи Министерства естественным и вполне нормальным
явлением. Казалось бы, крупнейшие московские тузы имели достаточные экономи-
ческие возможности, чтобы самостоятельно прибрать банк к рукам, либо скупив по
повышенной цене старые паи, либо добившись от Министерства финансов увеличе-
ния паевого капитала банка и приобретя новые паи. В действительности же эта веду-
щая группа буржуазии в конце XIX в. предпочитала свои чисто коммерческие распри
с другими группами буржуазии решать с помощью правительства. Этим она полнос-
тью подтверждала политические расчеты Витте, настойчиво стремившегося (см. выше
84
§ 3), открыв крупной буржуазии широкий доступ в дворянство, тем самым и обуржу-
азить дворянство, и подвести новую базу под самодержавно-бюрократический строй.
Характерно и то, что Комитет министров, в котором были представлены такие про-
тивники общего курса проводимой Витте экономической политики, как министр
внутренних дел и отчасти — министр земледелия, единодушно поддержал все край-
ние меры вмешательства в деятельность Общества.
Еще меньше оснований, чем в случае Московского городского кредитного об-
щества, имело вмешательство Витте в дела Михайловского дворянского банка в горо-
де Кутаиси. Банк этот был учрежден, наряду с аналогичным Тифлисским дворянским
банком, для поддержки грузинского дворянства и сохранения его земельных владе-
ний (в значительной степени — городских и переплетавшихся с домовладением),
которые в пореформенные годы стали переходить к купцам армянского происхожде-
ния. Михайловский банк был учрежден дворянством Кутаисской губернии, а вла-
дельцами паев банка были дворяне всей Восточной Грузии. В результате на общих
собраниях банка, на которых под председательством губернского предводителя дво-
рянства избирались органы управления банком, возникли две категории юридически
полноправных участников. Наличие этих категорий и многолюдность собраний при-
вели к возникновению партий, стремившихся использовать банк в своих интересах.
На общих собраниях, куда съезжалось свыше тысячи человек, возникали, по выраже-
нию официальных документов, «потасовки». Избираемые представители той или другой
одержавшей верх «партии» допускали злоупотребления: преувеличенные оценки зе-
мель, завышение размеров ссуд и несвоевременное их погашение. Даже когда зало-
женные имущества ставились на торги, неисправные заемщики продолжали жить в
своих имениях, хозяйничать в них и пользоваться их доходами.
Казалось бы, у правительства имелись все возможности в обычном порядке воз-
действовать на деятельность банка, возбудить для острастки уголовное преследование
против его правления и т.д. Но Витте избрал другой путь, по форме во многом
напоминающий использованный в отношении Московского городского кредитного
общества. В 1894—1895 гг. была проведена оформленная царским разрешением пра-
вительственная ревизия банка. Она вскрыла изложенные обстоятельства, в сово-
купности дававшие вполне достаточные основания и для привлечения правления к
суду, и для закрытия банка. В своем докладе в Комитет министров Витте, однако,
заявил, что ликвидация банка может отразиться на положении всего местного дворянст-
ва и не соответствует «тем заботам и усилиям, которые проявляет правительство к
удержанию землевладений в руках» последнего. Поэтому Витте и здесь предпочел
действовать уже охарактеризованными выше методами диктата.
В конечном счете во главе Михайловского банка также был поставлен чиновник
Министерства финансов. «Беспорядки и насилия», которые происходили на много-
людных общих собраниях, правда, после этого прекратились, но среди уполномочен-
ных, заменивших общие собрания, продолжали функционировать те же «партии».
Вторичная ревизия банка в 1901 г. выявила, что и при правительственном чиновнике
выбранные прежде члены правления оставались на своих местах и прежние непоряд-
ки в деятельности банка так и не были устранены. С благословения Комитета мини-
стров Витте еще более расширил функции и полномочия назначаемого Министер-
ством председателя правления банка. Во всех своих действиях, включая отмену и
изменение всех постановлений и распоряжений правления и наблюдательного сове-
та, когда эти решения «не согласны с пользой банка», председатель-назначенец мог
«руководствоваться», в сущности, лишь собственными усмотрениями 9.
Опека Михайловского банка продолжалась много лет. При всех своих огромных
полномочиях ни один из сменявшихся председателей-назначенцев так и не мог спра-
виться с порядками, заведенными экспансивным кутаисским дворянством. Поэтому
в конечном счете Коковцов в 1907 г. счел целесообразным из-за полной неэффектив-
ности правительственного вмешательства в дела Кутаисского банка отменить пре-
жнее решение и прекратить назначение правительственных уполномоченных в прав-
ление банка.
Таковы два ярких примера бесцеремонного сановного вмешательства Витте в
дела буржуазии.
5. Отношение Витте к крестьянству и его позиция по рабочему вопросу
В отношении к крестьянству расхождения между позицией «либеральной» бю-
рократии, представленной Витте, которого «умеренно и примирительно» поддержи-
вал более широкий слой высшей бюрократии, и позицией «дворян-дегенератов» вы-
разились с наибольшей полнотой и яркостью. Но при всей своей резкости различие
85
обеих позиций было расхождением внутри одного класса по вопросу о путях и способах
сохранения и укрепления своего политического господства и старых экономических
преимуществ в наступившую эпоху капитализма. (Недаром «либерализм» высшей бю-
рократии в равной мере мог уживаться, скажем, и с либерализмом во внутренней по-
литике времен реформ 1860—1870-х годов, и с неприкрытой реакционностью в той же
политике во время контрреформ 1880-х годов.) Поэтому «государственный» и субъек-
тивно более человечный подход Витте точно так же был в социальном отношении
выражением интересов старого господствующего класса, как и подход «дворян-деге-
нератов». И когда в 1905 г. организованные выступления народных масс поставили
под вопрос самое существование столь любезного Витте российского самодержавия,
он без колебаний принял на себя миссию подавления революции 1905—1907 гг., на-
правив для разгрома восставшего пролетариата Москвы кровавого палача Ф.В. Дуба-
сова (впоследствии в «Воспоминаниях» Витте называл его «человеком прямым, чест-
ным, мужественным» ,0) и открыв шлюзы для безудержного террора сверху против
рабочих и крестьянских масс.
Позиция Витте по крестьянскому вопросу находилась в полном согласии с его
государственно-правовыми и историческими представлениями. Бюрократия «созда-
ла» российскую державу и «призвана» управлять ею и вести дальше по пути роста ее
могущества и влияния. Крестьянство же — это русский народ, вынесший на своих
плечах всю непомерную тяжесть создания Российской империи, и его историческая
миссия и впредь останется той же: нести «тяготы» и «жертвы» во славу могущества и
величия государства.
Таким образом, крестьянство и в новую историческую эпоху остается для Витте
прежним податным сословием. Его «малые достатки», с точки зрения Витте, должны
служить главным источником государственных средств, идущих не только на тради-
ционные «общегосударственные нужды», но и сверх того — на усиление и ускорение
капиталистической индустриализации страны. Именно такой смысл крылся за вит-
тевским отождествлением государственных средств с народными. Именно поэтому
стремился Витте оградить эти средства от значительных покушений на них со сторо-
ны «дворян-дегенератов». Указывая на связь благосостояния государства с «благосо-
стоянием народа», он приветствовал развитие капитализма в крестьянском хозяйстве
и — наперекор узкокорыстной и близорукой позиции реакционных помещиков —
искал пути развязывания капиталистических отношений во втором раскрепощении
крестьян от добуржуазных правовых порядков (см. выше гл. 5, § 5). Подобное «завер-
шение великой реформы», к которому Витте тщетно призывал царя, было для него,
как и капиталистическая индустриализация страны, прежде всего средством упро-
чения самодержавия.
Увеличение достатков крестьянской буржуазии и расширение контингента (и
суммы доходов) «исправных арендаторов и исправных рабочих» в сельском хозяй-
стве, по мнению Витте, открывало путь к росту благосостояния государства и увели-
чению государственных доходов. «Наш бюджет до освобождения крестьян, — писал
Витте царю в октябре 1898 г., — был 350 млн руб., освобождение дало возможность
довести его до 1400 млн рублей. Но уж теперь тяжесть обложения дает себя чувство-
вать... Если бы благосостояние наших плательщиков было равносильно благосостоянию
плательщиков Франции, наш бюджет мог бы достигнуть 4200 млн руб. вместо 1400
млн рублей» и. Процитированное высказывание отражает личный подход Витте к
«крестьянскому вопросу». Витте не захотел в своем письме тактически приспосабли-
ваться к уровню политического мышления последнего российского венценосца, хотя
имел к тому полную возможность. Ведь, как известно, с середины 1890-х годов мне-
ние о чрезмерном напряжении платежных сил населения стало распространенным и
в верхах бюрократии, а в 1896 г. его недвусмысленно высказал царь [в надписи] на
документе, направленном Комитету министров. В таких условиях Витте было бы
проще простого после упоминания о «тяжести обложения» именно на этой частной
задаче — возможности в перспективе ослабить тяжесть налогового обложения насе-
ления — и сконцентрировать свою дальнейшую аргументацию. Однако он этим столь
выгодным и беспроигрышным тактическим приемом пренебрег, предпочитая поста-
вить вопрос в целом и по-своему кардинально, призвав «отца русского народа сделать
из крестьянина действительно свободного человека» 12. А уж многомиллионное рус-
ское крестьянство, эта огромная податная сила, на «заботы» государства ответит сто-
рицей, приумножая доходы и мощь Российской державы. Таков был истинный соци-
альный смысл расчетов и надежд Витте на буржуазное развитие крестьянства.
Крестьянство для Витте являлось не только главной податной силой, или эко-
номической базой самодержавия, но и главным политическим устоем Российской
державы. Имея в виду русское крестьянство, Витте писал: «В русском народе сложи-
86
лась та самодеятельность, которую некоторые склонны считать особенностью рус-
ского народного духа, — это способность русского человека мыслить себя не иначе,
как членом общественного союза, находящимся под властью мира, стремление рус-
ского человека всякое дело делать сообща на артельных основаниях, с удивительным
иногда уменьем подчинять свои интересы интересам общественным. Государство при
самодержавной форме правления, не становясь в противоречие с своими основными
принципами, может поощрять развитие такой общественной свободы, и всякое здо-
ровое государство должно стать на этот путь» 13. Патриархальное крестьянство с его
необыкновенно приспособленной к самодержавию «общественной самодеятельностью»
и, добавим, проникнутое устойчивыми иллюзиями патриархальной веры в царя, —
вот каков, по убеждению Витте, незыблемый политический устой самодержавия и
всевластия бюрократии. Такую «общественную самодеятельность» покорного, поли-
тически не прозревшего крестьянства централизованному бюрократическому аппа-
рату следует всячески поддерживать и использовать в своих интересах. «Заботы» даль-
новидной бюрократии о благосостояния крестьянства — это заботы рачительного
хозяина о своем хозяйстве: «Там, где овцам плохо, плохо и овцеводам» 14. И эта вера
в изначальную и потому неизменную патриархальную природу русского крестьянства
уживалась у Витте с убежденностью в том, что основным путем поднятия благососто-
яния крестьянского хозяйства должно явиться развитие капиталистических отноше-
ний в сельском хозяйстве, рост сельской буржуазии и расширение контингентов сель-
скохозяйственных рабочих и «исправных арендаторов».
Подобная реакционная утопия была, конечно, одной из самых слабых сторон
экономических и политических концепций «великого реалиста». Ставка Витте на
приспособление русской крупной буржуазии к всевластию самодержавия и интере-
сам помещиков была во многом реальна и дала несомненные плоды. Его представле-
ние о возможности некоторой модернизации государственного аппарата также было
в какой-то мере воплощено в жизнь, хотя и дало потом иные результаты, чем ожидал
сам Витте, из-за того, что большинству его «воспитанников» интересы частного ка-
питала в конечном счете оказались ближе «государственных». Что же касается
представлений о крестьянстве как главном политическом устое самодержавия, то в
этом решающем пункте упования Витте потерпели и не могли не потерпеть полный
крах.
Крушение своих несбывшихся надежд Витте даже во время подъема революции
мог еще сваливать на реакционных помещиков и Николая II, не захотевших принять
его программу развязывания буржуазных отношений в деревне. Но после выборов в
I Думу и начавшейся реакционно-помещичьей ломки добуржуазных отношений в
деревне Витте замолк и, ограничившись резко критическими замечаниями о столы-
пинщине 15, не сумел в своих «Воспоминаниях» высказать никаких позитивных и
конструктивных идей по крестьянскому вопросу. Реакционные помещики и их пред-
ставители, занимавшие господствующее положение в правительстве, извлекли из ре-
волюции лишь один урок, поняв, что и в деревне надо окончательно стать на путь
капитализма. Но при этом они во всю развязали дикие полицейские методы, которые
так решительно осуждал Витте и которые, как он хорошо понимал, в конечном счете
обернутся против тех, кто их применяет.
От всей прежней концепции Витте у него осталась теперь лишь вера в ту Рос-
сию, которая была ему близка, и в ее главный устой — русское крестьянство. «Я
смотрю, — писал он во время разгула реакции, — и всегда смотрел на Россию как на
государство наиболее демократическое из всех государств Западной Европы, но
демократичное в особом смысле этого слова; было бы правильнее сказать: как госу-
дарство “мужицкое”, ибо вся соль русской земли, вся будущность русской земли, вся
история, настоящая и будущая, России связана, если не исключительно, то главным
образом с интересами, бытом и культурой крестьянства. И если, несмотря на то ужас-
ное время, которое мы ныне переживаем, я все-таки убежден в том, что Россия имеет
громадную будущность, что Россия из всех тех несчастий, которые ее постигли и
которые, вероятно, будут, к несчастию, еще следовать, выйдет из всех этих несчастий
перерожденной и великой, то я убежден в том именно потому, что я верю в русское
крестьянство, верю в его мировое значение в судьбах нашей планеты» |6.
***
Отношение Витте к «рабочему вопросу» имело ту же старую социальную и реакци-
онно-утопическую основу, что и его оценка патриархальности русского крестьянства.
Патерналистическая политика в России уходит своими корнями в эпоху крепо-
стничества. Местной администрации вменялось в обязанность проявлять «заботы» о
крепостных рабочих на владельческих и посессионных заводах, следить за тем, чтобы
87
эти рабочие были обеспечены прежде всего работой, а также продовольствием и что-
бы им своевременно выдавалась заработная плата. В новую капиталистическую эпо-
ху, под влиянием возникновения и роста рабочего движения, правительство стало на
путь охраны труда и организации фабричной инспекции, рассматривая, однако, эти
меры в плане традиционных патерналистических «забот».
Так, в частности, понималось буржуазными либералами введение фабричной
инспекции, которая для инициатора ее создания Н.Х. Бунге являлась, по собственному
его признанию, средством борьбы с социализмом и укрепления самодержавия. Бунге
также рекомендовал Александру III обязать предпринимателей обеспечивать рабочих
сносным жильем и строить для этого дома за счет предпринимателей и даже вводить
участие рабочих в прибылях. Последнее предложение Бунге примечательно в том
отношении, что на Западе «partnership» находился в то время еще на самой начальной
стадии развития и применялся лишь отдельными, главным образом швейцарскими
предпринимателями.
Подобная традиция как нельзя более соответствовала общей экономической и
политической концепции Витте. Но, не ограничиваясь введением некоторых новых
мер охраны труда, Витте выдвинул положение о «законности» экономических требо-
ваний рабочих и даже экономических стачек, которые всегда расценивались поли-
цейским аппаратом самодержавия как противозаконный «бунт».
Витте всерьез полагал, что олицетворяющая самодержавие «модернизированная»
бюрократия способна играть роль арбитра и примирителя в классовой борьбе рабо-
чих против капиталистической эксплуатации, поставив «в России рабочий вопрос на
единственно верном основании союзной работы труда и капитала для подъема обще-
го благосостояния страны» |7.
В «Конспекте лекций...» Витте учил наследника престола, что «в рабочей среде,
находящей законную защиту своих прав и истинных интересов, справедливое государ-
ственное регулирование отношений к капиталу и право товарищеской организации
для улучшения материальных условий своего существования, деятельность агитато-
ров», преследующих, по мнению Витте, лишь «личные политические цели», «успеха
иметь не может». Продолжая рисовать свою идиллическую картину, Витте писал да-
лее: «Россия, вступая на путь более широкого промышленного развития много по-
зднее других государств, имеет перед собой богатый опыт чужих заблуждений и ме-
роприятий для выхода на прямую дорогу гармонического развития всех сил. Ей легче,
таким образом, избежать ошибок, сразу избрав надлежащий путь, легче действовать и
потому, что государственный ее путь соглашения частных и общественных интересов
в России намечается единою волею, вне борьбы партий и частных интересов» ,8.
Реакционные иллюзии Витте относительно «управляемого сверху» единства труда
и капитала потерпели крах еще раньше, чем его ставка на патриархальное крестьян-
ство. Русская буржуазия приняла в штыки позицию Витте: ее вполне устраивала ис-
конная полицейская «трактовка» рабочего вопроса, заключавшаяся в подавлении
любого организованного (хотя бы и мирного) выступления рабочих в защиту своих
чисто экономических интересов. С пробуждением рабочего движения в России воз-
никло тесное взаимодействие фабрикантов и заводчиков с полицией, которую они
охотно брали на свое содержание.
Окончательный удар утопической позиции Витте нанес сам полицейский аппа-
рат Министерства внутренних дел. Он тоже стоял на почве патерналистической
политики, но, разумеется, в самых ее варварских, староазиатских формах. Генерал-
губернаторы и губернаторы ходатайствовали перед царем как о продовольственной
помощи голодающим крестьянам, так и о поддержке разорившихся заводчиков Ура-
ла, чтобы не оставить без работы «заводское население». Но те же власти на местах
беспощадно подавляли малейший организованный протест уральских рабочих, кото-
рым заводоуправление месяцами не выплачивало заработной платы. Этот варварский
вариант патернализма породил зубатовщину — «полицейский социализм», к которо-
му Витте отнесся с омерзением. «Культурный социализм» бисмарковского типа в
рабочем вопросе был направлен против сознательного социалистического рабочего
движения. Витте, как и Бисмарк, видел в нем средство подорвать политически орга-
низованное, сознательное рабочее движение. Однако реакционный «полицейский
социализм» был для Витте совершенно неприемлем тем, что, демагогически беря на
вооружение самый принцип организации, применял его в отношении наименее со-
знательных рабочих и вводил последних в круг их «общих интересов» посредством
черносотенной политической демагогии. Сетуя, что «рабочие уходят в руки револю-
ционеров», которые «проповедуют им теории, сулящие им всякие блага», Витте отме-
чал, что зубатовцы решили бороться с этим, делая «то же, что делают революционе-
ры», то есть «устраивать всякие полицейско-рабочие организации, защищать, или
88
главным образом кричать о защите интересов рабочих, устраивать всякие общества,
сборища, лекции, проповеди, кассы и проч.». Но при этом, если «революционеры
идут против современной организации общества» и «против капитала», то зубатовцам
нет никакого дела «до капиталистов, до промышленности, основанной на совершен-
ной организаций общества»; им «нужно лишь спокойствие, то есть сохранение поли-
цейско-государственного режима, дающего внешнее спокойствие» 19.
Уязвимость позиции Витте по рабочему вопросу еще до зубатовщины выяви-
лась и в другом отношении. Стремясь оградить чисто экономические стачки от вме-
шательства полиции, Витте рассчитывал, что его фабричная инспекция выступит в
роли примирителя, обеспечивающего «союзную работу труда и капитала». В действи-
тельности же фабричные инспекторы оказались бессильными против «союзной рабо-
ты» фабрикантов с полицией. Так выглядели на деле результаты «модернизации»
аппарата важнейшего экономического министерства на общем фоне огромного и
всесильного старого полицейского государства, и так дали еще одну трещину «строй-
ная» политическая концепция Витте и его иллюзии относительно возможностей пре-
вращения самодержавно-бюрократического государства в «правовое» (см. выше § 2).
Однако характерно, что ни зубатовщина, ни даже огромный опыт революции
1905—1907 гг. не изменили патерналистической основы виттевских взглядов по рабо-
чему вопросу. Еще до провала зубатовщины Витте провел первый в России закон об
обязательном страховании рабочих от несчастных случаев и выступил с развернутым
проектом организации врачебной помощи рабочим за счет предпринимателей в мас-
штабах, неизвестных Западу, и выходившим даже за пределы бисмарковского зако-
нодательства о страховании рабочих. В 1912 г. он выступил с развернутой речью в
защиту — с тех же позиций — организации врачебной помощи при обсуждении в
Государственном совете законов о страховании рабочих. В то время как помещичья
III Дума при прохождении тех же законов пошла в вопросе о врачебной помощи на
поводу у представителей крупной буржуазии, Витте сумел мобилизовать против по-
зиции Думы большинство реакционных сановников, объединив их именно на почве
патерналистической критики буржуазии.
6. Витте и Александр III. Витте и Николай II
Нарисованная в § 3 картина взаимоотношений Витте с дворянством была бы
неполной без хотя бы краткого рассмотрения темы «Витте и Николай II».
Было бы напрасным искать какие-либо крупные расхождения между царем и
министром по основным вопросам проводимой Витте официальной экономической
политики. В главном Николай II не мог не поддерживать Витте, так как оба они
стояли на одной социально-политической платформе: сохранения пережиточного
политического строя и экономических привилегий помещиков. Поэтому рассматри-
вать их как выразителей двух разных и противоположных начал — старых и новых
(капиталистических) экономических и политико-правовых порядков — было бы не-
верно. Подобно реформам 1860-х годов, экономическая политика, способствующая
развитию капитализма, исторически была необходима для продления существования
самодержавия. Это положение было с 1860-х годов твердо усвоено как царями, так и
сановной бюрократией высших правительственных органов и ничем в главном не
поколеблено во время реакции и контрреформ 1880-х годов. Необходимость такой
экономической политики, проводившейся уже в течение 30 лет, не мог не понимать —
при всей посредственности его личности — и Николай II, тем более, что царю видны
были и результаты виттевской политики в наиболее наглядных и возвышающих лич-
ный царский престиж проявлениях (Транссибирская магистраль и рост значения
самодержавной России в мировой политике, возможность значительных затрат на
перевооружение без увеличения государственного долга, «расцвет» русского госу-
дарственного кредита заграницей и т.д.).
Николай II оказывал Витте всю ту необходимую поддержку, без которой ни одна
из крупных экономических реформ не могла стать законом и проводиться в жизнь.
Среди них был и переход к золотой валюте, вызвавший наибольшие разногласия в
верхах и яростные нападки реакционных помещиков, на стороне которых были лич-
ные симпатии царя. Не побудили его расстаться с Витте и широко распространившиеся
во время кризиса в России и за границей толки о крахе всей экономической политики
Витте. Напротив, царь поддержал своей санкцией все традиционные меры проводив-
шейся Витте антикризисной политики (см. выше гл. 7—8). Противодействие или зат-
руднения со стороны Николая II Витте приходилось преодолевать лишь по некоторым,
хотя и существенным, но все же частным вопросам, таким, например, как утверждение
иностранных предприятий или спасание в интересах московской буржуазии поляков-
89
ских банков и предприятий 20, поскольку сам банкирский дом Полякова представ-
лялся царю «еврейским гнездом» в первопрестольной Москве. И лишь в 1898 г.,
придя к осознанию необходимости затронуть незыблемость полукрепостнических
порядков в деревне, Витте натолкнулся на категорический отпор царя и вынужден
был смириться (см. гл. 5, §§ 4—6). Существенно, однако, что и на этот раз неудоволь-
ствие царя отнюдь не лишило Витте возможности продолжать его прежнюю линию в
той мере, в какой она не преступала сложившихся границ и не посягала на
сохранявшуюся полукрепостническую эксплуатацию в деревне.
И все же при всей общности классовых и политических целей царя и министра
Николай II не был тем самодержцем, в каком нуждался Витте с его политикой
стремительной капиталистической индустриализации. Несмотря на отрицательное
отношение Витте к проведенным в 1880-е годы контрреформам в деревне, идеалом
«действительного самодержца» для него оставался Александр III 21. Под надежной
державной эгидой такого государя, как Александр, можно было твердо и без лиш-
них осложнений осуществлять государственные задачи. Поскольку же решение пос-
ледних для Витте всегда было неразрывно с его собственным устремлением к личной
власти и неограниченному влиянию, то неудивительно, что нужный Витте самодер-
жец отнюдь не должен был обладать ни выдающимся умом и способностями 22,
ни широким государственным кругозором. Именно поэтому «незабвенный» Алек-
сандр III, ограниченный солдафон, обладавший, однако, твердым и определенным
характером, грубым, но не мелочным, чуждым колебаний, и потому решительный и
последовательный в проведении усвоенных им взглядов на задачи правительствен-
ной политики, был в представлении Витте наилучшим выразителем самой идеи са-
модержавия. Названные черты характера царя прекрасно устраивали Витте, а сам он
сходными с Александром чертами характера импонировал царю.
Александр III и с первых шагов облеченный его доверием влиятельный министр
вполне подходили друг другу. Александру было вполне по плечу такое личное
непосредственное участие в разрешении государственных задач экономической по-
литики, как «соразмерение» расходов с доходами и сдерживание стремлений ведомств
к постоянному увеличению своих расходов. Нечего и говорить, что подобное «высо-
чайшее участие» было как нельзя более на руку Витте. Позднее он неоднократно
восхвалял покойного царя за то, что тот сам был «своим министром финансов». Если
прибегать к подобным формулировкам, справедливость требовала бы признания того,
что Александр III, главный вдохновитель контрреформ 1880-х годов, в гораздо боль-
шей степени был «своим министром внутренних дел», чем «своим министром фи-
нансов». Но Витте и не скрывает тенденциозной заинтересованности, и в его восхва-
лениях нет-нет да и проскользнет, что фактически царь в данном случае выполнял
функции помощника Витте: почивший монарх непреклонно стоял «на страже охра-
ны бюджетного равновесия, тщательно соразмеряя расходы с доходами... Можно ска-
зать, что в этом отношения... был самолично Министром финансов России, ибо Его
Величеству не раз благоугодно было принимать на себя “тяжелую обузу Министер-
ства финансов”, умеряя расходные требования всех ведомств, не исключая и военно-
го, и в особенности отклоняя вопрошения сверхсметных кредитов» 23.
В «Воспоминаниях» Витте всячески подчеркивает такие достоинства Александ-
ра III, как «стальная воля», верность своему слову, отсутствие «личного самолюбия» и
«личного тщеславия», «царское благородство и царские возвышенные помыслы» 24.
Правда, он не рискует назвать этого монарха, чье правление было еще слишком све-
жо в памяти русского общества, великим, но зато весьма сходный по уму, образова-
нию и характеру с Александром III и лишь менее знакомый россиянам прусский
монарх без стеснения именуется в «Воспоминаниях» Витте «императором Вильгель-
мом I Великим». И более того, Вильгельм специально приводится Витте в качестве
примера того, что «с изрядным и даже ограниченным умом (а это как раз качество,
объединявшее, с точки зрения Витте, Вильгельма с Александром III. — И.Г.) можно
быть не только хорошим, но даже великим монархом» 25.
Несомненно, что в глазах Витте Вильгельм, так напоминавший ему Александра III,
был велик прежде всего тем, что десятилетиями обеспечивал Бисмарку такое положе-
ние и решающее влияние на государственные дела, которые для самого Витте при
Николае II так и остались безнадежно недостижимыми. Теми качествами, которые
так устраивали Витте в Александре III, его преемник не обладал. Склонный к колеба-
ниям, подверженный самым противоречивым влияниям, мелочный, двоедушный и
злобный, Николай II не только не был способен, в отличие от Александра III, власт-
ной рукой обуздывать непомерные притязания отдельных ведомств, но и всячески
попустительствовал той придворной камарилье, которая противостояла правящей
бюрократии Совета министров и представляла интересы самых реакционных слоев
90
поместного дворянства. Особым влиянием на Николая в первые годы царствования
пользовались великие князья Романовы. Витте, давая в «Воспоминаниях» большин-
ству великих князей резко отрицательную характеристику, отмечал, что «при импера-
торе Александре III великие князья ходили по струнке», а при Александре II и
особенно при Николае II великие князья начинали «вмешиваться в дела, их не каса-
ющиеся», в результате чего возрождалось нечто вроде домосковской «удельной систе-
мы». Витте специально указывает, что военный министр генерал П.С. Ванновский,
первым заметивший «усиливавшееся влияние на государя великих князей... в осо-
бенности в области военной», просил Николая: «Не вводите удельную систему, кото-
рую уничтожил ваш покойный отец» 26. Но это предупреждение было оставлено ца-
рем без внимания. Когда же Николай II вскоре после своего восшествия на престол
заменил многолетнего сподвижника своего отца графа И.И. Воронцова-Дашкова ба-
роном В.Б. Фредериксом, то есть избрал себе министром двора лицо посредственно-
го ума и характера, по выражению Витте, «тип человека наиболее для императора
подходящего» 27, он стал подпадать под влияние и вовсе случайных лиц. Сначала это
был великий князь адмирал Александр Михайлович, женатый на любимой сестре
Николая. Позднее на первое место выплыл — не без помощи Александра Михайло-
вича — фантазер и авантюрист А.М. Безобразов. После революция 1905—1907 гг.
главной фигурой станет Г. Распутин, вокруг которого группировались разные аван-
тюристы. Во все периоды на Николая II значительное влияние имели некоторые
особенно близкие ему по духу великие князья вроде брата Александра III Сергея
Александровича, которому в царствование Александра III как раз министр двора Во-
ронцов-Дашков, по свидетельству Витте, не давал спуску 28.
Понятно, что в условиях самодержавного строя с его характерными правовыми
порядками подобное многообразие калейдоскопически сменяющихся влияний и тре-
бований представляло серьезное, а временами непреодолимое препятствие для дея-
тельности первого слуги самодержавия, каким стремился быть Витте. О том, как
угнетало Витте отсутствие в России при Николае II сильной власти, свидетельствует
его переписка с К.П. Победоносцевым, о которой уже шла речь в § 3. В письме
Победоносцеву от 25 декабря 1904 г. Витте основными причинами плачевного поло-
жения страны назвал «ужасную войну» и «отсутствие определенной, сильной, знаю-
щей, “что хочу”, власти» 29.
«Сильная, знающая, “что хочу”, власть» — вот что нужно было Витте от Нико-
лая II и чего он в последнем не нашел и не мог найти при всей своей преданности
«принципу самодержавия» и всем своем пиетете к наследственному носителю этого
«принципа». В свою очередь и Николая II мало устраивал доставшийся ему «в на-
следство» первый слуга. Хотя не подлежит сомнению, что Витте был необходим Ни-
колаю II, так как последний просто не имел выбора и поэтому не мог себе позволить
расстаться с Витте и был вынужден его поддерживать, столь же несомненно и то, что
Николай II с его злобным и мелким самолюбием с трудом переносил Витте.
Одну из причин такого отношения Николая II не только к Витте, но и к другим
сановникам из окружения Александра III (например, к тому же Воронцову-Дашкову,
который «знал молодого императора с его колыбели», был «одним из самых прибли-
женных лиц» к Александру III, а потому «должен был производить на молодого импе-
ратора некоторое гнетущее впечатление») впоследствии объяснил сам Витте. Витте
пишет, что министры Александра III не могли сразу воспринять Николая II, которого
«знали еще мальчиком или юношей», как «неограниченного монарха величайшей
империи». Поэтому министры, а в их числе, как признается Витте, был и он сам, —
«часто говорили с молодым императором не так, как они должны были бы говорить с
самодержавным государем великой империи» 30.
Но была и другая причина, более существенная. Как указывалось выше, в целом
позиции царя и министра имели общую социально-политическую основу. В то же
время из двух групп, выделявшихся в старом господствующем классе (см. § 3), Нико-
лаю II субъективно были гораздо ближе взгляды, интересы и устремления поместно-
го дворянства, нежели государственно мыслящей правящей бюрократии. Как извес-
тно, Александр II и Александр III считали себя надсословными самодержцами, а не
представителями одного только дворянства. В отличие от них, Николай II, уйдя из-
под опеки сановников Александра III, впервые объявил себя (и это тоже было одним
из признаков разложения самодержавия) первым помещиком страны. Именно поэто-
му, хотя он и понимал историческую необходимость экономической политики Витте
для продления существования самодержавия, внутренне она оставалась ему чуждой, а
поддержка, которую он ей оказывал, принимала характер вынужденной, навязанной
обстоятельствами. В этой связи показателен следующий факт. Важнейший доклад
Витте 1899 г. о торгово-промышленной политике империи (см. гл. 4, § 1), даже с
91
преувеличениями освещавший те «жертвы», которые должно нести население ради
индустриализации страны, давал царю яркие данные для размышлений и сомнений.
Однако на многостраничном типографском экземпляре доклада нет ни одной помет-
ки царя — даже вопросительного знака. Николай ограничился лишь условным обо-
значением, которое обычно ставилось на информационных справках царю и означа-
ло, что материал прочитан 3|. Зато записка И.Н. Дурново, главного оппонента Витте
на Особом совещании по делам дворянского сословия, в которой тот характеризовал
упрочение поместного землевладения как «государственную потребность первосте-
пенной важности», удостоилась царской резолюции: «Прочел с живейшим интересом
и большим удовольствием» 32. И даже в разобранной выше в § 3 второй записке Ша-
рапова, лишенной и намека на серьезную аргументацию, все обвинения по адресу
Министерства финансов и лично Витте отмечены на полях красным карандашом и,
очевидно, попали в цель, во всяком случае — были взяты царем на заметку.
В результате Витте в его государственной деятельности при всей высочайшей
официальной поддержке не хватало небольшого, но крайне необходимого для свобо-
ды действий в обстановке самодержавного строя условия: прочного доверия царя.
Существенно, что этого необходимого условия Витте не имел и на вершине своей
власти и авторитета — в 1890-е годы.
7. О социально-политическом облике Витте
и крахе его реакционно-утопической программы
Яркая фигура Витте, оставившая заметный след в истории буржуазно-помещи-
чьей России, чрезвычайно своеобразна. В социально-политическом отношении Вит-
те как государственный деятель, несомненно, уходит корнями в прошлое, представ-
ляет собой наиболее яркого выразителя старого класса, его наиболее живучей части —
российской бюрократии, того ее слоя, который называют иногда «либеральной
бюрократией». «Либеральные» бюрократы начиная от деятелей реформы 1861 г. (в
области экономической политики — от Рейтерна) и кончая Витте были наиболее
последовательными представителями того организационного и политического опы-
та, который давал российскому абсолютизму возможность приспосабливаться к но-
вым, капиталистическим условиям и использовать их в собственных интересах.
Пройдя многолетнюю школу деятельности на крупном капиталистическом пред-
приятии (Юго-Западных железных дорогах), Витте приобрел глубокое и по-своему
точное понимание капиталистической действительности, не уступая в этом отноше-
нии наиболее проницательным дельцам и буржуазным экономистам конца XIX века.
Полученные знания и опыт впоследствии позволяли Витте хорошо разбираться в
«нуждах» и психологии «сведущих лиц» из буржуазии, привлекаемых им в качестве
помощников, консультантов и т.д. Он прекрасно разбирался и в психологии, и поли-
тических обычаях такой чисто капиталистической страны, как США, что во многом
определило успех его миссии в этой стране. Тем более должен был он в лучшие
времена импонировать не только французским банкирам, но и министрам Франции,
в одинаковой мере легко находя общий язык и с теми и с другими.
Однако все свои знания и опыт, все свое понимание капиталистической дей-
ствительности Витте поставил на службу своей реакционно-утопической концепции,
задаче продления и консолидации пережиточного общественно-политического строя,
оставшегося в наследство от докапиталистической эпохи, приспособления этого строя
к изменившимся историческим условиям. И стоило ему попасть в сферу российской
государственной деятельности и в невиданно краткий срок занять одно из высших
положений в Российской империи, как сразу определилось его истинное социальное
нутро. С этого времени в своих отношениях с российской буржуазией Витте высту-
пал лишь в роли властного бюрократа, представителя государственного начала, кото-
рый призван опекать и возбуждать российскую предприимчивость в «государствен-
ных интересах».
Итак, представляется, что воззрения и государственная деятельность Витте оп-
ределялись двумя началами — его внутренней близостью, сродством с пережиточным
социально-политическим строем и реальным пониманием современной ему капита-
листической действительности, ощущением потребностей экономического развития
страны. Начала эти, бесспорно, противоположны и во многом даже несовместимы,
но безусловное подчинение второго начала первому вносило в виттевские социаль-
но-политические и экономические воззрения известную цельность и сообщало внут-
реннюю логику и последовательность его государственной деятельности.
Тому, кто не учитывает сосуществования и иерархического подчинения двух
этих начал, деятельность и взгляды Витте неизбежно должны казаться лишенными
92
внутреннего единства и управляемыми в значительной степени конъюнктурными
соображениями. Не случайно зарубежные буржуазные публицисты и историки, от
современников Витте до наших дней, не понимая того, что Витте был прежде всего
представителем «старого режима» и рассматривая его как буржуазного государственного
деятеля европеизированного типа, в недоумении останавливались перед витгевским
изложением своего политического кредо — разобранной выше в § 2 запиской 1899 г.
о земстве. Скажем, уже известный нам П. Рорбах признавал Витте государственным
деятелем «с ярко выраженным умом и интеллигентностью», «одаренным высоким
финансово-техническим умением и изворотливостью», идущим много лет от одного
крупного успеха к другому и долгое время внушавшим уважение и доверие к себе за
границей. Но на записку о земстве Рорбах откликнулся следующими словами: «Когда
читаешь “специальные” обоснования высказываний этого пухлого произведения,
представляющего, коротко говоря, такой образец безумия, что становишься перед
неразрешимой загадкой, как мог министр со столь выдающимся интеллектом увлечь-
ся подобным». Объяснить это «безумное» с последовательно буржуазной точки зре-
ния произведение Рорбах может только конъюнктурным пресмыкательством Витте:
со времени Александра III «догма божьей милостью самодержавного царя стала
политическим лозунгом господствующей партии, а преданность самодержавию —
признаком, отделяющим благонадежные элементы от неблагонадежных». Поэтому,
считает Рорбах, записка Витте есть один из актов происходящего в России «сорев-
нования в уверении и практических доказательствах преданности этому идолу», пред-
принятый в интересах личной политической карьеры.
Русские буржуазные авторы, в отличие от зарубежных, в общем понимали, что
Витте не был выразителем интересов буржуазии. Но и они не всегда отдавали себе
отчет в том, насколько органично сросся Витте со старым режимом и до какой степе-
ни он, являясь представителем высшей правящей бюрократии, был классово чужд
буржуазии. В этом отношении очень показательны отклики на смерть Витте. Во мно-
гих откликах метко указывалось на социально-политическую сущность Витте. Ска-
жем, А.С. Изгоев, принадлежавший к правому крылу кадетов, констатировал, что
«все симпатии Витте лежали на стороне самодержавного абсолютизма» 34. М.М. Ко-
валевский отмечал, что считать Витте либералом было бы «большим заблуждением»:
Витте «был консерватор, в лучшем значении этого слова» 35.
Но подобные констатации сами по себе не могли объяснить всех особенностей
политики Витте, и авторы некрологов были вынуждены упрекать Витте либо в конъ-
юнктурное™, либо в несоответствии запросам эпохи. Тот же Изгоев писал, что «из
своей знаменитой и, действительно, двусмысленной записки “Самодержавие и зем-
ство” Витте сделал один вывод, когда требовалось свалить Горемыкина, и другой,
когда пришлось считаться с растущим земским движением» 36. Подчеркивавший бю-
рократическую сущность Витте А.А. Кизеветтер упрекал его в том, что тот «не сумел
перестроить самые основы своих политических воззрений» (то есть, по-видимому,
стать буржуазным либералом) и тем самым показал себя «политическим деятелем
малого калибра» 37.
Орган Рябушинских «Утро России», признавая в передовой статье, что в лице
Витте сходит в могилу «большой» и «яркий» государственный деятель, в то же время
констатировал, что Витте «не хватило» «для великого исторического объединения
России» (то есть объединения буржуазии с властью), что Витте не был тем «великим
диктаторски действующим умом», тем «одушевленным величием задачи бесстраст-
ным исполнителем», который требовался, по мнению Рябушинских, для решения
подобной задачи. Орган Совета съездов представителей промышленности и торговли
журнал «Промышленность и торговля» писал в передовой статье номера, почти пол-
ностью посвященного Витте: «Вся его многосторонняя деятельность была направле-
на к одной цели: к организации государственного порядка... Витте не был политичес-
ким деятелем. По своему личному настроению он был слуга государя».
Предлагаемое мной здесь понимание социально-политического облика Витте
как двойственного и вместе с тем цельного позволяет дать всем .высказываниям и
фактам, в которых обычно усматривалась «непоследовательность» или «конъюнктур-
ное™» Витте, более систематичное и удовлетворительное объяснение. В частности, и
записка о земстве становится в этом случае не конъюнктурным камуфляжем, а орга-
ническим звеном всей деятельности Витте, изложением его действительного полити-
ческого и государственного кредо. И это изложение хорошо соответствует сформули-
рованному выше представлению о наличии и иерархической подчиненности двух
начал в мировоззрении Витте. Материал предыдущих параграфов показывает, на-
сколько согласуется с таким представлением о мировоззрении Витте его отношение к
различным классам и группам русского общества: интересы и нужды каждого из них
93
принимались Витте в расчет лишь в той мере, в какой они отвечали общим интересам
самодержавного государства в целом (разумеется, в истолковании самого Витте).
В настоящем параграфе будут рассмотрены еще три аспекта виттевской биогра-
фии и деятельности: его личная судьба после окончательной отставки, социально-
правовая сущность применявшихся им методов и общий финал его программы. Как
увидим, и они получают удовлетворительное объяснение на основе предложенного
понимания социально-политических основ позиции Витте.
Выше в § 4 указывалось, что ближайшие помощники Витте по проведению эко-
номической политики не считали для себя зазорным переход в сферу частного пред-
принимательства и многие из них заняли весьма видные или во всяком случае выгод-
ные позиции в среде крупной буржуазии. Само собой разумеется, что этот путь был
открыт и перед самим Витте, который мог бы добиться на этом пути не меньших
успехов, чем, скажем, Коковцов. Однако Витте, оказавшись не удел, такого шага не
сделал: его социальные корни, его интересы и устремления исключали для него самую
возможность возврата в сферу частного предпринимательства, в социально чуждую
ему среду крупной буржуазии. Кстати, и первоначальный переход из сферы частнока-
питалистической в сферу государственной деятельности был сопряжен для Витте с
чувствительными материальными потерями. Как писал Б.А. Романов, «Витте менял
независимое положение полновластного распорядителя крупнейшего частного Об-
щества Юго-Западных железных дорог, с 60 тыс. руб. ежегодного дохода, на место
директора Железнодорожного департамента Министерства финансов с 16 тыс. руб.
казенного жалованья» 40. И даже на посту Министра финансов его оклад составлял
25 тыс. руб., что и с учетом бесплатной казенной квартиры, столовых и т.д., дававших
примерно еще 10-12 тыс. руб., далеко не достигало того дохода, который Витте имел
в Обществе. В свете подобных цифр отказ Витте от возвращения в сферу частного
предпринимательства представляется особенно показательным для характеристики
его социально-политических убеждений и пристрастий.
Вывод буржуазной историографии об отсутствии в деятельности Витте «начала
права и справедливости» являлся, в сущности, отраженным обобщением методов дея-
тельности Витте. Витте действительно ничем не хотел стеснять себя — ни в подборе
аргументов, ни в выборе путей и способов действия.
Скажем, для привлечения иностранных займов было необходимо нарисовать
перед зарубежной общественностью впечатляющую картину процветания российс-
кой экономики. Условия деятельности самого Витте, необходимость преодолевать
постоянные разногласия и противодействия в верхах, апеллируя для этого к высочай-
шему мнению, также требовали постоянно поддерживать у Николая II впечатление,
что политика, проводимая Витте, дает блестящие результаты. И в самом деле — в
умении показать в наиболее выгодном свете и крайне преувеличить успехи эконо-
мической политики, прямо сказать, — в рекламе «необыкновенного экономического
расцвета» России (которым, подразумевалось, она обязана проведенным им «экономи-
ческим реформам») Витте превзошел все известное в этой области до конца XIX в., и
даже позднее — вплоть до использовавшегося в политических целях рекламирования
«prosperity» в США начала 1920-х годов. В публикуемых официальных документах и в
официозной публицистике перед Россией и за границей представала яркая и почти
безоблачная картина: стремительное развитие страны, блестящее состояние растущего
государственного бюджета, якобы свидетельствовавшее о неуклонном росте благосос-
тояния народа. Все это, правда, сопровождалось необходимыми оговорками о неиз-
бежности «известных жертв», но и жертвы мотивировались достижением еще более
прочных и великих успехов в будущем, когда Российская империя достигнет полной
экономической независимости и еще более укрепит свое могущество.
Конечно, мажорный тон всей этой рекламы в какой-то степени был оправдан и
объективными условиями экономической действительности конца XIX века. Темпы
экономического роста страны во время подъема 1890-х годов были действительно
весьма значительны, что объективно определялось характером и особенностями ми-
рового экономического подъема. И вполне понятно, что Витте, не осознававший
закономерностей циклического развития и — добавлю — склонный к субъективной
переоценке собственной роли и возможностей своего влияния на экономику, не пред-
видел и не ожидал «при правильной политике» заминки в экономическом росте стра-
ны. Это субъективное восприятие подъема, увлеченность им, несомненно, отража-
лись в рекламировании успехов страны.
Тем не менее не подлежит сомнению, что собственная виттевская оценка
экономической ситуации была далека от рекламного благодушия: почти ко всем офи-
циально и официозно оглашаемым оценкам успехов в области железнодорожного
строительства, государственных финансов и т.д. можно подобрать не менее яркие
94
примеры контр-оценок из документов более узкого распространения. Например, че-
рез все доклады Витте о росписи государственных доходов и расходов проходит уве-
рение, что косвенные налоги безболезненно оплачиваются самыми широкими слоя-
ми населения, и, главное, ни в одном из этих докладов ни слова не говорится о
неравномерности косвенного обложения. В лекциях же, предназначавшихся для од-
ного слушателя — наследника престола, Витте не считает нужным умалчивать о не-
справедливости обложения предметов массового потребления и обстоятельно излага-
ет этот вопрос с позиций среднего буржуазного экономиста (ср. выше гл. 3, § 1).
В так же не предназначавшихся для общего сведения закрытых докладах 1899—
1900 гг. Витте дал откровенную и гораздо более близкую к истине, нежели в офици-
альных документах, картину действительных успехов российской промышленности и
более правдивую характеристику тех жертв, которые должны нести народные массы
на алтарь индустриализации страны и величия российского самодержавия. При этом
особенно показательно то, что здесь Витте не останавливается перед тем, чтобы ради
тактических целей сгустить и без того темные краски, снова искажая действительную
картину, но уже в противоположном направлении. Поэтому в этих докладах он не
стремится к использованию точных фактов и цифр и даже с готовностью заимствует
данные своих критиков, например, пользуется явно неточными и преувеличенными
цифрами для иллюстрации «переплат населения» за металлы.
Впрочем, в виттевских методах использования информации и ее представления
общественному мнению еще нет ничего особенно специфического для обстановки
российского правового и политического устройства той эпохи. Как известно, анало-
гичные приемы широко практикуются и в условиях стран «классической» буржуаз-
ной демократии. Иное дело — применявшиеся Витте методы и приемы проведения
крупных «реформ» и текущих мер экономической политики. Ради их осуществления
в возможно короткий срок Витте был готов прибегнуть к любым способам независи-
мо от того, являлись ли они в правительственной практике обычными или исключи-
тельными, приспосабливал свою аргументацию к взглядам сановников Государствен-
ного совета или Комитета министров, действовал в обход этих учреждений и даже
умышленно затемнял в докладах Николаю II и истинную цель тех операций, которые
нуждались в царской санкции, но вряд ли могли ее получить, если бы самодержец
распознал их истинное назначение.
Столь близкое Витте «по складу души и сердца» 41 неограниченное самодержа-
вие означало невозможность существования в России единого правительства во главе
с премьером, какое в Пруссия образовалось еще до революции 1848 года. Каждый
министр по своему ведомству самостоятельно решал огромный круг вопросов, а ког-
да их разрешение «превышало власть отдельного министра» или он «затруднялся их
решить», он мог их внести на обсуждение Комитета министров или непосредственно
доложить царю для получения его санкции. Кроме того, министр мог еще «испро-
сить» у царя и другой порядок решения: через специально организуемое особое сове-
щание, в обход Комитета министров.
Весь этот «порядок» управления нередко обращался против самого Витте (см.
гл. 5, §§ 4—6) и во многом предопределял те методы, к которым Витте должен был
прибегать в проведении своей экономической политики. Н.Н. Кутлер, свидетель и
участник его деятельности на посту министра финансов, отмечал: «Витте являлся
реформатором в такой среде и такой обстановке, которые совсем не были приспособ-
лены для реформ» 42. Существенно, однако, что эти методы в целом не были для Витте
вынужденными, но находились в гармонии с его личностью и убеждениями. Ибо, не-
смотря на те трудности, которые создавал ему сложившийся порядок управления при
самодержавном строе, этот строй всегда представлялся ему не помехой экономическо-
му развитию, а гарантией правильного, «государственного» направления последнего.
Неслучайно, разъясняя в своих лекциях наследнику, почему в отличие от почти всех
стран Запада XIX в. в России «при самодержавной форме правления центральный банк
должен быть непременно государственным», Витте мотивировал это тем, что «при са-
модержавии... есть полная гарантия, что на первом плане будут поставлены интересы
общегосударственные», а «обусловленное вмешательством частных акционеров огра-
ничение свободы действий банка, направленных под руководством облеченного Высо-
чайшим доверием лица к удовлетворению общегосударственных интересов, совершен-
но не соответствует принципу самодержавия» 43. В этой небольшой цитате «принцип»
трижды помянутого в ней самодержавия отчетливо противопоставлен частной коммер-
ческой инициативе, могущей представлять угрозу «общегосударственным интересам».
И Витте четко определяет, чьи же интересы ему важнее и ближе.
По своим личным качествам и убеждениям Витте был, можно сказать, призван
выполнять роль всемогущего «первого слуги» самодержавия. Самодержавие, которое,
95
по разобранному выше в § 2 утверждению Витте, будто бы могло стать правовым
государством и твердо соблюдать установленные им самим законы, на деле давало
простор для бесчисленных отклонений и исключений, то есть для обхода законов.
Самодержавие и весь его централизованный аппарат на практике означали огромную
степень бесконтрольности всего государственного аппарата в целом и каждого санов-
ного бюрократа в его сфере управления и деятельности — в особенности. Самодер-
жавный строй был особо близок индивидуальности Витте тем, что давал ему огром-
ную личную власть и свободу действий в отведенной ему сфере, которая, как хорошо
сознавал Витте, имела решающее значение для укрепления самодержавия (а в пред-
ставлении Витте — для укрепления величия и могущества России). Поскольку само-
держец был единственным источником правотворчества, то каждое частное и вре-
менное отступление от продолжавшего действовать закона имело равную с законом
обязательную силу, и опять-таки никто не использовал эти возможности российско-
го «правового» строя так широко и энергично, как Витте. Недаром Кутлер признавал,
что именно Витте «наиболее резко» отражает в своей деятельности «самую сущность
“старого режима”» 44.
Для иллюстрации методов виттевского единовластного управления как нельзя
более подходит Государственный банк, о котором он говорил в приведенной цитате
из «Конспекта лекций...». «Облеченный высочайшим доверием», Витте сумел добиться
даже того, что функции Государственного контроля по Банку были ограничены про-
веркой наличия касс и кладовых без права входить в существо банковских операций.
Весь «контроль» над Банком извне был сведен к тому, что официальный годовой
отчет Государственного банка обсуждался в Департаменте экономии Государствен-
ного совета и журнал Департамента направлялся для сведения царю. Витте единолич-
но распоряжался огромными средствами Банка в «общегосударственных интересах»,
в соответствии, конечно, со своим собственным пониманием этих интересов. Устав
Банка мало стеснял его, а неуставные операции почти автоматически санкциониро-
вались высочайшими соизволениями и повелениями (см. выше гл. 8, § 1). При этом
все то, что могло вызвать у Николая II сомнения, в кратких докладах по этим вопро-
сам (еще более кратко излагаемых министром на аудиенциях у царя) не раскрыва-
лось, а всячески камуфлировалось.
Государственный банк — лишь наиболее законченный и яркий пример бесконт-
рольности и власти Витте. Но в значительной степени таков же был и его образ дей-
ствий в области государственного бюджета. Правда, роспись доходов и расходов тща-
тельно рассматривалась и обсуждалась в Государственном совете, а ее исполнение не
только проверялось, но и учитывалось государственным контролером (именно ведомство
последнего, а не Министерство финансов составляло официальный отчет об исполне-
нии бюджета). Однако поддерживаемая Государственным советом «разумная осторож-
ность» — занижение из года в год обыкновенных доходов по росписи — давала Витте
возможность распоряжаться огромными средствами, поступавшими сверх росписей,
расходовать их дополнительно на сооружение железных дорог или на другие определя-
емые Витте цели, накапливать бюджетные резервы («свободную наличность»). Одно-
временно таким способом сознательно создавался ореол особой прочности государ-
ственного бюджета и блистательных успехов виттевской экономической политики.
Поэтому не подлежит сомнению, что Витте с его характерными методами про-
ведения экономической политики мог полностью развернуться лишь в обстановке
российского государственного и правового строя и был неотделим от этого строя. И
тот факт, что он не желал считаться ни с какими формальными ограничениями своих
действий, причем не только в тех случаях, когда эти ограничения становились пре-
пятствием для проведения крупных мероприятий, имевших принципиальное значе-
ние для экономической политики, а буквально повседневно, в частных и абсолютно
незначительных (в масштабах виттевской деятельности) случаях, служит лучшим до-
казательством тому, что сам Витте меньше, чем кто-либо, мог бы приспособиться к
буржуазному правопорядку. Хотя необходимость последнего Витте начал осозна-
вать уже в конце 1890-х годов, в своей деятельности он постоянно попирал и те
основные его элементы, которые могли бы, казалось, соблюдаться и в тогдашних
российских условиях. При огромном размахе хозяйственной деятельности в России
и наличии крупных государственных предприятий и банков высшая бюрократия и
вся масса чиновников экономических министерств прекрасно понимали необходи-
мость соблюдения действующих законов, регулирующих гражданский оборот и тор-
гово-промышленную деятельность. Нарушение этих законов во взаимоотношениях
государственного аппарата или государственно-капиталистических предприятий с
частнокапиталистическими неизбежно влекло за собой убытки и потери. Не мог не
понимать этого и Витте, в течение многих лет являвшийся высшим служащим част-
96
ных железных дорог. Не мог не понимать — и, однако, постоянно нарушал. В § 4
этой главы было рассмотрено вмешательство Витте в дела двух акционерных обществ.
Число сходных примеров легко умножить. Остановлюсь только на одном.
Витте решительно не желал оказать поддержку безнадежно устаревшим и бес-
перспективным Холуницким заводам, являвшимся наследственным имуществом дво-
рянских предпринимателей Поклевских-Козелл. Однако совместными усилиями вят-
ского губернатора и горного округа, министерств внутренних дел и государственных
имуществ и решением царя, имевшим чисто полицейско-патерналистическую моти-
вировку, Витте был принужден приступить к бюджетному финансированию этих за-
водов. Тогда двое Поклевских — кредиторы третьего брата, юридически являвшегося
единственным собственником заводов, резонно решили, что искусственное продле-
ние существования заводов приведет лишь к тому, что они ничего не получат в уплату
по долгу. Они предъявили закладную к взысканию, что делало невозможным и про-
должение работы заводов, и их государственное финансирование. Тем самым «ист-
цы», действуя в своих собственных интересах и будучи совершенно непричастными к
замыслам Витте, давали ему в руки удобный и вполне законный повод для заверше-
ния дела победой защищаемой им точки зрения. К тому же закладная была предъяв-
лена за несколько месяцев перед отставкой Витте, когда у него было предостаточно
личных забот. И тут в Витте взыграла амбиция царского сановника, представителя
власти, который не мог допустить, чтобы дельцы, хотя бы и близкие к сановной
бюрократии, помешали исполнению высочайших предначертаний, даром что эти
предначертания были даны наперекор его собственному мнению. В результате Витте
провел решение «о приостановлении взыскания в пользу залогодержателей», одним
росчерком пера приостановив от высочайшего имени взыскание по уже предъявлен-
ной к взысканию частной закладной в сумме 2 млн. руб., обеспеченной залогом час-
тного недвижимого имущества. Иначе говоря, Витте «приостановил» неотъемлемое
право каждого частного собственника взыскивать долги, притом в данных обстоя-
тельствах (залог недвижимости) — долги с особым преимуществом требовать описи и
принудительной продажи имущества должника. С позиций буржуазного права такое
решение нельзя расценить иначе, как дикое самоуправство, недаром преемники Вит-
те так и не смогли распутать его юридических последствий 45.
После приведенных примеров становится понятным и то, почему Витте в своей
«реформаторской» деятельности меньше всего затронул российское торгово-промыш-
ленное законодательство, хотя лучше чем кто-либо понимал его устарелость. Доста-
точно указать, что он не только не внес ничего существенно нового в акционерное
законодательство, но сознательно сохранял закон об уголовном преследовании за
«стачки торговцев», направленные к чрезмерному повышению или понижению цен.
Причина сохранения этого законодательства была в том, что оно открывало Витте
широкие возможности для того, чтобы вмешиваться в деятельность предприятий и
оформлять в индивидуальном порядке учредительство иностранных акционерных об-
ществ в тех отраслях или районах, где они были запрещены. Существовавшее акцио-
нерное законодательство также позволяло Витте, когда он считал это необходимым,
проводить в завуалированной форме легализацию синдикатов в обход Комитета ми-
нистров и, наоборот — безо всякого стеснения оказывать личное давление на за-
правил того или иного синдиката с целью добиться его «самороспуска» в случае, если
всемогущий министр находил его существование «вредным» (как то было в 1894 г. с
рельсовым синдикатом — см. гл. 6, § 2). Вот почему сложившееся акционерное зако-
нодательство так устраивало Витте. Вместе с тем Витте провел ряд законов и еще
больше отдельных решений, способствовавших усилению контроля государственного
аппарата над банками и облегчавших вмешательство в деятельность последних.
Рассмотрение виттевских методов проведения экономической политики пока-
зывает, что во многих случаях вмешательство Витте в хозяйственную жизнь выража-
ло лишь произвол государства, а сам Витте предстает перед нами как всесильный
сатрап абсолютного монарха, от высочайшего имени единовластно распоряжающий-
ся вверенной ему областью. Тем самым предпринятый анализ дает объективное под-
тверждение выдвинутым выше тезисам о двойственности мировоззрения Витте и о
безусловном подчинении в его деятельности знания капиталистической действитель-
ности и понимания потребностей экономического развития страны — задаче укрепле-
ния и консолидации самодержавия. Последняя задача при этом решалась как путем
приспособления самодержавия к новым экономическим условиям, так и одновремен-
ного приспособления российской буржуазии к интересам старого господствующего
класса. Несмотря на все уроки истории, Витте остался верен этой задаче до конца
своей жизни, и в этом смысле его личность и его государственная деятельность в
какой-то мере представляли собой исторический анахронизм.
7 «Вопросы истории» № 11
97
Указанная двойственность социально-политического облика, соединение про-
тивоположностей в мировоззрении и личности Витте обусловили и сильные и слабые
его стороны как государственного деятеля. Сила Витте заключалась в том, что его
деятельность была направлена на усиление капиталистической индустриализации
страны, что совпадало с объективным ходом общественного развития. Слабость же
заключалась в том, что его недюжинная энергия и понимание капиталистической
действительности были подчинены реакционной и утопической цели сохранения
исторически пережившего себя в России абсолютизма. Возможно, что именно вслед-
ствие своей увлеченности этой задачей Витте при всем своем остром восприятии
капиталистической действительности не ощущал происходивших в ней изменений.
Это, в частности, отчетливо проявилось в том, что он не осознал происшедших изме-
нений роли и значения иностранных капиталов. Ведь не приходится думать, что Вит-
те был менее в состоянии понять капитализм новой эпохи, нежели его гораздо более
ограниченные преемники, а между тем Коковцов, Тимашев, Шипов отчетливо пони-
мали и публично признавали объективную закономерность и неизбежность монопо-
лизации экономики.
Не меньшей слабостью Витте как государственного деятеля было его убеждение
в возможности действовать в капиталистической России конца XIX в. одними авто-
ритарными методами без прочной социальной опоры. Крупная буржуазия, как было
показано выше, не считала его своим, да она в период пребывания Витте у власти и
не была достаточно консолидирована в социально-политическом отношении, чтобы
служить опорой экономической политике, выражавшей ее собственные интересы. А
идеологи поместного дворянства были прямо враждебны Витте. Поэтому достаточно
было Николаю II, никогда не питавшему к Витте особого доверия, в 1903 г. повер-
нуть в сторону реакционных помещиков, чтобы деятельность и карьера Витте потер-
пели крах.
Но и после своего политического банкротства Витте не смог с достоинством
уйти, как это сделал в аналогичных обстоятельствах его предшественник Рейтерн.
Во многом это было обусловлено тем, что Витте так и не осознал изначальную
утопичность своей жизненной задачи. Витте и после революции 1905—1907 гг. ос-
тавался верен главным основам своих социально-политических воззрений. Он осоз-
навал, что возобновление его политики невозможно, предвидел и ощущал, что «мрач-
ное время» (после революции) принесет полное крушение всего, что ему дорого, и
все же остался при убеждении, что его реакционная утопия была реальной. Круше-
ние своей деятельности Витте целиком объяснял ничтожеством Николая II, поли-
цейской тупостью «злополучного во всех отношениях» Плеве, «авантюризмом» «дво-
рян-дегенератов», «во главе которых был Безобразов» 46 и т.п. В этом отношении
Витте словно предвосхитил идейных и политических лидеров российской буржуа-
зии, которые будут позднее стараться объяснить Октябрьскую революцию цепью
различных случайных обстоятельств, в частности, той же «слабостью» последнего
самодержца.
Но любопытно, что, весьма подробно высказываясь в «Воспоминаниях» о пос-
лереволюционной внутренней политике, давая выразительные характеристики ее
непосредственным проводникам и не скрывая своего отрицательного отношения ко
всему «неумному» и опасному ее курсу, Витте проходит мимо экономической поли-
тики, не дает оценки этой стороне деятельности Коковцова, Тимирязева или Тима-
шева. В своих публичных выступлениях того времени Витте также затрагивал лишь
частные вопросы текущей экономической политики и ни разу не высказал ни обшей
ее оценки, ни своей точки зрения на ее основные задачи. Интерес Витте к этой
наиболее близкой для него в прошлом области государственной политики угас в по-
токе его мрачных наблюдений и оценок всей третьеиюньской политики в целом.
Опальный сановник как бы «потерял интерес» к той сфере, в которой его государ-
ственная деятельность развернулась в прошлом наиболее полно и оставила самый
заметный след. Таков был исторически неизбежный финал реакционной утопической
программы Витте.
Заключение
Второй этап истории российского государственного капитализма являлся пря-
мым продолжением первого этапа и вместе с ним выражал экономическую политику
правительства в «тот период русской истории, который лежит между двумя поворот-
ными пунктами ее, между 1861 и 1905 годами»47. И на втором этапе российский
государственный капитализм оставался глубоко противоречивым, так как был по-
прежнему рассчитан нс только на ускорение стихийного роста капитализма посред-
98
ством «насаждения его сверху», но и на консервацию крепостнических пережитков в
деревне. Государственный капитализм на обоих этапах не выражал ни интересов бур-
жуазии, ни тем более интересов «свободного» капиталистического развития страны,
но по-прежнему служил приспособлению самодержавия и помещиков к новым исто-
рическим условиям, использовался для укрепления старой надстройки, политичес-
ких и экономических привилегий крепостников-помещиков.
Вместе с тем второй этап по многосторонности, интенсивности и сознательно-
сти воздействия государства на экономику страны ради ускорения ее капиталисти-
ческого развития стал наиболее ярким периодом в истории российского государ-
ственного капитализма, его вершиной. Государственно-капиталистические начала и
методы пронизывают в этот период всю экономическую политику правительства, все
ее составные части: железнодорожную, промышленную и торговую, финансовую и
кредитную, противоречиво затрагивая и реакционную аграрную политику. Расширя-
ется государствен но-капиталистическое хозяйство в железнодорожном транспорте,
создаются государственно-капиталистические винная монополия и сахарная норми-
ровка, усиливаются государственно-капиталистические центры кредитной системы
(Кредитная канцелярия и Государственный банк, Дворянский и Крестьянский бан-
ки). Правительственные (иногда в частнокапиталистических формах) банки, транс-
портные и другие предприятия используются для внешнеэкономической экспансии
России в сопредельных странах Среднего и Дальнего Востока.
Уровень, достигнутый на рассматриваемом этапе российским государственным
капитализмом, был самым высоким не только в его собственной истории, но и во
всей истории мирового государственного капитализма домонополистической эпохи.
Одними из первых обратили на это внимание еще в 1904 г. чиновники «Department of
Commerce and Labour» — высшего правительственного экономического учреждения
США, «классической» страны свободного предпринимательства. «Никогда, быть мо-
жет, в истории человечества деятельность правительства в чисто промышленной об-
ласти не была более широкой и всеобъемлющей, чем за последний период русской
истории. Русское правительство с помощью центрального Государственного банка
контролирует финансовое положение страны; оно владеет и управляет двумя третями
всех телеграфов. Почти одна треть всей земли и две трети лесов еще в его непосред-
ственном заведовании. Оно владеет наиболее ценными рудниками и обрабатывает на
своих заводах продукты, добытые из этих рудников. Оно продает все спиртные на-
питки, потребляемые свыше чем 120-миллионным населением, и скупает весь спирт,
необходимый для народного потребления. Русское государство, как было правильно
указано, самый крупный землевладелец, самый крупный капиталист, самый круп-
ный строитель железных дорог и самый крупный предприниматель во всем мире» 48.
Огромный размах государственно-капиталистической экономической политики
в 1890-е годы имел существенную экономическую базу как внутри страны, так и
вовне — в условиях развития мирового капиталистического хозяйства конца XIX века.
В отличие от конца 1860-х — начала 1870-х годов экономика страны благодаря
развитию капитализма в промышленности и сельском хозяйстве к началу 1890-х го-
дов значительно окрепла. Получила некоторое развитие тяжелая промышленность в
новых районах Юга и Азербайджана. Государственные финансы по сравнению с пред-
шествующим периодом были относительно упорядочены, а денежное обращение ста-
билизировано. Была начата подготовка к проведению денежной реформы. Высокий
подъем мирового экономического цикла 1890-х годов, самый крупный и интенсив-
ный в XIX в., захватил и Россию, ставшую неотъемлемой частью мирового капита-
листического хозяйства. Избыток денежных капиталов, накоплявшихся в «старых»
капиталистических странах (Англия, Франция, Голландия), снижение процента на
мировом денежном рынке и огромный рост вывоза капиталов из тех же стран в
высшей степени благоприятствовали импорту капиталов в Россию, ставшему ис-
точником средств для ускорения индустриализации страны. В отличие от основных
капиталистических стран, в России железнодорожное строительство все еще оста-
валось ведущим звеном восходящей фазы экономического цикла. Но именно в
условиях России сооружение железных дорог могло происходить лишь на госкапи-
талистических началах. Таковы были объективные предпосылки для высшего раз-
вития российского государственного капитализма в 1890-е годы.
Экономический подъем 1890-х годов являлся одним из важнейших этапов раз-
вития капитализма в России. Менее чем за 10 лет совершился скачок в индустриаль-
ном развитии страны. Но результатом такого скачка явилось и резкое обострение
основного противоречия российской экономики и социально-политической структу-
ры: противоречия между бурным ростом передовых форм капиталистической про-
мышленности, транспорта, банков, с одной стороны, и трудным, мучительным раз-
99
витием капитализма в сельском хозяйстве, пробивавшемся сквозь путы крепостни-
ческих пережитков, — с другой. Целеустремленная государственно-капиталисти-
ческая экономическая политика еще больше обостряла это основное противоречие.
Невиданно ускоряя рост железнодорожной сети страны и создание новых отраслей
тяжелой промышленности, эта политика лишь частично и опосредствованно влия-
ла на рост капиталистического сельского хозяйства, главным образом помещичьего
(через переработку сельскохозяйственного сырья в винокурении и сахарной промыш-
ленности). Основное противоречие обострялось также реакционным курсом аграрной
политики, приводившим к еще большему переплетению старых — полукрепостничес-
ких, торгово-ростовщических — и новых, капиталистических форм эксплуатации в
деревне, и всей налоговой политикой правительства. Главная тяжесть налогов по-пре-
жнему ложилась на крестьянские массы и трудовые слои города. Однако в отличие от
предшествующего периода, массовое обложение использовалось с 1890-х годов не только
на содержание административного, полицейского и военного аппарата самодержавия,
но и для перераспределения национального дохода. Государственные капиталовложе-
ния за счет обыкновенных доходов (главным образом — вложения в железнодорожное
строительство) увеличивали фонды накопления в стране, усиливали экономический
подъем, обогащая в то же время довольно широкие круги буржуазии.
Весьма интенсивный рост капитализма в стране сопровождался сильным эко-
номическим оживлением и весьма заметным расширением внутреннего рынка, при-
чем потребление массовых промышленных товаров существенно опережало общий
рост населения. Однако под влиянием основного противоречия, усиливавшегося всей
правительственной экономической политикой, потребление, как и прежде, остава-
лось на уровне, который был в несколько раз ниже, чем в основных капиталистичес-
ких странах Запада. Относительная узость внутреннего рынка по-прежнему ставила
пределы развитию промышленного производства второго, а в конечном счете — и
первого подразделения. Интенсивность экономического подъема и вся способство-
вавшая ему экономическая политика значительно усиливали неравномерность раз-
вития капитализма в стране, увеличивая не только диспропорцию между основными
отраслями экономики: промышленностью и сельским хозяйством, — но и различия
внутри этих отраслей и между районами страны. Особенно резким проявлением этой
неравномерности служило дальнейшее сосредоточение крупной промышленности в
немногих высокоиндустриальных центрах страны и крайняя диспропорция терри-
ториального развития капитализма в сельском хозяйстве и формирования сельской
буржуазии. Еще больше усилились контрасты между такими районами, как Южная
Украина и Северный Кавказ, — этими новыми хлебными житницами страны, — и
старым крепостническим Центром с его латифундиальным землевладением, преоб-
ладанием пережиточных форм эксплуатации и «оскудением» крестьянских масс.
Экономический подъем 1890-х годов был осложнен в России тем, что он начал-
ся в условиях продолжавшегося мирового аграрного кризиса, низких хлебных цен и
частых неурожаев, особенно сильно поражавших старые крепостнические районы
страны. Последствия этого кризиса, закончившегося в середине 1890-х годов, сказы-
вались на экономике страны вплоть до конца подъема и, не ослабляя его темпов,
усиливали порождаемые им противоречия. Мировой аграрный кризис и низкие хлеб-
ные цены ухудшали экономическое положение полукрепостников-помещиков — по-
литически наиболее влиятельной и активной группы господствующих классов, что
делало их противниками официального курса экономической политики. Это наруша-
ло былое единство верхов в проведении политики, сочетавшей капиталистическую
индустриализацию с сохранением полукрепостнических отношений в деревне.
В экономических условиях 1860—1870-х годов некоторые основные общие меры
экономической политики были либо невозможны (например, создание устойчивого
денежного обращения), либо малоэффективны (например, развитие при помощи одной
таможенной защиты новых отраслей тяжелой промышленности). Это вынуждало пра-
вительство прибегать к широкому использованию некапиталистических методов.
Напротив, сложившаяся к началу 1890-х годов экономическая основа делала широ-
кое применение указанных общих мер экономической политики возможным и эф-
фективным, тем более что уже сложилась система российского протекционизма, на-
шедшая свое выражение в высоком таможенном тарифе 1891 г., лишь незначительно
дополненном в последующие годы. Эта система совмещала таможенную охрану от-
раслей первого и второго подразделений промышленности, защищая от иностранной
конкуренции как производство промышленного сырья (хлопок) и добывающую про-
мышленность, так и переработку сырья и обработку металлов.
В начале 1890-х годов сложилась официальная экономическая программа, на-
правленная на достижение полной национально-экономической независимости страны
100
посредством ее широкого индустриального развития. Осуществление этой програм-
мы стало рассматриваться как основная не только экономическая, но и политическая
задача Российской империи, как средство сохранить в новых условиях ее могуще-
ство, достигнутое при «земледельческо-военном строе». Достижение указанной ко-
нечной цели посредством одного таможенного покровительства было официально
признано невозможным. И столь же официально была декларирована необходимость
«широко воздействовать на промышленность, направлять ее развитие в соответствии
с общегосударственными экономическими потребностями», возможно энергичнее
проявлять «заботы о воздействии на рост промышленной жизни также и всеми дру-
гими способами», то есть чисто государственно-капиталистическими методами. Так
главное направление общей экономической политики становилось по способам его
осуществления насквозь государственно-капиталистическим.
«Воспитательный протекционизм» Ф. Листа, который в представлении русской
буржуазной литературы (да и современной литературы развитых капиталистических
стран) являлся альфой и омегой официального российского протекционизма, на деле
был в России существенно дополнен применительно к российским условиям конца
XIX в. и переработан в своеобразную «покровительственную систему», концентриро-
ванное выражение государственно-капиталистических методов форсирования индус-
триализации страны. Социально-политическая основа системы у Листа была чисто
буржуазной и выражала одновременное устремление немецкой буржуазии как к са-
мостоятельному промышленному развитию, так и к национальному единству (пре-
одоление в 1840-х годах национальной раздробленности путем создания единого та-
моженного союза многочисленных немецких государств). А официальная российская
«покровительственная система» имела не только иную, самодержавно-помещичью
социально-политическую основу, но и ставила перед собой задачи, неизвестные «вос-
питательному протекционизму» домонополистического периода на Западе.
Эти особые задачи заключались в преодолении (в довольно отдаленной перс-
пективе) глубокой технико-экономической отсталости сельского хозяйства и в рез-
ком уменьшении его зависимости от форсированного хлебного экспорта. Главными
средствами их решения представлялись развитие промышленного экспорта и очень
значительное увеличение внутреннего потребления хлеба растущим благодаря инду-
стриализации несельскохозяйственным населением страны. Однако главная объек-
тивная причина давней технико-экономической отсталости сельского хозяйства —
сильнейшие крепостнические пережитки — игнорировалась и приглушалась: в офи-
циальной трактовке отсталость российского сельского хозяйства объяснялась эк-
стенсивным характером земледелия, чрезвычайно подверженного по этой причине
стихийным бедствиям, частым неурожаям и т.д. Возможность преодоления сельско-
хозяйственной отсталости рассматривалась как отдаленная перспектива, связанная в
официальном представлении с достижением высокой степени индустриализации стра-
ны и, кроме того, с длительностью капиталоотдачи вложений в сельское хозяйство. В
укоренении такого явно преувеличенного представления [о длительности срока] ска-
зался и российский опыт государственного финансирования поместного дворянства.
Предоставленные помещикам огромные капиталы — сперва в виде выкупных сумм, а
затем ссуд из земельных банков — были практически либо растрачены, либо ис-
пользованы вне сельского хозяйства. Отсюда делался вывод, что вложения в про-
мышленность и железнодорожное строительство не только более производительны,
но служат «в конечном счете» и подъему сельского хозяйства. Задачи покровитель-
ственной системы в отношении самого сельского хозяйства сводились к созданию
лучших коммерческих условий: организации кредитования торговли хлебом и его
экспорта, удешевлению железнодорожных тарифов и всех условий перевозок и т.д.
Эти меры способствовали некоторой модернизации российской торговли, весьма еще
далекой от капиталистической организации, и принесли несомненные выгоды вла-
дельцам хлебных излишков, то есть помещикам и сельской буржуазии Юга страны.
Но крестьянские массы в целом ничего не выиграли от смены старозаветных купцов,
державших ранее в своих руках местные рынки, массой мелких и столь же хищных
скупщиков, орудовавших с помощью банковских кредитов.
Не менее крупным отличием российской покровительственной системы от за-
падного «воспитательного протекционизма» явилась та роль, которая отводилась в
ней иностранным капиталам, их использованию для капиталистической индустриа-
лизации страны. Периоду домонополистического капитализма, а вплоть до первой
мировой войны и системе мирового капиталистического хозяйства в целом, была
свойственна неограниченная и нерегулируемая миграция капиталов, «свобода» их
передвижения из страны в страну под влиянием различия в величине ссудного про-
цента, то есть в конечном счете — различия в норме прибыли. Известному воздей-
101
ствию подвергалось кратковременное передвижение капиталов в форме краткосроч-
ных иностранных кредитов с их влиянием на валютные курсы и на приливы и отливы
золотых запасов центральных банков. Так, стихийно получилось, что в ускорении
индустриализации США, в их миллиардных вложениях в железнодорожное и про-
мышленное строительство с 1860-х — 1870-х годов огромную роль сыграл нерегули-
руемый импорт капиталов из Западной Европы, главным образом из Англии. При
бурном росте экономики США и интенсивном капиталонакоплении удельный вес
иностранных капиталов стал падать еще в последней четверти XIX в., но сохранил
немалое значение вплоть до войны 1914—1917 гг., когда США рассчитались по своей
внешней частной задолженности. В индустриализации Германии стихийный импорт
капиталов не сыграл столь значительной роли, как в США, лишь в силу замены его
«принудительным» импортом французской контрибуции. Поэтому именно пример
США маячил перед глазами авторов официальной покровительственной системы и
ее горячих и искренних сторонников наподобие Д.И. Менделеева. Известное сход-
ство в географических и природных условиях, в самых масштабах обеих «молодых»
капиталистических стран, казалось, подтверждало полную применимость и эффек-
тивность опыта США, который к тому же привел к «машинизации» (на уровне XIX в.)
сельского хозяйства и реорганизации всей хлебной торговли и экспорта. Но при этом
упускалось из виду решающее, коренное различие социально-экономических и по-
литических условий развития капитализма в обеих «столь сходных» странах.
По традиции, идущей от буржуазной литературы, чуть ли не единственным
препятствием к импорту капиталов в Россию долгое время считались неустойчивость
денежного обращения и резкие колебания валютного курса. В этом плане переход к
золотой валюте в 1896—1897 гг. являлся необходимой составной частью покровитель-
ственной системы. Однако и после этого вопрос о «привлечении» или «допущении»
иностранных капиталов не снимался с повестки дня и порождал разногласия в пра-
вительственных верхах. Это показывает, что свободной миграции капиталов в Рос-
сию препятствовали и другие причины — политического и частноправового характе-
ра, которым не уделялось внимания в нашей литературе.
«Недостаток капиталов» в России прежде всего усугублялся значительным ис-
пользованием внутреннего накопления капиталов в интересах помещиков, притом
использованием в значительной мере непроизводительным (выкупная операция, а
затем ипотечный сельскохозяйственный кредит). Уровень прибыли в легкой и пище-
вой промышленности и в торговле вследствие сохранения старых форм эксплуатации
и распространенности наиболее грубых форм капиталистической эксплуатации был
завышенным. Эта «русская сверхприбыль» (по известной формулировке В.И. Ленина)
отнюдь не способствовала направлению внутренних капиталов в тяжелую промыш-
ленность, связанному с крупными капиталовложениями, с освоением новых районов и
замедленной капиталоотдачей в начальный период. Все это создавало дополнительные
стимулы для стихийной миграции в Россию иностранных капиталов и для их вложе-
ния в тяжелую промышленность и машиностроение. Однако это движение встречало
многочисленные препятствия со стороны российского законодательства. Запреще-
ние иностранцам приобретать земли в широкой полосе западных губерний и уч-
реждать там промышленные предприятия было в основном связано с чисто полити-
ческими причинами, а в Туркестанском и Степном крае — еще и со стремлением
обеспечить самодержавию, русским помещикам и буржуазии монополию эксплуата-
ции «своих» полуколоний (хотя возможности «освоения» последних самими эксплу-
ататорскими классами России были весьма ограниченными). Отсутствие в России
буржуазной «горной свободы» и распространение права собственности хозяев рос-
сийского землевладения на недра восходили к исконным правам крепостников-по-
мещиков XVIII века. Этот пережиточный правовой институт задерживал развитие
горнодобывающей промышленности и делал помещиков ярыми противниками про-
дажи сколько-нибудь значительной земельной собственности иностранцам. Отсут-
ствие буржуазной свободы предпринимательской деятельности и учредительства ак-
ционерных предприятий еще более стесняло импорт капиталов в Россию.
Разногласия между сторонниками и противниками привлечения иностранных
капиталов, ставшего органической составной частью российской покровительствен-
ной системы, имели специфический характер. В спорах с противниками «широкого
привлечения» иностранных капиталов (реакционными помещиками, камарильей и
их ставленниками в правительстве) его сторонники — Витте и значительная часть
высшей бюрократии — стояли со своими оппонентами на одной социальной по-
зиции, придерживались сходных правовых принципов. Сторонники «широкого
привлечения» отнюдь не добивались полной свободы иностранных вложений, а
стремились лишь к регулируемому сверху импорту капиталов в соответствии с
102
государственно-капиталистическими способами осуществления покровительствен-
ной системы и к использованию в этих целях разрешительного порядка акционерного
учредительства в России.
Основой политики капиталистической индустриализации было самое интен-
сивное за всю историю российского капитализма железнодорожное строительство.
Уже в первом трехлетии подъема железнодорожное строительство превзошло выс-
ший уровень 1870-х годов. В разгар подъема оно было доведено до сооружения более
3000 верст в год и даже в условиях кризиса продолжалось на более высоком уровне,
чем в первом трехлетии подъема. В результате железнодорожная сеть страны за рас-
сматриваемые 11 лет удвоилась, причем в эти годы было сооружено свыше 40% сети,
которой располагала Россия к началу первой мировой войны. Интенсивное сооруже-
ние железных дорог многосторонне способствовало развитию капитализма, в том
числе и росту его вширь, освоению обширных районов Сибири, Дальнего Востока,
Средней Азии, возникновению новых и развитию старых индустриальных районов.
Роль российского государства в железнодорожном строительстве и хозяйстве еще более
усилилась, а связь между железнодорожным строительством и хозяйством, государ-
ственными финансами и внешним железнодорожным долгом стала в новых формах
еще более тесной.
Огосударствление подавляющей части ранее сооруженных частных железных
дорог и строительство значительной части новой сети самим государством приве-
ли к созданию крупнейшего государственно-капиталистического железнодорожно-
го хозяйства и намного повысили эффективность железнодорожной политики как
составной части общеэкономической политики правительства. Ликвидация много-
численных частных обществ, сопровождавшаяся заменой их гарантированных пра-
вительством долгов прямым государственным железнодорожным долгом, непосред-
ственно и еще более тесно связала государственные финансы с железнодорожным
строительством и хозяйством страны, определила их теснейшую взаимную зависи-
мость до конца существования капитализма в России.
Новой особенностью государственных финансов в рассматриваемый период
являлась их сознательная государственно-капиталистическая направленность, исполь-
зование государственного бюджета для перераспределения национального дохода в
целях увеличения капитальных вложений, главным образом в железнодорожное стро-
ительство. Огромные затраты на сооружение государственных железных дорог лишь
в меньшей части (в годы кризиса) были произведены за счет увеличения внешнего
долга. В основном же это строительство было осуществлено за счет «бюджетных
излишков», то есть роста налогов на крестьянские массы и трудовые слои города.
Содержание аппарата эксплуататорского государства за счет обложения эксплуати-
руемых классов не было, конечно, отличительной чертой российского государства по
сравнению с современными ему буржуазными государствами Запада. Однако на Запа-
де в домонополистический период в основе финансовой политики «сбалансированного
бюджета» лежало соответствие размеров обложения — общегосударственным расхо-
дам, не включавшим ни расходов на капитальное строительство, ни создания каких-
либо бюджетных резервов, Такая практика была характерна и для буржуазно-юнкерс-
кой Германии, где Бисмарк решительно не допускал создания «бюджетных излишков».
На этом фоне необычность сознательной государственно-капиталистической на-
правленности российского бюджета выступает особенно наглядно.
Государственно-капиталистический характер бюджета определялся и тем значе-
нием, которое приобрели для общего состояния государственных финансов результа-
ты государственного железнодорожного хозяйства. Государственно-капиталистичес-
кое содержание бюджета выражалось, далее, в растущем значении в доходной его
части поступлений от государственно-капиталистической винной монополии, а так-
же поступлений от сахарного акциза, на которые правительство воздействовало через
механизм некапиталистической сахарной нормировки.
Вместе с тем правительство отнюдь не стремилось к полной государственной
монополии в сфере железнодорожного хозяйства, а тем более железнодорожного стро-
ительства. Ради более эффективного привлечения иностранных капиталов и более
широкого осуществления самого железнодорожного строительства были сохранены
немногие хозяйственно оправдавшие себя железнодорожные общества, на которые была
возложена большая часть железнодорожного строительства в Европейской части Рос-
сии. В итоге к началу 1900-х годов в качестве придатка к государственно-капиталисти-
ческому железнодорожному хозяйству сложились 6 крупных обществ, деятельность
которых детально регламентировалась правительством в соответствии со всей железно-
дорожной и, особенно, тарифной политикой. Основным источником средств этих об-
ществ по-прежнему являлись их гарантированные правительством займы.
103
В то же время в промышленности правительство нисколько не стремилось к
расширению государственного предпринимательства и лишь сохраняло действовав-
шие к началу 1890-х годов государственные заводы. По-прежнему считалось, что в
производстве вооружения правительство не должно зависеть от частнокапиталисти-
ческой промышленности. Судьба остальных государственных заводов, убыточных,
управлявшихся по-прежнему бесхозяйственно и на сметных началах (а не на основе
коммерческого расчета), вызывала разногласия. Министерство государственных
имуществ по Горному департаменту добивалось реконструкции этих заводов, а Ми-
нистерство финансов не отпускало на нее средств и настаивало на свертывании про-
изводства на невоенных заводах и на подчинении уральских заводов общим требова-
ниям к развитию производства на частнокапиталистических заводах металлургии и
машиностроения.
Лишь во время кризиса в результате спасания от ликвидации перешли в соб-
ственность или в полное управление Государственного банка на многие годы не-
сколько крупных металлургических и машиностроительных заводов, покровитель-
ствуемых еще с 1860-х годов. Хозяйственные и финансовые результаты их перехода к
правительству были за одним исключением столь же неудачными, как и управление
государственными заводами в системе Министерства государственных имуществ и
военных министерств.
Государственное железнодорожное строительство и хозяйство стали мощным
рычагом форсирования развития тяжелой промышленности. Этому способствовало
само строительство железных дорог в Донецком бассейне и в Закавказье, льготные
тарифы на перевозку руды, угля, металлов, но особенно — политика государствен-
ных, в основном железнодорожных, заказов. Сосредоточение всех государственных
заказов внутри страны в интересах развития российской промышленности было объяв-
лено составной частью покровительственной системы. Главной задачей стало созда-
ние собственной металлургии, полное освобождение страны от ввоза металлов извне
и одновременно с этим, хотя и на втором плане, развитие транспортного машино-
строения. Главным средством «поощрения» стала, в отличие от 1860-х — 1870-х го-
дов, организация новых заводов путем обеспечения им минимального устойчивого
сбыта, но без их финансирования и субсидирования. Экономический подъем, высо-
кие прибыли немногих старых предприятий, разрекламированные правительством за
границей успехи и перспективы промышленного развития страны, а также не менее
разрекламированное «покровительство» промышленности подстегивали прилив ино-
странного капитала и учредительство им новых предприятий: металлургических, ма-
шиностроительных и др. Без прямого правительственного участия были созданы в
конце 1890-х годов новые металлургические заводы на Юге страны, ряд специализи-
рованных вагоностроительных заводов, возникло паровозостроение на Сормовском
заводе.
Сосредоточение всех железнодорожных заказов внутри страны и использование
для их развития металлургии и машиностроения стало составной частью покрови-
тельственной системы и сыграло крупную роль в стремительном росте южной метал-
лургии и транспортного, а вместе с ним — и других видов машиностроения, которое
после железных дорог и наряду с промышленным строительством являлось крупней-
шим потребителем черных металлов.
Сосредоточение внутри страны других существенных государственных заказов,
то есть прежде всего заказов военных ведомств, имевших значительную финансовую
и хозяйственную автономию, осуществлялось постепенно. Сперва была признана лишь
принципиальная необходимость выполнения этих заказов отечественной промыш-
ленностью несмотря на более высокие цены, чем на заграничных заводах, и только
позднее был установлен общеправительственный контроль над промышленными за-
казами обоих военных министерств.
За 1893—1903 гг. чрезвычайно возросли вложения в хозяйство страны за счет
внутренних и импортированных капиталов: первые увеличились за 11 лет почти втрое,
вторые — на 75%. Впервые с 1861 г. производительные вложения за счет внутреннего
капиталонакопления в два раза превысили вложения иностранного капитала. Впер-
вые наблюдалось и вложение значительных сумм иностранных капиталов в промыш-
ленные и непромышленные российские акционерные предприятия. Иностранные
вложения преобладали в топливной, горнорудной и металлургической промышлен-
ности, в машиностроении и электропромышленности, в городском коммунальном
хозяйстве и сыграли крупную роль в развитии этих отраслей, слабо привлекавших
внутренние капиталы и российских предпринимателей.
Наиболее значителен был импорт франко-бельгийских капиталов, затем анг-
лийских, наименьшим же оказался импорт германских. Последние частью локализо-
104
вались в Царстве Польском и Прибалтике, а в остальной части принимали форму
организации дочерних предприятий германских электропромышленных и химичес-
ких монополий.
Прямой внешний государственный долг вырос не столько за счет новых займов,
сколько за счет огосударствления железных дорог, сопровождавшегося заменой гаран-
тированных правительством займов государственными. Новые государственные займы
были размещены главным образом во Франции, гарантированные железнодорожные
займы по-прежнему размещались в Германии. Условия размещения займов во время
подъема сильно улучшились по сравнению с 1870-ми — 1880-ми годами и оставались
относительно благоприятными даже во время кризиса. Проведенные крупные конвер-
сии значительно снизили ежегодные платежи процентов и погашения займов по рас-
ходной части бюджета. Общий рост платежей по займам и иностранным инвестициям
увеличивал напряженность платежного баланса страны. При дальнейшем усилении
экономических и политических противоречий с Германией противоречия с Францией,
выдвинувшейся на первое место по вложениям капиталов в российское хозяйство,
были относительно невелики. Различие в уровне промышленного развития Франции и
России было небольшим, а экспорт капиталов из Франции еще слабо увязывался с
внешнеэкономической экспансией ее промышленных монополий.
***
Российский государственный капитализм был порожден исторической необхо-
димостью преодоления последствий затянувшегося существования феодально-кре-
постнической формации и глубокой экономической отсталости России. Выполнение
этой задачи крайне затруднялось направленностью политики помещичьего государ-
ства на сохранение полукрепостнических латифундий и добуржуазных порядков в
деревне. Тем не менее российский государственный капитализм достиг в проведении
индустриализации, особенно в течение немногих лет своего второго и высшего этапа
благодаря сложившейся на нем благоприятной экономической обстановке, а также
благодаря целеустремленности и масштабности проведения государственно-капита-
листической политики, весьма значительных результатов. Наиболее наглядно эти
результаты проявились в мобилизации огромных средств на капитальные вложения
(как путем перераспределения национального дохода, так и путем привлечения ино-
странных капиталов) в самом интенсивном и крупном для того времени железнодо-
рожном строительстве и в ускоренном развитии южной металлургии. Однако и на
втором этапе возможности государственного капитализма в проведении индустриа-
лизации были ограничены сохранением крепостнических пережитков в деревне и
всем реакционным курсом аграрной политики. Более дальновидные представители
правящей бюрократии понимали необходимость развязать в интересах капиталисти-
ческой индустриализации буржуазные отношения в деревне, но официальный курс
аграрной политики оставался неизменным вплоть до революции 1905—1907 годов.
Поэтому политика индустриализации страны обостряла все экономические и соци-
альные противоречия России.
В известных исторических условиях капиталистическая индустриализация эко-
номически отсталой, но политически самостоятельной страны, проводимая за счет
деревни и с широким использованием государственного капитализма, может ока-
заться вполне осуществимой. Об этом свидетельствует пример Японии — страны, во
второй половине XIX — начале XX в. гораздо более отсталой экономически, индуст-
риально, чем Россия, но самой близкой к ней по экономическим, социальным и
политическим условиям развития капитализма.
В России такая же по своей сущности политика капиталистической индустриа-
лизации потерпела крушение. На ее пути лежали несравнимо большие препятствия,
прежде всего — полукрепостнические латифундии и порождаемые ими резкие соци-
ально-политические противоречия. В огромной мелкобуржуазной и притом много-
укладной стране, с характерным сочетанием многообразных старых и новых форм
эксплуатации трудящихся, проводимая сверху капиталистическая индустриализация
резко усиливала контрасты экономической и социальной структуры страны и не мог-
ла поглощать сколько-нибудь значительной части скрытой резервной рабочей силы.
Лишь революция 1905—1907 гг. смогла покончить со старым курсом аграрной
политики самодержавия. Подавив революцию, самодержавие вынуждено было окон-
чательно стать на прусский путь капиталистического развития, но в специфически-
российском реакционно-помещичьем варианте. Его особенностями были варварская
ломка старых аграрных отношений в деревне сверху и сохранение (несмотря на его
дальнейшую «естественную» убыль) латифундиального землевладения, прежде всего
его основного ядра, состоявшего из крупнейших латифундий, которые являлись ба-
105
зой и источником богатства и социально-политического влияния самой верхушки
старого правящего класса-сословия. Крушение старой аграрной политики в условиях
революции оказалось вместе с тем и крахом общеэкономической политики. Фор-
мально правительство и после революции стояло на позициях покровительственной
системы, но содержание ее было выхолощено. Сумев уцелеть, самодержавие вышло
из революции экономически и политически весьма ослабленным. Оно не в силах
было продолжать прежнюю политику капиталистической индустриализации страны
и в то же время оказалось неспособно выдвинуть сколько-нибудь цельную экономи-
ческую программу, соответствующую новым условиям. На послереволюционном,
третьем этапе своего развития российский государственный капитализм, потеряв свой
главный исторический смысл, количественно не убывал и даже расширялся, но пре-
имущественно в присущем ему и прежде реакционном направлении. Так, проводив-
шееся с середины 1880-х годов огромное отвлечение денежных капиталов в интересах
помещиков посредством Дворянского и Крестьянского банков получило на третьем
этапе еще большее развитие в операциях Крестьянского банка, поставленного теперь
на службу столыпинской реформе.
Проводимая программа капиталистической индустриализации с ограниченным
использованием государственного капитализма в непосредственных интересах поме-
щиков всегда вызывала острые расхождения внутри старого господствующего класса.
Выразители интересов поместного дворянства противопоставляли этой программе
своеобразный, но бесперспективный реакционно-помещичий вариант государствен-
ного капитализма. Суть его сводилась к широкому инфляционистскому финанси-
рованию помещиков и увеличению их доходов путем огосударствления хлебной тор-
говли и хлебоэкспорта и за счет поддержания низкого валютного курса рубля.
Инфляционистское финансирование должно было распространяться и на искон-
ную российскую промышленность, и на «почтенное сословие купцов», заинтересо-
ванное в процветании сельского хозяйства. Помещичий вариант государственного
капитализма был направлен против «допущения» иностранных капиталов, развития
«искусственной» промышленности, «космополитических» банков и бирж и делал ставку
на сохранение в неприкосновенности полукрепостнических латифундий и добуржу-
азных порядков в деревне.
Разногласия, породившие этот вариант государственного капитализма, были раз-
ногласиями внутри господствующего класса по вопросу о способах сохранения и ук-
репления своего господства. И хотя помещичий вариант был в этом отношении совер-
шенно утопичным и бесперспективным, именно стоявшие за ним силы определяли
вплоть до революции 1905—1907 гг. неприкосновенность старой аграрной политики.
В свою очередь, понимание сущности и задач покровительственной системы
как политики капиталистической индустриализации страны теми из ее горячих сто-
ронников, которые стояли на буржуазных позициях, также существенно отличалось
от официального курса. Так, Д.И. Менделеев принимал и активно отстаивал покро-
вительственную систему в целом и ее основные элементы: высокие таможенные та-
рифы, иностранные капиталы в качестве основного источника ускорения промыш-
ленного развития и фактора развития конкуренции и снижения цен. В то же время
Менделеев отвергал или игнорировал государственно-капиталистические методы осу-
ществления покровительственной системы (за исключением начальной стадии про-
мышленного развития) и связывал свои надежды на быструю индустриализацию страны
со стихийным развитием этой системы. Стоя целиком на почве свободного развития
капитализма и столь же свободного, неограниченного и нерегулируемого прилива
иностранных капиталов, Менделеев, а вместе с ним и крупный русский ученый-
металлург Д.К. Чернов, считали нормальным явлением стихийную «чистку» капита-
листического хозяйства, принимающую во время кризиса форму банкротства не вы-
державших испытания нежизнеспособных предприятий. Поэтому и Менделеев и
Чернов, являвшиеся горячими сторонниками создания отечественной металлургии, с
полной последовательностью возражали в 1900—1903 гг. против искусственного пре-
дотвращения банкротства отдельных металлургических заводов Юга.
Второй этап российского государственного капитализма совпал исторически в
России с перерастанием домонополистического капитализма в монополистический,
что еще более усилило своеобразие российского капитализма и его существенные
отличия от типичного для Запада домонополистического капитализма свободной кон-
куренции.
Взаимодействие государственного капитализма с частнокапиталистическими
предприятиями и банками привело в России к возникновению еще в домонополис-
тическую эпоху таких форм отношений между государством и частнокапиталисти-
ческим хозяйством, которые на Западе возникли значительно позднее и на основе
106
иных социально-экономических и политических процессов, связанных уже с перера-
станием монополистического капитализма в государственно-монополистический.
Регламентацией деятельности банков и антикризисным финансированием крупных
предприятий и банков российский государственный капитализм на десятилетия опе-
редил аналогичные проявления государственно-монополистического капитализма,
относящиеся к 1920-м — 1930-м годам.
Государственный капитализм способствовал возникновению в новых отраслях
российской промышленности заводов, технический и организационно-экономичес-
кий уровень которых не уступал уровню, достигнутому к этому времени на Западе в
результате гораздо более длительного развития. Так, первые и притом крупнейшие
заводы южной металлургии создавались сразу как огромные комбинированные пред-
приятия. Необычная централизация железнодорожного, а также военного спроса на
втором этапе российского государственного капитализма чрезвычайно ускоряла об-
разование монополий немногочисленных заводов-поставщиков. Эти монополии ох-
ватывали целые отрасли тяжелой промышленности и машиностроения. В 1890-е годы
государственный капитализм содействовал особенно быстрому росту столичных бан-
ков, причастных к учредительским операциям, и образованию широкого рынка
промышленных ценных бумаг на Петербургской бирже. Благодаря государственно-
капиталистическим мерам эти же столичные банки выжили во время кризиса, укрепи-
лись и в конечном счете быстро переросли в ведущие банковские монополии страны.
На высшей своей стадии государственный капитализм несравненно шире, чем в
1860—1870-е годы, способствовал обогащению и численному росту крупной буржуа-
зии. В ее новых слоях было меньше таких запоминающихся фигур, как железнодо-
рожные короли вроде П.И. Губонина и С.С. Полякова или промышленные учредите-
ли и дельцы вроде К.И. Тенишева и В.А. Кокорева. Зато в 1890-е годы среди
промышленных учредителей заметно выделялись такие дельцы, как С.И. Мамонтов и
П.П. Дервиз, Л.С. Поляков и А.К. Алчевский, хозяйничавшие в ряде крупных пред-
приятий и неведущих банков (ставших затем после банкротства своих хозяев объек-
тами антикризисного финансирования). Однако ни в 1860—1870-е, ни в 1890-е годы
в особо покровительствуемых новых отраслях промышленности и крупных банках не
образовался сколько-нибудь влиятельный и устойчивый слой крупной буржуазии.
Напротив, миллионные личные состояния, нажитые этими дельцами (и сохраненные
тем из них, которые обанкротились), ушли из сферы активного предпринимательства
в сферу рантьерского использования.
Гораздо устойчивее оказался более широкий новый слой менее состоятельной
крупной буржуазии, связанной с военным ведомством, железнодорожными строи-
тельными подрядами и т.д. Обогащение этого нового слоя основывалось не на осо-
бом покровительстве ему, а на различных махинациях при заключении договоров,
при выполнении подрядов и поставок, на связях с заказчиками (включая взяточни-
чество), то есть с чиновниками государственно-капиталистического хозяйства, эко-
номических и военных министерств. Экономически и социально этот новый слой
смыкался с все еще наиболее распространенным в России торговым предпринима-
тельством.
Преобладавший в обширных районах страны над промышленным капитализ-
мом, государственный капитализм способствовал на втором этапе значительному рас-
ширению слоя чисто деловой интеллигенции, подвизавшейся и в государственном, и
в частнокапиталистическом хозяйстве и притом одинаково далекой в идеологичес-
ком плане и от народнического либерализма, и от русского буржуазного либерализма
XIX века.
Некоторая модернизация чиновничьего аппарата под влиянием государствен-
ного капитализма ограничивалась сферой государственно-капиталистического хо-
зяйства и экономических министерств. Расширялась и непосредственная личная
заинтересованность этой части чиновничества в делах крупной буржуазии. Учащал-
ся переход ведущих чиновников на руководящие должности в частные банки и пред-
приятия при сохранении их старых связей в государственном аппарате.
Государственный капитализм на втором этапе своей истории намного продвинул
вперед как приспособление самодержавия к капиталистическому развитию и исполь-
зование последнего в интересах укрепления царизма, так и приспособление крупной
буржуазии к политическому господству помещиков, сохранению крепостнических пе-
режитков в экономике страны, к политическому всевластию царя и его ближайшего
окружения. Расширялась и его социально-экономическая опора в лице крупной бур-
жуазии, что исторически подготавливало осуществившийся вскоре политический союз
самодержавия, крепостников-помещиков и крупной буржуазии в качестве их младше-
го партнера.
107
***
Историческое значение российского государственного капитализма было сугубо
реакционным. В социально-политическом отношении он не отличался от раннего
государственного капитализма на Западе, где абсолютизм, преследуя собственные ин-
тересы, стремился опереться на зарождавшийся капитализм и формировавшуюся бур-
жуазию (см. «Введение» к монографии). По тому же пути, но в иной исторической
обстановке российскому самодержавию удалось продвинуться гораздо дальше, чем за-
падным абсолютистским режимам: материальная основа самодержавия — полукрепос-
тнические латифундии — была в условиях развитого капитализма существенно расши-
рена за счет разветвленного государственно-капиталистического хозяйства и других
финансовых и хозяйственных рычагов государственного воздействия на экономику.
Реакционный социально-политический смысл российского государственного
капитализма на втором его этапе получил отчетливое и явное выражение в офици-
альной направленности капиталистической индустриализации страны на укрепление
самодержавно-бюрократического строя. Программа капиталистической индустриа-
лизации и осуществление ее «сверху» были поставлены в прямую связь с реакцион-
ной политической концепцией, охватывавшей все сферы государственной политики:
внешнюю и колониальную, внутреннюю и экономическую. В основе этой реакцион-
ной концепции лежало представление об «особой исторической роли» и даже «мис-
сии» российского государства и российской бюрократии как его «создателя». Даже
необычное для домонополистического периода государственно-капиталистическое
перераспределение через государственный бюджет скудных «достатков» крестьянс-
ких масс и трудовых слоев города в интересах индустриализации страны «освяща-
лось» в официальных документах формулами типа: «Царской власти принадлежит
почин во всем до польз и нужд народных касающемся».
Эта порожденная российской бюрократией политическая концепция противо-
поставлялась узкосословным политическим представлениям реакционных помещи-
ков. Согласно этой концепции, не одно лишь первенствующее благородное сословие,
а «весь русский народ» — иначе говоря, вся масса патриархального крестьянства с его
еще неизжитыми надеждами на царя — представлялся опорой самодержавия. Как
видим, и данная концепция по-стародворянски отводила крестьянству роль основно-
го податного сословия, «опекаемого» бюрократией. Связывая подъем благосостояния
крестьянства с развитием капитализма и ликвидацией добуржуазных порядков в де-
ревне, эта концепция обнаруживала свою реакционно-утопическую сущность и пол-
ную иллюзорность представлений ее авторов о неизменной патриархальности рус-
ского крестьянства.
Теснейшая связь российского государственного капитализма с самодержавно-
бюрократическим строем находила органическое и многообразное выражение. Лишь
в российских «правовых» условиях и при политическом бесправии крупной буржуа-
зии могли в кратчайшие сроки решаться и проводиться «сверху» такие крупные госу-
дарственно-капиталистические мероприятия, как огосударствление железных дорог
или введение винной монополии. На Западе, даже в Пруссии середины XIX в., по-
добные явления были бы невозможны, не случайно частичное огосударствление же-
лезных дорог не прошло в прусском ландтаге и даже Бисмарк не смог провести его в
масштабе всей Германской империи, как не смог ввести и табачную монополию.
Также лишь в российских «правовых» условиях могло происходить сосредоточе-
ние в руках министра финансов Витте такой экономической власти, которая позво-
ляла ему бесконтрольно распоряжаться средствами Государственного банка и едино-
лично осуществлять за их счет антикризисные меры в масштабах, неизвестных на
Западе вплоть до мирового экономического кризиса 1929—1933 годов.
Не менее показательно и то, что Витте, вынужденный признать и отстаивать
необходимость распространения общебуржуазных правовых отношений на крестьян-
ство, вместе с тем почти ничего не делал для улучшения правового регулирования
торгово-промышленной деятельности, которое отвечало бы условиям капиталисти-
ческого хозяйства. Напротив, Витте активно использовал устарелое российское за-
конодательство (в том числе акционерное: закон о «стачках торговцев» и т.п.) в
интересах государственно-капиталистической политики. Он не останавливался пе-
ред нарушением основ гражданского права и распространил прямое государствен-
ное вмешательство далеко за пределы основных задач экономической политики —
на решение вопросов местного и частного значения.
В интересах индустриализации страны государственный капитализм широко ис-
пользовался для поощрения и развития частнокапиталистических предприятий. Но
одновременно и в тех же интересах такое использование сопровождалось давлением на
другие частнокапиталистические предприятия посредством применения (или угрозы
108
применения) экономических мер вроде лишения их железнодорожных заказов. Не ос-
танавливался Витте и перед личным давлением на частных капиталистов. Все эти «сат-
рапские» методы осуществления государственно-капиталистической политики были
немыслимы в XIX в. ни в одной капиталистической стране Запада, но возможны в
России из-за политической неразвитости и незрелости российской буржуазии.
Проводимая сверху капиталистическая индустриализация ускоряла развитие
капитализма в самом непрогрессивном направлении — по прусскому пути, да еще в
его худшем, российском варианте. Продлив таким образом историческое существова-
ние самодержавия, российский государственный капитализм на третьем, послерево-
люционном этапе утратил и свое главное назначение — направленность на преодоле-
ние экономической отсталости России.
Примечания
1. См. ГИНДИН И.Ф. Московские банки в период империализма. — Исторические записки,
1956, т. 58.
2. Ср. следующее обращение Витте к представителям биржевых комитетов накануне его от-
ставки с поста министра финансов в конце 1903 г.: «Старайтесь возможно чаще видеться,
съезжаться, совещаться о своих нуждах. Если вы будете объяснять правительству ваши
нужды в обстоятельной и убедительной форме, вы скорее получите их удовлетворение.
Имейте свои органы печати для выяснения ваших интересов и прав... Постарайтесь влиять
на общественное мнение... Для вас всего важнее возможность публичного выяснения ва-
ших мнений, а этого вы достигнете лишь путем своей организации. Организуйтесь так,
чтобы вы могли периодически съезжаться на общие и областные съезды, чтобы у вас были
свои постоянные бюро или иные учреждения, которые объединили бы вас». Цит. по: БЕР-
ЛИН П.А. Русская буржуазия в старое и новое время. М. 1922, с. 135 и 165.
3. ГИНДИН И.Ф. Русская буржуазия в период капитализма, ее развитие и особенности. —
История СССР, 1963, № 2, с. 79.
4. В этом пункте обнаруживается слабость и уязвимость теоретических построений Витте.
Утверждая, что бюрократия способна эволюционировать и откликаться на «веления вре-
мени», Витте в то же время вынужден признать, что царский государственный аппарат,
особенно на местах, — это тот же оставшийся в главном неизменным старый аппарат
полицейского государства, для которого даже допущение податной инспекции в деревню
представлялось нарушением монополии, своей и помещичьей, на управление и командо-
вание крестьянскими массами.
5. СИДОРОВ А.Л. Граф С.Ю. Витте и его «Воспоминания». В кн.: ВИТТЕ С.Ю. Воспомина-
ния. Т. 1. М. 1960, с. VII, V.
6. ВИТТЕ С.Ю. Конспект лекций о народном и государственном хозяйстве, читанных его
имп. высочеству вел. кн. Михаилу Александровичу в 1900—1902 гг. СПб. 1912, с. 183.
7. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания. Т. 1, с. 361, 365—366. Отмечу, что виттевская характеристика
Тимашева дана им до назначения последнего министром торговли и промышленности.
8. Дальнейшее изложение основано на следующих документах: РГИА, ф. 1263, оп. 2, 1895 г.,
январь, д. 5112, л. 218—220; д. 5116, л. 59—62; 1902 г., январь, д. 5532, л. 169; 1902 г., апрель,
д. 5550, л. 409-410; д. 5559, л. 4-13; 1902 г., декабрь, д. 5567, л. 188об.-190; д. 5572, л. 1-
11; 1904 г., май, д. 5732, л. 168об.-169; д. 5733, л. 429-437.
9. Там же, оп. 2, 1901 г., май—июнь, д. 5505, л. 401—403; д. 5511, л. 734—742.
10. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 211.
11. Там же, с. 523.
12. Там же, с. 528.
13. ВИТТЕ С.Ю. По поводу непреложности законов государственной жизни. СПб. 1914,
с. 209-210.
14. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания, т. 2, с. 527.
15. См., например, оценку «крестьянского» закона 9 ноября 1906 г. и прогноз трагических
последствий его применения (там же. Т. 3. М. 1960, с. 390—391).
16. Там же, т. 2, с. 531—532.
17. ВИТТЕ С.Ю. Конспект лекций, с. 167.
18. Там же, с. 166.
19. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания, т. 2, с. 217.
20. См. ГИНДИН И.Ф. Московские банки в период империализма, § 4.
21. «...я, помимо личных чувств, благоговею как государственный деятель перед его памятью»
(ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания, т. 2, с. 307).
22. «Он был обыкновенного ума и образования», — признавал сам Витте (там же).
23. ВИТТЕ С.Ю. Конспект лекций, с. 465—466. Курсив в оригинале.
109
24. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания, т. 2, с. 307.
25. Там же, с. 305.
26. Там же, с. 13—14.
27. Там же, с. 115.
28. Там же, с. 113—114. За всей этой сменой влияний, несомненно, крылся и недостаточно еще
изученный в нашей литературе процесс разложения в царствование Николая II самой кама-
рильи, этого «второго правительства», по выражению В.И. Ленина, который рассматривал
ее как необходимую принадлежность любого абсолютистского режима, включая и россий-
ское самодержавие. В прежние эпохи камарилья при всей своей реакционности создавала
самодержавию известную устойчивость и постоянство в политике. В этом отношении прав
Витте, считавший, что и А.В. Адлерберг, и Воронцов-Дашков были значительно более круп-
ными государственными людьми, чем их самодержцы — Александр II и Александр III. Да и
среди временщиков XVIII в. были такие крупные фигуры, как А.К. Разумовский или
Г.А. Потемкин. Подобные «государственно» мыслившие лидеры камарильи понимали не-
обходимость сдерживания притязаний поместного дворянства, в массе своей гораздо более
реакционного, чем сановно-бюрократические верхи.
29. Переписка С.Ю. Витте и К.П. Победоносцева. — Красный архив, 1928, т. 5, с. 107. Победо-
носцев полностью согласился с этой квалификацией (там же, с. 108).
30. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания, т. 2, с. 113—114.
31. ГАРФ, ф. 601, on. 1, д. 1026.
32. РГИА, ф. 1283, 1897 г., on. 1, д. 236, л. 1—2. Подача этой записки непосредственно предше-
ствовала рескрипту от 14 марта 1897 г. об организации Особого совещания.
33. ROHRBACH Р. Das Finanzsystem Witte. — Preussische Jahrbiicher, 1902, Juli bis September,
S. 90-93.
34. ИЗГОЕВ A.C. На перевале. С.Ю. Витте. — Русская мысль, 1915, № 3, Отд. 2, с. 156.
35. КОВАЛЕВСКИЙ М.М. Граф С.Ю. Витте. - Речь, 1.III. 1915, с. 3.
36. ИЗГОЕВ А.С. Ук. соч., с. 157-158.
37. Русские ведомости, 1.III. 1915, с. 3. Курсив здесь и в следующих цитатах мой. — И.Г.
38. Утро России, 1.III.1915, с. 1.
39. Промышленность и торговля, 1915, № 6, с. 297—298.
40. РОМАНОВ Б.А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М.-Л. 1955,
с. 123.
41. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания, т. 2, с. 306.
42. КУТЛЕР Н.Н. Витте С.Ю. как министр финансов. В кн.: Новый энциклопедический сло-
варь. Т. 10. СПб. Б.г., с. 847.
43. ВИТТЕ С.Ю. Конспект лекций, с. 279.
44. КУТЛЕР Н.Н. Ук. соч., с. 847.
45. ГИНДИН И.Ф. Правительственная поддержка уральских магнатов во второй половине
XIX — начале XX в. — Исторические записки, 1968, т. 82, с. 140—146.
46. ВИТТЕ С.Ю. Воспоминания, т. 2, с. 247.
47. ЛЕНИН В.И. Поли. собр. соч. Т. 20, с. 38-39.
48. U.S. Department of Commerce and Labour. Commercial Russia in 1904. N.Y. 1905, p. 275.
Русский перевод цит. по: ФРИДМАН М.И. Наша финансовая система. СПб. 1905, с. 9.
От публикатора
Следует иметь в виду, что перед нами — журнальный вариант последней редакции труда
«Государственный капитализм и тяжелая промышленность в России (1893—1905)», закончен-
ной автором в 1973 году. Поэтому ряд глав (Введение, гл. 4, 8) напечатан с сокращениями. В
главе 9 опущен завершавший ее обзор откликов на кончину С.Ю. Витте. Не вошли в публика-
цию те главы первой редакции 1966 г., которые выходят за хронологические рамки окончатель-
ной редакции, в том числе фундаментальная «История Комитета по распределению железнодо-
рожных заказов». Не было возможности включить и примыкающие к гл. 8 неопубликованные
очерки антикризисного финансирования отдельных предприятий, среди которых стоит отме-
тить исследование знаменитого Харьковского краха — «Судьба предприятий А.К. Алчевского и
роль в ней будущих царских министров П.Л. Барка и С.И. Тимашева».
При подготовке публикации выявились известные содержательные расхождения между
редакциями книги; из них некоторые заслуживают внимания. Но отразить их можно будет
лишь в отдельном критическом издании текста.
С. И. Гиндин
СООБЩЕНИЯ
Диктатура М.К. Дитерихса
и крах дальневосточной
контрреволюции
О.В. Авдошкина
Гражданская война на Дальнем Востоке России проходила в весьма ожес-
точенных формах и сопровождалась частой сменой правительств, что пре-
допределило динамизм событий. Историки прошлого века использовали
огромный фактический материал и ввели в научный оборот значительные
источники об антибольшевистских движениях, контрреволюционных парти-
ях и организациях. В их трудах о Белом движении на восточной окраине
России уделяется внимание попыткам восстановления монархических тра-
диций государственности в лице генерала М.К. Дитерихса. Вместе с тем
Дитерихс был практически единственным представителем военных верхов
Белого движения, открыто выступившим под знаменами реставрации мо-
нархии. Пусть это делалось в пределах одного отдельно взятого Приморья,
но тем не менее этот факт весьма показателен. В этой связи как фигура
генерала, так и его политика, хотя и весьма недолгая, продолжавшаяся с
августа по октябрь 1922 г., представляют специальный интерес.
К лету 1922 г. Приморье оставалось «последней пядью русской земли»,
занимаемой противоболыпевистскими силами. Здесь в миниатюре повтори-
лась история России 1917—1920 годов. Японское правительство готовилось к
выводу своих войск с территории Дальнего Востока, оставляя на произвол
вершителей «красного террора» тысячи беженцев и гражданское население
края. Немногочисленная Белая армия не могла сдерживать фронт. В тылу в
это время продолжались политические раздоры, шла борьба за власть между
«приморским парламентом» (Народным собранием), где ведущую роль иг-
рали представители левых группировок, и Временным Приамурским пра-
вительством братьев Меркуловых, политика которого не дала ожидаемых
результатов ни населению, ни контрреволюционным кругам, ни японским
интервентам. По сути, правительство находилось в серьезном политичес-
ком кризисе.
14 мая 1922 г. Народное собрание объявило о выборах в Учредительное
собрание, в которое наряду с другими партиями могли быть избраны даже
большевики. В ответ правительство Меркуловых издало указы о роспуске
парламента и признании недействительным закона о выборах в Учредитель-
ное собрание. Население края и армия колебались между поддержкой депу-
татов распущенного Народного собрания и правительством. Безоговорочную
Авдошкина Ольга Владимировна — кандидат исторических наук, доцент Хабаровской государственной
академии экономики и права.
111
поддержку исполнительной власти оказали моряки Сибирской флотилии,
казаки, кадеты, монархические организации. Раскол власти, разобщение в
армии представляли серьезную опасность для белого Приморья. Единствен-
ным выходом из создавшегося положения могло стать установление твердой
власти, способной объединить разрозненные противоболыиевистские силы,
авторитетной в армии и в тылу.
Самым приемлемым кандидатом на роль «спасителя Отечества» являлся
генерал М.К. Дитерихс, рассчитывавший собрать новые силы под знаменами
монархии и восстановить порядок. К этому моменту на Дальнем Востоке
существовали 23 монархические организации (общества и союзы): Артель
инвалидов-офицеров, Вера, царь и народ, Общество взаимопомощи кадровых
офицеров, Союз Георгиевских кавалеров Российской восточной окраины, Даль-
невосточный союз журналистов, Единая Россия, Комитет земских деятелей
дореволюционного периода, Комитет монархических организаций Дальнего
Востока, Комитет помощи военным пенсионерам, Русское обновленное об-
щество, Районный комитет западной части Владивостока, Районный комитет
I района Владивостока, Русское национальное общество Спасска, Русское на-
циональное студенческое общество, Русское учительское общество, Союз борьбы
за Россию, Дальневосточная трудовая артель «Инвалид», Союз домовладельцев
Владивостока, Союз монархистов Владивостока, Приамурский монархический
кружок инвалидов, Союз Михаила Архангела, студенческое монархическое об-
щество «Стук», Общество русских молодых православных патриотов-скаутов,
Союз труда и взаимопомощи офицеров Харбина ’.
48-летний кадровый офицер, Дитерихс занимал высокие посты: был ге-
нерал-квартирмейстером Ставки в годы мировой войны, командовал Вос-
точным фронтом, в правительстве А.В. Колчака был начальником штаба че-
хословацкого корпуса и военным министром. По поручению Верховного
правителя в 1918 г. Дитерихс руководил следствием по делу о расстреле цар-
ской семьи в Екатеринбурге. В 1922 г. он написал двухтомник «Убийство
царской семьи и членов Дома Романовых на Урале». Это издание до сих пор
не потеряло своего значения в качестве источника.
Прибытие Дитерихса во Владивосток было санкционировано и оплаче-
но японским командованием. 29 мая во время встречи в Харбине Дитерихса
с генералом Хамомото он обещал японцам укрепить белую власть на Даль-
нем Востоке и легализовать пребывание там японских войск. Высший воен-
ный Совет Японии постановил выплатить генералу Дитерихсу из секретных
фондов 5 тыс. иен. Тем самым японцы получали очередную марионетку в
Приморье, надеясь надолго удержаться на Дальнем Востоке. Однако ситуа-
ция складывалась не в пользу Японии, и уже 24 июня в Токио было принято
решение вывести войска из Приморья 2.
По прибытии Дитерихс выступил на пленарном заседании Народного
собрания и подробно обрисовал сложившееся положение. Он настаивал на
том, чтобы парламент отменил свое решение об устранении от власти мерку-
ловского правительства, обещая взамен добиться от правительства отмены
указа о роспуске Народного собрания. Такая позиция объяснялась давле-
нием со стороны японского командования, которое не желало устранения
С.Д. Меркулова революционным путем. (Был и другой путь: председатель
правительства ДВР Н.М. Матвеев упоминал о предложении ликвидировать
Меркулова, которое назвал «сознательной или бессознательной авантюрой»;
он запретил проводить теракт 3).
Народное собрание одобрило позицию Дитерихса и уполномочило его
вести переговоры с меркуловским правительством о ликвидации инцидента.
В обращении к населению генерал признал Временное правительство, отме-
тив, что часть членов Народного собрания, идущая против официальной вла-
сти, сделала неверный ход, выбрав революционные методы. Дитерихс объя-
вил, что он отказывается от предложенной ему верховной власти и оставляет
за собой лишь командование армией и флотом 4. Однако после переговоров
с меркуловским правительством и японским штабом Дитерихс признал при-
112
каз о роспуске Народного собрания правильным. В очередной раз конфликт
между законодательной и исполнительной ветвями власти, по российской
политической традиции, был решен в пользу последней.
Признание Дитерихсом правительства Меркулова сыграло существен-
ную роль в приморских событиях. С этого момента меркуловская власть
несколько укрепилась. Вслед за приказом о роспуске Народного собрания
последовали репрессии по отношению к лицам, участвовавшим в заговоре
против Меркулова; все это обострило вражду политических группировок.
Вокруг Совета несоциалистических организаций и членов распущенного
Народного собрания началась группировка сил, враждебных меркуловцам.
Стараясь умерить страсти, Дитерихс выдвинул идею созыва Земского
собора, и политические лидеры поддержали ее, видя в этом путь к достиже-
нию национального единства. Положение о Земском соборе было поручено
выработать несоциалистическому съезду, из недр которого образовалась мер-
куловская власть. Съезд не обманул доверия власти, выработав положение
настолько антидемократического характера, что оно не удовлетворило даже
Торгово-промышленную палату. Согласно положению, несоциалистическим
организациям, объединявшим 250—300 человек, была предоставлена льви-
ная доля депутатских мест — 96. Остальные мандаты распределялись следую-
щим образом: земства — 45 мест (из них 24 — от казачьих станичных управ-
лений), городские самоуправления — 9, торгово-промышленные палаты — 5,
бюро профсоюзов — 5 (причем в этот список входили 2 делегата от офицер-
ской артели грузчиков), казачьи войска — 18, армия — 18, флот — 6, приход-
ские советы — 16, вузы — 3. Кроме того, в Земский собор, по положению,
должны были войти также командующий армией Дитерихс, командующий
флотом Г.К. Старк, 3 командира корпусов, епископ, представители прави-
тельства и Совета управляющих ведомствами 5. Особым приказом генерал
объявил, что никаких выборов в Земский собор от имени армии произво-
диться не будет, что армию будут представлять ее вожди и командиры. По-
добная система представительства восходила к старым московским традици-
ям Земских соборов, представлявших интересы отдельных сословий, групп
населения, Русской православной церкви. Амбиции новообразованных по-
литических группировок, политическая борьба на парламентских трибунах
должны были уступить место деловой повседневной работе по восстановле-
нию русской государственности.
Созыв Земского собора стал одним из самых значимых событий в При-
морье 6. Его открытие состоялось 22 июля. На заседании в общедоступном
театре Владивостока с приветственной речью от армии и флота выступил
генерал Дитерихс, состоялся крестный ход и молебен. Почетным председате-
лем Земского собора был избран «молитвенник и печальник земли Русской»
патриарх Московский и всея Руси Тихон, председателем — профессор бого-
словия Н.П. Миролюбов, почетными заместителями — архиепископ Харбин-
ский и Маньчжурский Мефодий и епископ Казанский (старообрядческий)
Филарет, заместителями — В.Н. Толок и атаман Забайкальского казачьего
войска А. Бакшеев, секретарями — М.Я. Домрачеев, С.П. Руднев, П.П. Унтер-
бергер, Т.С. Уточкин. Приамурский Земский собор нельзя назвать парламен-
том, поскольку он был собран по особым формам государственного управле-
ния: здесь отсутствовала оппозиция в лице левых блоков. В работе Собора
(всего состоялось 8 заседаний)7 принимали участие от 212 до 241 человек из
258 по списку. При этом монархическая фракция насчитывала изначально
55 человек, а затем увеличилась до 115 за счет перебежчиков 8.
Грамоту Приамурского Земского собора к русским людям, изданную
листовкой 3 августа, характеризовал высокопарный мистически-монархичес-
кий и антисемитский стиль. В документе указывалось, что в состав Собора
вошли «выборные и представители от всех слоев народа: от православного и
старообрядческого духовенства, от духовенства мусульманского, сельчане от
волостей, горожане — от городских и поселковых самоуправлений, казаки —
от войск Урала, Сибири и Дальнего Востока, служилые люди военные и
8 «Вопросы истории» № 11
113
гражданские — от всяких чинов, как высших, так и низших, торговцы и
промышленники, ремесленники и рабочие, ученые и в науках не искушен-
ные простые люди». Собор призвал население «надружную работу для обще-
го святого и великого дела освобождения, возрождения и спасения нашей
Родины — единой, великой России» 9.
28 июля состоялось закрытое заседание Собора. Выступивший с докла-
дом член Временного Приамурского правительства Е.М. Адерсон среди при-
чин политического кризиса в Приморье назвал отсутствие средств в бюдже-
те, эгоизм иностранцев, которые не признали меркуловское правительство и
не вернули ни долги Уссурийской железной дороге и Владивостокскому пор-
ту, ни русское золото, а также инертность населения, отсутствие гражданс-
кой ответственности у предпринимателей, отрыв несоциалистов от населения,
разрыв с Народным собранием, внутриармейскую борьбу, генеральские амби-
ции, разногласия в самом правительстве, «которое не слушало голоса народа и
применяло диктаторские приемы в управлении». Кроме того, Адерсон заявил,
что будущая Россия должна быть парламентской монархией, в которой госу-
дарь будет избираться Всероссийским Учредительным собранием; у прави-
тельства будут широкие полномочия, однако действовать оно станет на осно-
вании изданных Народным собранием законов. В такой стране парламент не
будет вмешиваться в дела государственного управления и назначения должно-
стных лиц. Совет управляющих ведомствами (СУВ), играющий роль Совета
министров, станет назначаться правительством, а его премьер — утверждаться
правительством по согласованию с Народным собранием. В будущей России
роль третейского и конституционного суда будет играть специально для этого
созданный Государственный совет, состоящий из представителей всех ветвей
власти и армии 1(). Предложенное Адерсоном возможное государственное уст-
ройство России имело эклектичный характер, сочетая в себе черты древнерус-
ского, английского и французского политических порядков.
На первом же заседании от имени Собора были отправлены телеграммы
в Данию на имя вдовствующей императрицы Марии Федоровны и великого
князя Николая Николаевича. В посланиях делегаты «молили Бога о здравии
Российского Царствующего Дома во спасение, счастье и могущество родного
русского народа». 3 августа Собор большинством голосов принял акт истори-
ческого значения: «Приамурский Земский собор признает, что права на осу-
ществление Верховной Власти в России принадлежит династии Дома Романо-
вых. В связи с этим Земский собор считает необходимым и соответствующим
желанию населения возглавление национальной государственности Приаму-
рья Верховным правителем из членов Дома Романовых. По сим соображени-
ям Земский собор почитает необходимым доложить о вышеизложенном Ее
Императорскому Величеству Государыне Императрице Марии Федоровне и
Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Николаевичу,
высказывает свое пожелание, чтобы правительство вступило в переговоры с
династией Дома Романовых на предмет приглашения одного из членов дина-
стии на пост Верховного правителя» ”.
Однако прибытие в Приморье представителей династии было невозмож-
но, поэтому Мария Федоровна и Николай Николаевич ограничились лишь
ответными телеграммами. Тем не менее акт признания верховенства членов
императорской фамилии весьма характерен для истории Белого движения.
Впервые после марта 1917 г. дом Романовых был признан «царствующим».
Как известно, с момента отречения от престола великого князя Михаила
Александровича до июля 1922 г. вопрос о форме правления в России оставал-
ся открытым до созыва Учредительного собрания. Все белые правительства,
включая правительство Колчака, стояли на позиции «непредрешения», счи-
тая своей главной задачей борьбу с большевизмом и прекращение междоу-
собной войны. Среди политических и военных лидеров белого движения
нередко возникали конфликты на почве взаимных подозрений в стремлении
совершить переворот и захватить власть. «Не предрешались» не только по-
литические вопросы, но и насущные проблемы рабочих и крестьян, поэтому
114
пропаганде идей «Белого дела» недоставало четкости и последовательности.
После решения о восстановлении власти Романовых на Земском соборе летом
1922 г. идеология Белого движения получила более определенную основу для
построения «освященной исторической традицией» государственной системы.
Оценивая деятельность Земского собора, Старк в «Отчете о деятельнос-
ти Сибирской флотилии 1921 — 1922 годов» писал: «Собор находится в руках
небольшой группы лиц, выделившейся из рядов несоциалистов и сорганизо-
вавшейся еще до Собора. Эта группа была явно антимеркуловского направ-
ления и имела за собой поддержку некоторых военных членов Собора —
представителей частей еще недавно бунтовавшей против правительства груп-
пы войск (в данном случае речь идет о каппелевцах. — О.А.). Присутствие
на Соборе представителей реальной силы не могло не связать судьбу
решений Собора с настроениями армии, поэтому, когда часть ее предста-
вителей, за кулисами Собора, связалась с группой политических деятелей,
организовавшейся с целью управлять работой Собора, все дальнейшее ста-
ло в зависимость от способности командующего войсками и флотом сдержи-
вать подчиненных ему начальников настолько, чтобы оградить свободу по-
становлений Собора от закулисных влияний, тем более внушительных, что
не так давно было продемонстрировано, какие потрясения может принести
государству неудовлетворение затаенных чаяний этих людей» 12.
По его мнению, Собор мог стать логическим продолжением I Несоциа-
листического съезда и работы меркуловского правительства, если бы решил
три важнейшие задачи: заслушал доклад правительства о его деятельности,
изучил все особенности политической обстановки в Приморье и избрал вер-
ховную власть. При выполнении этих условий «существенные недостатки
старого правительства были бы исправлены, а его разумные мероприятия и
предложения были бы заимствованы новой властью». Однако Собор, повер-
хностно отнесясь к докладу правительства, поставил крест над всей минув-
шей работой несоциалистической власти. После этого Земский собор, «при-
няв на себя не принадлежавшие ему по смыслу указа о его созыве функции
Учредительного собрания, занялся... обсуждением вопросов о том, какая дол-
жна быть власть в Приморье. Провозгласив безусловно приемлемые для всех
членов Собора монархические лозунги, он вслед за тем постановил просить в
Приморье кого-либо из великих князей Дома Романовых, чтобы открыто
возглавить с востока всенародное движение. Впредь же, до приезда царствен-
ного возглавителя, единоличная власть должна [была] быть вручена кому-
либо на правах наместника» ,3.
Далее вся работа «народных представителей» свелась к поискам канди-
датуры на роль временного диктатора. Не последнюю роль в установлении
диктатуры Дитерихса на Дальнем Востоке сыграла восточная ветвь российс-
ких эмигрантов.
В течение первых двух недель после меркуловского переворота в Примо-
рье среди белых в полосе отчуждения КВЖД царило необычайное оживление.
Харбинская пресса рисовала яркими красками дальнейший путь «освободи-
тельного движения, которое через короткое время, несомненно, приведет вер-
ных сынов родины» в Москву, в сердце «возрожденного отечества». Однако
на смену ликованию постепенно приходило уныние. Едва иссякли получен-
ные авансы и вновь наступило безденежье, как возобновились старые раздо-
ры, которые теперь формально вызывались разными понятиями о характере
власти в свободном от большевиков Приморье. Фактически же борьба ве-
лась за грузы и ценности, хранившиеся во Владивостокском порту. Братья
Меркуловы и их многочисленные родственники не желали выпускать та-
кой клад из рук. Однако на него претендовали многие, в том числе и атаман
Г.М. Семенов. В сложном и длительном противостоянии харбинцев и мер-
куловского правительства, не только политическом, но и военном, принима-
ли участие войска обеих группировок. Во всех перипетиях этой взаимной
грызни, исключительной по своим формам и содержанию даже для русской
контрреволюции, харбинцы постоянно играли первую скрипку. В Харбине
115
даже разрабатывались планы заговоров против братьев Меркуловых. Именно
здесь со страниц газет велась артиллерийская подготовка всех атак, форми-
ровались возможные новые кабинеты. В результате этой борьбы за «владиво-
стокский трон» Меркулова заменил харбинец Дитерихс ,4.
Указ 8 августа объявил о несоответствии коллегиального органа верхов-
ной власти переживаемому моменту и об отставке в связи с этим Меркулове-
кого правительства 15. Власть перешла от Временного Приамурского прави-
тельства к генералу Дитерихсу, которого Земский собор избрал «Верховным
правителем Приморья» и «Воеводой земской рати», хотя изначально этот
пост предлагали бывшему генерал-губернатору Приамурского края, извест-
ному ученому-этнографу Н.Л. Гондатти, но тот отказался. Дитерихс сразу же
объявил себя диктатором, территорию Приморья — Земским Приамурским
краем, а армию — Земской ратью (указ № 1) 16.
В тот же день он принес присягу Земскому собору, в которой обещал
«руководствоваться основными законами Российской империи применительно
к условиям места и времени, следуя заповедям Божьим». Генерал не скры-
вал, что его идеалом государственного устройства является средневековая
Русь XVII в. с Земскими соборами, Боярской думой и прочими атрибутами
сословно-представительной монархии. Программа, с которой он выступил
на заседаниях Собора 8 и 9 августа, в комментариях не нуждается: «Первой
нашей задачей стоит единственная, исключительная и определенная борьба
с советской властью — свержение ее. Далее — это уже не мы. Далее — это
будущий Земский собор. Это чрезвычайно важно, потому что до сих пор
русские власти, кроме Приамурской, постоянно преследовали принцип Вер-
ховенства Всероссийского... Теперешние призванные правители для этой
борьбы, кем бы они ни были, даже хотя бы из династии Романовых, не могут
смотреть на себя в данную минуту как на верховных помазанников будущей
России. Мы — Правители борьбы с советской властью и Правители тех госу-
дарственных образований, которые для этого рождаются» 17.
В обращении нового правителя к населению края отмечалось, что ко-
нечной целью его власти является восстановление на троне России «пома-
занника Божия» — царя, а средством ее достижения — оздоровление систе-
мы управления путем слияния православной церкви и государства в единое
целое» |8. По мнению Ю.Н. Ципкина, такое поправение Белого движения,
его открытый сдвиг к монархии можно объяснить только военными пораже-
ниями, политическим и экономическим кризисом и стремлением к объеди-
нению остатков белых сил. Дитерихс стал единственным в истории Граждан-
ской войны вождем Белого движения, открыто заявившим о восстановлении
монархии. В Приморье были восстановлены все царские церемониальные
традиции, герб и гимн ,9.
Избрание Дитерихса Верховным правителем Приморья было восторженно
воспринято монархистами. Старк отмечал, что «как самое установление ин-
ститута военной диктатуры, так и выбор диктатора явились для многих нео-
жиданными». Но поскольку противниками этих решений были люди, ис-
кренне стремившиеся сохранить общенациональное единство и лояльные
всякой законно избранной власти, «военная диктатура ни с чьей стороны не
встретила ни возражений, ни противодействия. Благими последствиями воен-
ной диктатуры были: восстановление единства в среде национальной обще-
ственности и успокоение умов в армии, что позволило генералу Дитерихсу в
сравнительно короткий срок восстановить, до известной степени, дисциплину
в среде высшего сухопутного командования и вернуть армии ее оперативную
гибкость. Все эти плюсы новой структуры власти были внутреннего порядка.
Дурные же последствия отчаянного шага Земского собора почувствовались во
внешних делах нашего государства и были гораздо более значительны, по-
скольку привели все дело к катастрофе» 20.
Спасское отделение монархического общества «Вера, царь и народ» за
подписью его председателя протоиерея Антоньева прислало на имя диктато-
ра телеграмму, в которой говорилось: «Приветствуя в лице вашем вождя доб-
116
лестной нашей армии, выражаем уверенность, что вы поведете армию по
пути ее былого величия и возрождения родины с законным хозяином земли
русской императором из Царствующего дома Романовых». Совет объединен-
ных монархических обществ Дальнего Востока во главе с его председателем
Е. Ждановым также направил приветствие Дитерихсу — «мужественному борцу
за восстановление могучей Российской империи». «Тяжесть принятого вами
на себя креста единоличной власти, — говорилось в документе, — обязывает
нас встать выше личных интересов и отдать все силы на служение нашей
исстрадавшейся родине и объединение под святым монархическим стягом
всех верных русских людей для последней решительной и беспощадной борьбы
с предателями великодержавной и христианской России» 23.
Указ № 2 от 9 августа определял новую конструкцию краевой власти.
Исполнительная власть имела два органа: 1) Совет внешних дел, состоявший
из управления по делам финансов, торгово-промышленного, иностранных
дел и путей сообщения; 2) Совет внутренних дел, состоявший из управляю-
щего внутренними делами, владивостокского городского головы, председа-
теля областной земской управы и атамана Уссурийского казачьего войска. В
непосредственном подчинении правителю остались государственный конт-
ролер и ведомство юстиции 22. При правителе состояла Земская дума (с местом
пребывания в Никольске Уссурийском, единственном крупном, после Влади-
востока, городе на территории белого Приморья), своего рода законосовеща-
тельное учреждение, избираемое Земским собором, куда входили представите-
ли приходов, городов Владивостока и Никольска-Уссурийского, сельского
самоуправления, профсоюзов, уссурийского казачества и несоциалистических
организаций (всего 34 члена). Подобное областное устройство предполагалось
затем распространить и на новые, «освобожденные от большевизма», районы
Дальнего Востока, Сибири, а впоследствии и всей России 23.
Определив структуру управления белого Приморья, 10 августа Земский
собор торжественно завершил свою работу. Началась разработка церковно-
приходской организации, которая должна была стать основой местного
самоуправления. Данная система также возрождала традиционные основы
местного самоуправления допетровского времени. Считалось, что это полно-
стью исключит политическую борьбу, вредную для повседневной хозяйствен-
но-административной и духовной жизни. Управляющий внутренними дела-
ми генерал-майор В.А. Бабушкин в интервью владивостокской газете
«Вечер» изложил общую схему воссоздания прихода: «Только религиозные
люди могут принять участие в строительстве Приамурского государства. За
основание берется церковный приход. Каждый гражданин по вере его дол-
жен быть приписан при приходе своего вероисповедания. Церковные прихо-
ды объединяются в совет церковных приходов города и земских районов...
Соединения церковных приходов должны будут заменить собой то, что те-
перь называется городским и земским самоуправлением... В назначенный
день прихожане собираются в храме. После молитвы в церкви устанавлива-
ется урна, в которую прихожане опускают свои личные номера. Затем свя-
щенник вынимает необходимое количество из них; таким образом состав-
ляется совет прихода. Во главе приходов будут стоять лица по назначению
верховной власти. Лица недостойные и несоответствующие будут заменяться
следующими, получившими очередной жребий. Благодаря этому в принцип
будущих самоуправлений будут положены усмотрение и воля Божия... Ника-
кой милиции, вероятно, не будет. Гражданам будет предоставлено право орга-
низации самообороны под контролем церковных приходов» 24.
Идеи возрождения традиций русской государственности активно исполь-
зовались в пропаганде. В печати постоянно подчеркивалась историческая
преемственность между Земским собором 1922 г. и соборами XVI—XVII ве-
ков. Проводились и другие реформы, клонившиеся к созданию в Приморье
военно-абсолютистского клерикального государственного образования. В
условиях жесткой цензуры даже кадетские издания издавались нелегально.
Официальным печатным органом был объявлен «Вестник Приамурского зем-
117
ского края», издание которого было возложено на «Приамурское осведоми-
тельное бюро». Рядом указов (№№ 14, 50) закрывались все увеселительные
заведения (театры, кинематографы, цирки, клубы, игорные дома, опиекуриль-
ни, банковки и притоны), поскольку их существование «не согласуется с ос-
новными религиозно-нравственными принципами Приамурского государствен-
ного объединения и требованием ст. 113 Устава благочиния и безопасности».
Кроме того, запрещалась также «продажа вин, спирта и крепких напитков
повсеместно, кроме случаев отпуска вина и спирта по требованиям врачей» 25.
Белый террор в правление Дитерихса достиг своей наивысшей точки;
обычным явлением стали обыски и погромы в рабочих кварталах городов.
Режим Дитерихса возложил ответственность за состояние путей и телеграф-
ной сети на жителей населенных пунктов, расположенных вдоль железных
дорог (11 деревень на протяжении более 80 верст по железной дороге от
Спасска до Никольска-Уссурийского), и владельцев частных земельных уча-
стков, а также объявил, что за порчу железнодорожной и телеграфной линий
от населения будут браться заложники 26.
Представляет интерес и финансовая политика правительства Дитерих-
са. В августе 1922 г. управляющий финансово-промышленным ведомством
Н.М. Дмитриев представил Верховному правителю записку о финансовом
положении в крае. В ней отмечалось, что начатый еще при меркуловском
правительстве выпуск краткосрочных беспроцентных обязательств государ-
ственного казначейства (указ № 165 от 8 июля 1922 г.) грозит сокращением
наличных поступлений в казну, ростом задолженности казначейства (до
10 млн руб.), затруднениями для местной торговли, «рассчитанной на обслу-
живание нужд служилого класса». Между тем «настоящий, крайне ответствен-
ный момент реконструкции власти является совершенно не подходящим для
выпуска каких бы то ни было денежных знаков, а тем более таких, обесцени-
вание коих в самый краткий срок является неизбежным». Кроме того, говори-
лось в записке, «выпуск обязательств нисколько не облегчит государственное
казначейство, а создаст лишь весьма значительное возбуждение и недоволь-
ство в широких кругах населения и, главным образом, среди служилого клас-
са». Дмитриев предлагал «прекратить печатание упомянутых обязательств» 27.
Дитерихс согласился, и предполагавшаяся эмиссия была приостановле-
на, хотя указ отменен не был. Денежное обращение в Земском Приамурском
крае фактически основывалось на японском денежном знаке, хотя формаль-
но основной денежной единицей считался золотой рубль. По сути, недоста-
ток золотой и серебряной монеты узаконивал хождение японских банкнот.
Однако в обороте не хватало мелких разменных денег, по оценке, на 50 тыс.
золотых рублей. Особого закона о дополнительном выпуске денежных зна-
ков издавать не предполагалось, Государственный банк должен был восполь-
зоваться ранее предоставленным ему эмиссионным правом. Выпускаемые
разменные знаки обеспечивались особым золотым фондом и подлежали об-
мену на золото или серебро (по курсу дня), по представлении их на сумму 1
или 5 рублей; предполагалось выпустить новые дензнаки (достоинством в 1,5
и 10 коп. золотом) с изображением императорского орла и тремя буквами:
«З.П.К.» (Земский Приамурский край) 28.
Однако эти меры вряд ли спасали положение края, находившегося в
катастрофическом состоянии из-за изолированности региона, непомерных
расходов на армию. Сам верховный правитель, выступая 15 сентября на от-
крытии национального несоциалистического съезда в Никольске Уссурийс-
ком, признал хозяйственное положение тяжелым. В казну поступало лишь
300—330 тыс. руб. в месяц, «никаких предприятий и вообще финансовых
комбинаций вести нельзя, так как нужна помощь, а от нее все отринулись.
Продажа государственных имуществ, как, например, грузов, делалась лишь
из-за заботы о завтрашнем дне». С целью создания Чрезвычайного фонда
правителя обложению подверглись городские самоуправления, Торгово-про-
мышленная палата (сумма в 600 тыс. руб. золотом должна была быть выпла-
чена к 10 октября). Кроме того, был издан приказ о сборе 1,5 млн руб. золо-
118
том к 24 октября, который предусматривал персональное обложение. В спис-
ке значились также предприятия, суммы взносов колебались от 3 тыс. до
1210 тыс. руб. золотом. Но уже 11 октября Торгово-промышленная палата
заявила об отсутствии средств 29.
Опасность экономической катастрофы возрастала с каждым днем. «Фи-
нансово-экономическое положение приамурской государственности — трудно
представить себе что-нибудь более тяжелое, — заявил Дитерихс. — ...Случай-
ные продажи того или иного груза, конечно, не являются нормальным и
естественным разрешением финансово-экономической жизни... Это есть толь-
ко паллиатив, для того, чтобы прожить данный день, прожить данный месяц,
но мечтать о дальнейшем не приходится... Мне пришлось за эти дни посе-
тить много сел и деревень, освобожденных от советской власти, и всюду, где
бы я ни был, я встречал одно и тоже явление: русский народ, русский крес-
тьянин сохранил в себе, несмотря на то, что ему пришлось пережить, как в
смысле террора, так и в смысле различных социалистических экспериментов
над ним апологетов советской власти, он сохранил в себе те же великие
исторические начала своего бытия и своей государственности, какие были
воздвигнуты Земским собором во Владивостоке. Но, господа, не ждите того,
чтобы русский крестьянин или русский рабочий смогли бы начать сами по
себе какое-либо движение против советской власти. Нет. Они ждут руково-
дителей, они ждут, чтобы их повели, они в этом нуждаются, безусловно, и их
вести можете, господа, только вы, русская интеллигенция» 3().
Призыв Приамурского правителя остался без ответа, буржуазия была за-
нята другим. Хозяйство края оставалось объектом беззастенчивой спекуляции
и наживы финансовых групп, бесконтрольно вывозивших приморское сырье в
Японию. Приток добровольцев в «Земскую рать» был крайне слабым, и не-
многочисленная армия (8 тыс. бойцов при 19 орудиях и трех бронепоездах)
таяла в беспрерывных боях против троекратно превосходящих сил ДВР. 7—9
октября «рать» вела бои под Спасском. Сопротивление белых было сломлено,
и полки отступили к Владивостоку. Японские войска окончательно оставили
Приморье. Дитерихсу ввиду очевидного поражения оставалось только пра-
вильно и своевременно организовать эвакуацию армии и беженцев. 17 октября
правитель Приамурского земского края издал свой последний указ. В нем не
было слов отчаяния, напротив, уверенно говорилось о неизбежном будущем
возрождении России: «Силы Земской Приамурской рати сломлены. Двенад-
цать тяжелых дней борьбы одними кадрами бессмертных героев Сибири и
Ледяного похода, без пополнения, без патронов, решили участь Земского При-
амурского края. Скоро его уже не станет. Он как тело умрет. Но только как
тело. В духовном отношении, в значении ярко вспыхнувшей в пределах его
русской исторической, нравственно-религиозной идеологии, — он никогда не
умрет в будущей истории возрождения Великой Святой Руси. Семя брошено.
Оно упало сейчас еще на мало подготовленную почву, но грядущая буря ужа-
сов коммунистической власти разнесет это семя по широкой ниве земли Рус-
ской и при помощи безграничной милости Божией принесет свои плодотвор-
ные результаты. Я горячо верю, что Россия вновь возродится в Россию Христа,
Россию Помазанника Божия, но что теперь мы были недостойны еще этой
великой милости Всевышнего Творца» 31. Ничего другого ему не оставалось.
Белое движение как основная противоболыиевистская сила обычно на-
ходило возможности для реализации своих устремлений в деятельности раз-
личных правительств, контролировавших в разные периоды Гражданской
войны большую часть территории прежнего Российского государства. По
мнению В.Д. Зиминой, этот факт «дает основание говорить о попытках реа-
лизации особого пути развития российской государственности, который был
сориентирован на возрождение политических традиций бывшей Российской
империи в их возможном соединении с идеями западноевропейского либе-
рализма» 32. Но белая государственность считала себя прямой наследницей
самодержавной России с ее неизменной политической установкой, согласно
которой воля правителя является единственным законом для его подданных.
119
Имперская формула сохранения «Единой и Великой России» была основа-
на на военно-территориальной экспансии. Иные пути казались неприемле-
мыми.
Тем не менее, для российской Гражданской войны характерна полити-
ческая альтернативность, существование различных представлений о буду-
щем развитии государственности. Другое дело, как эти идеи преподносились
или реализовывались различными противоборствующими силами. Часто даже
позитивные идеи разбивались о глухую стену народного непонимания, вы-
зывая сопротивление.
Большинство солдат и офицеров войск Дитерихса покинуло Россию в
поисках лучшей доли, для многих эмиграция стала тяжелым испытанием. В
1920—1922 гг. белая государственность пыталась эволюционировать в сто-
рону либерализма, однако опора на штыки интервентов не прибавляла ей
авторитета в глазах населения. Чаще всего демократия подменялась поли-
тической целесообразностью, диктатом. В условиях Гражданской войны эта
тенденция политического развития страны стала преобладающей.
Окончательно дискредитировал Белое движение генерал Дитерихс, объя-
вив о реставрации непопулярной в народе идеи монархии, и победа в итоге
досталась большевикам, взявшим на вооружение и диктатуру и реализовав-
шим на практике идеи патриотизма и единства страны.
Примечания
1. Государственный архив Хабаровского края (ГАХК), ф. Р-1736, on. 1, д. 58-а, л. 5-6;
ф. Р-1058, on. 1, д. 1, л. 10-11.
2. См.: ЦИПКИН Ю.Н. Небольшевистские альтернативы развития Дальнего Востока России
в период Гражданской войны. Хабаровск. 2002, с. 250.
3. ГАХК, ф. Р-19, on. 1, д. 42, л. 167.
4. Там же, ф. П-44, on. 1, д. 144, л. 72.
5. Там же, л. 73.
6. ХВАЛ ИН А. Восстановление монархии в России. Приамурский Земский Собор 1922 г.:
Материалы и документы. М. 1993.
7. Протоколы заседаний Приамурского Земского собора см.: Государственный архив Россий-
ской Федерации (ГАРФ), ф. 5194, on. 1, д. 4.
8. ГАХК, ф. Р-1058, on. 1, д. 3, л. 11-27, 31-35, 37.
9. Там же, ф. П-44, оп. 2, д. 542, л. 1.
10. Там же, ф. Р-1058, on. 1, д. 3, л. 90—97.
11. Цит. по: ЦВЕТКОВ В. Разгромили атаманов, разогнали воевод. — Родина, 1997, № 11, с. 43.
12. СТАРК Г.К. Отчет о деятельности Сибирской флотилии 1921 — 1922 годов. В кн.: Флот в
Белой борьбе. М. 2002, с. 456—457.
13. Там же, сь 458—459.
14. КОЧУБЕЙ О.И., ПЕЧЕРИЦА В.Ф. Исход и возвращение... Русская эмиграция в Китае в
20—40-е годы. Владивосток. 1998, с. 29—30.
15. ГАРФ, ф. Р-937, on. 1, д. 15, л. 1- 1об.
16. Там же, д. 7, л. 17—17об.
17. ГАХК, ф. П-44, on. 1, д. 316, л. 28.
18. Государственный архив Приморского края (ГАПК), ф. 715, on. 1, д. 61, л. 9об.
19. ЦИПКИН Ю.Н. Приморье: последний оплот Белого движения в России. В кн.: Белая
армия. Белое дело. Вып. 4. Екатеринбург. 1997, с. 112.
20. СТАРК Г.К. Ук. соч., с. 459-460.
21. ГАХК, ф. Р-1058. On. 1, д. 2, л. 9, 37.
22. ГАРФ, ф. Р-937, on. 1, д. 5, л. 1 —1об.
23. Там же, л. 2, 78, 116.
24. Вечер, 21.VI11.1922.
25. ГАРФ, ф. Р-937, on. 1, д. 5, л. 105 (указы №№ 15 и 14 от 21.VIII. 1922); л. 106 (указ № 14 от
21 .VIII), 37 (указ № 50 от 26.VI11).
26. ГАХК, ф. П-44, оп. 2, д. 580, л. 1.
27. ПОГРЕБЕЦКИЙ А. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период
войны и революции. Харбин. 1924, с. 137.
28. Там же, с. 138—139; КУЦЫЙ В.Ю. Финансовая политика Временного Приамурского пра-
вительства и Верховного правителя Земского Приамурского края. В кн.: Проблемы отече-
ственной и всеобщей истории. Уссурийск. 1996, с. 105—106.
29. ГАХК, ф. П-44, on. I, д. 316, л. 30; КУЦЫЙ В.Ю. Ук. соч., с. 107.
30. Цит. по: ЦВЕТКОВ В. Ук. соч., с. 44-45.
31. Там же, с. 45.
32. ЗИМИНА В.Д. Белое дело взбунтовавшейся России. М. 2006, с. 10.
Военная контрразведка
Белого Севера в 1918—1920 гг.
А.А. Иванов
К настоящему времени история организационного строительства и деятель-
ности службы военной контрразведки антибольшевистской Северной облас-
ти (Белый или Русский Север) отражена в ряде публикаций ’. Однако в них
недостаточно учитывается тот факт, что главной особенностью Гражданской
войны на Русском Севере была военная интервенция стран Антанты 2, ока-
завшая значительное влияние и на деятельность белогвардейских спецслужб,
без взаимодействия с которыми планы союзников были трудноосуществимы.
При этом инициаторами подобной интеграции были местные контрразвед-
чики. Первым идею взаимодействия контрразведывательных органов Белого
Севера и военной интервенции в России озвучил начальник Военно-конт-
рольного пункта при штабе Кольского оборонительного района, считавший,
что «при изменении положения Мурманского края развитие контрразведы-
вательной службы абсолютно необходимо» 3. Эта идея поддерживалась и со-
трудниками контрразведки, вселяя надежду на улучшение финансирования
их деятельности: в январе и феврале 1918 г. они не получали жалования 4,
находясь под постоянным давлением со стороны членов местных военно-
демократических организаций, стремившихся то ликвидировать контрраз-
ведку, то выселить ее сотрудников из занимаемых помещений 5.
Идея контрразведчиков Белого Севера воплотилась в созданном на ос-
нове контрразведывательного пункта Военно-регистрационном бюро (ВРБ)
Мурманского края. В его состав вошли и новые сотрудники: англичанин
лейтенант Кольдер и француз — лейтенант Шарпантье 6. Помимо функций
борьбы со шпионажем и диверсиями на новый контрразведывательный орган
была возложена задача регистрации населения края для выявления «нежела-
тельного элемента» 7.
Контрразведывательная деятельность ВРБ была направлена большей
частью на противодействие финской разведке. Весной 1918 г. в районе Пе-
ченги по обвинению в шпионаже были задержаны 11 финнов, которых под
арестом отправили в Мурманск 8. В то же время, пресекались и попытки
союзнических агентов вести разведывательную деятельность на территории
края без согласия Совдепа. В частности, официальная нота Мурманского
Совета рабочих и солдатских депутатов обязывала британского адмирала
Т.У. Кемпа «принять меры к недопущению фотографирования, зарисовки
и т.п.» военных объектов края 9.
Иванов Андрей Александрович. Мурманск
121
Оперативная работа ВРБ поддерживалась со стороны Мурманского
краевого Совета рабочих и солдатских депутатов 10, взявшего курс на раз-
рыв с центральным советским правительством. Глава Мурманского Со-
вдепа А.М. Юрьев считал невозможным защитить подконтрольный ему
регион и обеспечить его всем необходимым без иностранной помощи, не-
смотря на официальные протесты и распоряжения СНК. В связи с этим
остро встал вопрос о финансировании органов военно-морской контрраз-
ведки, официально состоявших на довольствии Морского Генерального Штаба
РСФСР. В результате, в начале апреля 1918 г. ВРБ было передано под юрис-
дикцию краевого Совдепа ".
В дальнейшем это привело к тому, что мурманские контрразведчики
старались свести контакты со столицей к минимуму, при этом, тесно взаи-
модействуя с Архангельскими коллегами. Причем, инициаторами сотрудни-
чества являлись архангельские борцы со шпионажем, привыкшие считать
работников Мурманского ВКП своими подчиненными. Последнее обстоя-
тельство наложило отпечаток на характер переписки между ними: фактичес-
ки, она сводилась либо к отдаче распоряжений, выполнение которых в но-
вых условиях было необязательно, либо к простому обмену информацией.
Например, начальник Архангельского Военно-морского контроля М.К. Рын-
дин уведомлял сотрудников ВРБ, что на контролируемую ими территорию
были посланы иностранные диверсанты для «порчи военных судов» 12, а ко-
миссар Беломорского военного округа А.И. Геккер даже требовал от Мур-
манских контрразведчиков «воспрепятствовать проникновению на Север
немецких агентов, направленных в этот регион с целью помешать формиро-
ванию Красной армии» 13.
Схожие сообщения поступали работникам ВРБ и от их британских кол-
лег. По данным союзников немецкие разведслужбы завербовали шестерых
китайцев, нанятых для участия в строительстве Мурманской железной доро-
ги; агенты получили задание ликвидировать нескольких русских и иностран-
ных официальных лиц 14. Благодаря своевременному получению этой ин-
формации, шпионы были обезврежены.
При наличии положительных примеров взаимодействия союзников, в
большинстве случаев взаимоотношения сотрудников ВРБ с британскими и
американскими коллегами складывались весьма непросто. Одним из глав-
ных противоречий между ними была проблема распределения обязанностей
и полномочий. Например, несмотря на то, что по соглашению лидеров Со-
вдепа с союзниками, «условия въезда и выезда в Мурманский край определя-
ются Мурманским краевым Советом» 15, данную функцию самовольно взяли
на себя сотрудники спецслужб Великобритании ,6. Этот факт вызывал недо-
вольство русских контрразведчиков, однако их зависимость от иностранной
военной и финансовой поддержки вынуждала примиряться с таким положе-
нием дел.
В этих условиях союзники все больше расширяли вмешательство во
внутренние дела края, начав подготовку антисоветского этапа интервен-
ции. Летом 1918 г. в Мурманском крае находилось уже 13 тыс. иностран-
ных солдат 17, и начался набор добровольцев с Славяно-британский легион,
где русские служили под командованием английских офицеров. Данные
мероприятия вызывали протест со стороны моряков крейсера «Аскольд» и
других кораблей, базировавшихся в Кольском заливе. Они открыто выража-
ли недовольство деятельностью Юрьева, но, не обладая реальной властью, не
могли повлиять на политику Совдепа. В итоге, было принято решение о
физическом устранении неугодных морякам краевых руководителей 18.
В начале июле 1918 г. было совершено неудачное покушение на началь-
ника штаба Кольского укрепленного района Г.М. Веселаго, что повлекло за
собой арест большинства оппозиционеров из числа «аскольдовцев». Впос-
ледствии, некоторые сторонники установления Советской власти на Мурма-
не совсем иначе описывали этот эпизод: «набившая руку на диверсиях и
провокациях английская контрразведка ... инсценировала покушение на ка-
122
питана 2 ранга Веселаго. Это и послужило предлогом к развертыванию ши-
рочайшей волны белого террора» 19.
С ростом интервенции на Севере заметно активизировалась британская
разведка, обеспечивая подготовку захвата важных в военном отношении на-
селенных пунктов. Наибольшее внимание привлекал Архангельск, посколь-
ку в этом городе располагался штаб Беломорского военного округа РСФСР.
Именно там широкое распространение получили диверсионные и террорис-
тические акты. Сводки из Архангельска указывали на то, что «настроение
красногвардейцев в связи с террором крайне нервное» 20. В этих условиях
командование Беломорского округа во главе с Ф.Е. Огородниковым было
вынуждено приступить к решению новых задач по организации противодей-
ствия вражеской агентуре. К решению проблемы привлекли работников ме-
стного Военно-морского контроля (ВМК), который был образован на основе
Беломорского контрразведывательного отделения, созданного еще в период
первой мировой войны и сохраненного новой властью. В итоге, к июню
1918 г. по обвинению в шпионаже красными контрразведчиками было арес-
товано 154 человека 21. Однако заметных результатов это не принесло, по-
скольку большая часть сотрудников ВМК являлись членами подпольной ан-
тибольшевистской организации.
Подтверждение антибольшевистской направленности контрразведчиков
Севера наглядно проявилось в период инспектирования работы штаба Бело-
морского округа членами Коллегии ВЧК летом 1918 года. Входивший в ее
состав Д.Г. Евсеев отмечал, что «до сего времени даже не поставлена контр-
разведка» 22. Сотрудниками Военно-морского контроля не было предприня-
то никаких активных действий по пресечению приезда в город целых групп
контрреволюционных офицеров, направленных на Север по указанию офи-
цера британской разведки Дж.А. Хилла для формирования подпольных ан-
тибольшевистских организаций 23.
В результате, 2 августа 1918 г. в Архангельске был совершен антисовет-
ский переворот и образовано Верховное управление Северной области (ВУСО)
во главе с Н.В. Чайковским. Командование Беломорского военного округа
эвакуировалось в Вологду, что завершило формирование Белого фронта на
Севере.
План Белого командования на военную кампанию 1918—1919 гг. пре-
дусматривал наступление войск Белого Севера в направлении Котласа для
соединения с Сибирской армией А.В. Колчака. Однако его реализация за-
держивалась упорным нежеланием солдат вести боевые действия. Например,
согласно рапорту командующего Онежским фронтом полковника де-Граве,
на одном из участков фронта близ деревни Порог из 200 дислоцированных
там солдат только 65 были готовы идти в наступление. По мнению де-Граве
это было результатом ведущейся среди солдат большевистской агитации 24.
Командующий союзными войсками генерал Ф. Пуль издал приказ, запре-
щавший любую пропаганду в пользу большевиков под угрозой смертной каз-
ни 25, но заметных изменений это не принесло.
Сложившаяся ситуация вынудила белогвардейское правительство и во-
енное командование интервентов для поддержания дисциплины в войсках
прибегнуть к услугам сотрудников северной контрразведки. Подобные реше-
ния были характерны и для других центров антибольшевистского движения,
но наиболее эффективными они оказались именно в Северной области. В
частности, одной из проблем Белого движения на Юге России и в Сибири
была необходимость формировать свои разведывательные и контрразведыва-
тельные органы без какой-либо формальной преемственности с ранее суще-
ствовавшей системой. По мнению ряда исследователей именно тот факт, что
органы военного контроля в армиях А.В. Колчака и А.И. Деникина слабо
использовали практический опыт и принципы формирования секретных служб
Российской Империи, отрицательно сказался на качестве их работы.
Несколько иную картину можно наблюдать в антибольшевистской Се-
верной области. Несомненно, революционные потрясения оказали опреде-
123
ленное влияние на деятельность русских спецслужб на Севере: существовав-
шая до февраля 1917 г. система контрразведывательного обеспечения грани-
цы России с Финляндией от Балтийского до Баренцева моря была разруше-
на, некоторые военно-контрольные пункты были закрыты, как Кемский 26,
или бездействовали, как Беломорский. Тем не менее, северная контрразвед-
ка сохранилась организационно, что не было характерно для других очагов
Белого движения. Претерпели изменения лишь выполняемые ей задачи.
В условиях Гражданской войны служба военной контрразведки посте-
пенно трансформировалась в военно-политическую, что нашло отражение в
изменении ее функций: помимо решения основных задач (противодействия
сбору секретной информации вражеской агентурой, предотвращения терак-
тов и диверсий), добавились такие функции, как наблюдение за политичес-
ким настроением войск и борьба с антивоенной агитацией среди солдат.
Данная трансформация задач была характерна не только для Белого Севера,
но и для других крупных центров антибольшевистского движения, являясь
прямым следствием ликвидации органов политического сыска в период на-
хождения у власти Временного правительства.
Для наиболее эффективного выполнения указанных задач за основу нор-
мативно-правового обеспечения военного контроля антибольшевистской
Северной области было взято «Положение о правах и обязанностях чинов
сухопутной и морской контрразведки по производству расследований», разра-
ботанное летом 1917 года. В соответствии с ним, целями Военно-регистраци-
онной службы (ВРС) были определены: борьба с неприятельским шпионажем,
охрана складов, военных объектов, путей сообщения и мест дислокации воин-
ских частей, а также осуществление контроля перемещения населения по тер-
ритории области 27. Таким образом, спецслужбы Белого Севера не стали идти
по пути инноваций, а взяли на вооружение успешно действовавший доку-
мент, дополнив его рядом инструкций. Кроме того, утверждение данного
«Положения» вполне могло быть связано с тем, что на его основании до
сентября 1918 г. действовали контрразведывательные органы антибольшеви-
стского движения в Сибири 28. Существенной особенностью «Положения»
было значительное расширение прав сотрудников службы, позволявшие им
осуществлять весь комплекс следственных мероприятий в области борьбы со
шпионажем. Кроме прочего, руководство в практической деятельности дан-
ным документом способствовало налаживанию тесного взаимодействия между
контрразведывательными структурами и военно-судебными органами Север-
ной области 29.
После оформления нормативно-правовой базы военного контроля, сле-
дующим шагом на пути создания профессиональной службы контрразведки
Белого Севера стало формирование ее центрального аппарата и системы
местных подразделений. На основе Беломорского контрразведывательного
отделения (КРО) в Архангельске было создано Военно-регистрационное
отделение Военного отдела ВУСО, в дальнейшем переданное в подчинение
военной канцелярии генерал-губернатора. Это учреждение стало централь-
ным органом военной контрразведки Белого Севера. В подчинении у него
находились Кемский, Беломорский, Чукуевский, Селецкий, Обозерский и
другие контрразведывательные пункты 30.
Для ведения контрразведывательной деятельности в малонаселенных или
удаленных районах области, где создавать самостоятельные военно-конт-
рольные пункты (ВКП) было нецелесообразно, приходилось прибегать к ус-
лугам отдельных агентов 31. Часто их донесения давали весьма ценную ин-
формацию. К примеру, благодаря одному из таких отчетов в ноябре 1918 г. в
деревне Химанево была раскрыта подпольная большевистская организация,
целью которой было «воспрепятствование размещению в деревне вооружен-
ных интервентов» 32. Помимо этого, для проведения профилактических ак-
ций в районах, не охваченных действиями агентуры, контрразведкой, как
правило, использовались отряды чинов военно-контрольной команды (ВКК).
Один из подобных отрядов действовал на Мурманской железной дороге 33.
124
Фактически, описанная структура представляла собой расширенный ва-
риант организационного построения органов военного контроля России в
период нахождения у власти Временного правительства. Кроме того, на Севе-
ре наблюдалась и преемственность личного состава органов военной контр-
разведки. В частности, Беломорское КРО из-за его удаленности от столицы с
февраля по октябрь 1917 г. стало прибежищем старослужащих, уволенных из
Петроградского ВМК. Многие из них составили костяк формируемого ВРБ.
Обязанности главы северной контрразведки исполнял коллежский асессор
М.К. Рындин, назначенный на эту должность в июле 1917 года 34.
Значительное влияние на кадровую политику белогвардейской контр-
разведки оказало принятие в июне 1919 г. «Временного положения о поле-
вом военном контроле», разделившего все ВКП на полевые, осуществлявшие
контрразведывательное обеспечение районов дислокации войск, и тыловые
отделения. При этом начальниками полевых пунктов военного контроля на-
значались армейские офицеры, а тыловых — военные чиновники. Следует
отметить, что подобная практика не была инновационной, так как еще в
начальный период первой мировой войны для замещения вакантных долж-
ностей офицеров Генерального штаба на службу в армию принимались юри-
сты, народные учителя и другие служащие35.
Решение возложенных на контрразведку задач предполагало использо-
вание ее сотрудниками полного комплекса источников информации о дей-
ствиях агентуры противника: донесений полицейских органов и тайных аген-
тов; сведений, полученных от частных лиц; перлюстрации; радиоперехвата.
Однако вследствие того, что параллельно с ВРС действовали еще 4 отделения
союзной контрразведки (английское, французское, американское и бельгий-
ское), возможности контрразведки Белого Севера по получению сведений из
данных источников были (за исключением радиоперехвата) ограничены. В
частности, из сферы ответственности военной контрразведки антибольшеви-
стской Северной области была изъята перлюстрация. Согласно «Положению
о военной цензуре в почтово-телеграфных учреждениях Мурманского края»
данный вид деятельности передавался в ведение союзного военно-контрольно-
го бюро, а главным цензором был назначен английский капитан Э.Г. Дель-
Стротер. Однако работа цензорской службы не всегда приводила к заметным
успехам. Самый крупный из них был достигнут летом 1919 г., когда благода-
ря информации, полученной из письма рядового В.Е. Ушакова, был предот-
вращен переход 10-й и 11-й рот 2-го Северного стрелкового полка на сторо-
ну Красной армии 36. Кроме того, в ведении сотрудников Союзного военного
контроля (СВК) находилась выдача пропусков для передвижения по желез-
ным дорогам и побережью 37, что не позволяло их российским коллегам
полноценно осуществлять охрану путей сообщения и прибрежных районов.
Подобная организация «взаимодействия», безусловно, оказывала отрица-
тельное влияние на развитие службы военного контроля Белого Севера,
ограничивая возможности русских контрразведчиков по исполнению возло-
женных на них обязанностей.
Развитие службы военного контроля Белого Севера сдерживалось не
только фактором иностранного военного вмешательства, но и отношением к
ней местной администрации, недостаточно финансировавшей контрразвед-
ку. Например, в конце 1918 г. Мурманский ВКП вообще не получал денег,
вследствие чего его работники не могли выполнять «даже элементарных за-
даний контрразведывательной службы» 38; на содержание 186 сотрудников
военной контрразведки в Архангельске выделялось 28 тыс. рублей в месяц 39,
что, к примеру, было немногим больше суммы, выделенной на содержание
Мурманского таможенного надзора в составе 25 сотрудников 40. Недостаточ-
ное финансирование, кроме прочего, означало и невозможность создания на
территории Северной области обширной агентурной сети, являвшейся наи-
более достоверным источником информации, а значит эффективной мерой в
борьбе со шпионажем. Кроме того, недофинансированность предопределила
и недостаточное развитие внешней контрразведки: подобная деятельность
125
велась только на территории Норвегии, куда в течение 1918 г. были направ-
лены агенты М. Мамырев, И. Якшин, Г. Коробов и Д. Розанов 41. Отсутствие
на территории Советской России надежных источников информации также
существенно сужало возможности контрразведки Белого Севера.
Вышеприведенные недостатки в организации контрразведки Белого
Севера позволяют сделать вывод, что члены Верховного управления и воен-
ное командование Северной области уделяли недостаточное внимание раз-
витию контрразведки, не в полной мере осознавая значение данной структу-
ры в процессе формирования Белой армии на Европейском Севере России.
Последствия данных просчетов не замедлили сказаться.
Угрозу «внутренней безопасности» Северной армии в ходе Гражданской
войны представляла антивоенная пропаганда, ведение которой было опреде-
лено как одна из задач советской VI армии 42. Призывы белогвардейских
солдат к неподчинению офицерам, а также отказу от ведения боевых дей-
ствий проводилась не только агентурой Красной армии, но и членами под-
польных большевистских организаций. В общей сложности к концу 1918 г.
на территории антибольшевистской Северной области действовало около
100 штатных агитаторов, основной задачей которых была организация пере-
броски агитлитературы в тыл войск антибольшевистского Севера 43. Кроме
того, подпольные организации использовались и для проведения разведыва-
тельных акций на Белом Севере, что поощрялось командованием VI армии 44.
Данные факты были известны военному командованию белогвардейцев
и интервентов. Английский генерал Э. Айронсайд, зная о наличии больше-
вистских агентов в Архангельске, указывал на то, что отсутствие на севере
непрерывной линии обороны способствовало проникновению агитаторов на
территорию Северной области 45. По заявлению Г.Е. Чаплина, одной из при-
чин недовольства союзного командования правительством Н.В. Чайковского
была неспособность наладить в области борьбу с антивоенной агитацией 46.
В итоге, 6 сентября 1918 г. ВУСО было свергнуто и заменено Временным
Правительством Северной области (ВПСО).
После сентябрьского переворота активность военного контроля серьез-
но возросла. В целях поимки большевистских агентов из местного населения
сотрудники ВРС стали арестовывать их родственников, проживавших на
территории Белого Севера 47, освобождать большевистски настроенных кре-
стьян для выявления их сообщников или просто неблагонадежных лиц 48.
Немаловажную роль в активизации деятельности военного контроля сыгра-
ло назначение на пост командующего русскими войсками на Севере гене-
рал-майора В.В. Марушевского, начавшего борьбу с большевистской агита-
цией «тяжелыми репрессивными мерами и введением военных судов, со
всеми последствиями производства дел в этих судах» 49.
Принятые меры повлекли за собой рост репрессивной составляющей в
работе сотрудников северной военно-регистрационной службы. Вот как это
описал управляющий отделом внутренних дел ВПСО В.И. Игнатьев: «Осо-
бенно безобразничали офицеры так называемых контрольных пунктов — от-
делений на местах контрразведки — пьянствовали, арестовывали крестьян,
избивали, истязали, издевались над арестованными социалистами» 50. А вот
как отзывался о методах дознания контрразведчиков председатель Архан-
гельской губернской земской управы П.П. Скоморохов: «Помещение воен-
ного контроля. Допрос нескольких солдат, допрашивают офицеры военно-
регистрационной службы. Требуют назвать определенные фамилии. Солдаты
не знают. Ругань. Беспощадное битье. ... Окровавленных и истерзанных, од-
них выводят, других вытаскивают» 51.
Следует признать, что применение офицерами военного контроля же-
сткости было вынужденной и распространенной мерой: во-первых, в резуль-
тате неспособности контрразведчиков Северной области переориентировать
свою деятельность на противостояние антивоенной пропаганде, опыта борь-
бы с которой у них не было; во-вторых, причины такого поведения контр-
разведчиков лежат в области психологии «белого движения» (усталость от
126
первой мировой войны, бытовая изнанка боевого героизма и внутренние проти-
воречия антибольшевистского лагеря) 52; в-третьих, применение контрраз-
ведки, как инструмента «белого террора» было характерно и для других
центров антибольшевистского движения, например, работе контрразведки
вооруженных сил юга России (ВСЮР) 53. Кроме того, эти меры принесли
результаты: в марте 1919 г. был арестован глава архангельских большевиков
К.И. Теснанов; в течение следующих двух недель были схвачены и остальные
активные члены подпольной группы, — фактически, контрразведке удалось
обезглавить большевистскую организацию в Архангельске 54.
Несмотря на очевидность успехов в деятельности контрразведки, они
оказались запоздалыми, поскольку большевистская пропаганда уже значи-
тельно распространилась и стала находить отклик в солдатской среде. В ито-
ге, весна 1919 г. стала временем массовых арестов распропагандированных
солдат. Во второй половине марта военными властями были получены сведе-
ния о существовании в Архангельске подпольной солдатской организации,
настроенной пробольшевистски, в том числе и среди контрразведчиков. Были
задержаны, и впоследствии расстреляны, чины ВКК Пухов и Шереметьев, а
также солдаты 1-го Северного стрелкового полка и 1-го автомобильного ди-
визиона Глазунов и Сывороткин 55. По обвинению в шпионаже в пользу
Красной армии в начале апреля были арестованы и приговорены к смертной
казни старший унтер-офицер И. Склепин и гражданин П. Каминский. Вместе
с ними за подготовку перехода воинской части на сторону красных были
арестованы и осуждены солдаты 2-го отдельного артиллерийского дивизиона
Н. Поздеев и А. Прудов 56. Кроме того, в Селецком районе был раскрыт заго-
вор в 7-м Северном полку 57.
Деятельность военного контроля уже не могла предотвратить развал
Северной армии. Первый случай массового перехода солдат на сторону Крас-
ной армии произошел в апреле 1919 г., когда на их сторону перешли с ору-
жием в руках 300 бойцов 3-го Северного стрелкового полка. Этот случай
показал, что войсковая контрразведка перестала справляться с большевистс-
кой пропагандой. В июле 1919 г. произошло восстание солдат 8-го Северно-
го стрелкового полка в Пинеге и восстание Дейеровского батальона славяно-
британского легиона, а 5-й Северный стрелковый полк перешел на сторону
Красной армии почти в полном составе 58.
Солдатские бунты помимо снижения дисциплины в войсках имели и
другие последствия. В июле 1919 г. Мурман начали покидать войска интер-
вентов. Отчасти это было связано с обострением политической ситуации на
Западе, отчасти — с поражениями Белых армий. Первыми ушли с Севера
американские, французские, итальянские и сербские части. Последними, в
октябре 1919 г., эвакуировались англичане.
Одним из следствий окончания иностранной интервенции на Русском
Севере стала ликвидация СВК — организации, серьезно сдерживавшей раз-
витие военно-регистрационных органов Белого движения. Это позволило
сотрудникам русских контрразведывательных учреждений более эффективно
выполнять свои обязанности. В частности, чины ВРС теперь могли аресто-
вывать лиц, заподозренных в шпионаже, но ранее находившихся под защи-
той интервентов. К примеру, бывший комиссар Мурманского Совдепа В.Л.
Сенкевич, принятый на службу союзниками, после эвакуации иностранных
войск был задержан Мурманской следственной комиссией 59; в ноябре 1919 г.
по обвинению в шпионаже из Мурманска были высланы сотрудники кон-
сульства Финляндии 60.
Устранение СВК стало главной предпосылкой реформирования систе-
мы контрразведывательного обеспечения антибольшевистской Северной об-
ласти. Первым шагом на этом пути стало утверждение в июле 1919 г. гене-
рал-губернатором Северной области К.Е. Миллером нового «Положение о
военном полевом контроле», а также инструкции начальникам отделений
полевого военного контроля в войсковых районах Северной области. Дан-
ные нормативно-правовые документы были утверждены с целью повышения
127
статуса военной контрразведки и эффективности ее работы, вызванной лик-
видацией Союзного военного контроля, а в их основе лежали еще дореволю-
ционные «Положения», регламентировавшие организацию борьбы со шпио-
нажем в Российской Империи 61.
Внесение изменений в нормативно-правовую базу контрразведыватель-
ного обеспечения в дальнейшем способствовало преобразованиям ВРС. Во-
первых, было увеличено финансирование контрразведывательных органов.
К примеру, сумма содержания Онежского ВРБ возросла на 34 % 62. Во-вто-
рых, в структуре центрального аппарата ВРС были сформированы Общая
канцелярия, Отдел дознаний и Регистрационная часть. В-третьих, по предло-
жению Рындина на территории Северной области были созданы 9 отделений
военного контроля: Архангельское, Холмогорское, Пинежское, Двинское,
Онежское, Тарасовское, Железнодорожное, Мезенское, Тыловое и Мурманс-
кое. Отдельные контрразведывательные пункты (Селецкий и Обозерский) были
преобразованы в отделения Полевого контроля войсковых районов 63. Таким
образом, контрразведка антибольшевистской Северной области приобрела
строгую структуру, способствовавшую налаживанию четких структурно-фун-
кциональных связей между ее отдельными элементами.
Реорганизация ВРС принесла результаты. В середине декабря 1919 г. в
Мурманске были арестованы большевики-агитаторы В. Грасс, М. Филиппов,
П. Антонов и С. Чехонин 64. В начале января 1920 г. был раскрыт заговор
солдат Шенкурского батальона, подговаривавших офицеров к неподчине-
нию ВПСО 65. В Архангельске был обезврежен большевистский агент, кото-
рый, выдавая себя за белого офицера-перебежчика, прибыл в город для веде-
ния разведки и пропаганды 66. 6 февраля 1920 г. контрразведка, благодаря
сведениям, полученным от лежавшего в лазарете матроса, смогла раскрыть
заговор в одной из морских рот Железнодорожного фронта. Целью этой под-
польной группы, связанной с большевиками в 3-м Северном полку, было
открытие фронта в момент наступления Красной армии. 11 заговорщиков
были арестованы, но их сообщники в 3-м Северном стрелковом полку под-
няли восстание и перешли на сторону войск Советов. В ходе последовавшего
наступления частей VI армии фронт был прорван на одном из самых важных
его участков 67. Тем самым, падение Архангельска было предрешено. Город
был занят частями Красной армии 19 февраля 1920 г., что вынудило членов
ВПСО в срочном порядке эвакуироваться.
Известие о падении Архангельска, полученное в тот же день радиотелег-
рафистами Иокангской базы, стало толчком к началу вооруженного восста-
ния в Мурманске, Александровке и других населенных пунктах Северной
области 68. Сотрудники Мурманского ВКП в своих сводках и отчетах предуп-
реждали об опасности вооруженного выступления моряков и портовых рабо-
чих 69, но эту информацию не учли. В итоге, повстанцы относительно легко
подавили сопротивление милиции и ополчения. Ими были захвачены здание
штаба, вокзал, почта и радиостанция, члены белой администрации были за-
держаны. На территории Северной области была восстановлена Советская
власть.
Бывшие работники военного контроля в большинстве были арестованы
и расстреляны. К примеру, агент Мурманского ВКП в Печенге В. Данилевич
была убита, оказав сопротивление при аресте 70. В Архангельске та же участь
постигла и начальника военного контроля Рындина. Преемницей Военно-
регистрационной службы стала образованная уездная Чрезвычайная комис-
сия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Главой нового ведомства
стал К.Я. Песочников. Это положило конец деятельности спецслужб Белого
движения на Европейском Севере России.
Таким образом, преемственность организационной структуры и норма-
тивно-правовой базы органов контрразведки антибольшевистской Северной
области с предшествующими контршпионскими органами в значительной
степени облегчила формирование службы военного контроля Белого движе-
ния на Севере России. Тем не менее, воздействие на русскую контрразведку
128
инородных элементов в виде СВК, а также недостаточное финансирование,
не позволяют считать развитие службы военного контроля на Севере единым
поступательным процессом, обусловленным исключительно объективными
предпосылками обеспечения безопасности. Кроме того, изменение роли и
задач военной контрразведки в условиях Гражданской войны привело к сни-
жению эффективности прежних методов борьбы со шпионажем и усилению
репрессивной составляющей этой деятельности, хотя и позволившей достиг-
нуть некоторых результатов, но все же ставшей мерой запоздалой.
Примечания
1. ИЛЬИН В.Н. Специальные службы в Гражданской войне на Севере России. 1918—1920 гг.
В кн.: Исторические чтения на Лубянке. 2002 год. М. 2003.; ТУЧКОВ Д.И. Контрразведы-
вательные службы Мурманского края в годы Гражданской войны и интервенции 1918—
1920 гг. В сб.: Наука и образование — 2005. В 7 ч. 4. 1. Мурманск. 2005; ИВАНОВ А.А.
Военная контрразведка антибольшевистской Северной области. В сб.: Ill Ушаковские чте-
ния. Мурманск. 2006.
2. Официальной датой ее начала принято считать 6 марта 1918 г., когда с борта английского
броненосца «Глори» в Мурманске был высажен десант британской морской пехоты. Основ-
ными целями военного вмешательства иностранных держав в данном регионе были опреде-
лены восстановление Восточного фронта, разрушенного большевиками, и охрана складов
экспортного военного снаряжения в Мурманске и Архангельске от немцев и финнов. Борь-
ба с большевизмом была для союзников задачей второстепенной и являлась причиной ин-
тервенции лишь опосредованно (см.: HALLIDAY Е.М. The ignorant armies: the Anglo-American
Archangel expedition: 1918—1919. London. 1961; BRADLEY J.F.N. Allied intervention in Russia.
London. 1968; JACKSON R. At war with the Bolsheviks: the Allied intervention into Russia,
1917-1920. London. 1972; HAIGH R.H., MORRIS D.S., PETERS A.R. Unhappy landings:
British-Soviet relations, the Russian civil war and interventionism 1917—1920. Sheffield. 1984).
3. Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 40311, on. 1, д. 10, л. 43.
4. Там же, л. 23, 31.
5. Там же, л. 13.
6. ГОЛДИН В.И. Интервенты или союзники? Мурманский «узел» в марте — июне 1918 года. —
Отечественная история. 1994. № 6, с. 76.
7. РГВА, ф. 40311, on. 1, д. 10, л. 44.
8. ГЕРАСИМОВ Д.А. Вопрос о финской угрозе в политике мурманских властей в первой
половине 1918 года. — Наука и бизнес на Мурмане. 2003. № 3, с. 14.
9. Военные моряки в борьбе за власть Советов на Севере (1917—1920 гг.): Сб. док. Л. 1982,
с. 124.
10. ИЛЬИН В.Н. Ук. соч., с. 3.
11. РГВА, ф. 40311, on. 1, д. 17, л. 245.
12. Там же, л. 8.
13. Там же, д. 9, л. 80.
14. Там же, л. 35, 40.
15. МИНЦ И.И. Интервенция на Севере в документах. М. 1933, с. 11.
16. ИЛЬИН В.Н. Ук. соч., с. 7.
17. УШАКОВ И.Ф. Белый Мурманск. Становление города в 1918—1919 годах. — Наука и
бизнес на Мурмане. 2002. № 1, с. 40.
18. Государственный архив Мурманской области (ГАМО), ф. п-102, on. 1, д. 29, л. 128.
19. Там же, д. 28, л. 131 — 132.
20. РГВА, ф. 33987, оп. 2, д. 38, л. 59.
21. МЫМРИН Г.Е. Англо-американская военная интервенция на Севере и ее разгром. Архан-
гельск. 1953, с. 48.
22. ИЛЬИН В.Н. Ук. соч., с. 4.
23. РОТШТЕЙН Э. Когда Англия вторглась в Советскую Россию. М. 1982, с. 82.
24. МИНЦ И.И. Ук. соч., с. 24-25.
25. Борьба за торжество Советской власти на Севере. Сб. док. (1918—1920). Архангельск. 1967,
с. 52.
26. РГВА, ф. 40311, on. 1, д. 10, л. 33.
27. Там же, ф. 39450, on. 1, д. 151, л. 95—95об.
28. Там же, ф. 39617, on. 1, д. 54, л. 19.
29. Там же, ф. 40311, on. 1, д. 14, л. 63—65.
30. ИЛЬИН В.Н. Ук. соч., с. 21.
9 «Вопросы истории» № 11
129
31. РГВА, ф. 40311, on. 1, д. 17, л. 7, 19.
32. Северный фронт. Борьба советского народа против иностранной интервенции и белогвар-
дейщины на Советском Севере (1918—1920). Документы. М. 1961, с. 44.
33. ТАРАСОВ В.В. Борьба с интервентами на Мурмане в 1918—1920 гг. Л. 1948, с. 151.
34. БАЖАНОВ Д.А. Структура русской морской контрразведки в 1917 году. — Новый часовой.
2002. № 13-14, с. 35-36.
35. КОРОВИН В.Н., СВИРИДОВ В.А. «Народные учителя, мелкие служащие, зажиточные
крестьяне... получили статус «ваше благородие». — Воен.-истор. журнал. 2004. № 2, с. 36—
37.
36. Борьба за установление и упрочение Советской власти на Мурмане. Сб. док. Мурманск.
1960, с. 350-351.
37. РГВА, ф. 40311, on. 1, д. 10, л. 250.
38. Там же, д. 8, л. 42.
39. Там же, д. 1, л. 4.
40. ГОЛОВИН В.В. Таможенное дело на Мурмане. Мурманск. 1999, с. 101.
41. РГВА, ф. 3, on. 1, д. 80, л. 8.
42. Там же, ф. 6, оп. 4, д. 100, л. 6.
43. КАТКОВ Н.Ф. Агитационно-пропагандистская работа большевиков в войсках и тылу бело-
гвардейцев в период 1918—1920 гг. Л. 1977, с. 119.
44. РГВА, ф. 1265, on. 1, д. 283, л. 21.
45. АЙРОНСАЙД Э. Архангельск. 1918—1919 гг. В кн.: Заброшенные в небытие. Интервенция
на Русском Севере (1918—1919) глазами ее участников. Архангельск. 1997, с. 258.
46. ЧАПЛИН Г.Е. Два переворота на Севере. В кн.: Белый Север. В 2-х т. Т. 1. Архангельск.
1998, с. 67.
47. За Советский Север. Вологда. 1960, с. 158.
48. Там же, с. 172.
49. МАРУШЕВСКИЙ В.В. Белые в Архангельске. В кн.: Гражданская война в России: Война
на Севере. М. 2004, с. 122.
50. ИГНАТЬЕВ В.И. Некоторые факты и итоги четырех лет Гражданской войны. В кн.: Белый
Север. Т. 2. Архангельск. 1998, с. 138.
51. Ответное письмо П.П. Скоморохова генералу Е.К. Миллеру. В кн.: Белый Север. Т. 2,
с. 434-435.
52. ГОЛДИН В.И. Россия в гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая
половина 1980-х — 90-е годы). Архангельск. 2000, с. 171.
53. МЕЛЬГУНОВ С.П. Красный террор в России: 1918—1923. Берлин. 1924, с. 11.
54. ОВСЯНКИН Е.И. Архангельск в годы Революции и военной интервенции. Архангельск.
1987, с. 196.
55. МИНЦ И.И. Ук. соч., с. 87.
56. Борьба за торжество Советской власти на Севере. Сб. док. (1918—1920). Архангельск. 1967,
с. 59.
57. РГВА, ф. 1267, on. 1, д. 69, л. 4об.
58. Там же, ф. 188, оп. 4, д. 364, л. 94.
59. ИЛЬИН В.Н. Ук. соч., с. 15.
60. ЛОГИНОВА О.Ю. Печенга в 1917—1920 годах. — Наука и бизнес на Мурмане. 2003. № 3,
с. 7.
61. ИЛЬИН В.Н. Ук. соч., с. 21.
62. РГВА, ф. 40313, on. 1, д. 1, л. 4.
63. Там же, ф. 40767, on. 1, д. 2, л. 33.
64. Вечерний Мурманск. 17 февраля 2004 г.
65. ДАНИЛОВ И.А. Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков. В кн.: Белый
Север. Т. 2. Архангельск. 1998, с. 270.
66. Там же, с. 292.
67. ШАМБАРОВ В.Е. Белогвардейщина. М. 2002, с. 403.
68. КИСЕЛЕВ А.А., КЛИМОВ Ю.Н. Мурман в дни революции и гражданской войны. Мур-
манск. 1977, с. 193.
69. Борьба за установление и упрочение Советской власти на Мурмане, с. 380.
70. ГАМО, ф. п-102, on. 1, д. 40, л. 52.
Французская оккупационная
политика в Германии.
1945-1949 гг.
Т.А. Некрасова
На Ялтинской конференции в феврале 1945 г. было подтверждены планы
послевоенного деления Германии на зоны, однако «большая тройка» увели-
чилась за счет Франции, не участвовавшей ни в одной из конференций, так
как до освобождения в июле-августе 1944 г. находилась под немецкой окку-
пацией. По предложению У. Черчилля, искавшего поддержку в противосто-
янии «советской угрозе», этой «запоздалой победительнице» была выделена
отдельная оккупационная зона.
Германские и французские исследователи неоднократно предпринима-
ли попытки свести воедино то наследие, которое оставило в духовной и ма-
териальной жизни немцев послевоенное время. Экономическая политика
французов, заставившая население мечтать об избавлении от оккупантов;
разрушение местных традиций и навязывание французских с целью возмож-
ной аннексии соседних земель, — такие выводы относительно французской
оккупации нередко встречаются в опубликованных работах ’. В историогра-
фии признается и другая сторона медали: законное право Франции на обеспе-
чение собственной безопасности; стремление к реформам в области образова-
ния, открывшее путь в высшие учебные заведения широким слоям немецкого
общества; установление личных контактов, дружеских связей 2.
Для отечественных исследователей тема французской оккупации в Гер-
мании практически не существовала: долгое время считалось, что Франция
являлась второстепенной западной державой и не влияла на ход междуна-
родных событий, — следовательно, ее политика в данном контексте не тре-
бовала особого освещения. Теперь, когда у российских историков появился
свободный доступ к источникам — в частности, к германским архивам — и
новейшей зарубежной литературе, актуальной задачей является обобщение
французской политики и выявление ее влияния на жизнь немецкого народа.
Во французской зоне оккупации были сформированы пять независимых
административных округов: Южный Вюртемберг (получивший название
Вюртемберг-Гогенцоллерн, с центром в Тюбингене), Южный Баден (Фрай-
бург), Пфальц (Нойштадт) и Рейнланд (Кобленц), объединенные в 1946 г. в
округ Рейнланд-Пфальц, и Саар. Однако, Саар был выведен из структуры
оккупационного управления, так как Франция преследовала в этом регионе
особые цели: его ресурсы были важны для французской стальной индустрии,
Некрасова Татьяна Александровна — старший преподаватель кафедры истории и географии Московского
государственного лингвистического университета.
131
которая только с их помощью могла бы столь динамично развиваться как
восстанавливающаяся германская промышленность 3, рассчитывая в будущем
включить эти территории во французскую таможенную и валютную систе-
му 4. В связи с этим оккупационная политика Франции в Сааре здесь не
рассматривается.
На Потсдамскую конференцию Францию не пригласили, чем восполь-
зовался ее министр иностранных дел Жорж Бидо, заявив, что Франция не
считает себя связанной Потсдамским соглашением, и не обязуется выпол-
нять его в своей оккупационной зоне, особенно — статью о создании в Гер-
мании центральных административных органов и немедленном разрешении
деятельности политических партий 5. Тем самым французская оккупацион-
ная зона площадью 42800 кв. км и населением около 6 млн. человек была
обособлена от остальной Западной Германии, практически не принимая бе-
женцев с Востока. В вопросе о распределении беженцев Франция оказалась
особенно неподатливой, так как не хотела усугублять уже существующие
материальные трудности в своей зоне 6.
В Париже для управления оккупационной зоной были созданы много-
численные министерские комитеты, важнейшим из которых был Министер-
ский комитет по германским и австрийским делам в рамках Министерства
иностранных дел Франции. Местом пребывания ставки оккупационных вла-
стей в Германии стал Баден-Баден. Военное управление зоной в должности
французского главнокомандующего в Германии возглавил генерал Пьер Кё-
ниг, давний соратник де Голля. Он уже второй раз занимал административ-
ный пост в Германии, так как после первой мировой войны он заведовал
«германскими делами» в Руре и Рейнских землях 7. Высокое доверие, кото-
рым Кёниг пользовался уде Голля, позволяло ему не придерживаться поли-
тических указаний из Министерского комитета.
Во главе гражданского управления оккупационной зоной (Гражданский
комитет) встал Эмиль Лаффон, самый молодой из французских высших чи-
новников в Германии. Формально Лаффон подчинялся Кёнигу как главе
оккупационной власти, однако на деле стремился к независимости и посто-
янно увеличивал численность подчиненного ему гражданского аппарата.
Деятельность Лаффона в Германии трудно оценить однозначно: с одной сто-
роны, он высказывался в противовес Кёнигу за скорейшее создание германс-
ких органов управления, с другой стороны, призывал к проведению жесткой
экономической политики 8. С самого начала это привело к противостоянию
двух руководителей, которое в конце 1947 г. закончилось отставкой Лаффона.
На деле конфликт сводился к спору об административной структуре зоны:
Лаффон полагал, что без центральных германских ведомств экономическая
эксплуатация зоны не сможет проводиться эффективно, Кёниг же рассчиты-
вал на координацию действий в рамках оккупационного аппарата 9.
В административные центры (Кобленц, Тюбинген, Фрайбург и Саарб-
рюккен) были назначены губернаторы, которым подчинялись земельные во-
енные администрации. Комендантами в округах назначались, в основном,
более молодые офицеры, и их значительная часть очень скоро стала работать
в тесном взаимодействии с местным населением 10. Они могли располагать
немецким персоналом по своему усмотрению и вскоре стали назначать нем-
цев на многие должности. Теодор Эшенбург, работавший в послевоенное
время в местной администрации Южного Вюртемберга, считает деятельность
оккупационных властей настоящим подарком германскому населению: «Так
как земли поначалу не имели парламентов, то главы земельных правительств
назначались военными губернаторами. Их выбор в большинстве случаев
останавливался на высококвалифицированных работниках» и. Многие гер-
манские активисты — такие как Карло Шмид, Теодор Эшенбург, Петер
Альтмайер, Адольф Зюстерхенн — в свою очередь, считали себя ответствен-
ными перед своей страной и помогали французам устранять послевоенные
трудности |2, рассчитывая со временем перенять власть в воссоздаваемом
государстве.
132
Деятельность оккупационных властей затронула самые разные сферы
жизни германского населения. Перед Францией в Германии стояли те же за-
дачи, что и перед другими союзниками: в первую очередь, это была программа
«четырех Д», подразумевавшая, среди прочего, денацификацию и демократи-
зацию страны. Послевоенное восстановление подразумевало и проведение со-
юзниками активной культурной политики, а права державы-победительницы
позволяли взимать репарации с целью возмещения военного ущерба.
В адрес французской экономической политики в Германии и историка-
ми, и современниками делались, в основном, критические замечания, давав-
шие повод для негативной оценки и всего оккупационного периода во фран-
цузской зоне в целом: «Насколько любезными были отдельные офицеры,
настолько нетерпимыми были французы в принципиальных для них вещах.
Их оккупационная политика была суровой, самой жесткой в Германии после
советской оккупации. Они эксплуатировали страну, как только могли», 13 —
отмечали современники. Жесткая экономическая эксплуатация затмевала
деятельность военного правительства в других сферах и способствовала тому,
что все демократические, культурные и прочие творческие начинания влас-
тей выглядели всего лишь как «аксессуар», предназначенный для прикрытия
истинных целей французов |4.
Германские историки долгое время склонны были списывать все труд-
ности послевоенного времени на непродуманную политику французских вла-
стей |5. Нельзя, однако, забывать, что с давних времен земли французской
зоны считались сельскохозяйственными областями, требующими субсидий.
Кроме того, еще слабо изучены последствия экономической и финансовой
политики национал-социалистов, в частности, в юго-западной Германии:
скрытая инфляция и военное финансирование, дефицит товаров потребле-
ния и принудительное хозяйство уже к 1945 г. создали предпосылки для
широкого распространения «теневой экономики» |6.
Негативная оценка французской оккупации не удивительна, ведь вни-
мание широких масс неизбежно привлекал бытовой уровень, где ситуация в
послевоенное время была крайне неблагоприятной. Хотя оккупационные
власти старались обеспечить зону продуктами, вместе с концом войны и
изоляцией зоны начался голод |7. Кризис дополнялся тем, что французские
военные подразделения находились на проживании и обеспечении в гер-
манских деревнях. По праву военных, и к тому же победителей, на их долю
распределялось больше продовольствия, чем на долю немцев, в связи с чем
жизненный уровень германского населения заметно упал.
В самых тяжелых условиях оказался Южный Вюртемберг, поскольку эта
земля должна была обеспечивать продовольствием части Саара, Рейнланд-
Пфальца и весь французский сектор в Берлине. «В результате, преимуще-
ственно сельскохозяйственные территории оказалась на грани крайней нужды
в продовольственном снабжении. Эти изъятия продуктов питания из зем-
ли, которая вполне смогла бы обеспечить себя продовольствием, вызывали
невероятное ожесточение населения в адрес французов» 18.
Чтобы не выходить за рамки законности, военное правительство тща-
тельно скрывало от немцев и союзников реальные масштабы конфискаций.
Французы виртуозно интерпретировали международные термины и предпи-
сания союзнических договоров так, чтобы под определение изымаемых по-
падало как можно большее количество материальных ценностей. Густав фон
Шмоллер, составлявший в 1947—1950 гг. отчеты по экономическому положе-
нию Вюртемберга для германского правительства, рисует подробную картину
французских требований в вопросе о реквизициях: «Проводимые оккупацион-
ными властями реквизиции состояли из натуральных выплат, поставок про-
дукции, использования сферы услуг. Это включало в себя покрытие общей
потребности войск в обеспечении углем и энергией, машиностроении, про-
изводстве автомобилей и электротехники и, прежде всего, во всей строитель-
ной области, в том числе внутреннее оборудование занятых военными квар-
тир, и это только некоторые примеры» 19.
133
В городах, где число расквартированных войск было особенно высоким,
использование жилищного потенциала приводило к сильному нарушению
интересов местного населения. Всего за годы оккупации, например, в Юж-
ном Вюртемберге оккупационными властями было изъято 350 отелей, 147
ресторанов, 35 школ и 914 складов, более 700 жилых зданий и около 4000
квартир общей вместительностью в 22 тыс. комнат, а также около 3600 от-
дельных комнат 20.
Возражения германской общественности были направлены против ме-
тодов, которыми Франция проводила свою экономическую политику, при-
чем вызывая протесты как немцев, так и союзников. Немцы старались отсто-
ять каждую квартиру, и конфликты между местными и оккупационными
властями часто возникали по, казалось бы, ничтожным поводам. Например,
в Андернахе (Рейнланд-Пфальц) органы местного самоуправления объявили
о прекращении своей работы в связи с тем, что одному художнику было
выделено несколько дополнительных комнат под мастерскую, в то время как
в городе 300 семей не были обеспечены жильем 21.
Особое недовольство населения провоцировали демонтажи, подразуме-
вавшие вывоз техники и производственного оборудования во Францию. Они
сильно сказывались на жизни населения, поскольку закрытие завода влекло
за собой сокращение рабочих мест и зачастую отнимало у большинства жи-
телей единственный источник дохода. Причем это касалось не только воен-
ных объектов, но и заводов с продукцией двойного назначения, например,
производство часов и оптических приборов, велосипедная промышленность.
В результате за период с 1945 по 1948 год из французской зоны было вывезе-
но 43 тыс. станков и механизмов 22.
Под лозунгом декартелизации Франция стремилась поставить себе на
службу целые промышленные отрасли для изъятия текущей продукции, ко-
торая направлялась на развитие французской экономики. Речь шла об уголь-
ной, электрохимической промышленности, судоходном деле 23. Изъятия из
энергетической промышленности Бадена например, достигали, 70-80 про-
центов 24. Для упорядочения экономических мер военное правительство Фран-
ции в Германии издало в сентябре 1945 г., а затем в июне 1947 г. постановле-
ния, регулирующие взимание репараций в зоне 25.
Еще одним вопросом, вызывавшим широкий протест со стороны нем-
цев, была проводимая французами вырубка лесов Шварцвальда, что оказы-
вало на германское общество, к тому же, огромное моральное воздействие:
«Главное богатство земли Баден — это Шварцвальд. Если в ближайшие пять
лет такими же темпами продолжится вырубка лесов, то нанесенный ущерб
нельзя будет восполнить и за 100 лет» 26.
Основные выгоды приносила Франции монополизация внешней тор-
говли французской зоны: во-первых, посредством экспорта из германских
земель она удовлетворяла потребности французского населения, а во-вто-
рых, не имея возможности субсидировать зону из собственного дефицитного
бюджета, Франция таким образом обеспечивала необходимый приток
средств 27. За время оккупации французское военное правительство смогло
перестроить сельское хозяйство германских земель на поставку во Францию
значительного количество сырья, полуфабрикатов и готовой продукции: до
80 % экспорта зоны направлялось во Францию 28. Хотя до 1948 г. Франции
удалось поддерживать активный торговый баланс в зоне оккупации, что ста-
ло одним из поводов не соглашаться сразу на предложение о присоединении
к Бизонии, для германской экономики перестройка некоторых отраслей про-
изводства в угоду интересам Франции имела даже более негативное значе-
ние, чем столь спорные в политическом смысле демонтажи 29.
Несмотря на очевидно отрицательные для Германии последствия фран-
цузской экономической политики, при ее оценке нельзя не учитывать и то,
что ситуация в самой Франции не позволяла управлять зоной по-другому. В
экономической политике Франция последовательно выполняла стоящие пе-
ред ней задачи, которые предусматривали использование оккупационной зоны
134
в первую очередь для восстановления французской экономики в той мере, в
какой это было необходимо.
Точную статистику экономических процессов во французской зоне ок-
купации привести сложно, поскольку любые отчеты составлялись военными
властями, что вызывало неизбежные искажения. Во-первых, французские
сведения сильно отличаются от утверждений немцев — часто информация
скрывалась, чтобы не вызвать общественного недовольства. Во-вторых, сами
немцы нередко преувеличивали масштабы мероприятий, ссылаясь не на дан-
ные статистики, а на свой субъективный опыт и переживания: «В те времена
нельзя было подумать, что восстановление Германии залечит тяжелые раны,
нанесенные германской экономике с 1945 по 1950 год, еще быстрее, чем об
этом можно было даже мечтать» 30. В-третьих, даже французские отчеты пре-
уменьшают экономический потенциал юго-западных земель, что выяснилось
в результате специальных исследований 31. Очевидно, до 1947 г. Франция
получала от своей оккупационной зоны «определенный выигрыш» 32. От же-
сткой эксплуатации французское правительство отказалось только тогда, когда
вследствие поставок по плану Маршалла и признания западными союзника-
ми экономического отделения Саара оно смогло рассчитывать не только на
ресурсы своей зоны 33.
При проведении демонтажей военные власти не учитывали, что остат-
ков промышленного запаса в зоне оккупации едва хватало для поддержания
среднего уровня индустриального развития. Вместе с тем, технический
потенциал и конкурентоспособность различных промышленных областей
сохранились, что позволило Германии вскоре после окончания оккупацион-
ного периода догнать передовые капиталистические страны по темпам раз-
вития и поразить мир стремительным возрождением и процветанием еще
недавно раздробленной и зависимой экономики.
Помимо экономических интересов одной из основных задач оккупаци-
онных властей Франции стало возрождение германского демократического
государства. В этом вопросе уже невозможно было обойтись одними распо-
ряжениями — требовалось теснейшее сотрудничество с людьми, которые дол-
жны были стать носителями новой демократической системы. Кроме того,
сложность решения этой задачи придавало то обстоятельство, что эти люди
долгое время жили под воздействием нацистской пропаганды, прививавшей
им, помимо прочего, стойкую франкофобию.
Как и другие державы антигитлеровской коалиции, Франция должна
была провести в своей зоне денацификацию и способствовать возрождению
и укоренению у немцев демократического сознания — считалось, что окку-
пационные власти знают лучше, чем немцы, что означает слово «демокра-
тия» 34. Таким образом, концепция денацификации исходила из тезиса о
превосходстве французской политической традиции над немецкими, имев-
шими, как казалось, сильный уклон в сторону авторитаризма.
Денацификация должна была удалить убежденных национал-социалис-
тов не только из органов государственного управления, но и из руководства
предприятиями, из прессы и учреждений образования. К 1946 г. земли фран-
цузской зоны разработали свою систему денацификации: членство в нацио-
нал-социалистической партии не считалось основным доказательством ви-
новности. Такую систему поддерживало и военное правительство. Генерал
Кёниг, размышляя в сентябре 1945 г. о целях и принципах проведения дена-
цификации, наставлял губернатора Рейнланд-Пфальца: «Не является целе-
сообразным увольнять каждого железнодорожника или почтальона по при-
чине его членства в НСДАП. Денацификация по отношению к работникам,
не занимающим руководящие должности и не являющимся чиновниками
или служащими, не найдет поддержки ни в одной правовой системе, кроме
случаев, когда речь идет об опасных личностях» 35.
Краеугольный камень французской модели денацификации составляло
прямое участие немцев в процессе осуждения преступников; только «само-
очищение» (autoepuration) германского общества могло стать длительным и
135
действенным, так как включало в себя встречу с собственным прошлым ли-
цом к лицу 36. Дела обвиняемых обсуждались в их собственном районе, с
участием представителей той же профессии, коллег обвиняемого, в качестве
членов комиссии. В каждом округе создавались комиссии по проверке сфе-
ры управления, экономики, связи, юстиции и школ 37.
Каждая комиссия состояла из четырех представителей политических,
религиозных или профсоюзных кругов, которые в личном, профессиональ-
ном или материальном плане пострадали от нацистского режима. Этих пред-
ставителей выбирал глава местного германского управления 38. Тем самым
открылись возможности новой элите, преимущественно участникам Сопро-
тивления, постепенно перенять власть в воссоздаваемом государстве 39. От-
четы комитетов по денацификации брались за основу аналогичными коми-
тетами на земельном уровне, французы оставили за собой лишь последнюю
перепроверку в соответствующем отделении военного правительства 40.
Наиболее строго денацификация проводилась в среде преподавателей. В
промышленной области она оказалась куда менее суровой, поскольку там
невозможно было обойтись без квалифицированного персонала, а заменить
его быстро не удавалось. В итоге, французы часто обращали внимание скорее
на административно-технические способности, а не на политическую прича-
стность, исключая, конечно, высших чиновников нацистского режима. То
же касалось и сельского хозяйства: «В случаях, касающихся крестьян, стоит
иметь в виду катастрофическую продовольственную ситуацию, поэтому даже
в случае серьезной вины решения не должны повлечь за собой остановку
сельскохозяйственных предприятий» 41. И все же, когда работники техничес-
ких областей оставлялись вопреки политическому прошлому на своих по-
стах, за ними устанавливался надзор служащих, известных своей негативной
позицией по отношению к национал-социализму 42.
Конечно, такие решения часто провоцировали протест населения. Со-
циал-демократ Эрнст Бушман с беспокойством сообщал германскому прави-
тельству: «На первых заседаниях комиссий... рассматривались личные дела
чиновников и служащих, которые уже были уволены американским или фран-
цузским военным правительством. В большинстве случаев рекомендуется
восстановление в должности. ... Подобные установки приведут к тому, что
область управления не будет очищена от нацистских элементов, а к остав-
шимся в администрации нацистам добавятся новые» 43.
В различных землях процентное соотношение оставленных на своих
местах и уволенных служащих отличалось. В Южном Бадене, например, де-
нацификацией было охвачено 163 тыс. случаев. В области культуры, где сан-
кции были наиболее суровыми, было проверено 7000 человек. 40 % служа-
щих были оставлены на своих должностях, 45 % приговорены к наказанию,
15 % уволены с работы в учебных заведениях 44. В Рейнланд-Пфальце в обла-
сти школьного образования было проверено более 3000 случаев, из них око-
ло 60 % оставлены в должности, 20 % уволены, а еще 20 % решений отложе-
ны на более поздний срок 45. В Южном Вюртемберге было проверено 77 344
случая (примерно 7 % населения), причем почти две трети проверяемых были
оставлены «без мер наказания», а остальные — «с применением мер наказа-
ния» 46.
В целом, во французской зоне комиссии выносили справедливые при-
говоры, так как дифференцированная система значительно снижала опас-
ность ошибок. Гебхард Мюллер, политик из Южного Вюртемберга, отмечал
позже: «Полного признания заслуживают решения в тысячах случаев, выне-
сенные в пользу обвиняемых. Немало формально причастных к национал-
социализму, но невиновных людей из других областей, прежде всего из Се-
верного Вюртемберга, смогли продолжить свою деятельность у нас, и это
сильно помогло созданию дельного чиновничества» 47.
Работа комиссий по денацификации имела и свои сложности, так как
единого закона по ее организации не существовало. Комиссии действовали
исходя из частных обстоятельств, не имея возможности обмениваться опы-
136
том, что в итоге приводило к серьезным расхождениям между приговорами
комиссий по денацификации: «Указания, полученные комиссиями по дена-
цификации от оккупационных властей, носят общий характер. Комиссии
должны принимать решения на свое усмотрение, поэтому многочисленные
различия в практике комитетов объяснимы. ... Денацификация проводилась
в разное время, с разными целями и в соответствии с разными принципами.
Картина производит удручающее впечатление» 48.
Все это вызывало недовольство немцев-, которым часто казалось, что
результаты либо слишком строгие, либо чересчур мягкие. Христианские де-
мократы г. Битбург (Рейнланд-Пфальц) возмущенно обращались к оккупа-
ционным властям: «Мы требуем, чтобы денацификация проводилась спра-
ведливо и чтобы старые, заслуженные чиновники этого округа и города не
доводились до растерянности и самоубийства» 49. Хотя существовали и дру-
гие мнения: «Необходимо, чтобы денацификация во французской зоне про-
должалась и проводилась более строго...» 50.
В результате, эти противоречия сильно осложнили денацификацию,
вынудив военное правительство перенять американскую модель палат по
денацификации, и пересмотреть многие решения 5|. Вместе с тем, широкое
привлечение немцев к работе в комиссиях по денацификации позволило гер-
манскому населению принять активное участие в формировании нового, де-
мократического облика своих земель с самых первых месяцев оккупации.
Французская политика, считавшаяся практически во всех сферах наиболее
жесткой среди союзников, оказалась разнообразной по своим подходам. Бо-
лее схематичной она стала, напротив, при переходе на американские стан-
дарты.
В отношении культурной политики французских оккупационных влас-
тей мнения историков расходятся. Одни исследователи подчеркивают значи-
тельный вклад французской администрации в культурное развитие регио-
на 52, в частности, в сфере образования, другие — оценивают культурную
политику французов как высокомерно-попечительную, считая ее прикрыти-
ем для экономической эксплуатации региона 53.
В последнее время открываются новые аспекты французской культур-
ной политики в Германии. Во-первых, деятельность французов в этой обла-
сти часто оказывалась продуманной и согласованной гораздо лучше, чем,
например, экономические меры. Во-вторых, культурная политика — так же,
как и все остальное — была нацелена на обеспечение безопасности, то есть
должна была способствовать предотвращению возрождения националисти-
ческих настроений и ремилитаризации Германии 54. В-третьих, культурная
концепция полностью соответствовала стратегическим целям Франции в юго-
западных германских землях, главной из которых являлось установление
прочного духовного влияния и ориентации немецкого общества на культур-
ный престиж Франции.
Задачи проведения культурной политики во французской зоне оккупа-
ции были вверены Управлению по делам образования (Direction de 1’Education
publique) и Управлению по делам информации (Direction d’Information) —
подразделениям военного правительства в Баден-Бадене 55. Однако действия
этих учреждений определялись на протяжении всего оккупационного време-
ни Главным управлением по делам культуры, подчинявшимся непосредственно
Парижу. Его начальник Раймон Шмиттляйн воспринимал себя как опекуна
и учителя немцев в соответствии с идеей французов о том, что путем куль-
турных преобразований они призваны изменить германский менталитет. Он
был твердо убежден, что немцы не могут перевоспитаться сами, поскольку «в
постнацистском режиме, где демократические немцы составляют незначи-
тельное меньшинство, неконтролируемая игра демократических институтов
не может закончиться иначе, кроме как привести к власти реакцию и наци-
онализм...» 56.
Идея перевоспитания немцев очень скоро трансформировалась в стрем-
ление распространить в Германии идеалы и культуру Франции. Шмиттляйн
137
полагал, что для этого необходимо не менее десяти лет, то есть столько же,
сколько нужно для формирования нового поколения. Единственным сред-
ством трансформации германского общества и особенно молодежи, вырос-
шей в идеалах национал-социалистического государства, он считал измене-
ние элитарного характера немецкого образования в демократическом русле.
На базе нового образования Шмиттляйн хотел создать из подрастающего
поколения новую, демократическую элиту, ориентированную в своем разви-
тии на сотрудничество и взаимопонимание с соседней Францией 57.
За основу реформ была взята французская система образования. Игно-
рируя директиву Контрольного совета от 23 ноября 1945 г. о сохранении в
Германии конфессионального образования «до того момента, когда немец-
кий народ сам сможет выражать свои желания» 58, французы упразднили кон-
фессиональные школы, провоцируя тем самым столкновение с католической
церковью. Кроме того, было введено совместное обучение мальчиков и дево-
чек, а французский язык стал первым и обязательным иностранным языком.
Летом 1946 г. французы решили провести реформу вступительных/вы-
пускных экзаменов. Цель реформы состояла в том, чтобы отбор абитуриентов
производился исключительно по критериям способностей и качества знаний.
В качестве независимых экзаменаторов были привлечены университетские
профессора 59. В результате реформы в зоне оккупации были введены цент-
рализованные экзамены, одинаковые для всех абитуриентов одной зем-
ли, проходившие устно и оцениваемые от 0 до 20 баллов 60. Впредь универси-
теты предназначались не только для привилегированных слоев общества.
Главной проблемой на пути французской культурной политики был
преподавательский состав, 75 % которого осенью 1945 г. не имело права пре-
подавать по причине политической неблагонадежности. Французы предло-
жили план формирования новых педагогических кадров. На начальном этапе
были назначены преподаватели-помощники, в основном пенсионеры и по-
литически не ангажированные люди времен Веймарской республики, а так-
же молодые студенты-педагоги. Параллельно вводились «курсы переквали-
фикации», задачей которых было распространение культурной традиции
Франции в Германии и идеи о необходимости взаимопонимания между на-
родами 61. Для того, чтобы готовить новых учителей, были созданы четырех-
летние средние школы из двух ступеней по французскому образцу (ecole
normale)62.
Узким слоем немецкой интеллектуальной элиты французские инициа-
тивы принимались с одобрением, хотя, конечно, не удалось избежать и не-
которого противодействия. Наибольшие возражения германской обществен-
ности были направлены против сокращения роли латыни и французского
давления на конфессиональные школы. Пик обсуждения этого вопроса при-
шелся на момент разработки и принятия конституций в землях французской
оккупационной зоны в первой половине 1947 года 63.
Камнем преткновения в конституционных дебатах стали статьи относи-
тельно школы и образования. В рамках концепции рехристианизации, отста-
иваемой Христианско-демократическим союзом (ХДС) французской зоны,
образованию отводилась особая роль. В соответствии с этим церковь сохра-
няла значительное влияние в этой сфере. Право родителей — одно из основ-
ных естественных прав в католическом учении — гарантировало родителям
возможность воспитывать детей по собственному усмотрению и выбирать
для них подходящую форму школьного обучения 64. Об этом праве в после-
военное время заговорили не впервые, но сила, с которой оно отстаивалось,
была гораздо больше. Объясняется это тем негативным опытом, который и
католическая, и протестантская церковь приобрели во времена национал-
социалистического режима: «Родители, которые дают детям жизнь, имеют
право и обязанность определять, в каком духе будет воспитан их ребенок.
Национал-социализм попрал это право» 65. В вопросе о конфессиональное™
образования ХДС конкурировал с оккупационными властями. Как только
культурный суверенитет вернулся в руки немцев, они вновь изменили уст-
138
ройство учебных заведений: введение конфессиональных школ означало про-
вал французской оккупационной политики, нацеленной на перенесение фран-
цузских школьных образцов на германскую почву.
Из результатов школьной реформы оккупационное время пережили толь-
ко централизованное проведение выпускных/вступительных экзаменов в
смягченной, привычной для Германии форме, и французский в качестве пер-
вого иностранного языка в высших школах 66. Но даже эта малая часть оказа-
лась огромным вкладом в демократическое развитие образовательного про-
цесса. Облегчение доступа в университет широким слоям немецкого общества
и тогда, и позже высоко оценили сами немцы. Причем спустя несколько деся-
тилетий в ФРГ была проведена реформа образования, в отдельных чертах
повторявшая предложенные французами изменения. Вместе с тем, первым
иностранным языком в юго-западной Германии сейчас является английс-
кий, очевидно, и здесь сыграл свою роль американский стандарт.
Если в школьном образовании французы стремились провести рефор-
му, суть которой заключалась в сближении германской школьной системы с
французской, то в отношении высшего образования они были свободны от
этих представлений. Немецкие университеты, считавшиеся образцовыми еще
со Средних веков, не нуждались в руководстве извне, — в этом вопросе фран-
цузы отдавали дань германским традициям. Поставленные в университетах
французские кураторы ограничивались лишь непосредственным контролем,
стремясь к конструктивному сотрудничеству с ректорами и деканами, забо-
тясь, прежде всего, о том, чтобы создать студентам необходимые для учебы
условия. Военное правительство оставило за собой довольно ограниченные
вопросы: контроль над образовательными программами и назначение уни-
верситетских профессоров 67. «Университеты радовались вниманию и под-
держке французской администрации. Университет Тюбингена уже в октябре
1945 года был торжественно открыт в присутствии французского генерал-
губернатора» 68. Осенью 1945 г. во Фрайбурге и Тюбингене вновь начались
занятия.
Помимо возобновления работы старых университетов, французы стре-
мились расширить систему высшего образования в Германии за счет созда-
ния новых вузов. Например, поскольку старые университеты во Фрайбурге и
Тюбингене не могли принять много студентов, в 1946 г. был открыт универ-
ситет в Майнце, функционировавший в 1477—1817 годах. Также были осно-
ваны Школа переводчиков в Гермерсхайме, Академия государственного уп-
равления в Шпайере, Академия наук и литературы и Институт европейской
истории в Майнце 69. Таким образом, деятельность французов по облегче-
нию доступа к высшему образованию трудно переоценить. В целом, рефор-
мы образования оккупационного времени составили важную веху на пути
демократизации германской системы обучения и воспитания.
Культурная деятельность оккупационных властей не ограничивалась
сферой образования. Управление по делам информации отвечало за состояние
прессы и издательского дела, кино, радио и проводило опросы общественного
мнения. Важной задачей управления была пропаганда: оно организовывало
выставки, открывавшие правду на преступления нацистов, создавало культур-
ные центры и библиотеки, контролировало денацификацию людей искус-
ства 7(). Вопрос о попытках французов воздействовать на германское обще-
ственное мнение тесно связан с концепцией перевоспитания немцев и
составляет одну из сторон процесса денацификации. Этот аспект, однако,
менее изучен и требует более подробного рассмотрения в рамках отдельно-
го исследования.
Наряду с управлениями существовала Служба по делам изобразитель-
ных искусств, которая занималась возвращением французских культурных
сокровищ из частных и государственных коллекций. Это отделение, помимо
прочего, организовывало выставки, которые во многих точках оккупацион-
ной зоны предлагали публике возможность вновь открыть для себя забытые
или запрещенные произведения искусства 71. По свидетельству Т. Эшенбур-
139
га, «никогда еще в Тюбингене, во Фрайбурге и других местах не проводилось
так много выставок, докладов, театральных постановок и балетных представ-
лений, как в эти годы французской оккупации. Мы охотно и в полной мере
наслаждались этим» 72.
Область культурной политики была для Франции особенно важна, по-
скольку преобразования, проводимые в германских землях, в будущем дол-
жны были создать основу для добрососедства двух стран, культурного сим-
биоза 73. Французская культурная политика достигла многих своих целей, а
часто оказывала даже большее влияние на последующее развитие германско-
го общества, чем предполагалось. Завязавшаяся вследствие личных контак-
тов дружба перерастала в основание франко-германских обществ и партнер-
ство французских и германских городов, сохранившиеся до сих пор, заложив
основы современного франко-германского сотрудничества.
Вместе с тем, несмотря на множество позитивных преобразований, вни-
мание германской общественности в первые послевоенные годы больше при-
влекали отрицательные стороны оккупационной политики французов. К
1949 г. французское правительство оказалось перед дилеммой, когда даже
силы, считавшиеся «демократическими» и настроенными на сотрудничество,
выражали идеи, противоположные французским: «Культурная деятельность
французов не могла уравновесить, прежде всего, экономические последствия
оккупационной политики. Даже с помощью усердной и, безусловно, про-
диктованной благими помыслами культурной политики нельзя привлечь на
свою сторону угнетенный народ» 74. Причина довольно проста — Франция
сама была настолько истощена, что уровень жизни там был еще ниже, чем в
Германии, и она никакими средствами не могла поддержать подконтроль-
ные территории. Более того, французское правительство вынуждено было
обеспечивать население своей страны продуктами и сырьем, поступающими
из юго-западной Германии.
В научной литературе преобладает мнение, что французы не доверяли
возможностям немцев в области демократии и взяли весь процесс демокра-
тизации — от денацификации и до реформы образования — в свои руки. На
деле ситуация выглядела не совсем так. Именно участие немцев легло в ос-
нову системы денацификации, разработанной в юго-западных землях. На-
пример, проведенная реформа образования во многом прижилась на герман-
ской почве; те пункты, с которыми немцы не были согласны — например,
светская школа — вскоре были приведены в соответствие с предпочтениями
местного населения. В целом же, в вопросах образования германские партии
получили свободу выбора и сохранили, в результате, традиционное для зе-
мель французской зоны сильное влияние религии на воспитание нового по-
коления.
Таким образом, несмотря на строгую определенность целей и задач, а
также широту полномочий, французские оккупационные власти вынуждены
были прислушиваться к мнению местного населения, учитывая его предло-
жения. Вместе с тем, какие бы споры ни характеризовали отношения окку-
пационного периода, французы и немцы смогли отказаться от прежних сте-
реотипов, открыв в первые послевоенные годы новую главу в отношениях
двух соседних государств и народов.
Примечания
1. STAMMEN Th. Das alliierte Besatzungsregime in Deutschland. В кн.: BECKER J., STAMMEN
Th. Vorgeschichte der BRD. Munchen, 1979; OVERESH M. Deutschland 1945—1949. Dusseldorf,
1979.
2. WILLIS F.R. France, Germany and the new Europe 1945—1963. London, 1965; BENZ W.
Deutschland unter alliierter Besatzung 1945—1949/55. Berlin, 1999.
3. BALFOUR M. Four-power control in Germany and Austria, 1945—1946. London, 1956, p. 197.
4. Documents fran^aise relatifs a 1’Allemagne. Paris, 1947, p. 18.
5. Ibid., p. 8.
140
6. KOOP V. BESETZT. Franzosische Besatzungspolitik in Deutschland. Berlin-Brandenburg, 2005,
s. 178-193.
7. HILLEL M. L’occupation frangaise en Allemagne 1945—1949. Balland, 1983, p. 162.
8. KOSZYK K. Pressepolitik flir Deutsche 1945—1949. Berlin, 1986, s. 262.
9. HU DEMANN R. Zentralismus und Dezentralisierung in der franzosischen Deutschland- und
Besatzungspolitik. В кн.: BECKER W. Die Kapitulation von 1945 und der Neubeginn von
Deutschland. Koln, Wien, 1987, s. 198.
10. SCHMID C. Deutschlands Weg seit 1945. Munchen, 1970, s. 22.
11. ESCHENBURG Th. Letzten Endes meine ich doch. Erinnerungen 1933—1999. Berlin, 2002, s. 90.
12. SCHMID C. Op. cit., s. 19.
13. ESCHENBURG Th. Op. cit., s. 99.
14. HENKE K.-D. Politik der Widerspruche. В кн.: SCHARF C., SCHRODER H.-J. Die
Deutschlandpolitik Frankreichs und die franzosische Zone. Wiesbaden, 1983, s. 68.
15. ESCHENBURG Th. Jahre der Besatzung. 1945-1949. Stuttgart, 1983; RUGE-SCHATZ A.
Grundprobleme der Kulturpolitik in der franzosischen Besatzungszone. В кн.: SCHARF C.,
SCHRODER H.-J. Op. cit.
16. HU DEMANN R. Wirkungen franzosischer Besatzundspolitik, s. 174.
17. BENZ W. Op. cit., s. 68.
18. ESCHENBURG Th. Letzten Endes meine ich doch, s. 99.
19. SCHMOLLER G.V. Wurttemberg-Hohenzollern unter der Last der franzosischen Besatzung. В
кн.: GOGLER M., RICHTER G. Das Land Wurttemberg-Hohenzollern 1945—1952. Sigmaringen,
1982, s. 224.
20. Ibid., s. 225.
21. Landtagsfraktion der Christlich-Demokratischen Union an den Herrn Ministerprasidenten Altmeier.
19.05.1948 (Cm.: Landeshauptarchiv Koblenz (LHAK), bd. 860, 72).
22. Verwaltung fur Wirtschafl des Vereinigten Wirtschaftsgebietes. Bericht uber die Auswirkungen der
vorgesehenen Demontagen und die dadurch entstehenden Engpasse in der Wirtschaft der vereinigten
amerikanisch-britischen Besatzungszone, 15.05.1948 (Cm.: LHAK, bd. 860, 80).
23. HENKE K.-D. Op. cit., s. 71.
24. HEYEN F. J. Rheinland-Pfalz entsteht. Boppard am Rhein, 1984, s. 36.
25. Ibid., s. 77.
26. Echo der Woche. 01.05.1947.
27. BENZ W. Op. cit. S. 67.
28. ESCHENBURG Th. Jahre der Besatzung, s. 96.
29. HUDEMANN R. Wirkungen franzosischen Besatzungspolitik, s. 173.
30. SCHMOLLER G.V. Op. cit., s. 231.
31. MANZ M. Stagnation und Aufschwung in der franzosischen Besatzungszone von 1945 bis 1948.
Augsburg. 1968, s. 34.
32. POIDEVIN R., BARIETY J. Frankreich und Deutschland. Munchen. 1982, s. 426.
33. HENKE K.-D. Op. cit., s. 67.
34. HUDEMANN R. L’occupation frangaise en Allemagne. В кн.: MENUDIER H. L’Allemagne
occupee 1945—1949. Bruxelles. 1990, p. 229.
35. Der Administrateur General Adjoint fur die Verwaltung der Franzosischen Besatzungszone an den
Herrn General als Obersten Vertreterder Militarregierung ftirdas Rheinland. Baden-Baden, 10.09.1945
(Cm.: LHAK, bd. 860, 1044).
36. BENZ W. Op. cit., s. 67.
37. Delegation Superieure pour le Gouvernement Militaire de Rh£nanie. Bad Ems, 25.09.1945 (Cm.:
LHAK, bd. 860, 1044).
38. Ibid.
39. ZELINSKY U. Bedingungen und Probleme der Neubildung von Fuhrungstruppen in Deutschland
1945-1949. В кн.: BECKER J., STAMMEN Th. Op. cit., s. 220.
40. Delegation Superieure pour le Gouvernement Militaire de Rhenanie. Bad Ems, 25.09.1945 (Cm.:
LHAK, bd. 860, 1044).
41. Der President der Landesverwaltung Baden. Bericht uber die Besprechung mit den Vorsitzenden
der Reinigungskomission am 11.07.1946 (Cm.: STAF, bd. A2, 1319).
42. Der Administrateur General Adjoint fur die Verwaltung der Franzosischen Besatzungszone an den
Herrn General als Obersten Vertreterder Militarregierung ftirdas Rheinland. Baden-Baden, 10.09.1945
(Cm.: LHAK, bd. 860, 1044).
43. Ernst Buschmann an den Herrn Regierungsprasident, Koblenz. 21.12.1945 (Cm.: LHAK, bd. 860,
1044).
44. BADISCHE GESCHICHTE. Stuttgart. 1979, s. 215.
45. Statistisches Landesamt. Anzahl und Prozentsatz der beibehaltenen, entlassenen, degradierten und
ersetzten Beamten sowie derjenigen, die einen Fragebogen erhalten haben (Cm.: LHAK, bd. 860,
1044).
141
46. NUSKE G.F. Entnazifizierung. В кн.: GOGLER M., RICHTER G. Op. cit., s. 213.
47. MULLER G. Wurttemberg-Hohenzollern 1945 bis 1952. В кн.: GOGLER M., RICHTER G. Op.
cit., s. 18.
48. Staatskomissar Streng an das Badische Staatssekretariat. 04.12.1946 (Cm.: STAF, bd. A2, 1321).
49. Christlich-Demokratische Partei des Kreises Bitburg an den Herrn Ministerprasidenten Dr. Boden,
02.02.1947 (Cm.: LHAK, bd. 860, 5454).
50. Der Administrateur General Adjoint fur die Verwaltung der Franzosischen Besatzungszone an den
Herrn General als Obersten Vertreter der Militarregierung fiir das Rheinland. Baden-Baden, 10.09.1945
(Cm.: LHAK, bd. 860, 1044).
51. Sud West Echo. 08.03.1947.
52. DEFRANCE C. La politique culturelie de la France sur la rive gauche du Rhin 1945—1955.
Strasbourg, 1994.
53. RUGE-SCHATZ A. Op. cit.
54. BENZ W. Op. cit., s. 68.
55. VAILLANT J. Aspects de la politique culturelle de la France en Allemagne 1945—1949. В кн.:
MENUDIER H. Op. cit., p. 204.
56. Ibid., p. 216.
57. RUGE-SCHATZ A. Op. cit., s. 105.
58. BALFOUR M. Op. cit., p. 234.
59. RUGE-SCHATZ A. Op. cit., s. 100.
60. VAILLANT J. Op. cit., p. 208.
61. RUGE-SCHATZ A. Op. cit., s. 99.
62. BALFOUR M. Op. cit., p. 234.
63. Beratende Landesversammlung. Protokolle und Ausschtisse. Koblenz. 1981, s. 14—15, 49—54.
64. ALTMEIER P. Reden, 1946-1951. Boppard am Rhein. 1979, s. 8.
65. Ibid., s. 16.
66. RUGE-SCHATZ A. Op. cit., s. 100.
67. VAILLANT J. Op. cit., p. 212.
68. ESCHENBURG Th. Letzten Endes meine ich doch, s. 106.
69. WILLIS F.R. Op. cit., p. 45.
70. RUGE-SCHATZ A. Op. cit., s. 108.
71. Ibid., s. 107.
72. ESCHENBURG Th. Letzten Endes meine ich doch, s. 106.
73. HUDEMANN R. L’occupation fran^aise en Allemagne, p. 229.
74. ESCHENBURG Th. Letzten Endes meine ich doch, s. 106.
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Отношение населения Поволжья
к первой мировой войне
Е.П. Терешина
По мнению Ю.А. Писарева, отношение к первой мировой войне населения России,
которое было или обмануто «ура-патриотическими лозунгами» или выступало в за-
щиту своей родины, по-прежнему недостаточно изучено. Он считает, что нельзя
умалчивать многочисленные факты, когда народ или проводил демонстрации в под-
держку правительства, или выражал местные, ограниченные интересы: «до нас не-
мец не дойдет»
Анализ выходивших в годы войны периодических изданий позволяет сделать вы-
вод о направленности их публикаций: они имели пропагандистский характер, соответ-
ствующий официальной точке зрения. Как отмечает Е.С. Сенявская, фронтовые, ар-
мейские газеты и листовки, адресованные солдатам, имели такой же характер 2.
Вступление России в войну было встречено большинством населения Поволжья
патриотическим подъемом. Патриотическое воодушевление в той или иной степени
и форме захватило все социальные слои и группы: в городах, рабочих поселках, селах
и деревнях всех четырех губерний Поволжья прошли манифестации; православная
церковь проводила молебны о даровании победы русской армии и собирала пожер-
твования 3; члены Хвалынского земского Собрания в телеграмме императору «выра-
жали верноподданнические чувства» 4; Николай II выразил «сердечную благодарность»
Саратовскому уездному съезду за пожертвования на нужды войны 5; «университеты с
самого начала войны стремились всеми доступными средствами поддержать нацио-
нальное дело», организуя студенческие митинги в поддержку правительства 6. Газета
«Саратовская почта» отмечала возросшее самосознание крестьян: «Война, всколых-
нув деревню, разорвала тот круг, в который были замкнуты интересы деревни, и
связала деревню с миром. В результате — небывалый наплыв в деревню газет»; кре-
стьяне собирались вместе, читали сводки и обсуждали военные события 7.
Либерально-демократическая и либерально-буржуазная печать Поволжья в на-
чальный период войны осуждала растущую в стране спекуляцию, нерешенные про-
блемы с организацией жизни беженцев, думскую политику. В вопросе о войне и
мире эти издания придерживались официальной точки зрения, выступая с призыва-
ми довести войну до победного конца и «поддержать национальное дело» («Казанс-
кое утро», «Симбирское слово», «Саратовский листок» и др.)
Практически все легальные издания Поволжья, выходившие во время войны,
в том числе левые, социалистические и некоторые кадетские, пропагандировали
идею Отечественной, справедливой войны России. Один из «подвалов» газеты «Вол-
га» представлял рубрику «Война, национализм, философия», в которой обосновы-
валась роль этой войны в христианском мире и ее сверхнародная идея — защита
всех славян 8.
Терешина Е.П. — старший преподаватель филиала Казанского государственного университета в г. Набе-
режные Челны.
143
С религиозно-нравственной точки зрения рассматривало мировую войну духо-
венство, характеризуя ее как возможность для России в соответствии с промыслом
Божьим исполнить свое великое призвание — «сокрушить злые силы германизма».
Патриархально-монархические и либерально-буржуазные слои общества разделяли
эти идеи.
Патриотический подъем населения был так велик, что прямо и последователь-
но, даже в нелегальной форме пропагандировать антивоенные идеи ни в 1914 г., ни в
1915 г. революционеры в Поволжье не могли. Стачечная борьба не освещалась на
страницах легальной печати того времени, что было вызвано усилением цензуры в
условиях войны. Удалось обнаружить только единичные упоминания о стачках за
1915 г. в изданиях газет социал-демократического направления — «Наш голос» (Са-
мара), «Голос Самары». Автор статьи «Рабочая жизнь» под псевдонимом «Б-нъ» пи-
сал, что в Самаре есть рабочая газета, там прошло рабочее собрание, и сетовал на то,
что «у нас этого нет» 9.
Вступление в войну вызвало в Поволжье мощное движение благотворительно-
сти, в которое включились различные социальные слои. В июле—августе 1914 г. в
губерниях Поволжья прошли экстренные губернские и уездные земские собрания и
чрезвычайные заседания городских дум и волостных сходов. На них была не только
сформулирована патриотическая позиция местных органов самоуправления в связи с
началом войны, но и решен вопрос об изыскании средств из местных бюджетов на
оказание помощи семьям призванных в армию воинов. Это нашло понимание и
«полное сочувствие» и в провинции: выделялись средства в помощь пострадавшим
от военных действий; для детей, «чьи отцы на войне», открывались приюты,
ремесленные мастерские и ясли; создавались санатории и лазареты для раненых 10.
Многочисленные благотворительные организации приняли участие в оказании по-
мощи больным и раненым воинам и семействам призванных ”.
Однако, несмотря на усилия проправительственной печати, антивоенные на-
строения проявлялись все чаще. Она гибко реагировала на положение на фронтах и в
связи с успехами и поражениями придавала публикациям тот или иной характер.
Трансформацию взглядов на войну отмечают и современные исследователи 12.
В материалах православно-монархической саратовской газеты «Волга» еще в
1914 г. можно было встретить сочувствие раненым и пленным, критику «существую-
щих форм жизни». В начале боевых действий, когда успех сопутствовал русским вой-
скам, а война не казалась такой затяжной и еще не наступил хозяйственный кризис,
в газету попадали самые разнообразные корреспонденции, по которым можно было
судить о настроениях в обществе. Однако, когда неудачи на фронтах стали более
частыми, тон газет изменился, стал более официальным.
В статье «Взаимопомощь» сообщалось о помощи друг другу двух раненых сол-
дат, русского и австрийца. Австриец перевязал русскому рану, а тот угостил его таба-
ком. «Так рядом и уснули, пока нас не подобрали», — вспоминал раненый русский
солдат 13. В «Беседе с раненым солдатом» автор статьи из с. Кряжичи Вольского уезда
обращал внимание, что «австрийцы воюют неохотно, у них много славян, православ-
ных» |4. В начале 1915 г. в статье собственного корреспондента из с. Воскресенское
Вольского уезда уже сообщалось о желании солдат поскорее закончить войну и «вес-
ною... прийти домой» 15, в «Земской неделе» (бывшая «Казанская газета») по-прежне-
му писали о необходимости вести борьбу до победного конца |6.
Газета «Волга», более правая, в начале 1915 г. в обращении к читателям крити-
ковала газетных «прогрессистов», отмечая оживление их подпольной деятельности.
«Кадеки» (кадеты. — Е. Т.) и трудовики «пустили недовольство в умах... образован-
ных городских кругов, а также воздействуют на крестьянскую психологию». Автор
статьи, как бы угрожая невидимому противнику, заявлял: «Сейчас курс политики
правительства твердый, всюду имеется цензура, и, следовательно, очень-то уж безоб-
разить нашим “прогрессивным” газетам, пожалуй, не удастся» |7.
С марта 1915 г. волна патриотического подъема начала спадать. Это было свя-
зано, прежде всего, с растущими экономическими трудностями. С ростом дорого-
визны малоимущее население все острее ощущало неравномерность тягот войны
для различных социальных слоев, что обсуждалось на страницах левой прессы.
Ставился под сомнение патриотизм торгово-промышленного класса, прежде всего
купечества, думавшего больше о собственной выгоде, чем о единстве фронта и тыла.
Передовица «Нашей газеты» констатировала, что «между имущими классами и их
“исполнительным органом” (то есть правительством. — Е. Т.) в России возник ост-
рый разлад под влиянием хода военных действий» |8. «Они слишком далеко стоят от
тех кругов, которые стонут под бременем дороговизны», — утверждал корреспон-
дент Калачев 19.
144
В 1915 г. значительно возросло количество издававшихся газет. При этом, если
в 1914 г. поволжская печать была представлена в основном православно-монархичес-
кими, умеренно-консервативными изданиями («Саратовская почта», «Саратовская
искра», «Голос Самары», «Казанская газета» и др.), то с лета 1915 г., увеличилось
число оппозиционных газет, появились органы крайне критического направления. К
оппозиционным газетам относилась в первую очередь социал-демократическая, ре-
волюционно-демократическая печать: «Наш голос», «Голос», «Наш путь», «Приволж-
ская правда», «Наша газета», «Социал-демократ», «Социалист-революционер», «Ра-
бочее дело», «Казанская рабочая газета» и др.
В то время как право-монархические круги в Поволжье безоговорочно поддер-
живали самодержавие, сообщая, что «сводить политические счеты с правительством
несвоевременно и неприлично» 20, что «после отдыха солдаты чувствуют себя бодры-
ми и готовыми на самые рискованные дела» 21, либерально-оппозиционые и социал-
демократические издания, выступая за войну до победного конца, считали, что «лишь...
демократия... может мощно воодушевить народ и организовать оборону страны... Без
победы над реакцией... невозможна защита страны от внешней опасности» 22.
Таким образом, вступление России в первую мировую войну вызвало пробужде-
ние патриотических чувств и национального самосознания населения Поволжья.
Наряду с патриотизмом социальных «низов» и на его основе формировался идейный
патриотизм образованных слоев, разрабатывавших в своих выступлениях концепцию
Отечественной войны, анализировавших характер, истоки и последствия мирового
конфликта. Вместе с тем от патриотического воодушевления оказались отторжены
принципиальные противники войны из революционной среды, постепенно снижал-
ся патриотический подъем среди малоимущего населения.
Примечания
1. ПИСАРЕВ Ю.А. Новые подходы к изучению первой мировой войны. — Новая и новейшая
история, 1993, № 3, с. 51.
2. СЕНЯВСКАЯ Е.С. Образ врага в сознании участников первой мировой войны. — Вопросы
истории, 1997, № 3, с. 140, 141.
3. Волга, 11.IX.1914.
4. Там же, 15.VIII.1914.
5. Там же, 11.IX.1914.
6. Казанское утро, 21.IX. 1915.
7. Саратовская почта, 20.VI.1915.
8. Волга, 3.XI.1914.
9. Казанское утро, 21.IX. 1915.
10. Обращение Общества «Экономическое Возрождение России» в Тетюшскую Уездную земс-
кую управу. В материалах Тетюшского Уездного земского 60-го экстренного собрания 1915
года. Казань. 1916, с. 70.
11. Там же, с. 418.
12. См., напр.: ПИСАРЕВ Ю.А. Ук. соч., с. 52.
13. Волга, 2.IX.1914.
14. Там же, 14.IX.1914.
15. Там же, 3.III.1915.
16. Земская неделя, 11.1.1915.
17. Волга, 11.1.1915.
18. Наша газета, 8.VIII.1915.
19. Казанское утро, 21.IX.1915.
20. ИВАНОВ Б. Параллели. — Наш голос, 29.VIII.1915.
21. Голос Самары, 1.IX.1915.
22. Наш голос, 13.IX.1915.
10 «Вопросы истории» № 11
Социальная мобильность
приходского духовенства
в Вятской епархии
в середине XIX — начале XX в.
А.В. Скутнев
По утвердившемуся в исторической науке мнению социальная мобильность в духов-
ном сословии до 1860-х годов носила односторонний характер. Духовенство «много
отдавало, а получало из других сословий мало». Благодаря церковным реформам
Александра II социальная мобильность должна была существенно увеличиться и
изменить свой односторонний характер, так как высокая социальная мобильность
является одним из показателей открытого бессословного общества. Исходя из есте-
ственного прироста, который был достаточно высок, белое духовенство в XIX в.
должно было увеличиться минимум в 2,5 раза, однако реально оно увеличилось
лишь в 1,3 раза. Первым на это несоответствие обратил внимание Б.Н. Миронов.
По произведенным им подсчетам, общая численность белого духовенства Европейс-
кой России и Сибири в 1897 г. должна была достигнуть 570 тыс. человек. В действи-
тельности она составила всего 240 тыс. человек ’.
В период с 1858 по 1917 г. общая численность белого духовенства в России
увеличилась на 28,7%. В Вятской епархии за 60 лет белое духовенство увеличилось
менее чем на 5% с 14289 до 15 тыс. человек 2. Связано это с тем, что государство во
второй половине XIX в. провело ряд законов, направленных на разрушение духовно-
го сословия. Первым шагом к ликвидации сословия принято считать закон от 26 мая
1869 г., который гласил, что «дети духовенства не принадлежат лично к духовному
званию». Отныне они указывались только для сведений в послужных списках от-
цов. «Сыновьям как священнослужителей, так и церковных причетников, не посвя-
щающим себя на службу церкви в духовном звании, предоставлялось а) поступить в
службу военную или гражданскую б) обращаться по желанию их к торговле, про-
мышленности и другим частным занятиям» 3. Далее последовал закон 11 июля 1869 г.,
который отменял наследование духовного звания от отца к детям. Эти законода-
тельные акты официально сделали духовное сословие свободным для выхода, что
соответствовало общему курсу правительства, направленному на сокращение свя-
щенно- и церковнослужителей.
Не следует, однако, преувеличивать значение законов 1869 года. Они лишь под-
твердили существующее положение, когда дети священно- и церковнослужителей
массово выходили из духовного ведомства. Только за первую половину 1869 г. в Вят-
ской епархии из духовного звания вышло 12 человек. Двое поступили в военное
ведомство, остальные в гражданское. В числе вышедших из духовного звания был и
знаменитый русский художник Виктор Васнецов, который 6 мая был уволен из выс-
шего отделения Вятской духовной семинарии в Санкт-Петербургскую императорс-
кую академию художеств 4.
Скутнев Алексей Владимирович — кандидат исторических наук, старший преподаватель Вятского государ-
ственного гуманитарного университета.
146
Можно условно выделить две группы детей священно- и церковнослужителей,
которые воспользовались ликвидацией сословных ограничений. В первую группу вошли
выпускники духовных учебных заведений. 24 декабря 1842 г. был издан нормативный
акт «о праве церковнослужителей и детей их, по окончанию курса учения в духовных
семинариях, вступать во все ведомства гражданской службы» 5. Не могли быть приня-
ты на гражданскую службу только исключенные из семинарии за дурное поведение.
Закон 29 сентября 1865 г. «о порядке увольнения из духовного звания в светское вос-
питанников, окончивших курс семинарского учения», подтвердил закон 1842 года 6.
Семинаристы могли выйти из духовного звания по их просьбе, а выпускники духов-
ных академий лишь с разрешения Синода.
Уровень духовной школы не уступал светской. Спрос на грамотного специали-
ста, владеющего иностранными языками, был очень большим. О том, что в Вятской
епархии в 1860-е годы «сообразительные семинаристы шли в губернское правление,
где вице-губернатор Батурин принимал их очень охотно, считая лучшими работника-
ми» писал священник Н.Н. Блинов 7. При этом окончившие семинарию по первому
разряду сразу получали чин XII класса (как окончившие университеты), а выпускни-
ки духовной академии — чин IX класса. Все классные чины давали личное дворян-
ство, а значит, попав на гражданскую службу, дети духовных лиц повышали свой
социальный статус. Понятно желание светских структур заполучить к себе лучших
учеников. Однако таких лиц даже среди приходского духовенства было крайне мало.
Их ценили и в духовном ведомстве, предоставляя богатые приходы в губернском
городе или в уездах, а также приглашая на работу в духовные учебные заведения. Из
10 протоиереев Вятки в начале XX в. семь человек закончили Вятскую духовную
семинарию по первому разряду 8.
Выходцы из духовного сословия пополняли главным образом ряды бюрокра-
тии, разночинцев, интеллигенции и воинских чинов. Можно говорить о социальной
мобильности духовенства только как социальном подъеме из духовного сословия в
занимающие более высокий статус группы населения. В середине XIX в. выходцы из
духовенства составляли 20% российских чиновников I—XIV классов, 35% преподава-
телей светских учебных заведений и 30% гражданских врачей 9. Хотя среди всех воин-
ских чинов было только 0,2% поповичей, но они составляли большую часть военных
врачей |0. Во второй половине XIX — начале XX в. интенсивность межсословных
перемещений увеличилась. Выходцами из духовенства были многие государственные
деятели и деятели культуры: В.О. Ключевский, Д.Н. Мамин-Сибиряк, В.А. Крылов,
П.П. Ершов. Среди провинциальных историков до 1917 г. дети духовных лиц со-
ставляли подавляющее большинство. Вятские историки И.М. Осокин, Н.Н. Бли-
нов, А.С. Верещагин родились в семьях священнослужителей. Вятский историк и
этнограф П.Н. Луппов, выгнанный из Казанской духовной академии, легко смог
поступить в Вятскую городскую управу. Один его брат стал управляющим публичной
библиотекой, а другой врачом в Томске.
Вторую группу детей духовенства, которую необходимо учитывать, затрагивая
вопрос социальной мобильности, составляют те, кто учился в светских учебных заве-
дениях. Это достаточно специфическая группа. Многократное увеличение ее числен-
ности во второй половине XIX в. может служить доказательством ликвидации сосло-
вия. Приходское духовенство вместо того, чтобы обучать своих детей в духовном
училище, а затем в семинарии и академии, отдавало их в гимназии и университеты.
Всех детей духовенства, обучавшихся в светских школах, можно считать покинувши-
ми сословие. Окончив гимназию или университет, они бы вряд ли согласились рабо-
тать церковнослужителями, а именно это место они могли занять без специального
духовного образования.
В середине XIX в. практически не встречается случаев обучения детей духо-
венства в светских школах. Это может служить свидетельством того, что социально
привлекательным для них было служение в духовном ведомстве. Заранее никто не
готовился к выходу из сословия. В начале XX в. уже 51% сыновей священно- и
церковнослужителей Вятки школьного возраста обучались в светских школах, глав-
ным образом в гимназии и очень мало в реальном училище, 9% были студентами
светских вузов. В духовных учебных заведениях обучалось только 38% детей. Иной
была ситуация среди детей сельского духовенства. Там только 11% обучались в свет-
ских учебных заведениях. Остальные 89% выбрали обучение в духовной школе ".
Священник Н. Кипарисов писал по этому поводу: «... многие и многие семинаристы
бегут из духовного звания. Да и сами родители иногда детей своих уводят со своей
тяжелой, крестной дороги, отдавая их в светские учебные заведения» 12.
В Вятской епархии социальная мобильность среди духовенства во второй по-
ловине XIX — начале XX в. была достаточно интенсивной. Университета в губер-
147
нии не было, следовательно, выпускники Вятской духовной семинарии по качеству
полученного образования были выше остального населения. Блинов отмечал, что
именно из семинаристов создавалась администрация в уездах и в Вятке 13. По под-
счетам С.А. Трушкова, выходцы из духовного сословия являлись самой многочис-
ленной группой среди чиновничества Вятской губернии, составляя в 1865 г. 34,12%
чиновников низших классов и 50% чиновников канцелярии губернатора и губерн-
ского правления 14.
Среди детей приходского духовенства Вятки начала XX в. встречаются два зем-
ских начальника, директор школы штейгеров в Санкт-Петербурге, товарищ прокуро-
ра Вятского окружного суда, присяжные поверенные Нижегородского и Вятского
окружного судов, чиновник Вятской казенной палаты, помощник капитана, сотруд-
ник министерства путей сообщения, ветеринарный врач императорского завода, врач
Слободского уездного ведомства, ветеринарный врач Вятского земства, преподава-
тель частной школы в столице, учитель Орловского земского училища, два препода-
вателя мужской гимназии, подпоручик стрелкового полка, двое военных не указан-
ных родов войск. Таким образом, 22 (21%) из 102 указанных сыновей священно- и
церковнослужителей Вятки работали в гражданском или военном ведомствах. Духов-
ную службу избрали только 8 человек или 8%. Однако не следует считать, что духов-
ная служба в начале XX в. полностью утратила привлекательность для приходского
духовенства. Только 9% детей сельских священно- и церковнослужителей Вятского
уезда оставили духовное ведомство, а стали клириками 17% 15. Тем не менее, опреде-
ленная тенденция увеличения выходящих из духовного сословия была. В списках
детей приходского духовенства Вятки в середине XIX в. не было ни одного оставив-
шего духовную службу |6.
Кроме детей духовенства, покидавших духовное сословие во второй половине
XIX — начале XX в., увеличилось число священно- и церковнослужителей, слагаю-
щих сан 17. Законодательство в отношении лиц, слагающих духовный сан, в дорефор-
менный период было очень строгим. В 1839 г. слагающим с себя сан по желанию
запрещалось поступать на гражданскую службу: священникам в течение 10, а диако-
нам — 6 лет. В 1842 г. для лишенных духовного сана «за пороки и неблагочинные
поступки» сроки были удвоены |К. Однако имеется немало свидетельств того, что
данное положение не соблюдалось. Ежегодно покидали сословие до 3% служащего
духовенства 19. Общее число священно- и церковнослужителей, сложивших сан в срав-
нении с общим числом покинувших сословие было мизерным. В Вятской епархии
снятие сана было крайне редким явлением. Лишь после 1905 г. случаи выхода из
сословия стали регулярными. В 1909 г. из духовного сословия вышли трое: священ-
ник Кошуров, диакон Будрин, преподаватель Вятской духовной семинарии Сергиев 20.
О снятии сана писала постоянно критикующая православное духовенство газета «Вят-
ская речь». Целое событие сделали из случая добровольного ухода на фронт дьякона
Богоявленского собора Вятки в 1915 году 21.
Покидающие духовное сословие не порывали связей с ним даже спустя несколь-
ко поколений. У них оставались многочисленные родственники среди приходского
духовенства. Н.С. Лесков вспоминал, как поражали его визиты к родственникам в мо-
настырскую слободу, где проживали ожидающие наказания церковного суда 22.
Духовное сословие стало открытым для иных сословий намного позже, чем само
стало пользоваться возможностью выхода. Это не случайно. Церковные реформы
Александра II преследовали цель сократить ряды приходского духовенства. Только
когда в последней четверти XIX в. обнаружился недостаток священно- и церковнос-
лужителей, государство рассмотрело возможность привлечения в состав духовенства
иносословных граждан. Данной возможностью воспользовались большей частью кре-
стьяне, в меньшей мере городские обыватели. Для остальных сословий стать приход-
ским священником означало опуститься вниз по социальной лестнице. В середине
XIX в. все священно- и церковнослужители Вятской епархии происходили из духов-
ного звания. Но постепенно ситуация начинает меняться. В мае 1869 г. крестьянин
Глазовского уезда М. Рябов по прошению был принят в духовное звание 23. Массо-
вый приток в ряды приходского духовенства представителей других сословий начался
после 1885 г., когда было разрешено назначать священниками лиц без специального
образования.
В начале XX в. 12% вятского приходского духовенства составляли выходцы из
других сословий. Подавляющее большинство — 80% из них были детьми крестьян, а
20% — детьми мещан, учителей и чиновников. Они становились главным образом
церковнослужителями. 24% причетников Вятской епархии были выходцами из дру-
гих сословий. Среди диаконов иносословных было 6%, а среди священников всего
3% 24. Это не было дискриминацией по происхождению. Большая часть детей подат-
148
ных сословий заканчивала только нижнюю образовательную ступень. Те же, кто за-
канчивали Вятскую духовную семинарию, становились священниками и диаконами.
Священник с. Тихвинского Вятского уезда А.Ф. Домнин, сын крестьянина, закончил
Вятскую духовную семинарию с аттестатом второго разряда. Проработав два года
учителем церковно-приходской школы, он был поставлен в сан в 1898 г. в возрасте 23
лет. Выходцы из податных сословий, изъявляющие желание вступить в духовное зва-
ние, обязаны были получить увольнительное свидетельство от сельского общества.
Затем они по разрешению епархиального начальства приступали к работе исполняю-
щими обязанность псаломщика. В случае правильного ведения дел, а также при
условии хорошего поведения через несколько лет на основании ст. 365 Свода законов
о состояниях они принимались на штатную вакансию и включались в духовное зва-
ние 25. Выходцы из других сословий имели равные права с детьми духовенства. Пока-
зателен пример последнегодореволюционного епископа Камчатского Нестора (Ани-
симова Н.А.), сына военного г. Вятки, который, закончил миссионерское отделение
Казанской духовной академии.
24% священно- и церковнослужителей Вятской епархии состояли в браке с жен-
щинами не из своего сословия. Священники женились чаще на дочерях чиновников,
а псаломщики на крестьянках и мещанках. В свою очередь и духовенство выдавало
своих дочерей замуж за представителей других сословий. 24% девушек духовного зва-
ния в Вятской епархии в начале XX в. вступили в брак с иносословными гражданами.
Среди них были пристав, железнодорожный служащий, купец, помощник аптекаря,
кассир банка, крестьянин, член губернского присутствия, товарищ прокурора, кол-
лежский секретарь, бухгалтер, студент электротехнического института 26. Большин-
ство духовных лиц выдавало своих дочерей замуж за чиновников, вероятно, именно
эту социальную группу они считали равной себе или даже более предпочтительной в
социальном плане.
Даже протоиереи активно пользовались отменой сословных ограничений. В на-
чале XX в. из 22 сыновей 9 протоиереев Вятки только 1 стал священником — старший
сын протоиерея Всесвятской церкви Н.С. Серебренникова — Алексей. 12 из 21 дочери
протоиереев Вятки были выданы замуж за представителей других сословий или стали
работать в гражданском ведомстве. Например, все дети настоятеля Спасского собора
Вятки протоиерея Н.П. Кувшинского оставили духовное ведомство. Сергей, закончив
МГУ, стал преподавателем в частной школе в Санкт-Петербурге, Николай работал
судебным следователем Вятского окружного суда, Леонид обучался в Казанском уни-
верситете, дочь Вера вышла замуж за члена губернского присутствия 27.
В особую подгруппу среди лиц, пополнивших духовное сословие в XIX в.,
можно выделить представителей нерусских народов. Если выходцы из податных
сословий становились священно- и церковнослужителями во всех епархиях, то
«инородцы» принимались в ряды духовенства только в епархиях со сложным кон-
фессиональным и национальным составом населения. Это вполне объяснимо. Во-
первых, они владели языками местного населения. Считалось, что священникам
«из своих» будет больше доверия. Во-вторых, воплощали в себе идею единства
православных верующих независимо от национальности. Постановлениями Си-
нода 1841 и 1842 гг. в Российско-американских колониях, Камчатской и Охотской
областях было разрешено принимать в духовное звание туземцев. Затем подобная
практика была применена и к другим народам, в частности к народам Поволжья.
В такой многонациональной епархии как Вятская нерусское население также ста-
рались привлечь в ряды священно- и церковнослужителей. По первой переписи
1897 г. среди вятского духовенства было 6 удмуртов и 7 марийцев, что составляло
лишь 0,05% всех клириков 28.
Социальная мобильность в духовном сословии во второй половине XIX —
начале XX в. в сравнении с предшествующим периодом еще более увеличилась.
Процесс принял необратимый характер. Это характерно для городского духовен-
ства и в гораздо меньшей степени для сельского. Тем не менее, направление соци-
альной мобильности почти не изменилось. По-прежнему дети священно- и цер-
ковнослужителей в массовом порядке покидали сословие. Частыми становились
браки девушек из духовного сословия с представителями иных сословий. Встреч-
ный процесс социальной мобильности в приходское духовенство начался лишь в
последней четверти XIX века. Однако он ощущался лишь на уровне церковнослу-
жителей, пополнявшихся, главным образом, выходцами из податных сословий.
149
Примечания
1. МИРОНОВ Б.Н. Американский историк о русском духовном сословии. - Вопросы исто-
рии, 1987, № 1, с. 155.
2. Памятные книжки и календари Вятской губернии за 1858—1916 гг.
3. Полный свод законов (ПСЗ). 1869. Т. XLIV, № 47138.
4. Вятские епархиальные ведомости (ВЕВ), 1869, № 11, с. 224.
5. ПСЗ, 1842. Т. XVII, № 16347.
6. ПСЗ, 1865. Т. XL, № 42507.
7. БЛИНОВ Н.Н. Дань своему времени. — Урал, 1981, № 2, с. 178.
8. Государственный архив Кировской области (ГАКО), ф. 237, оп. 70, д. 374.
9. МИРОНОВ Б.Н. Социальная история России периода империи (XVII - начало XX в.):
Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государ-
ства. Т. 1. СПб. 2000, с. 135.
10. Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб. 1995, с. 288.
11. Расчеты автора. ГАКО, ф. 237, оп. 70, д. 374; 211, 260.
12. КИПАРИСОВ Н. Жизнь православного сельского духовенства по изображению светской
литературы 1904 года. — Странник, 1905, январь, с. 71.
13. БЛИНОВ Н.Н. Ук. соч., с. 178.
14. ТРУШКОВ С.А. Административно-полицейские органы Вятской губернии второй полови-
ны XIX — начала XX вв. Автореферат канд. диссертации. Ижевск. 2001.
15. Расчеты автора. ГАКО, ф. 237, оп. 70, д. 374.
16. Там же, д. 211.
17. МИРОНОВ Б.Н. Американский историк о русском духовном сословии, с. 155.
18. ПСЗ. 1839. Т. XIL, № 12148; 1842. Т. XVII, № 15725, 16053.
19. МИРОНОВ Б.Н. Американский историк о русском духовном сословии, , с. 155.
20. ГАКО, ф. 237, оп. 220, д. 510, 511, 512.
21. Вятская речь, 1915, № 208, с. 3.
22. ЛЕСКОВ Н.С. Собрание сочинений в 12-ти томах. Т. 6. М. 1989, с. 192.
23. ВЕВ, № 13, 1869, с. 249.
24. Расчеты автора. ГАКО, ф. 237, оп. 70, д. 260, 374.
25. Там же, д. 374, л. 689 об.; д. 233, л. 25.
26. Расчеты автора. ГАКО, ф. 237, оп. 70, д. 260, 300, 374, 826.
27. Там же, д. 374, л. 165 об.; 4 об.
28. Первая всеобщая перепись населения Российской империи. 1897. Т. X. Вятская губерния.
Вятка. 1904, с. 6.
Родовой архив
крестьянской семьи Мокеевых
(конец XVII—середина XX в.)
В.И. Щипин
В Черевковском филиале Красноборского историко-мемориального и художествен-
ного музея (ЧФ КИМХМ, с. Черевково Архангельской обл.) хранится уникальный
семейный архив черевковских крестьян Мокеевых, включающий сотни документов;
они освещают жизнь крестьянского рода с конца XVII до середины XX века и позво-
ляют изучить правовые и имущественные отношения северного крестьянина, пути
формирования и становления его хозяйства, особенности быта и взаимоотношений в
северной деревне. Это материалы и деловые бумаги четырех поколений Мокеевых:
Алексея Степановича, его сына Николая, внука Ивана, правнука Петра и их ближай-
ших родственников. По ним удалось составить генеалогическое древо семьи Мокее-
вых, охватывающее девять поколений.
Уникальный архив был передан в середине 1960-х годов в местный музей род-
ственником Мокеевых А. Яковлевым. Он хранился в деревянном сундучке, изготов-
ленным в конце XIX — начале XX в., обитом полосовым железом. Первоначально
сундучок закрывался с помощью внутреннего замка, который сейчас отсутствует; для
запирания на навесной замок установлены металлические петли. На крышке метал-
лическая ручка.
Документы Макеевых запечатлели судьбы своих владельцев, их достоинства и
недостатки, характер отношений с родственниками, односельчанами и партнерами
по коммерции.
Первый из владельцев архива, Алексей Степанович, вел хозяйство умело и рас-
четливо. Он значительно расширил те земельные угодья, которые достались ему с
братьями Федором и Егором в наследство от брата их бабки, Максима Ларионовича
Худякова в деревне Мыс. Алексею Степановичу в ходе судебных разбирательств уда-
лось отстоять право на владение частью земель в той деревне, на которую претендо-
вал крестьянин Егор Стариков \ В 1815 г. Алексей Мокеев решил купить земли в
соседней деревне Астафьевской, принадлежавшие крестьянам Сусоровым и Малахо-
ву. С самого начала было ясно, что Мокееву придется вступать в судебные споры, так
как на землю претендовали крестьяне-половники 2 Прокопьевы, издавна жившие в
Астафьевской и привыкшие считать эту землю своей (не имея никаких документов
на владение ею). Пользуясь тем, что Сусоровы и Малахов жили постоянно в г. Вели-
кий Устюг в 160 верстах от деревни и не могли контролировать состояние дел в
собственной деревне, Прокопьевы присваивали себе все, что получали от земли, не
отдавая законным ее владельцам причитавшуюся им долю.
Помимо Прокопьевых на землю претендовал и купец Костромитинов, ранее
выступавший доверенным лицом Сусоровых и Малахова в их споре с Прокопьевыми
при условии продажи ему деревни Астафьевской. Но так как Костромитинов вовремя
не расплатился за землю, владельцы отказали ему и обратились к Мокееву. После-
днему пришлось решать и этот вопрос в судебном порядке. Кроме того, Мокеев был
наиболее подходящей фигурой в разрешении споров вокруг Астафьевской: он жил
Щипин Владимир Игоревич — историк. Москва.
151
рядом, его земля непосредственно граничила со спорными угодьями, и он был заин-
тересован в решении вопроса в свою пользу.
Алексей Мокеев рано умер, а после его смерти между прежними владельцами и
его сыном Николаем началась тяжба. Их спор о д. Астафьевской дважды рассматри-
вался на заседаниях Правительствующего Сената, несколько раз по этому делу изда-
вались императорские указы, дело неоднократно слушалось в Сольвычегодском уезд-
ном и земском судах, в Вологодском губернском правлении, губернской гражданской
палате. Мокеевы были вынуждены постоянно выезжать на эти заседания. При этом
расстояния приходилось преодолевать значительные: до Сольвычегодска — 104 вер-
сты, до Вологды — 700, не говоря уже о Петербурге. А сколько затрат, как прямых —
на судебные издержки, так и косвенных — проезд, проживание и, в конце концов,
неизбежные взятки. Все это тщательно фиксировалось в расходных книжках Мокее-
вых, сохранившихся в архиве: подарок «секлетарю», вино писарю, пиво делопроизво-
дителю и т.д.
Тяжба (вернее, даже несколько судебных дел по земле в д. Астафьевской) тяну-
лась около полувека. Всего в архиве Мокеевых имеется 80 документов 3, в той или
иной степени касающихся многочисленных судебных разбирательств.
Забегая вперед, можно сказать, что полувековые усилия Мокеевых в борьбе за
землю деревни Астафьевской спустя еще 47 лет пропали зря. Внук Алексея Степано-
вича, начинавшего борьбу, Федор, не оплатил вексель, и в 1910 г. деревня была пу-
щена с молотка. При оценочной стоимости в 3000 руб., она была продана за 300 руб.
крестьянину Алексеевской волости Михаилу Яковлевичу Попову. В архиве хранится
записка П.И. Мокеева: «1910 года производились торги на деревню Астафьевскую,
на владение Федора Николаева Мокиева, с 49 руб., и кончились торги 300 руб. И
осталась с торгов за Поповым» (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 462).
Вернемся все же к Алексею Степановичу. Судя по документам архива, Алексей
Мокеев с молодых лет пользовался авторитетом среди окрестных крестьян, в частности
ему доверялось представлять интересы крестьян при рассмотрении судебных дел и
тяжб: сохранились материалы его участия в качестве поверенного крестьянина Д.
Кузнецова в иске к красноборскому ратману в 1807 году (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 19);
в 1808 г. он представлял интересы того же Кузнецова и некоего Малышева, крестьян
Устюжского уезда, в их иске к вологодскому мещанину А. Колобову, уклонявшемуся
от уплаты крестьянам 1535 рублей и стоимости 764 пудов муки (ЧФ КИМХМ, АСМ,
№ 20). Об уровне правовой культуры Алексея Мокеева, его умении отстаивать свою
точку зрения может свидетельствовать факт отвода, данного им уездному судье
надворному советнику К.И. Поведееву, рассматривавшему его спор со Старико-
вым (ЧФ КИМХМ. АСМ. № 21а). При этом следует отметить, что его демарш не
оказал отрицательного влияния на исход дела — суд принял решение в пользу Мо-
кеева (ЧФ КИМХМ. АСМ. № 216). Повышая правовую культуру, Мокеевы изучали
российское законодательство, делали выписки из Свода законов, следили за изменени-
ями в юридической практике. В архиве семьи сохранились, например, копии импера-
торских указов о крепостных людях 1720 г. (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 3), о работе судов
и ответственности истцов и ответчиков за ознакомление с судебными материалами
1730 г. (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 4), об уездных стряпчих, отрешаемых от должности
1804 г. (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 13), циркуляр Департамента государственных имуществ
с разъяснениями по владению землей государственными крестьянами 1820 г. (ЧФ
КИМХМ, АСМ, № 64), мнения Государственного Совета об улучшении положения кре-
стьян-половников Вологодской губернии 1831 г. (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 117) и др.
Алексей Мокеев вел разностороннюю хозяйственную деятельность. Помимо
сельскохозяйственных работ он занимался торговлей, заготовкой леса (ЧФ КИМХМ,
АСМ, № 31, 32), выполнял заказы государственных учреждений и частных лиц по
перевозке грузов (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 42) по Сухоне, Северной Двине и Белому
морю, в том числе провианта для армии (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 22), соли на госу-
дарственные склады.
Один из контрактов по перевозке соли вылился в громкое дело, длившееся с
1819 по 1828 год. Всего в архиве этому вопросу посвящено 10 документов 4. Суть дела
заключалась в том, что Мокеев вместе со своим товарищем Демидом Васильевичем
Кузнецовым заключили с Нижегородской солевозной комиссией в лице комиссио-
нера Замяткина контракт о доставке 7 тыс. пудов соли с Унских солеваренных заво-
дов на Белом море на склад в селе Шидрове Шенкурской округи. По доверенности
соль вместе с Кузнецовым доставлял брат Алексея Федор. Разыгравшаяся в пути не-
погода уничтожила 220 пудов соли, поэтому Федор доставил на склад вместо 3500
только 3280 пудов. Замяткин подал в суд на Мокеева и Кузнецова, как не выполнив-
ших условия контракта. Дело затянулось, следовали решения Вологодского губернс-
кого правления, Сольвычегодского уездного суда, два императорских указа. Уже умер
Алексей Степанович Мокеев, ответчиками стали его родственники, комиссионера За-
мяткина сменил в качестве истца комиссионер Булычев. Мокеев и Кузнецов обраща-
152
лись к царю, министру финансов и в Департамент горных и соляных дел. Дело кончи-
лось решением о продаже с торгов части недвижимости Мокеева и Кузнецова. О торгах
было сообщено через «Московские» и «Петербургские ведомости» 5, а также в Вологде,
Сольвычегодске, Кадникове и Грязовце. В результате, в общем-то пустяшное дело
прогремело не только по всей Вологодской губернии, но стало достоянием империи. К
счастью для ответчиков, не оказалось желающих прибрести их недвижимость. Посте-
пенно Федор Мокеев выплатил свой долг и часть долга Кузнецова, а затем стал требо-
вать уплаты Кузнецовым долга теперь уже ему, Мокееву. Последовало новое обраще-
ние Кузнецова к императору Николаю о, якобы, переуплате Кузнецовым суммы долга.
Как все-таки закончилось дело из документов архива неясно. Очевидно одно — с госу-
дарством виновники недопоставки соли расплатились.
Не менее авторитетен среди односельчан был и брат Алексея, Федор Степано-
вич Мокеев. В декабре 1836 г. священнослужители и прихожане Черевковской Ус-
пенской церкви выбрали его своим поверенным в деле постройки новой каменной
колокольни. Показательно, что с прошением о разрешении постройки к Вологодс-
кому епископу обращался не причт волостной церкви, а лично Федор Мокеев (ЧФ
КИМХМ, АСМ, № 137). Он же руководил строительством: заключил договоры с про-
ектировщиком и подрядчиком (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 138), собирал денежные сред-
ства и контролировал их расходование, организовывал изготовление кирпича, по-
ставку извести (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 139) и металлоконструкций (ЧФ КИМХМ,
АСМ, № 140).
После Алексея Мокеева в 1823 г. хозяйство возглавил его старший сын Нико-
лай. Он успешно довел до конца тяжбу по землям в Астафьевской, рассчитался по
родительским долгам, связанным с недопоставкой соли. К середине XIX в. он владел
в деревнях Астафьевской, Мыс и Трофимовской 62 дес. пахотной земли и более
22 дес. сенных покосов, для обработки которых нанимал до 47 человек (ЧФ КИМХМ,
АСМ, № 231). Кроме того, на паях с ближайшими родственниками ему принадлежа-
ла мельница на речке Тядиме, принесшая в 1829 г. тысячу рублей дохода (ЧФ КИМХМ,
АСМ, № 108).
В 1841 г. Николай был избран волостным головой. В архиве сохранилось 24
документа Великосельского волостного правления, которое он возглавлял вплоть до
1845 года 6. Волость была крупнейшей в Вологодской губернии: в 1841 г. в ней на-
считывалось 4980 человек мужского пола (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 169). С одной сторо-
ны такая должность — почет и уважение крестьян волости, с другой — высокий спрос
и ответственность. В мае 1845 г. по предписанию Вологодской палаты государствен-
ных имуществ Николай Мокеев был отстранен от должности якобы в связи с незакон-
ной выдачей паспортов крестьянам Шумилову, Торопову и Алсуфьеву, и вскрытым в
ходе ревизии неправомерным сбором денег (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 179). Мокеев пы-
тался оправдаться, представив ряд документов, в частности, записку Сольвычегодского
окружного начальника, разрешающую выдать паспорт Д. Торопову (ЧФ КИМХМ, АСМ,
№ 180), но тщетно. Должности он лишился. За снятием с должности волостного голо-
вы последовало обвинение и возбуждение уголовного дела о должностном подлоге при
найме в рекруты крестьянина Горочного (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 183), а в апреле
1846 г. Вологодская уголовная палата вынесла приговор о незаконном наказании роз-
гами крестьянки Осколковой бывшим волостнмм головой Мокеевым, приговорив
Мокееву один месяц ареста и штраф в размере двукратной суммы всех годовых казен-
ных, земских и мирских податей (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 191). Как ни пытался Нико-
лай Алексеевич ооправдаться (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 198) это ему так и не удалось.
В начале 1860-х годов XIX века архив пополнился документами о конфликтах
внутри семьи Мокеевых. Николай Алексеевич в 1860 г. подал жалобу в Вологодскую
палату государственных имуществ, а затем в 1861 г. обратился к министру государ-
ственных имуществ с просьбой воспретить его племяннику Федору обучение в школе
пчеловодства, так как таким образом тот якобы хочет избежать рекрутской очереди
(ЧФ КИМХМ, АСМ, № 286). В прошении на имя министра Н.А. Мокеев привел
факты противоправных действий своего брата Степана при получении разрешения
сельского схода на обучение племянника: якобы приятель Степана, богатый крестья-
нин Иван Пирогов, обходил крестьян их сельского общества, уговаривая разрешить
Федору Мокееву обучение в школе пчеловодства. Затем этот Пирогов на своей квар-
тире угощал крестьян, и они подписали фиктивное решение сельского схода, на са-
мом же деле сход не проводился. Вологодская палата государственных имуществ ус-
покоила просителя, подтвердив, что Федор Мокеев не может выехать на учебу, как
стоящий на рекрутской очереди (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 289). Был ли призван Федор
на службу в армию неизвестно. Но мечта его все-таки осуществилась. Впоследствии
он закончил Конотопскую школу садоводства в Черниговской губернии и занимался
выращиванием плодовых деревьев и ягодных кустарников в суровых условиях Севе-
ра 7. И сегодня о Федоре Степановиче Мокееве напоминает кедровая роща, посажен-
ная им в Черевкове в 1880-х годах 8. Отношения Николая Мокеева с братом и позже
153
оставались сложными. В 1867 г. Н.А. Мокеев подал в волостное правлении заявле-
ние, в котором протестовал против постройки братом Степаном дома в Астафьевской
(ЧФ КИМХМ, АСМ, № 309). А вот с Иваном Пироговым он сохранил хорошие
отношения (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 314).
В ноябре 1878 г. в возрасте 75 лет Н.А. Мокеев составил завещание, разделив
движимое и недвижимое имущество между сыном Федором и внуком Петром (сын
Ивана) и обойдя сына Ивана (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 335). Согласно завещанию,
сын и внук получали в равных долях сельскохозяйственные угодья: «Пашенную зем-
лю, находящуюся по деревне Астафьевской с сенными покосами на праве крепост-
ном, Федору и Петру по смерти моей разделить... по равному количеству». Поровну
между ними были разделены все жилые и нежилые постройки. А сыну Ивану доста-
лась только половина дома, который на равных паях принадлежал Николаю с братом
Степаном. По завещанию чувствуется, что отец был недоволен своим старшим сы-
ном. Причина недовольства раскрывается в другом документе, который появился де-
сятилетием позже, — решении Черевковского волостного суда от 6 октября 1888 г. о
принадлежности скотного двора Ивану Мокееву. В документе приведены слова Фе-
дора Мокеева относительно своего брата Ивана: «этого домогается проситель (Иван
Мокеев. — В.Щ.) не ввиду поправки дома, а ввиду распутнаго поведения».
Сам Федор Николаевич наследством правильно распорядиться не смог. В нача-
ле 1910-х годов он, видимо, испытывал денежные затруднения. Сначала он попытал-
ся продать часть движимого имущества, принадлежавшую по завещанию ему и его
племяннику Петру (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 456), затем — принадлежавшую ему часть
земли в Астафьевской (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 457). В конце концов Федор Мокеев
просрочил вексель на 3 тыс. руб., выданный им под 6 проц, годовых крестьянину
д. Мардановской Алексеевской волости М.Я. Попову. Часть Астафьевской была на-
значена на продажу с торгов 24 ноября 1910 года. Племянник Федора Петр попытал-
ся отстоять недвижимость, с таким трудом доставшуюся его прадеду: И июля 1910 г.
он обратился в Вологодский окружной суд (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 459), но получил
отказ; 20 ноября, за 4 дня до продажи, он сделал последнюю попытку, направив
прошение уездному члену окружного суда о помощи в воспрещении торгов (ЧФ
КИМХМ, АСМ, № 461). Тем не менее, деревня была продана.
Сохранились документы, связанные с еще одним разделом имущества в семей-
стве Мокеевых (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 389). На этот раз делилось имущество брата
Николая Алексеевича, Степана, умершего в 1883 году. Делить, действительно, было
что: 38 дес. пашенной и сенокосной земли, несколько домов, половина мельницы,
амбары, хлев, различное движимое имущество. Все оценивалось в 6376 рублей. На-
следники — дети Степана Мокеева, а их было четверо: Федор, Александр, Василий,
Анна, — не смогли договориться между собой и передали дело в суд, который назна-
чил для полюбовного раздела имущества двухгодичный срок. За два года наследники
не нашли общего языка. Дело затянулось и вновь рассматривалось через одиннадцать
лет после смерти Степана, в 1894 году.
Петр Иванович Мокеев, последний перед революцией держатель архива, как
его дед и прадед, пользовался уважением в селе. В 1881 г. он избирался сборщиком
налогов, а с 1900 по 1912 г. занимал выборную должность присяжного заседателя
Вологодского окружного суда по Сольвычегодскому уезду.
Документов советского времени в архиве немного — всего 10 единиц. Из них
только некоторые имеют прямое отношение к Мокеевым: билет на рубку леса, выдан-
ный Петру Мокееву 10 марта 1919 г. (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 503); удостоверения,
выданные Черевковским райсоветом ему же и Анне Степановне Мокеевой в том, что
они действительно проживают в Черевковской волости (ЧФ КИМХМ, АСМ, № 505).
Примечания
1. Черевковский филиал Красноборского историко-мемориального и художественного музея,
архив семьи Макеевых (ЧФ КИМХМ, АСМ), №7, 11, 16—18, 21а, 216.
2. Половник — на Русском Севере: безземельный крестьянин, арендующий землю за полови-
ну собранного урожая.
3. ЧФ КИМХМ, АСМ, № 39-41, 43-45, 47-56, 58-60, 62, 65, 66, 68, 72, 75, 77, 81-84, 89,
90, 92, 94-96, 98, 101, 107, 109, ПО, 113-116, 119-123, 127-135, 141, 145, 151, 153, 154,
210, 212, 220, 221, 223, 224, 227-229, 234-236, 238, 239, 241, 242, 246.
4. Там же, № 68-70, 77, 84, 86, 90, 96, 103, 104.
5. Московские ведомости, 22.11.1824, № 94; Санкт-Петербургские ведомости, 28.11.1824, № 96.
6. ЧФ КИМХМ, АСМ, № 155-158, 161,163-165, 169, 171-182, 184, 185, 190.
7. Вологодские губернские ведомости, 1884, № 49.
8. ПОНОМАРЕВ В.А. История Черевковской волости. Архангельск. 2002, с. 66.
ИСТОРИОГРАФИЯ
«Добровольное вхождение
в состав России»: торжественные
юбилеи и историческая
действительность
В.В. Трепавлов
Один из принципиальных вопросов отечественной историографии — трактовка присоединения на-
родов и территорий к России, выстраивание отношений между ними и центральным правитель-
ством. В трудах историков, написанных в течение последних полутора десятилетий, наблюдается
отход от прежнего апологетического подхода, учитываются как добровольные, так и насильствен-
ные формы присоединения.
В советский период зачастую историки с легкостью объявляли тот или иной народ добровольно
вступившим в российское подданство — на основании первого же соглашения, договора местной
знати с правительством или с провинциальным российским начальством. Рецидивы подобного под-
хода встречаются и в наши дни. Юбилеи «добровольных вхождений» вновь стали отмечаться в
российских республиках в начале XXI века. Так, на 2007 г. приходится целая череда подобных праз-
днеств. 450-летие «добровольного вхождения в состав России» отметят в Адыгее, Башкирии, Ка-
бардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии, 300-летие — в Хакасии; в следующем году будет отме-
чаться соответствующая годовщина в Удмуртии (450 лет), затем — Калмыкии (400 лет); в 2001 и
2002 гг. отгремели торжества в Чувашии и Марий Эл... Установленные когда-то, чаще в советское
время (как правило, по инициативе регионального партийного руководства), искусственные и конъ-
юнктурные схемы проецируются на интерпретацию реальных исторических процессов.
На самом деле картина была гораздо более сложной. Отношения подчинения и подданства
русская сторона и ее партнеры зачастую воспринимали совершенно по-разному, и нужно учитывать
различия во взглядах на присоединение к России и на статус пребывания в ее составе у русских
властей и у присоединенных народов.
Для иллюстрации обратимся к некоторым из перечисленных выше регионов — Башкирии и ареалу
расселения адыгов (по современной этнической номенклатуре — адыгейцев, кабардинцев и черкесов).
Присоединение территории современной Республики Башкортостан к Российскому государству
не было одновременным актом. При этом формальное вступление башкир в подданство произош-
ло задолго до реального включения их в административную систему России.
К середине XVI в. регион расселения башкирских племен был разделен между тремя государ-
ствами: западная часть входила в состав Казанского ханства, центральная и южная (т.е. основная
часть нынешней Башкирии) подчинялась Ногайской Орде, северо-восточные племена были данни-
ками сибирских ханов.
После завоевания Казани в октябре 1552 г. правительство царя Ивана IV обратилось к народам
ханства, в том числе к башкирам. Их призывали по-прежнему платить подати (ясак) русским влас-
тям —также, как татарским ханам; населению гарантировалась неприкосновенность местных обы-
чаев и мусульманского вероисповедания; царь обещал сохранить за башкирами их родовые земли
Трепавлов Вадим Винцерович—доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской
истории РАН.
155
на правах вотчинного (наследственного) владения. В течение 1554—1555 гг. представители запад-
ных башкирских племен приезжали к царскому наместнику в Казань и присягой (шертью) подтверж-
дали свое согласие с указанными условиями.
Хронология этих событий восстанавливается аналитически, т.к. сведения о них не сохранились
в официальных документах. Информация содержится лишь в башкирских родо-племенных родос-
ловиях (шежере), где даты не указаны или искажены.
В середине 1550-х годов Ногайская Орда была охвачена междоусобной смутой и голодом. Боль-
шинство ногаев мигрировало в южные степи, их кочевья опустели. Башкиры стали распределять их
между своими племенами и заселять. Для закрепления за собой занятых кочевий, защиты от ногай-
ских вторжений, а также для утверждения вотчинного права на старые родовые владения (как и в
случае с западными племенами), племена центральной и южной Башкирии направили в Казань
делегации к царю с просьбой о принятии их под свою защиту и покровительство. Произошло это в
1555—1557 годах. Данные события также реконструируются в основном по шежере. Однако отрази-
лись они и в официальном летописании. В Никоновской летописи цитируется донесение казанского
воеводы князя П.И. Шуйского в Москву о том, что в мае 1557 г. посланцы от башкир подтвердили в
Казани свое подчинение царю и привезли положенную подать («башкиры пришли, добив челом, и
ясак поплатили» 1).
Считается, что этой летописной констатацией фиксируется завершение присоединения основ-
ной части башкирских племен к Российскому государству. Именно сообщение Никоновской летопи-
си от 1557 г. послужило главным основанием для празднования 400-летия вхождения Башкирии в
состав России в 1957 году. Однако процесс вхождения башкир в состав Российского государства
начался до этой даты и продолжился после нее.
Основание русской крепости в Уфе и расквартирование в ней стрелецкого гарнизона воеводы
Михаила Нагого в 1586 г., учреждение особого Уфимского уезда знаменовало собой уже фактичес-
кое распространение юрисдикции российского правительства на этот регион.
В том же 1586 г. русское подданство приняли зауральские башкиры — бывшие подданные си-
бирских ханов.
В условиях постоянных притязаний ногаев на южноуральские территории и угрозы со стороны
калмыков (и позднее казахов) могучий тыл в виде русских воевод и крепостных гарнизонов послу-
жил значительным стимулом для лояльности башкир по отношению к России в дальнейшем. Корен-
ное население Южного Урала с тех пор уже никогда не выходило из российского подданства, а
напротив все теснее включалось в жизнь государства.
Жизненный уклад и внутриплеменные отношения у башкир первоначально оставались в непри-
косновенности. От прежних времен сохранялось деление региона на пять провинций-дорог, а они, в
свою очередь, состояли из волостей. Через волостных биев (старшин) осуществлялась вся прави-
тельственная политика в крае. Например, для решения важных вопросов не всегда привлекали
уфимского воеводу, а собирали волостной сход-йыйын; известны и общебашкирские йыйыны.
В целом обе стороны — российская (в лице администрации) и башкирская — признавали статус
башкирского народа как добровольно присоединившегося к Российскому государству и потому по-
лучившего от Ивана IV право жить в самом льготном административном режиме.
Однако во второй половине XVII в. этот режим стал меняться. На башкирских пастбищах и
охотничьих угодьях появлялись русские деревни, власти увеличивали нормы налогообложения.
Наиболее значительные перемены заметны в XVIII в.: при Петре I на башкир была распростране-
на обязанность по отбыванию казенных повинностей, в 1754 г. традиционные ясачные выплаты
были заменены соляной монополией. Возмущение вызывали участившиеся в XVIII в. отводы (фак-
тически — захваты) больших участков под крепости и заводы.
Данные нововведения не подрывали хозяйственных устоев местного населения и сами по себе
были не очень тяжелыми, особенно по сравнению с положением русского крепостного крестьян-
ства. Но память о добровольном присоединении и царских пожалованиях приводила башкир к убеж-
дению в одностороннем нарушении правительством своих давних обязательств. Подданство царю
башкиры рассматривали как свой свободный выбор, как результат взаимного согласия с Москвой.
Поэтому они считали себя вправе отстаивать вооруженным путем права, полученные некогда от
правительства, а также расторгнуть прежние договоренности и, в конце концов, сменить сюзерена.
Названные причины, вместе со злоупотреблениями чиновников, вызывали массовое возмущение
башкир и череду их восстаний в XVII—XVIII веках.
Постепенно, с преодолением противоречий и конфликтов, происходило приспособление корен-
ных жителей Южного Урала к новым условиям существования. В составе Российской державы баш-
киры, как и другие народы, адаптировались к ее политическому строю и законодательству, осваива-
156
ли общение посредством доминирующего русского языка, овладевали достижениями российской
науки и культуры, привнося в них и свой вклад.
Активные политические связи между Россией и княжествами Северного Кавказа начались с
середины XVI столетия. По принятым тогда дипломатическим порядкам эти отношения нередко
оформлялись шертями и сопровождались заверениями в подданстве («холопстве»). Однако в те
времена представления о подданстве, покровительстве, сюзеренитете порой оказывались доволь-
но условными. Как показывают не только кавказские материалы, но и сибирские, калмыцкие и др.,
«подданство», декларируемое на основании «шертных» договоров, следует сопровождать серьез-
ными оговорками. Двухсотлетняя эпопея многократного «шертования» кабардинских, дагестанских,
грузинских и прочих владетелей русским царям подтверждает эту особенность международных от-
ношений позднего средневековья.
Большинство авторов отнюдь не склонно буквально воспринимать заключавшиеся тогда альян-
сы как переход адыгов в подданство русскому «белому царю». Их обоснованно интерпретируют как
результат совпадения интересов местной правящей элиты и российских властей, как свидетель-
ство политического союза, направленного против третьих сил — соседних держав, боровшихся за
Кавказ. Лавирование между Персией, Турцией и Россией часто составляло основу внешней полити-
ки местных правителей. Итогом такого лавирования являлось периодически возникавшее на Кавка-
зе «общее холопство» — признание подчиненности одновременно русскому царю и персидскому
шаху или османскому султану.
В середине XVI в., одновременно с завоеванием Иваном IV Казанского и Астраханского ханств
и выходом Московского государства к Каспию, были установлены дружественные связи Москвы с
некоторыми адыгскими правителями. В 1552,1555,1557 гг. к Ивану Грозному приезжали посольства
из Кабарды и от западных (закубанских) адыгов с просьбой о принятии их в подданство, о помощи
против экспансии крымских ханов и в борьбе против казикумухского (дагестанского) шамхала. В
июле 1557 г. представители двух кабардинских князей были приняты царем, который благосклонно
отнесся к просьбе «учинить [их] у себя в холопстве и помощь им учинить на недругов». Позднее
Иван IV даже женился на кабардинской княжне.
Но о присоединении северокавказских территорий к России в тот период говорить рано: слиш-
ком отдалены были русские рубежи. Это оказалось лишь началом сближения. Причем, если Кабар-
да с тех пор находилась в целом под российским влиянием, то закубанские адыги через несколько
лет признали сюзеренитет крымского хана и османского султана, что надолго прервало их связи с
Россией (практически до конца XVIII века).
«Учинение в холопстве» при Иване IV означало внешнеполитическую ориентацию Кабарды на
Московское государство — и не более того. Уверения кабардинских князей в XVIII в., будто «отцы и
деды наши из древних лет состояли в подданстве его императорского величества и служили во всех
случаях верно, за что и получали денежное жалованье»2, не должны вводить в заблуждение. «Под-
данство» трактовалось как личные обязательства князей перед царем, персональная служба ему,
за что князьям шло персональное жалованье. Князья Черкасские — как осевшие в России, так и
вернувшиеся на родину, в Кабарду, — были верной опорой трона и причислялись русскими к высо-
кородной аристократии. Но никакого реального воздействия на внутрикабардинские дела российс-
кое правительство на протяжении двух столетий не оказывало. Здесь можно вести речь даже не об
автономии Кабарды, а скорее лишь о номинальном признании старшинства «белого царя» над ме-
стными князьями. О «холопстве» они вспоминали только в тех случаях, когда требовалась помощь
во внутренних междоусобных распрях или против внешних противников.
Неоднократные договоренности о «пребывании под царскою высокою рукою» нельзя рассмат-
ривать как обязательства, принимаемые навечно (несмотря на соответствующие выражения в доку-
ментах). «Шерти» отнюдь не были равнозначны межгосударственным пактам нового времени, они
являлись персональными соглашениями правителей и теряли силу после ухода от власти одного из
них, отчего требовали периодического обновления.
В XVIII в. развернулось открытое военное противостояние России и Турции. Адыгам то и дело
приходилось выбирать между этими двумя соперниками, объявляя о верности то одной, то другой
стороне. В Петербурге не преувеличивали степень их покорности и не считали их частью империи.
Учитывая авторитет и военный потенциал адыгов, на них смотрели прежде всего как на орудие
геополитического действия, т. е. как на традиционно лояльную, но внешнюю силу.
Официальные основания для распространения юрисдикции России на Северный Кавказ появ-
ляются лишь в XVIII в. после Кючук-Кайнарджийского (1774 г.) и Ясского (1791 г.) русско-турецких
договоров, а реальная власть империи распространяется на этот регион только в следующем сто-
летии. Соответственно и ведущая роль России в исторических судьбах местных народов становит-
157
ся ощутимой не ранее этого периода. Окончательное же присоединение Северо-Западного Кавказа
к Российской империи (включая территорию современной Адыгеи) связано с окончанием Кавказс-
кой войны в первой половине 1860-х годов.
Превращение адыгских земель в составную часть России оказалось длительным процессом.
Ход этого процесса определялся не пунктами соглашений XVI в., а постепенным развитием россий-
ской государственности, военными и дипломатическими успехами России, ее территориальным
расширением в сторону Кавказа.
В 1957 г., после реабилитации и возвращения из ссылки балкарского народа, восстановления
Кабардино-Балкарской АССР местные власти сочли целесообразным отметить юбилей «добро-
вольного вхождения Кабарды в состав России», взяв за точку отсчета одно из посольств (не первое)
в Москву. Центральное руководство СССР поддержало эту инициативу, и с тех пор указанные собы-
тия 1557 г. стали трактоваться как «присоединение Кабарды к России». В советской историографии
1960—1980-х годов эта точка зрения была преобладающей.
Строго говоря, никакого присоединения адыгов к России или «вхождения» в ее состав в середи-
не XVI в. не произошло. Появившаяся в последние годы в региональном кавказоведении формули-
ровка «военно-политический союз», на наш взгляд, гораздо более адекватно отражает характер
адыго-русских отношений до конца XVIII в., хотя она также условна и требует пояснений. Союз
возможен между сопоставимыми по военному могуществу и экономическим ресурсам партнерами,
а иерархический ранг российских монархов был намного выше статуса адыгских предводителей.
Российская историография XIX — начала XX в., советская и зарубежная историография XX в.
при исследовании присоединения народов к России концентрировались в основном на последстви-
ях этого процесса (отечественные историки писали главным образом о позитивных последствиях,
западные — о негативных). Многие авторы в бывших союзных и отчасти в современных российских
республиках отрицательно оценивают правительственную политику по отношению к народам XVI—
XIX вв. в ущерб объективному ее анализу.
За долгий период исследований определились ведущие методологические принципы освеще-
ния этого круга проблем — своего рода «центроцентризм» и руссоцентризм, т. е. взгляд на них,
во-первых, с точки зрения политического Центра, столичной и региональной администрации;
во-вторых (если брать этническую составляющую), с позиций русских участников строительства
государства. Во многом такой односторонний подход вызван объективными обстоятельствами. С
одной стороны, русские изначально составляли в государстве численно преобладающее этничес-
кое сообщество. Соответственно и интерпретация политических событий прошлого, созданная в
среде русских политиков и интеллектуалов, стала в науке господствующей: как и в любом обще-
стве, доминирующий этнос заложил основополагающие традиции. С другой стороны, источниковую
базу, которой располагают историки, составляют в основном документы, исходящие главным обра-
зом из среды правящей бюрократии.
Однако для полноты картины следует знать также взгляды и позицию нерусского населения.
Одним из первых авторов, сформулировавшим необходимость подобного подхода, был
А. Каппелер с его тезисом о задаче изучения «реакции нерусских» на установление российского
господства и правительственную политику интеграции, «насколько они принимали чужеземное
владычество и сотрудничали с правительством или же оказывали сопротивление»; он же отме-
тил указанные выше особенности источниковой оснащенности данной темы 3.
Разрастание Российского государства, включение в его состав новых подданных влекло за со-
бой кардинальные перемены в жизни присоединенных народов. Они поступали в подчинение рус-
ской администрации, обнаруживали на своих землях множество пришельцев-русских, которые се-
лились в основанных ими городах и деревнях. Как бы историки ни оценивали ход и последствия
вхождения каждого отдельного народа в состав России, в любом случае это событие оказывалось
стрессовым, кризисным, переломным в его судьбе. Привычные жизненные модели и ориентиры
переставали работать, а новые модели только еще формировались и к тому же зачастую вступали
в противоречие со старыми.
Для периода XVI—XVIII вв. изучение подданства осложняется размытостью критериев этого
института. Одни владения входили в состав государства реально, другие номинально. Причем сте-
пень реальности зачастую понималась по-разному в столичных инстанциях и на «национальных
окраинах». Для удобства исследования, в качестве его инструмента в историографии предприняты
попытки определить объективные параметры подданства. Касательно изучаемой эпохи к таким па-
раметрам относятся: включенность территории (народа) в высшую государственную символику —
большой царский титул или большой государственный герб; налогообложение в пользу единого
государства; распространение на данный регион действия общероссийского законодательства и
158
подведомственость внутригосударственным инстанциям; принадлежность его (региона) к одному
из административных подразделений государства 4. Вести речь о вхождении территории в состав
государства можно лишь после того, как она обзаводится хотя бы тремя из перечисленных четырех
критериев.
Материальным подтверждением и самым наглядным показателем подданства, на первый взгляд,
служит выплата налогов в государственную казну. Народы Поволжья, Сибири и южных степей обла-
гались податью под названием ясак. Порой эта подать облекалась в архаичные формы дарообме-
на. В разных местностях и в разное время ясак видоизменялся, да и понимался неодинаково. Если
русские власти однозначно видели в нем обязанность подданных по отношению к государю, то
плательщики ясака трактовали его или как способ меновой торговли (особенно в тех местностях,
где до прихода русских не существовало налогообложения), или как дань побежденных победите-
лю. Как отмечал в XVIII в. Г.Ф. Миллер, «могло, конечно, произойти немало недоразумений опого,
что дающий имел иное намерение, чем то, которое предполагал получающий»5. Ясачное обложе-
ние было заимствовано из татарских ханств, как и сам термин, и находилось в общем ряду явлений
и институтов, объективно унаследованных Московским государством от его тюрко-монгольских гео-
политических предшественников. Правда, сами русские монархи, прагматично перенимая техноло-
гию властвования, были далеки от представления себя преемниками «бусурманских» царств (хотя
на сей счет в литературе существует и противоположное мнение).
Со второй половины XV в. в русском политическом лексиконе появляется термин шерть. Он был
образован от арабского «шарт» (условие, договор) и обозначал соглашения между московским го-
сударем и правителями некоторых владений к востоку и югу от российских рубежей. Соглашения
под названием шарт-наме («шертная грамота» или «шертная запись») заключались в XV—XVI вв.
между различными тюркскими монархами Восточной Европы, Сибири и Казахстана и определяли
их взаимные обязательства. Подобный характер взаимоотношений стал возможен только после
распада Золотой Орды, поскольку в период ее могущества связи между различными частями еди-
ного государства определялись документами иного ранга — ярлыками, выдававшимися сарайским
ханом. В условиях отсутствия такого сюзерена, при необходимости взаимного определения полно-
мочий между правителями наследных ханств возникла форма шертных соглашений. Они, таким
образом, первоначально заключались между государями, сопоставимыми по статусу.
Великий князь Московский, Московская Русь занимали определенное место в послеордынской
системе властителей и улусов. Однако постепенное ослабление тюркских государств и одновре-
менное усиление русского привело к тому, что шерти со временем стали заключаться, как правило,
между великим князем (позднее царем) как старшим партнером и соседними правителями как млад-
шими партнерами. Военное и материальное превосходство Руси над восточными соседями стало
столь явным, что в историографии шерть нередко интерпретируется как присяга. Это иногда верно
фактически, но некорректно с формальной точки зрения. Официально шертные соглашения оста-
вались двухсторонними договорами, но на самом деле являлись декларацией обязанностей млад-
шего участника договора по отношению к старшему. Обычно в них включались обязательства выпла-
чивать ясак Москве, воевать с противниками русского государя и не вступать в союз с его врагами.
Иногда в шерти заявлялось об «учинении в холопстве», что вовсе не означало автоматического
вступления в подданство6. Под воздействием всевозможных политических обстоятельств действие
шерти могло прекратиться. В целом этот вид документов можно рассматривать как форму межгосу-
дарственных, а не внутригосударственных отношений. На период действия шерти младший парт-
нер как бы переходил под покровительство российского монарха, но не включался в число его под-
данных.
Принцип покровительства России в лице ее государя присутствовал в большинстве шертных
соглашений XV—XVII веков. Они представляли собой один из способов привлечения соседних
владений в сферу российской гегемонии. В ситуации, когда она могла смениться гегемонией,
например, крымской или цинской, соглашения оказывались преходящими, разорванными. Но уже
начиная со второй половины XVI в., у России не осталось равносильных соперников в Северной
Евразии, и шертная грамота фактически стала служить начальной вехой обращения в российс-
кое подданство (в форме подданства лично «белому царю»).
На протяжении XV—XVII вв. территория Московского государства расширялась в восточном
направлении главным образом за счет шертных (протекторатных) связей. Они были тем более важ-
ны в политическом отношении, что заключались добровольно, и таким образом придавали легитим-
ность российскому господству на новых территориях.
Долго сохранялась одна из традиционных норм русско-татарских отношений. В золотоордынс-
кие времена ярлык на княжение требовалось обновлять (подтверждать или получать заново) в слу-
159
чае смены на престоле хана или князя. Позднее при смене правителей тот же порядок действовал
в отношений шертей — в том числе тех, которые провозглашали подданство и преданность госуда-
рю. Так, при воцарении Алексея Михайловича в 1645 г. на места были разосланы стольники и подья-
чие с приказом привести православных к крестному целованию на верность новому монарху, а
«иноверцев» — к шертованию. Процедура растянулась на несколько месяцев7.
В XVIII в. практика шертования ушла в прошлое, уступив место вступлению под имперскую
«протекцию»; этот неологизм отражал тот же самый принцип покровительства (протектората), что
олицетворялся шертью. Но в обоих случаях взгляды на заключаемые соглашения принципиально
различались. Если «иноверцы» видели в них прежде всего пакт о военном союзе и ненападении
или же мирный договор под привычным патриархальным, мало обязывающим патронажем, то для
российской стороны это был знак безусловного подчинения, к тому же император России в XVIII
столетии уже не мог представить себя по отношению к «варварским» соседям в каком-то ином
качестве, кроме как патрона и защитника8.
Некоторую двусмысленность шертям, да и позднейшим документам сходного плана придава-
ли опенки отношения к партнерам по переговорам. Дипломатические отношения испытывали
влияние этноцентристских и религиозных установок. Средневековые русские, по замечанию Н.С.
Борисова, смотрели на «иноверцев» как на существа иного порядка, в отношении которых соблю-
дение нравственных норм было не обязательно 9. А в исламском мире не считалось зазорным
нарушить обещания (в том числе «присягу»), данные «неверным», и письменные соглашения
соблюдались до тех пор, пока они приносили какие-то выгоды 10. В среде русских чиновников на
протяжении столетий созрело и укрепилось убеждение, будто клятвенные обещания даются му-
сульманами с заведомой необязательностью их соблюдения. Однако мне не удалось обнаружить
упоминаний о какой-то формальной норме, которая оправдывала бы подобное отношение при-
верженцев ислама к договорам 11.
Дополнительной гарантией соблюдения соглашений с народами кочевой степи и сибирских тай-
ги и тундры служили заложники-аманаты — как правило из знатных или просто уважаемых се-
мейств. В отношении аманатов взгляды сторон тоже различались. Если воеводы видели в них знак
безусловного и исключительного подчинения Москве, то «иноверцы» — неприятный, но необходи-
мый акт, сопутствующий договору с русскими о военном союзе, взаимном ненападении и покрови-
тельстве 12. Очевидно, институт заложничества был заимствован русскими из ордынской полити-
ческой практики.
Среди огромного конгломерата народов, каковым являлась империя к концу XVIII в., не было
и не могло быть единства в понимании и восприятии понятий и установок государственности. В
различных регионах царили разные представления о сущности подданства и о роли верховной
власти. Ю.И. Семенов предложил градацию языков, используя критерий ментальности: суще-
ствуют языки археоментальные (присущие первобытности), палеоментальные (в доиндустриаль-
ных цивилизациях) и неоментальные; понятия, связанные с цивилизацией, модернизированным
обществом невыразимы на археоментальных языках и нуждаются в адаптации для палеомен-
тальных 13. Этой схемой можно проиллюстрировать и расхождения в трактовках подданства у
жителей Российского государства изучаемого периода. Категории, разработанные столичными
политиками, безболезненно усваивались на западе государства (Польша, Украина, Прибалтика)
— здесь видится аналогия с неоментальной языковой средой, хотя сама Россия до петровских
реформ находилась, пожалуй, на палеоментальной стадии; адаптировались к местным традици-
ям и ментальности, принимая причудливо-архаичные формы, на востоке (Поволжье, Урал, За-
падная и Южная Сибирь, Казахстан, Крым, Северный Кавказ) — аналогия взаимодействия нео-
ментальности с археоментальностью; внедрялись силой как абсолютное новшество в зонах
отсутствия традиций государственности (Восточная Сибирь и отчасти Дальний Восток) — анало-
гия взаимодействия неоментальности с палеоментальностью.
Каждый регион при своем пребывании в составе России проходил через несколько этапов: соб-
ственно присоединение (иногда в виде завоевания), те. установление российского подданства; по-
степенная инкорпорация в структуру государства; наконец, ассимиляция, которая со временем все
более активизировалась и порой трактовалась как конечная цель и результат инкорпорации14. Этим
процессам соответствовали некоторые объективные тенденции. Во-первых, медленная, но неуклон-
ная унификация юридического статуса территорий, установление единого стандарта подданства и
управления; во-вторых, русификация, которая отнюдь не должна трактоваться как стремление уду-
шить этническую самобытность народов. Этот процесс вызывался прежде всего объективным обсто-
ятельством — численным и культурным (господствующая религия, язык общения) доминированием
русских в России. Обе тенденции то ослабевали, то усиливались, но в разных формах постоянно
160
присутствовали в российской истории XVI—XIX веков. Сознательно же они были возведены в ранг
государственной политики только в конце XIX столетия.
В истории России на протяжении нескольких столетий заметны некоторые характерные особен-
ности в сочетании, с одной стороны, правительственной административной практики и, с другой, —
политики в отношении нерусских народов («национальной политики»). Эти особенности были по-
рождены рядом факторов, основным из которых, очевидно, является этатизм. «Национальная по-
литика» была полностью подчинена интересам государства, осуществлялась в целях обеспечения
государственной безопасности — как внутренней (сохранение стабильности и порядка), так и внеш-
ней. Кроме того, сказывалось и такое объективное обстоятельство, как чрезвычайно быстрый по
историческим меркам территориальный рост Российской державы. Довольно скоро стало очевид-
ным, что для полноценного управления колоссальным евразийским пространством по какому-то
одному общепринятому алгоритму у правительства не хватает ни опыта, ни средств, ни кадров.
Правящей бюрократии приходилось приспосабливаться к разнообразным местным условиям, что-
бы удержать под своей властью присоединенные народы и территории.
При слабости коммуникативных средств, удаленности от столицы, огромных расстояниях, сла-
бой заселенности обширных пространств (особенно на востоке) адаптация присоединенных терри-
торий к общегосударственным стандартам подданства и управления происходила медленно и рас-
тянулась на полтора — два столетия.
Правительство первоначально не форсировало этот процесс, довольствуясь формальными
признаками подчинения и лояльности. Политика по отношению к народам на окраинах диктовалась
почти исключительно необходимостью обеспечить исправные налоговые платежи и лояльность к
властям. Начало радикальных перемен историки справедливо связывают с петровскими реформа-
ми, когда необходимость в мобилизации ресурсов для победы в Северной войне ускорила админи-
стративное и экономическое освоение окраин. Империя в ходе модернизации стала утрачивать
средневековые, патриархальные нормы отношений между царем и «иноверными» подданными.
Происходило это не только в результате целенаправленной политики, но и объективно, в ходе со-
вершенствования административного механизма, расселения русских по окраинам, социального и
культурного межэтнического взаимодействия, постепенного формирования новых идентичностей у
присоединенных народов. Проявившись в XVIII в. на уровне тенденции, эти процессы становились
все более заметными в следующем столетии.
Необходимость не только пользоваться правами и льготами, но и исполнять обязанности в каче-
стве поданных, существовать в условиях действия жесткого управленческого механизма самодер-
жавного государства оказалась непривычным, тяжким и труднопереносимым бременем для многих
«иноверцев» 15. Тем не менее в России XVI—XVIII вв. известны лишь единичные случаи сепаратис-
тских выступлений, если не учитывать периоды революционных кризисов. В России сложилась осо-
бая цивилизационная структура, которой присущи определенные алгоритмы взаимной адаптации
множества народов и друг к другу, и к государству в целом16. Здесь сказались и огромные расстоя-
ния, и открытая, демократичная русская культура, и возможность обходить суровые законы, и тра-
диционная установка правящих кругов на сотрудничество с этническими элитами, и многое другое.
Инкорпорация народов и регионов могла растянуться на длительный срок. В составе Российс-
кой державы на протяжении четырех столетий существовали территориальные подразделения с
неодинаковым юридическим статусом. Например, в XIX — начале XX в., наряду с губернско-уезд-
ным делением, имелись казачьи войска, горные и пограничные округа, протектораты. Ранее суще-
ствовали еще и «царства» на месте завоеванных татарских ханств, а также различные вассаль-
ные владения. Подобная «многослойность» характерна для имперской государственности. Такая
конструкция была порождением исторического развития, складывалась по мере пространствен-
ного разрастания России. Именно в отношении к «неканоническим» подразделениям осуществ-
лялось движение к стиранию административно-юридических различий, а при Николае II была
сформулирована задача добиться «слияния окраин с основной территорией».
На протяжении рассматриваемого периода народы (этносы) однозначно выступали в каче-
стве не субъектов, а объектов государственной политики. Здесь не следует видеть проявление
пренебрежения властей к нерусскому населению. Во-первых, абсолютное большинство суще-
ствующих сегодня стабильных этических общностей в те времена еще только формировалось.
Во-вторых, одним из главных принципов имперской государственности была надэтничность, пред-
полагавшая верность престолу вне зависимости от языка и вероисповедания. Все это, однако, не
означало игнорирования полиэтничности населения. Этнокультурное и этнополитическое разно-
образие невозможно было не учитывать в силу исторических условий складывания многонацио-
нального государства.
11 «Вопросы истории» № 11
161
Учет этот заключался во включении локальных юридических норм в общий корпус государствен-
ного законодательства — как правило, в масштабе отдельных регионов (установления обычного
права, шариата и др.). Кроме того, власть при организации управления опиралась и полагалась не
на абстрактные «народы», а на местные элиты, традиционные привилегированные слои — арис-
тократию, родоплеменную верхушку, иногда духовенство. В отношении данной категории поддан-
ных со времен средневековья действовала практика сохранения некоторых старых социальных
привилегий и предоставления новых льгот.
Вопрос о сотрудничестве с этническими элитами был одним из краеугольных камней не про-
сто «национальной политики», но вообще государственного управления Российского государства.
Можно по-разному оценивать и определять эту практику — как социальную комплиментарность,
классовую солидарность... Но русские элитные страты традиционно кооперировались со своими
иноэтничными «коллегами». Сам процесс формирования российского дворянства представлял
собой постепенное интегрирование различных по происхождению людей и семей в единую арис-
тократическую корпорацию. Алгоритм интегрирования предполагал относительную открытость,
возможность для вступления в ряды дворянского сословия. Таким образом, российское дворян-
ство оказывалось этнически открытым сословием, и на место в его рядах мог в принципе рассчи-
тывать любой представитель нерусской элиты. Разумеется, существовали определенные крите-
рии и ограничения, но в целом социальная и культурная русификация (прежде всего переход в
православие) облегчала выходцу из местной знати рекрутирование в дворянский корпус, а сле-
довательно и успешную карьеру.
Успешное взаимодействие элит было определяющим обстоятельством, когда решался вопрос
о переходе под покровительство или в подданство России. Утвердившаяся в советской историогра-
фии и унаследованная новейшей российской наукой формула о присоединении («добровольном
вхождении») народов предельно условна. Судьба народов решалась представителями их высших
социальных страт, без референдумов и мониторингов общественного мнения, как правило исходя
из насущной политической ситуации. При этом ни одно государство или потестарное (архаичное
предгосударственное) образование не желало по собственной воле лишаться независимости, об-
ратившись в «холопов белого царя». Местные правящие слои соглашались поступиться частью
своих прерогатив в пользу русских властей в обмен на военную защиту и равноценные привилегии.
Категории «присоединения» к России или «вхождения» в ее состав (тем более «добровольного»)
отсутствовали в лексиконе политиков XVI—XVIII веков. Инкорпорация региональных этнических элит
в общероссийскую элиту проходила параллельно с постепенной социальной и юридической инкор-
порацией подвластных им территорий в общегосударственную структуру. История формирования
Российской многонациональной державы показывает, какими сложными, долгими и противоречи-
выми были эти процессы.
Примечания
1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 13.1 -я половина. СПб. 1904, с. 282.
2. Под стягом России. Сборник архивных документов. М. 1992, с. 170.
3. KAPPELER A. Russlands erste Nationalitaten. Das Zarenreich und die Volker der Mittleren Wolga vom 16. bis 19.
Jahrhundert. Koln; Wien. 1982, S. 6; КАППЕЛЕР А. Россия - многонациональная империя. Возникновение.
История. Распад. М. 2000, с. 11.
4. ЗУЕВ А.С. Русские и аборигены на крайнем северо-востоке Сибири во второй половине XVII - первой четвер-
ти XVIII в. Новосибирск. 2002, с. 170,171,184; КОЧЕКАЕВ Б.-А.Б. Ногайско-русские отношения в XV—XVIII вв.
Алма-Ата. 1988, с. 97,98; МИНИНКОВ Н.А. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1671 г.).
Ростов-на-Дону. 1998, с. 279; УМАНСКИЙ А.П. Телеуты и русские в XVII—XVIII веках. Новосибирск. 1980,
с. 11-17.
5. МИЛЛЕР Г.Ф. История Сибири. Т. III. М. 2005, с. 48.
6. В1636 г. состоялась дискуссия между алтын-ханом и русскими послами, предлагавшими монгольскому пра-
вителю объявить в шерти о своем холопстве по отношению к московскому царю. Хан заявил: «В холопстве де
мне, Алтыну-царю, великому государю шерти дать велеть не уметь, потому что... то бесчесно, и то... слово
холопство льзя ль переменить инак?..» Послы отвечали: «А Алтын бы царь в том не сумневался, что ему то
слово видитца бесчесно, что великий государь к нему, Алтыну-царю, пишет холопом. Многие государства
учинились под ево государевою царскою высокою рукою, и кого государь, жалуючи, пишет холопом, то ему
честь, а не бесчестье». Русско-монгольские отношения. 1636—1654. Сборник документов. М. 1974, с. 39,42.
7. ПСРЛ.Т. 36. М. 1987, с. 202.
162
8. KHODARKOVSKY M. Russia’s Steppe Frontier. The Making of a Colonial Empire, 1500—1800. Bloomington. 2002,
p. 51-56,59,184.
9. БОРИСОВ H.C. Иван III. M. 2003, c. 313.
10. АРАПОВ Д.Ю. Присяга мусульман в российских законодательных актах и юридической литературе XIX в. —
lus antiquum. Древнее право, 2002, № 2 (10); ВЕСЕЛОВСКИЙ Н.И. Прием в России и отпуск среднеазиатских
послов в XVII и XVIII столетиях. СПб. 1884, с. 16; ОРЕШКОВА С.Ф. Неизвестное турецкое сочинение середины
XVIII века об отношениях с Россией и османском понимании европейских международных отношений того
времени. — Османская империя: проблемы внешней политики и отношений с Россией. М. 1996, с. 138,139;
САНИН Г.А. Отношения России и Украины с Крымским ханством в середине XVII века. М. 1987, с. 98; ДИН-
ГЕЛЬШТЕДТ Н.А. Мусульманская присяга и клятва. — Журнал Министерства юстиции. СПб. 1896, апрель.
Православные партнеры по переговорам понимали эти сложности и знали об указанных особенностях прине-
сения клятв. В 1651 г. один подьячий докладывал в московском Посольском приказе о беседе назаретского
митрополита Гавриила с гетманом Богданом Хмельницким. В частности, церковный иерарх говорил, что «он,
митрополит, в их бусурманских краех живет и их бусурманские все звычаи знает, что они, бусурмане, людем
православные християнские веры много присягают и во всем, присягнув, лгут. Да того они себе и в грех не ставят,
потому что в законе их написано так: будет которой бусурман, з гауром жив в братстве и в большой любви, умрет,
не учиня гауру никоторого зла, и за то тот бусурман будет у Махменя в вечной муке; и им де как закону своего не
исполнять?» Воссоединение Украины с Россией. Документы и материалы. Т. III. М. 1953, с. 122.
11. Более того, в практике дипломатических контактов Речи Посполитой с османами наблюдается обратная кар-
тина. Польские государственные деятели склонны были расценивать гарантии, даваемые при переговорах
турками, как более крепкие и надежные по сравнению с обещаниями собственных шляхтичей (консультация
польского историка Д. Колодзейчика).
12. KHODARKOVSKY М. Op. cit, р. 59.
13. СЕМЕНОВ Ю.И. Национальная политика в императорской России. Поздние первобытные и раннеклассовые
общества Севера Европейской России, Сибири и Русской Америки в составе Российской империи. М. 1998,
с. 29,30.
14. В основных чертах данная трехступенчатая схема уже давно бытует в историографии (труды А. Каспэ, М.
Раева, А.В. Ремнева); подробнее см.: БОЛЬШАКОВА О.В. Российская империя: система управления. Совре-
менная зарубежная историография. Аналитический обзор. М. 2003, с. 28,29; КУНДАКБАЕВА Ж.Б. «Знаком
милости Е.И.В.». Россия и народы Северного Прикаспия в XVIII веке. М. 2005, с. 22—24,100.
15. Как выразился Г.И. Перетяткович, «они должны были приспособляться к московским порядкам, к которым в то
время и своему было трудно привыкнуть, а не то что чужому» ПЕРЕТЯТКОВИЧ Г.И. Поволжье в XV и XVI
веках (Очерки из истории края и его колонизации). М. 1877, с. 268—269.
16. Российская многонациональная цивилизация. Единство и противоречия. М. 2003.
А.А. ЗИМИН. «Слово о полку Игореве». СПб. 2006. 516 с.
Выход в свет книги А.А. Зимина — знаковое яв-
ление в исторической науке, культуре и обще-
ственной мысли России. Это—новое свидетель-
ство освобождения научной мысли от оков
партийной идеологии прошлых лет, убедительный
пример возможности проявления альтернативных
взглядов на нашу историю, плодотворности кур-
са нашего общества на свободу выражения мне-
ний, на право мыслящего человека по-своему
оценивать уже плотно устоявшиеся и, казалось
бы, незыблемые факты, характеристики и собы-
тия прошлого. Появление книги А.А. Зимина —
доказательство живучести и действенности сво-
бодной мысли автора, скончавшегося более чет-
верти века тому назад и не получившего в свое
время возможности ответить своим оппонентам,
отстаивать свою точку зрения.
На моем более чем полувековом поприще
работы в Академии наук было два случая, свя-
занных с прошлым России, сильно взбудоражив-
ших научное сообщество и ставших каждый
по-своему эпохальным в исторической науке.
Первый — это открытие в 1951 г. археологичес-
кой экспедицией А.В. Арциховского новгородских
берестяных грамот. Тогда перед нами возник но-
вый тип письменных источников, раскрывший
богатый мир жителей древнего Новгорода.
Вторым таким ярким и взрывным по своему
характеру явлением было ошеломившее всех, но
уже совсем по-другому, — выступление в 1962 г.
А.А. Зимина с новым толкованием хронологии и
авторства хорошо известного всем со школьных
лет памятника XII в. — «Слова о полку Игоре-
ве». А.А. Зимин относил этот источник к XVIII в.
163
и приписывал авторство архимандриту Спасо-
Ярославского монастыря Иоилю Быковскому, у
которого, якобы, была куплена рукопись «Слова»
в начале XIX века. Одни восхищалось смелостью
автора, рискнувшего «пойти против течения», про-
тивопоставить себя громадной когорте маститых
противников, и прежде всего крупных ученых, глу-
боко убежденных в ошибочности предположения
Зимина. Другие открыто и нелицеприятно воз-
мущались отрицанием незыблемых и, казалось
бы, раз и навсегда установленных оценок и ха-
рактеристик памятника литературы и культуры,
каким являлось «Слово». Третьи с позиций праг-
матических недоумевали—ради чего известный
и очень перспективный в науке, недавно защи-
тивший докторскую диссертацию историк, для
которого открывался путь ко всем академичес-
ким званиям, «ввязался» в бесплодную дискус-
сию, не сулящую ему ни славы, ни почета. Науч-
ный мир бурлил.
Не будучи специалистом в этой области, я
не беру на себя научную оценку и разбор изыс-
каний и выводов автора. Внимательно прочтя
книгу, я остался при прежнем своем мнении в
отношении «Слова», как памятника древнерус-
ской литературы. Возможно, это объясняется и
моим традиционным воспитанием, и моим еще
довоенным образованием. Но я удивлялся и ра-
нее, и теперь снова удивился остроте мысли
автора, его боевитости и самоотверженности в
защите своих позиций, не говоря уже о том ог-
ромном сгустке энергии, которая была потраче-
на для доказательства своей точки зрения. Осо-
бенно, если учесть, что физическим здоровьем
он никогда не блистал.
С А.А. Зиминым я проработал вместе в Ин-
ституте истории более трех десятилетий, со-
седствовал по дому и даче, дружил, был бли-
зок по научной тематике, мы публиковались в
одних и тех же книгах и журналах, многому учил-
ся у него и о многом с ним беседовал, в том
числе в процессе создания книги. Моя встреча
с ним произошла в феврале 1949 г., когда я был
направлен Министерством высшего образова-
ния СССР в Институт истории как специалист
по палеографии для издания таможенных книг
XVII века.
Осенью 1962 г. А.А. Зимин дал нам с В.Т.
Пашуто для ознакомления первый доклад, по-
священный текстологии «Задонщины», из кото-
рого следовало, что «Слово о полку Игореве»
основано на тексте Пространной редакции «За-
донщины» и, следовательно, не могло появить-
ся в дошедшем до нас виде ранее начала XVI
века. И я, и В.Т. Пашуто высказались отрица-
тельно по поводу постановки вопроса и замыс-
лов Зимина в отношении его текстологической
работы. В Ленинграде в начале 1963 г. он выс-
тупил с докладом, утверждая свою точку зрения
на заседании Отдела древнерусской литерату-
ры Пушкинского дома АН СССР, которым руко-
водил Д.С. Лихачев. Здесь никто не согласился
с Зиминым. Доклад вызвал большой (если не
сказать скандальный) резонанс в научном мире
историков и филологов. Вслед за этим ротап-
ринтный вариант книги Зимина о «Слове» был
обсужден в Отделении истории Академии наук,
вызвав возмущенный протест академиков —
Б.А. Рыбакова, В.М. Хвостова, Е.М. Жукова,
П.Н. Федосеева и, конечно же, партийных ин-
станций — «с верху до низу». Они усмотрели в
исследовании Зимина только стремление раз-
венчать уникальный по своим художественным,
эстетическим, общественно-историческим цен-
ностям древнерусский памятник, сыгравший
впоследствии свою роль в формировании на-
циональных идей.
Мужественно, смело и стойко А.А. Зимин
отстаивал свою точку зрения. Все были против
него: и научный руководитель М.Н. Тихомиров,
и руководитель сектора истории СССР периода
феодализма Л.В. Черепнин, да и коллеги. Толь-
ко один специалист по древнерусскому летопи-
санию А.Н. Насонов выступил в секторе феода-
лизма в его поддержку, заявив, что «Слово» —
«сомнительный исторический источник для XII
века», что «недаром он не привлек его в каче-
стве источника при написании работы, посвя-
щенной формированию территории древне-
русского государства — Русской земли».
Объединились против Зимина литературове-
ды и лингвисты.
Еще до всех этих событий у меня состоял-
ся крупный спор с Зиминым, о котором я уже
писал в свое время в сборнике, посвященном
его памяти. Александр Александрович был ис-
кренне и глубоко убежден в непреложности
своих взглядов. Его доводы были просты и сво-
дились к следующему: «Ведь, никто еще пока
моего анализа с научных позиций не опроверг-
нул... Все больше на эмоции напирают: «Да как
ты мог, да как ты посмел!.. А ведь это — не
наука. И потом: имею же я право на собствен-
ное мнение? Почему Мазон мог выступить со
своей теорией происхождения «Слова», а по-
чему же я не могу?» Мои доводы, что он не
найдет себе единомышленников, что на него
ополчатся не только историки-источниковеды
и что его ожидают не лучшие времена в науке,
не помогали. А это — судьба всех настоящих
исследователей.
Зимин утверждал, что он глубоко убежден в
своей правоте, и будет защищать свое мнение
до конца. Он предлагал определить, что такое
«Слово»? Предмет научного изучения или, мо-
жет быть, объект веры? Что это — историчес-
164
кий источник или икона, предмет преклонения?
Если это источник (увы, не дошедший до нас в
оригинале!), то он обязательно должен пройти
научную экспертизу на подлинность! Даже если
«Слово» не предмет научного анализа, а уни-
кальный объект веры! Библия и Евангелие под-
вергались в свое время резкой критике сразу
после их публикаций, и многие сомневались тог-
да в их подлинности! Разве они были уничтоже-
ны этой критикой?
Наивно было думать тогда, что этот разго-
вор к чему-нибудь приведет. Зимин был очень
увлечен своей идеей и оставался непреклонен.
Однако научное обсуждение важной проблемы
подменялось политическими обвинениями. Раз-
горалась подлинная травля ученого. (В предис-
ловии рецензируемой книги об этом подробно
рассказано). В обзорах журнальных статей, по-
священных обсуждениям выступлений Зимина,
делался вывод: автор сомневается в творчес-
ком потенциале русского народа, в том, что наш
народ мог в XII в. создать гениальное «Слово о
полку Игореве»! Мне, как и В.Т. Пашуто пред-
лагали выступить в печати с опровержением
взглядов Зимина. По этому поводу меня, как,
вероятно, и других, вызывали в Отдел науки МК
КПСС и настойчиво рекомендовали выступить
с развернутой статьей и с осуждением «вредо-
носной теории» (как выразился в беседе инструк-
тор МК). Устроителям этой акции необходимо
было показать, что против Зимина выступают
все историки-коммунисты! Я отказался, аргумен-
тируя это тем, что мои научные интересы ни-
когда не лежали в сфере истории Киевской
Руси, что было на самом деле.
В защиту Зимина выступали зарубежные
историки. Некоторые из них не соглашались с
его концепцией и выводами, но и они отстаива-
ли право на свободную публикацию взглядов
ученых. Уже после смерти Зимина за рубежом в
1985 г. вышли сборники статей в его честь1, была
опубликована библиография его трудов, и ста-
ло особенно ясно, каким плодотворным и мно-
гогранным было творчество этого крупного, пре-
данного науке российского ученого.
Вплоть до своей кончины, последовав-
шей 25 февраля 1980 г., А.А. Зимин продолжал
много и упорно трудиться, часто публикуя свои
статьи в «Археографическом ежегоднике»,
«Вопросах источниковедения» и в других жур-
налах. Им были написаны и изданы большие
главы в коллективных трудах, увидели свет
монографии об опричнине Ивана Грозного, о
России на пороге нового времени, о холопах на
Руси, о Задонщине — к 600-летию Куликовс-
кой битвы. Но одновременно он продолжал
упорно работать над «Словом», оставив после
смерти расширенную солидную рукопись на эту
тему и еще рукописи многих книг, изданных уже
после смерти2.
Четверть века спустя после кончины автора
его книга «Слово о полку Игореве» увидела свет
благодаря самоотверженному труду его супруги
В.Г. Зиминой и редактора книги О.В. Творогова,
сумевших донести до читателя последнюю волю
автора — составить наиболее полный свод воз-
ражений защитникам древности «Слова» в той
редакции, которая широко известна. Это — сгу-
сток проблем «слововедения», весьма суще-
ственных для решения вопроса о датировке и
атрибуции памятника.
Редактор книги О.В. Творогов, будучи по-
прежнему убежденным в том, что «Слово» яв-
ляется памятником древнерусской литературы,
с максимальной добросовестностью отнесся к
редактированию книги, сделав необходимые,
часто пространные библиографические добав-
ления, тщательно выделив их из основного
текста Зимина, а также соотнес текст «Сло-
ва», цитируемый А.А. Зиминым, с его соб-
ственной реконструкцией содержания «Сло-
ва» (с. 484—490). Все цитаты из летописей и
других источников тщательно сверены. Перед
нами — образец подлинно научной публика-
ции авторского текста, донесенного до нас не-
искаженным и в то же время прекрасно биб-
лиографически отработанным.
Как и Творогов, я также продолжаю рассмат-
ривать «Слово» как памятник древнерусской
литературы. Об этом говорит и многое другое —
и язык произведения, и его образы, которые по
форме вполне соответствуют XII веку. В XVIII в.
писатель, который был бы способен сочинить
подобный памятник, вряд ли остался неизвест-
ным обществу. Правда, могут возникнуть сомне-
ния в связи с вопросом о причинах единичности
сохранившегося с XII в. такого рода произведе-
ния, как «Слово».
Еще раз подчеркну значение выступления
«возмутителя спокойствия» А.А. Зимина в 1960-е
годы. Оно вызвало не только повышенный
интерес исследователей к памятнику, но и сти-
мулировало появление новых работ по тексто-
логии и хронологии памятника, что нашло от-
ражение в фундаментальной «Энциклопедии
«Слова о полку Игореве»», изданной в 1995
году. В ней, в частности, опубликован и полный
перечень всех работ Зимина по «Слову».
Ныне необходимо более требовательное от-
ношение к проблеме соотношения всех памятни-
ков Куликовского цикла. Оно, как это убедитель-
но показано в книге А.А. Зимина, было более
сложным, чем представлялось до настоящего
времени. Теперь тем, кто берется за изучение
этой проблемы, предстоит найти бесспорные до-
воды, касающиеся появления «Слова» и парал-
165
лельных с «Задонщиной» чтений, по-новому по-
дойти к оценкам в «расхождении» фактов и их
значения в «Слове» по сравнению с летописями.
Необходимо заново доказывать естественность
многочисленных параллелей в «Слове», с одной
стороны, и, с другой, — памятников литературы
XI—XIII вв., которые Зимин объясняет начитан-
ностью и исключительной талантливостью Иоиля
Быковского. Зимин не обошел в своей книге ни
одну из проблем, существенных для решения
вопроса о датировке памятника и определения
его жанра. Кто бы ни занимался теперь «Словом
о полку Игореве», неизбежно будет прежде всего
обращаться к системе доказательств автора кни-
ги, оспаривая или соглашаясь с ним.
Л.Н. ПУШКАРЁВ
Примечания
1. См., например: Essays in Honor of А.А. Zimin.
Columbus. 1985; Russian History I Histoire
Russe.1998. Vol. 25. Fascs 1—2 (Festschrift for
Aleksandr Aleksandrovich Zimin).
2. См., например: ЗИМИН А.А. Россия на рубеже XV—
XVI столетий (Очерки социально-политической ис-
тории). М. 1982; ЗИМИН АД, ХОРОШКЕВИЧ А.Л.
Россия времени Ивана Грозного. М. 1982; ЗИМИН
А.А. В канун грозных потрясений: Предпосылки
первой Крестьянской войны в России. М. 1986; его
же. Формирование боярской аристократии в Рос-
сии во второй половине XV—первой трети XVI в.
М. 1988; его же. Витязь на распутье. Феодальная
война в России XV в. М. 1991 г.; Правда Русская. М.
1999; его же. Опричнина. М. 2001.
Н.А. МАШКИН. История Древнего Рима. М. 2006. 751 с.
Книга антиковеда, профессора МГУ им. М.В.
Ломоносова Н.А. Машкина (1900—1950) откры-
вает серию переизданий «Классика историчес-
кой науки», основанную издательством «Высшая
школа».
История Древнего Рима, как, впрочем, и вся
история древнего мира, средневековья и раннего
нового времени до середины 1930-х годов была
фактически исключена из учебных планов со-
ветского высшего образования. Только в мае
1934 г. было восстановлено преподавание ис-
тории, а 26 января 1936 г. было принято поста-
новление правительства СССР «Об учебниках
истории» и возникла необходимость в разработ-
ке новых учебников по истории. До начала вой-
ны в срочном порядке было издано двухтомное
учебное пособие профессора В.С. Сергеева
«Очерки по истории Древнего Рима».
Первым изданием, допущенным Министер-
ством высшего образования СССР в качестве
учебника для исторических факультетов универ-
ситетов и пединститутов, стал труд Машкина
«История Древнего Рима».
Для создания монографического вузовского
учебника Н.А. Машкин обладал всем необходи-
мым — широкой научной подготовкой, педагоги-
ческим опытом, методическими способностями.
Научные интересы Машкина лежали в сфере
истории Римской империи как ранней, так и по-
здней, большое внимание им уделялось римс-
ким провинциям, в особенности Римской Афри-
ке. Проблематика его специальных занятий по
истории Рима была широкой. Достаточно на-
звать некоторые его спецсеминары: «Политичес-
кая борьба в Риме в I в. до н. э. по речам Цице-
рона», «Scriptores historiae Augustae — источник
по истории Римской империи», «Римская импе-
рия при династии Антопинов». Основой для раз-
работки этих и других тем в ряде случаев послу-
жили до сих пор не переведенные на русский
язык источники (например, Д. Кассий), а также
латинские и греческие надписи. По свидетель-
ству его ученицы профессора МГУ И.Л. Маяк,
«преподавательская и исследовательская дея-
тельность Н.А. Машкина, как и подобает насто-
ящему университетскому профессору, были
органично слиты воедино, что объективно соста-
вило фундамент университетского учебника по
римской истории» 1.
Исследования Машкина в области истори-
ографии и источниковедения Древнего Рима
послужили толчком к изданию целой серии мо-
нографических исследований (В.И. Кузищин,
Э.Д. Фролов, А.С. Шофман и др.).
Очень важной темой в творчестве Машкина
стало изучение трансформации Римского госу-
дарства в переходный период — от Республики
к Империи. Его монография «Принципат Авгус-
та. Происхождение и социальная сущность»
(1949 г.) была высоко оценена европейским на-
учным сообществом.
Ранее тему становления Принципата разра-
батывали такие крупные ученые, как Т. Моммзен
и Эд. Мейер. Обобщив весь объем нарративной
традиции, нумизматический материал, проана-
лизировав эпиграфические данные в сопостав-
лении с памятниками материальной культуры,
Машкин рассматривает проблемы правового
оформления императорской власти, ее социаль-
ной базы, политической формы и идеологичес-
166
кого содержания. Он выходит за рамки узко пра-
вовых интерпретаций, впервые ставит вопрос о
социальных предпосылках новой формы госу-
дарственной организации Рима и с этой целью
расширяет рамки исследования до начала II в.
до н. э. В монографии исследуются причины кри-
зиса Республики, суть римского цезаризма, про-
цесс превращения Рима в средиземноморскую
державу. Машкин первым в отечественном ан-
тиковедении отметил неточность применения к
организационно неоформленным политическим
группировкам I в. до н. э. оптиматов и популяров
термина «партия». Эти и смежные вопросы,
впервые поставленные Машкиным, в дальней-
шем стали предметом специального рассмотре-
ния в монографии С.Л. Утченко2.
Машкин анализирует развитие римской го-
сударственности в тесной связи со складывани-
ем, эволюцией и господством рабовладения, а
затем — с его кризисом и разложением. Он
представляет читателям не примитивную соци-
ологическую схему, но методично прослежива-
ет событийную сторону истории римской циви-
лизации, не обходит вниманием жизнь рабов,
рассматривает их роль в экономике Рима, при-
чины и истоки их борьбы за свои права. Вместе
с тем, развивая взгляды В.С. Сергеева, Машкин
приходит к выводу о необходимости выделения
третьего, среднего, между рабами и рабовла-
дельцами, класса римского общества — свобод-
ного населения. Впоследствии тезис Машкина о
сложном социальном составе римского обще-
ства был подтвержден и принят отечественной
исторической наукой.
Режим принципата ученый выделял как осо-
бый вид монархии. Впервые в отечественной
историографии Машкин дал развернутую психо-
логическую характеристику личности самого
Августа, его ближайшего окружения, их мораль-
ных качеств.
Это исследование было переведено вскоре
на немецкий, венгерский, румынский и итальянс-
кий языки, нашло отклик в трудах ряда зарубеж-
ных специалистов — П. Брандта, А. Альфельди,
Ж. Андро, П. Саттлера и других. В России идеи
Машкина получили развитие в новейших моно-
графиях А.Б. Егорова, Я.Ю. Мережицкого, Ф.М.
Михайловского, В.Н. Парфенова3.
Тема принципата Августа продолжает разра-
батываться и сегодня, ключевые положения ис-
следования Машкина прошли проверку време-
нем. «Принципат Августа» — первая советская
монография по истории Рима, выполненная на
самом высоком уровне мировых стандартов. Без
детального ознакомления с ней невозможно
представить себе историографическую тради-
цию от Б.Г. Нибура и Т. Моммзена — к совре-
менным ученым-романистам.
15 лет Машкин отдал преподавательской де-
ятельности в Московском университете. Им была
создана целая научная школа, воспитана плея-
да замечательных ученых, создавших славу
отечественного антиковедения. Достаточно на-
звать имена Е.М. Штаерман, Е.С. Голубцовой,
О.В. Кудрявцева, Н.Н. Беловой и других. Серь-
езное влияние исследовательского метода, вы-
работанного Машкиным, прослеживается в тру-
дах А.И. Немировского4.
В «Истории Древнего Рима» ярко описаны
восстания рабов и их лидеры. Но в учебнике
отсутствует пресловутая теория 1930-х годов о
непрерывной, или двухэтапной революции ра-
бов в Риме. Особо подчеркивается, что главной
движущей силой социальной истории раннего
Рима были не рабы, а патриции и плебеи, про-
тивостояние которых и определило развитие
Римского государства в V—II вв. до н. э. Трак-
товка сущности патрициев и плебеев, предло-
женная Машкиным, была подтверждена иссле-
дователями второй половины XX века.
Речь у Машкина каждый раз идет о массо-
вых движениях со сложным социальным соста-
вом; ведь в них участвовали не столько рабы,
сколько «социальные низы»—особенно колоны,
зависимые, но лично свободные земледельцы
провинций, городская беднота, багауды в Галлии.
Важное место среди этих массовых движений
занимало движение низших слоев населения в
римской Африке, которые называли себя агони-
стиками (борцами за истинную веру) и были иде-
ологически связаны с донатистами, выступавши-
ми за независимость церкви от государства.
Машкин изучал историю римской Африки в те-
чение всей жизни, готовил об этом специальную
монографию, выступал со статьями, причем
впервые в мировой историографии так подроб-
но исследовал движение агонистиков. Однако
этот труд, так же как и труд по истории римских
провинций, он не успел завершить.
Беспартийность Машкина — показатель его
принципиальности как ученого — позволяла не-
которым представителям «научной обществен-
ности» обвинять его в антимарксизме, провоци-
ровать его на напрасно отнимающее время и
силы публичное разъяснение собственной на-
учной позиции, на критику некомпетентных оп-
понентов.
Машкин не ограничивался систематизацией
и изложением фактического материала, но пы-
тался выявить вектор исторического развития
римской цивилизации, специфику античности по
сравнению со средневековьем. Для объяснения
исторического процесса он пользовался разны-
ми подходами. Следует отметить разработанный
М. Гельцером и Ф. Мюнцером просопографичес-
кий метод исследования, который оказался весь-
167
ма полезным для воссоздания повседневной жиз-
ни Рима. В то же время Машкин показывает и ог-
раниченность этого метода, не способного объяс-
нить всю сложность исторического процесса.
Под влиянием М. Вебера, Д.М. Петрушевс-
кого и М.И. Ростовцева значительное внимание
уделяется социально-экономическим факторам.
В книге Машкина впервые в отечественной ис-
ториографии подробно рассматривается куль-
турное развитие римской цивилизации, пробле-
мы римской религии, в том числе христианства
и его течений.
Большое место здесь занимает рассмотре-
ние вопросов римского права, в то время как его
предшественник В.С. Сергеев и современник
С.И. Ковалев лишь кратко характеризуют отдель-
ные законодательные установления, касающи-
еся юридического положения тех или иных групп
населения. Машкин специально останавливает-
ся на вопросах права, последовательно излага-
ет процесс его становления и развития в раз-
личные периоды римской истории. Именно он
впервые в советской историографии рассмотрел
римскую юриспруденцию как одну из важнейших
частей духовной культуры Рима.
Введением разделов по источниковедению
и историографии советская учебная литература
также обязана Машкину, который продолжил тра-
дицию дореволюционных российских ученых,
воспринявших, в свою очередь, ее от передо-
вой немецкой науки XIX века. Указывая на необ-
ходимость критического подхода к источникам,
Машкин выдвигает строго научный подход к их
оценке. Подчеркивает он и необходимость ком-
плексного использования различных типов и
видов источников. Историография как зарубеж-
ная, так и российская, изложена в хронологичес-
ком порядке по национальным школам. Особое
внимание обращается на творчество Нибура,
создавшего критический метод оценки источни-
ков. Машкин не сводит историографический об-
зор к простому перечню авторов и их трудов, но
связывает развитие историографии с состояни-
ем источников, а также с личным мировоззрени-
ем авторов и теми социально-политическими
условиями, в которых они трудились.
Учебник снабжен богатым иллюстративным
материалом, схемами и планами, причем все это
сопровождается пояснительными надписями.
Приводится латинская терминология, что, несом-
ненно, способствует подготовке к работе с под-
линными древними текстами. Само построение
работы, состоящей из введения, 8 разделов в
соответствии с периодизацией истории Рима,
обширных указателей и других справочных ма-
териалов. Применение ссылок с точным указа-
нием на источники и литературу способствует
развитию у заинтересованных читателей навы-
ков в использовании и составлении научного ап-
парата. Материал изложен не догматически, а с
введением в него дискуссионного материала, что
содействует приобщению читателей к науке.
Конечно, за время, прошедшее после смер-
ти Машкина, наука обогатилась, прежде всего,
за счет археологических находок, эпиграфичес-
ких и лингвистических данных. Открытия и их
интерпретация, принадлежащая таким выдаю-
щимся ученым, как М. Вентрис, М. Паллоти-
но, А. Карандаши и Э. Перуцци, успехи кумрани-
стики расширили представление об истории
Рима, прежде всего, о древнейшей его эпохе,
например, о греческом культурном влиянии на
цивилизации Апенинского полуострова задолго
до Великой греческой колонизации, о происхож-
дении этрусков и т. д. Разумеется, сказанное сви-
детельствует о высокой оценке монографии и
научного авторитета Машкина, который сам явил
себя как ученый, критически подходящий к ана-
лизу источников, не принадлежа в то же время к
числу гиперкритиков, которые нанесли науке
ущерб, выведя за рамки исследования всю древ-
нейшую историю Рима.
Поучительна история рецензируемого изда-
ния. Летом 19^9 г. заочным отделением МИФЛИ
была выпущена тиражом 2 тыс. экз. «История
Древнего Рима (Краткое пособие к университет-
скому курсу)», представлявшая написанную
Машкиным для БСЭ статью по истории Древне-
го Рима. В 1940 г. Машкин начал работать над
учебником по истории Древнего Рима для уни-
верситетов. В1944 г. работа над учебником была
завершена, и текст его был отдан на рецензии
ведущим специалистам по античности К.К. Зе-
льину и Д.П. Каллистову. Оба дали весьма вы-
сокую оценку «Истории Древнего Рима», отме-
тив, в частности, большое значение введения в
книгу разделов по историографии и истории рим-
ского права.
Однако вследствие сделанных рецензента-
ми пожеланий и замечаний процесс подготовки
учебника к печати несколько затянулся. Только
осенью 1947 г. после редактирования и полу-
чения от Министерства высшего образования
грифа учебного пособия книга вышла в свет
сравнительно небольшим тиражом — 25 тыс.
экземпляров. Принимая во внимание суждения
рецензентов, а также практическое применение
«Истории Древнего Рима», Машкин продолжал
работу над книгой. В результате редакционных
изменений и уточнений объем книги увеличил-
ся. Очень высокая оценка была дана при обсуж-
дении работы на заседании Ученого совета Ин-
ститута истории АН СССР. «История Древнего
Рима» была, наконец, допущена Министерством
высшего образования СССР уже как учебник для
исторических факультетов госуниверситетов и
168
пединститутов. Осенью 1949 г. книга была выпу-
щена тиражом 50 тыс. экземпляров. Таким об-
разом, потребовавшая многих лет тяжелейшая
работа по подготовке первого в стране универ-
ситетского учебника по истории Древнего Рима
была, наконец, успешно завершена. В 1950 г.
был подписан в печать новый тираж — 50 тыс.
экземпляров.
Потребность в этой глубокой по содержанию
и ясной по языку книге вызвала необходимость
в новом, уже посмертном ее издании с некото-
рыми сокращениями в 1956 г. под редакцией
А.Г. Бокщанина и при участии сына Машкина —
Михаила Николаевича. В целом в 1950—1957 гг.
книга была переведена на 9 иностранных язы-
ков и языки народов СССР и вышла в 6 странах,
причем в Польше и Чехословакии — двумя из-
даниями. В Киеве и Вильнюсе также было осу-
ществлено переиздание книги. Раздел, посвя-
щенный советской историографии, был издан в
Италии. В1995 г. «История Древнего Рима» была
переведена на македонский язык.
Большую работу по изданию 2006 г. провел
профессор М.Н. Машкйн. Были включены не-
которые материалы из архива автора, учтены
изменения в издании 1956 года. Проделана се-
рьезная редакторская работа: впервые моно-
графия вышла в том виде, в каком ее хотел бы
видеть автор. Переиздание, подготовленное сы-
ном Машкина и его ученицей И.Л. Маяк, допол-
нившей библиографический раздел, приобрета-
ет научный характер, тем более что теперь оно
снабжено историографической и биографичес-
кой статьями, которые важны для уяснения роли
и места выдающегося ученого в современной
науке (с. 635, 651—664).
Монографический учебник Машкина, орга-
ничный в своей целостности, отражает уровень
современного антиковедения. В нем представ-
лена целостная, концептуальная картина исто-
рии римской цивилизации.
Я.В. МЕЛЬНИЧУК, А.В. ЩЕГЛОВ
Примечания
1. МАЯК И.Л. Н.А. Машкин. История Древнего Рима.
М. 2006, с. 639—640; ее же. Николай Александро-
вич Машкин (1900—1950). — Портреты историков:
Время и судьбы. Т. 2: Всеобщая история. М.
Иерусалим. 2000 с. 73—82; ее же. Воспомина-
ния о Н.А. Машкине. — Античность и Средневе-
ковье Европы. Пермь. 1998.
2. УТЧЕНКО С.Л. Идейно-политическая борьба в Риме
накануне падения республики. М. 1995.
3. ЕГОРОВ А.Б. Рим на грани эпох. Л. 1985; МЕРЕ-
ЖИ ЦКИЙ Я.Ю. «Республиканская монархия»: ме-
таморфоза идеологии и политики императора Ав-
густа. Калуга. 1994; МИХАЙЛОВСКИЙ Ф.М. Власть
Октавиана Августа. М. 2000; ПАРФЕНОВ В.Н. Им-
ператор Цезарь Август. Армия. Война. Политика.
СПб. 2001.
4. НЕМИРОВСКИЙ А.И. История раннего Рима и Ита-
лии. Воронеж. 1962; его же. От мифа к истории. М.
1988.
А. фон ПЛАТО. Объединение Гэрмании — борьба за Европу.
М. Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2007. 511 с.
Русское издание книги немецкого политолога
Александра фон Плато появилось весьма кста-
ти 1. Практически одновременно с ней состоя-
лась долгожданная публикация документов из
Горбачев-фонда2. Таким образом, исследовате-
ли и читатели получили прекрасную возможность
познакомиться с ходом политической борьбы
вокруг объединения Германии.
Книга А. фон Плато — это документальное
исследование. В ее основе те самые, опублико-
ванные сейчас, документы из Горбачев-фонда,
к которым автор при работе отнесся весьма кри-
тически, так как они существуют в виде элект-
ронных версий записей помощников М. Горба-
чева и не могут считаться официальными, в
отличие от опубликованных в 1998 г. докумен-
тов из Ведомства федерального канцлера3. Су-
щественным дополнением в прояснении процес-
са объединения стали многочисленные (более
80-ти) интервью, полученные автором в уст-
ной или письменной форме от главных участ-
ников тех событий. Они органично вплетены
в текст повествования и способны поставить
под сомнение прежние высказывания и заяв-
ления. Видимо не случайно, фон Плато срав-
нивает историка с «детективом», который дол-
жен заняться распутыванием тугого клубка
политических сплетений в целях установления
истины.
Как пишет фон Плато, его задача — пред-
ставить «расширенный европейский взгляд на
объединение Германии». Поэтому значительное
место в книге занимает анализ политики советс-
кого руководства, оказавшегося в центре боль-
шой «политической игры». Такой подход не оз-
начает, что автор отказался от выяснения роли
169
США. Первый раздел книги посвящен стратегии
США в германском вопросе. В «меморандуме
Скоукрофта», составленном для президента
Дж. Буша в марте 1989 г, было записано: «Се-
годня высшим приоритетом американской поли-
тики в Европе должна стать судьба ФРГ» (с. 15).
Через объединенную Германию руководство
США намеревалось не только сохранить, но и
упрочить свое влияние в Европе. Для чего заб-
лаговременно прорабатывались такие вопросы,
как расширение НАТО и вывод советских войск
из европейских стран.
По мнению Плато, существенную роль в
происходящих событиях играл «субъективный
фактор». Автор попытался вскрыть мотивацию
принятия тех или иных решений главными уча-
стниками, беря во внимание их характер, лич-
ные интересы, политический опыт, очертив тем
самым контуры реального «вклада» действую-
щих лиц в разрешение германской проблемы.
Германская политика СССР конца 1980-х гг.
раскрывается через внешнеполитическую дея-
тельность М.С. Горбачева. Этому посвящены 2—
4 разделы книги. Каких-либо новых открытий фон
Плато не делает. Его внимание сосредоточено
на нюансах переговорной дипломатии. Гран-
диозный прием в ФРГ и задушевные беседы с
канцлером в июне 1989 г. внесли своего рода
перелом в мировоззренческие взгляды М.С.
Горбачева. Горбачев как очень эмоциональный
человек был в восторге от поездки по ФРГ. Он
был очарован: «...порядок, порядок в Герма-
нии... везде чисто, все прибрано...». Восхищал-
ся компетенцией немецких предпринимателей,
изобилием, благосостоянием немцев, которые
должны в будущем стать партнерами, чтобы по-
мочь ему, Горбачеву, проводить политику реформ
в Советском Союзе. И совершенно иная, тягост-
ная атмосфера на приеме у Э. Хонеккера, не-
смотря на 40-летний юбилей ГДР. Не добавляли
оптимизма многотысячные демонстрации с
транспарантами «Горби, помоги нам» (с. 53—55).
Как помочь ГДР? Да и надо ли?
А. фон Плато пишет, что визит советской
делегации на празднование 40-летнего юбилея
республики сыграл существенную роль в закате
СЕПГ. Фактически выступлениями М.С. Горба-
чева руководство ГДР было дискредитировано
в глазах собственных граждан. С политикой «от-
цовства» СССР решил покончить, оставив ГДР
один на один с ее проблемами.
Интересный сюжет связан с «документом
Португалова». «Разведчик-подстрекатель: Пор-
тугалов в Бонне или Продуктивное недоразуме-
ние» — так назван параграф в книге (с. 101—
106). О встрече Хорста Тельчика и Николая Пор-
тугалова, как и о содержании переданного не-
мецкой стороне документа было рассказано на
страницах данного журнала. Как следовало из
«неофициальных соображений», Советский
Союз в обозримом времени «может дать созда-
нию германской конфедерации зеленый свет».
Тельчик, познакомившись с содержанием «до-
кумента Португалова», призвал канцлера «пе-
рейти в наступление в германском вопросе».
Через два дня ближайшие сотрудники канцлера
начали спешную подготовку «Программы из де-
сяти пунктов по преодолению раскола Германии
и Европы».
Несомненно, внутри советского руководства,
как и в руководстве других стран, шла скрытая
борьба вокруг германского вопроса. На этот счет
в книге приводится немало доказательств. Раз-
личные позиции занимали президент Франции
Миттеран и премьер-министр Великобритании
Тэтчер. Последнюю пугала мысль, что Германия
вновь может вернуться к границам Третьего рей-
ха (с. 128). Миттеран тоже не выражал особой
радости по поводу объединения немцев. Оба они
полагались на Горбачева, что тот «подморозит»
процесс объединения. Но этого, как известно, не
произошло.
Когда советское руководство высказалось за
немецкое единство? Автор считает, что это со-
стоялось 25 января 1990 г. на узком совещании
в кабинете Генерального секретаря. Стенограм-
ма (и протокол) заседания не велись. Поэтому
опубликованная запись А. Черняева отражает
лишь краткий обмен мнениями и не является
полной (совещание продолжалось около 4 ча-
сов) 4. А. фон Плато в беседах с Черняевым уточ-
нил дату совещания: оно состоялось 25 января,
а не 26 как указано в сборнике. Анализируя ход
совещания, немецкий политолог пишет: «Не-
вольно создается впечатление, что Горбачев
мечется от одной крайности к другой: хотя поло-
жение катастрофическое...» (с. 178). С результа-
тами совещания не был ознакомлен глава прави-
тельства ГДР Ханс Модров, прибывший в Москву
1 февраля 1990 г. со своим планом «За Герма-
нию, единое отечество».
Значительное место в книге отводится внеш-
ней стороне германского вопроса — междуна-
родным аспектам единства. Эта проблема ос-
вещается в пятом и седьмом разделах. После
некоторых неувязок была найдена форма пе-
реговоров «2+4». При этом, как считает фон
Плато, СССР мог сохранить свою инициативу.
Канцлер Коль утверждал: «ключи к германско-
му воссоединению находятся в Кремле». Но на
встречах в Москве, что шли практически непре-
рывно с конца 1989 г., главным становилось не
единство, а членство единой Германии в НАТО.
Коль мог опираться на поддержку США, что он и
делал. Позиция Горбачева в условиях прибли-
жающего распада ОВД слабела с каждым днем.
170
К тому же, как отмечает фон Плато, советское
руководство столкнулось с «балтийской пробле-
мой». 11 марта 1990 г. Верховный совет Литвы
принял заявление о «восстановлении государ-
ственной независимости». Горбачев должен был
думать не о единстве Германии, а о сохранении
единства СССР (с. 255—256).
Перемены в ГДР после выборов 18 марта
1990 г. в Народную палату подробно освещают-
ся в шестом разделе книги. Новому главе пра-
вительства Л.де Мезьеру не удалось стабили-
зировать внутреннее положение в ГДР. Ему, как
заключает Плато, пришлось совершить свой
«поход в Каноссу», то есть согласиться на ско-
рейшее присоединение ГДР к ФРГ по западно-
германскому сценарию.
Заключительные события, в том числе и па-
мятная встреча на Кавказе Коля и Горбачева,
изложены автором тем же «детективным спосо-
бом»: сопоставление и анализ протоколов, ста-
тей договоров, письменных и устных высказы-
ваний участников, сделанных в разное время.
Разумеется, спустя десять и более лет подоб-
ные высказывания требуют самого тщательного
анализа.
К каким выводам пришел автор? Этому по-
священ девятый раздел книги. Плато пишет, что
объединение Германии следует рассматривать
как завершение холодной войны: западный ка-
питализм оказался победителем, советская мо-
дель социализма рухнула, Восточная Европа
освободилась от внешней и внутренней дикта-
туры (с. 382). Была реализована «американо-
германская комбинация». В некотором роде по-
вторилась ситуация 1945—1949 гг., когда раскол
Германии позволил США закрепиться в Запад-
ной Европе.
Но воссоединение Германии было делом
канцлера Коля. Канцлер, считает Плато, не до-
пустил «крупных ошибок». Обвинять его во
всех бедах восточных немцев после объеди-
нения не корректно. В 1990 г. он не мог пред-
видеть, что Советский Союз вскоре «рухнет как
карточный домик». Это значительно ухудши-
ло социально-экономическое положение в
Восточной Германии.
Плато не скрывает затруднений в выяснении
целей и интересов СССР при объединении Гер-
мании. А.Черняев говорил автору об отсутствии
«стратегической концепции», с чем нельзя не
согласиться. Робкие попытки не допустить член-
ства новой Германии в НАТО (то есть расшире-
ния альянса на Восток), ни к чему не привели.
На этот счет в книге есть любопытный сюжет.
Хорст Тельчик говорил фон Плато, что за член-
ство в НАТО немецкая сторона предложила со-
ветскому руководству кредит. Горбачев же на
этот вопрос ответил автору следующим образом:
«История с Тельчиком, который якобы «привез»
в Москву предложение «купить» наше согласие
на вступление Германии в НАТО — вымысел,
неоднократно опровергавшийся нами, и немца-
ми» (с. 314—315).
Горбачев в письме Плато 6 марта 2002 г.
заявил, что «он не видит в своей политике оши-
бок исторического масштаба». Однако автор не
щадит авторитет бывшего генерального секре-
таря. Отсутствие внятной политической линии,
когда Горбачев в Европе настраивал европей-
цев против США, а американцев в Вашингтоне
против европейцев, особенно против Германии
(с. 393—395), вовсе не свидетельствует о мас-
терстве «игрока». Все «тактическое мастерство»
сводилось к лавированию, выжиданию, уклоне-
нию от необходимой подчас на переговорах кон-
фронтации. Лишь в финансовых вопросах, отме-
чает автор, Горбачев оставался почти до конца
жестким, что нельзя сказать о вопросах полити-
ческих. А были иные варианты. И сегодня Рос-
сия могла бы быть полноправным членом Евро-
пы. Но «игра» состоялась. Ее результат, судя по
книге Плато, трудно назвать «ничейным».
Б.В. ПЕТЕЛИН
Примечания
1. В Германии книга вышла в 2002 г.: Plato A. von. Die
Vereinigung Deutschlands — ein weltpolitisches
Machtspiel: Bush, Kohl, Gorbatschew und die
geheimen Moskauer Protokolle/Alexander von Plato.
— 1. Aufl. — Berlin: Links. 2002.
2. См.: Михаил Горбачев и германский вопрос. Сб.
документов. 1986—1991. Сост., предисл. и примеч.
А.А. Галкин, А.С. Черняев/Горбачев-Фонд. — М.
Издательство «Весь Мир», 2006.
3. Dokumente zur Deutschlandpolitik. Deutsche Einheit:
Sonderedition aus den Akten des Bundeskanzleramtes
1989/90. MOnchen. 1998.
4. См.: Михаил Горбачев и германский вопрос. Сб.
документов. 1986—1991, с. 307—311.
171
J. KOCHANOWICZ. Backwardness and Modernization. Poland and Eastern
Europe in the 16th-20th Centuries. Aidershot, Ashgate. 2006. 336 p.
Я. КОХАНОВИЧ. Отсталость и модернизация. Польша и Восточная
Европа в 16—20 веках
Сегодня практически всем очевиден тот факт, что
в последние два десятилетия политическая и
экономическая ситуация в странах Восточной
Европы, изменивших направление своего раз-
вития, отличается известной нестабильностью.
Следует ли считать это следствием долгих лет
народной демократии и тесного сотрудничества
с СССР? Или, все-таки, причину нужно искать в
истории предшествовавших столетий? И еще:
обречены ли государства Восточной Европы на
подобную нестабильность и в дальнейшем? Где
искать выход из положения?
В принципе, косвенные или прямые ответы
на многие из этих вопросов содержатся в книге
известного польского историка-экономиста, про-
фессора Варшавского университета Яцека Ко-
хановича. Книга издана в Великобритании на
английском языке, что неудивительно: западный
мир интересуют эти проблемы, более того,
весьма именитые английские историки в своих
работах немало внимания уделяют истории Во-
сточной Европы. Так, например, известный спе-
циалист по истории международных отношений
раннего нового времени Дж. Блэк считает, что
попадание Польского государства под влияние
России в первом десятилетии XVIII в. и после-
дующие разделы Польши в последней трети
этого столетия не были неизбежными. «Анахро-
ническая» шляхетская республика могла под
влиянием общего развития Европы трансфор-
мироваться и выжить, сохранив федералистс-
кие элементы своего политического устройства
подобно Священной Римской империи. Главной
причиной трагической судьбы Речи Посполитой
являлось то обстоятельство, что западные дер-
жавы не оказали в конце XVII в. помощи России
в ее борьбе с турками, и неудачная экспансия в
южном направлении. Поэтому Петр I был вынуж-
ден обратить свои взоры на Балтику1. Заметно,
что английский историк, целиком концентриру-
ясь на политической истории, не учитывает осо-
бенности экономики, социальной структуры и
менталитета поляков. Коханович же видит имен-
но эти аспекты.
Его книга представляет собой сборник ста-
тей, опубликованных в различных западных из-
дательствах между 1983 и 2000 гг. и охватываю-
щих огромный период истории от XVI столетия
до наших дней. Примечательно, что эти статьи
объединены в две самостоятельные части под
соответствующими общему названию заголов-
ками «отсталость» и «модернизация», а ну-
мерация их страниц соответствует тем издани-
ям, где они появились впервые. Автор прежде
всего исследует историю Польши, но в более
широком смысле — историю тех регионов Евро-
пы, которые могут быть охарактеризованы как
отсталые или периферические. Особый интерес
Коханович проявляет к структурной специфике
экономической отсталости, причинам ее продол-
жительности и устойчивости, а также процессам,
которые порождали эту отсталость, и которые
порождала она сама. Экономическая дистанция
от Западной Европы являлась постоянным фак-
тором польской реальности на протяжении ряда
столетий. Согласно мнению автора на первых
же страницах книги, эта дистанция особенно
болезненно ощущалась на фоне ее «культурной
близости» к Западу. При этом Польша не была
уникальным явлением в ряду обществ и госу-
дарств Центральной и Восточной Европы.
Статьи в первой части книги относятся ко
времени научных дискуссий по экономической
истории, социологии и другим дисциплинам в
рамках целого ряда проблем. Одной из них в 60—
70-х гг. XX в. было крестьянство. Является ли
крестьянская экономика в определенном смыс-
ле специфической, отличной от других типов
экономической активности? Должны ли обще-
ства, где доминирует крестьянство, рассматри-
ваться в качестве особого социального феноме-
на? Какие формы политической активности были
характерны для крестьянства? На эти и другие
вопросы Коханович попытался ответить на при-
мере изучения места и роли крестьянской се-
мьи в польской экономике XVIII—XIX вв., а так-
же крестьянских восстаний того же времени.
Автор совершенно справедливо провел тес-
ную взаимосвязь между экономикой и демогра-
фией крестьянской семьи, поскольку семья яв-
лялась главным источником рабочей силы на
земле крестьянина, и поскольку ее члены были
главными потребителями производимой продук-
ции. Крестьянская семья в Польше XVIII в. пред-
ставляла собой социальное единство внутри
феодального общества. Ее доход и структура
преимущественно определялись продуктивной
способностью и количеством культивируемой
земли. При анализе механизма и причин мало-
масштабности крестьянских выступлений в
Польше нового времени, Коханович отметил су-
щественную разницу в этом плане по сравнению
172
с соседями — Пруссией, Россией и Австрией.
Гпавная причина подобной ситуации — отсут-
ствие сильного централизованного государства
— стоило Польше независимости, но, вместе с
тем, положительно сказывалось на положении
крестьянства. Польские крестьяне платили мень-
ше налогов, не призывались в армию, а государ-
ства и полицейского аппарата, которые могли
усилить зависимость крестьян от дворянства,
почти не существовало. С другой стороны, то же
государство не защищало крестьян против не-
редкого произвола землевладельцев (с. 44). К
середине XIX в. демографический рост и модер-
низация, связанная с усилением налогообложе-
ния, способствовали парцелляции крестьянских
наделов и поставили крестьян перед необходи-
мостью более активного сопротивления как зем-
левладельцам, так и сильному государству —
Российской империи. Отметим, что своими ис-
следованиями проблем крестьянства Коханович
внес значительный вклад в историческую демог-
рафию.
Другая важная проблема, поднимаемая ав-
тором в первой части книги, — это генезис капи-
тализма и неравномерное в географическом
плане распространение модернизации в новое
время. Почему некоторые регионы Восточной
Европы, отставали от Запада? Являлась ли при-
чиной этого отставания меньшая развитость на
том пути, по которому Запад пошел первым? Или
главное заключалось в периферийности этих
регионов в рамках развивавшейся мировой эко-
номической системы (world-system, или мира-
экономики)? Исследуя «польский путь» экономи-
ческого развития на протяжении XVI—XIX вв.,
Коханович считает, что теория мира-экономики
несколько упрощает взгляд на проблему, ведь
функционирование европейской системы не
может быть сведено к простой экономической
зависимости регионов друг от друга. Польша
была гораздо меньше развита, нежели Запад-
ная Европа, еще до начала активного экспорта
зерна. Но в XIV в. на нее обратили внимание,
поскольку демографический кризис, связанный
с эпидемией чумы и длительной серией войн в
Западной Европе серьезно не затронул Восток.
Западные купцы поняли выгоды, какие может
принести торговля с восточными регионами для
их государств. Постепенно польские дворяне,
духовенство и богатые горожане стали приоб-
ретать продукцию западных мануфактур, в то
время как сама Польша становилась главным
экспортером сырья. Параллельное объединение
с Литвой создавало еще больший потенциал для
развития экстенсивной экономики. Коханович
солидарен с мнением своих некоторых польских
коллег в том, что в XVI—XVII вв. Речь Посполи-
тая напоминала экономическую колонию Запа-
да, будучи преимущественно экспортером сы-
рья, в то время как ее торговля попала в руки
иностранных купцов из Антверпена, а затем из
Амстердама (с. 95—96).
Продолжает дискуссию о приемлемости при-
менения теории мира-экономики к польской ис-
тории статья о польском дворянстве, озаглав-
ленная весьма примечательно: «Могла ли
польская знать стать предпринимателем? Мен-
талитет, торговля и капитал». В ней особо под-
черкивается, что последняя в культурном отно-
шении являла собой позднефеодальный этос и
в силу сословных традиций и институциональ-
ных барьеров не была способна на иные инвес-
тиции капитала, нежели в землю и предметы
роскоши. Она являлось «бастионом консерва-
тизма», однако, задает вопрос автор, могла ли
стать часть дворян предпринимателями, если бы
не было разделов Польши? Ведь в Западной
Европе уже размывались социальные барьеры
между дворянством и буржуазией (с. 940). Как
поляк, Коханович не отрицает эту возможность.
Тем не менее, нам представляется, что большо-
го воздействия на предприимчивость польских
дворян государственная самостоятельность
Польши не имела бы, поскольку, во-первых, не
следует преувеличивать степень «размытости»
социальных барьеров между дворянским и бур-
жуазным сословием в государствах Западной
Европы, также сильно дифференцированных в
экономическом плане; а, во-вторых, и в Россий-
ской империи многие дворяне занимались пред-
принимательством. Тезис автора о том, что, со-
гласно теории мира-экономики, польских дворян
сложно рассматривать в качестве представите-
лей периферийного капитализма, не вызывает
возражений.
Содержание следующей статьи обращает
внимание на период индустриализации. Коро-
левство Польское в XIX в., будучи в политичес-
ком смысле аппендиксом Российской империи,
в индустриальном отношении стало одним из
самых развитых ее регионов. И здесь Кохано-
вич вступает в дискуссию с теоретическими по-
строениями, согласно которым наиболее разви-
тым в империи должен быть центр, тогда как
периферии отводится роль поставщика сырья и
импортера промышленной продукции. Безуслов-
но, считает автор, экономическое развитие
Польского королевства было тесно связанным
с Россией, но его никак нельзя охарактеризовать,
как колонию. С другой стороны, Польша остава-
лась периферией по отношению к Западу, и не
только в том смысле, что производила первич-
ную продукцию для западного рынка, но и в том,
что заимствовала опуда т.н. «гуманитарный ка-
питал», например, технологии и организацион-
ную структуру (с. 136—137).
173
В статье о глобализации Коханович просле-
дил, как две волны этого процесса — одна в на-
чале, другая в конце XX столетия — воздейство-
вали на Восточную Европу. Сравнив их, автор
заметил, что первая волна глобализации была
глубже в экономическом плане, а вторая — в
культурном. В любом случае, подчеркивает ав-
тор, как экономические, так и культурные инно-
вации пришли с Запада. Характеризуя период
провалившегося коммунистического экспери-
мента между волнами глобализации, Коханович
полностью согласен с чешским социологом
И. Берендом, что это было «движение от пери-
ферии к периферии» (с. 203—205). В последней
статье первой части книги внимание Коханови-
ча опять фокусируется на двойственности
польской социальной и культурной истории, по-
скольку Польша, больше склоняясь к западной
культурной модели, развивала специфические
для Центрально-Восточной Европы экономичес-
кие и социальные структуры, в итоге приведшие
к ее отставанию. Если насчет последнего тези-
са возразить что-либо сложно, то культурный
фон Польши, думается, не следует рассматривать
столь однозначно. Ведь в статье о дворянстве
Коханович уже отметил, что представителей мно-
гочисленной польской шляхты в Западной Евро-
пе нередко рассматривали как «дикарей», оде-
тых по турецкой моде, а если иметь в виду
конфессиональную сферу, то польский католи-
цизм и поныне несколько отличается от запад-
ноевропейского. Так автор нередко противоре-
чит сам себе (здесь, очевидно, сказывается то,
что статьи написаны в разное время), в целом
справедливо оценивая вестернизацию Польши
как довольно поверхностную (с. 16).
Исследования второй части книги посвяще-
ны проблемам социальных изменений, последо-
вавших после падения социализма в Польше и
других странах Восточной Европы. Если попы-
таться выделить их общий лейтмотив, то им
можно считать аргумент против жестких границ
между историей и социальными дисциплинами.
Все статьи в этой части основаны на последних
исследованиях в области социальных наук, ко-
торые подвели Кохановича к следующим выво-
дам: первый—это необходимость принимать во
внимание историческое наследство, когда ста-
раешься понять настоящее, и второй—рассмот-
рение процесса последних социальных измене-
ний в восточной части континента будет более
точным при сравнительном анализе как с Рос-
сией и Западной Европой, так и с регионами в
других частях земного шара — Японией, Латин-
ской Америкой и т.д. Иными словами, мнение
автора сводится к тому, что так называемые
трансформация и модернизация в западном духе
должны были справляться не только со стойким
эффектом государственного социализма, но так-
же с более тяжелым наследством многовековой
экономической отсталости (с. 240—241). Поэто-
му посткоммунистические общества Восточной
Европы находились во многих отношениях в си-
туации, сравнимой с менее развитыми государ-
ствами в других частях мира.
Особо пристальное внимание во второй ча-
сти Коханович уделил государству. В отличие от
неолиберальных теорий развития рыночной эко-
номики, положения статьи о переходе к рыноч-
ной экономике в сравнительной перспективе
свидетельствуют о том, что государство играло
важную роль как в становлении капитализма в
Европе в XVI—XVIII вв., так и в процессе модер-
низации менее развитых, периферийных стран
континента во второй половине XIX—XX веке. В
статье о реформировании отсталых стран в Во-
сточной Европе и Латинской Америке автор на-
рисовал сложную картину зависимости после-
дних от государства и бюрократии в условиях
наличия дефицита предпринимательства и ка-
питала.
Более того, в эпоху глобализации играть по-
добную роль государству стало еще сложнее.
Одним из результатов вмешательства государ-
ства в модернизацию было появление различ-
ных нормативных моделей развития стран мира
после Второй мировой войны — прежде всего,
это «благополучные» государства (в «первом»
мире) и развивающиеся государства (в «тре-
тьем» мире). Но и те, и другие впоследствии
переживали кризис. Статья об «истощенном
Левиафане» свидетельствует, что посткоммуни-
стические страны столкнулись с необходимос-
тью создания новой модели государства, соот-
ветствовавшей произошедшим в последние
десятилетия XX в. изменениям, в то время как
единственным примером, предложенным Запа-
дом, являлось неолиберальное государство.
Вдобавок, многие из этих стран столкнулись с
сильным наследством в виде относительно бла-
гополучного прежде функционирования социа-
листического государства (ГДР, Чехословакия,
Венгрия). С падением государственного социа-
лизма эти благополучные страны, как и их сосе-
ди, также оказались под давлением необходи-
мости государственной трансформации на фоне
преобладания в обществе демократических
идей.
Две статьи — о новой солидарности и не-
полной кончине — бросают взгляд на тяжелые
последствия трансформации и глобализации
для социального единства и на судьбу институ-
тов, поддерживающих его. В статье о траекто-
риях восточноевропейской трансформации ав-
тор попытался дать оценку результатам десяти
лет трансформации в посткоммунистическом
174
мире. Используя квантитативные методы при
исследовании различий между вступившими на
путь рыночной экономики странами, Коханович
пришел к выводу, что успеху трансформации к
капитализму содействовала культурная (в том
числе и конфессиональная) близость ряда госу-
дарств к Западу, т.е. к первоначальному источ-
нику генезиса капитализма. Поэтому балканские
народы, куда христианство пришло из Византии,
и которые долго находились под игом Османс-
кой империи, достигли меньших успехов на этом
пути. Конечно, неожиданные позитивные резуль-
таты в экономической истории случаются, как это
произошло на примере Восточной Азии и Ирлан-
дии. Однако в тех государствах, где отсутство-
вала элементарная рыночная инфраструктура,
было невозможно ее быстро создать. В данном
случае, как подчеркнуто в статье, сможет помочь
только история (с. 172—173). Все же не стоит
всю вину за отставание возлагать только на ис-
торию — в этом плане мы позволим себе не-
сколько скорректировать Кохановича — прежде
всего, огромное значение в современном мире
для целого ряда государств имеет экономичес-
кая помощь того же Запада, а не «культурная»
принадлежность к нему.
Так автор книги, несмотря на свой экономи-
ческий рационализм, отдает дань распростра-
ненному «польскому мифу». Ведь если сегодня
среди польской общественности провести опрос,
касающийся взаимосвязей истории Польши и
истории остальной Европы, то с большой долей
вероятности он бы привел к следующему ре-
зультату: подавляющее большинство поляков
полагало бы, что в политическом, религиозном
и культурном отношениях их государство вне-
сло огромный вклад в развитие европейской
цивилизации. Более того, это мнение носит кон-
фессиональный опенок, поскольку на протя-
жении ряда веков Речь Посполитая являлась
оплотом христианской Европы в борьбе про-
тив Османской империи. Многие современ-
ные исследователи Польши уже пришли к вы-
воду, что этот миф, утвердившийся в польской
историографии и литературе XIX в., расходит-
ся с исторической реальностью2.
В принципе же, положения Кохановича впол-
не согласуются с последними исследованиями
отечественной и зарубежной историографии.
Скорое достижение новыми членами ЕС уровня
экономически развитых европейских стран по-
прежнему остается делом будущего, поскольку
решение этой задачи связано с преодолением
значительного отставания в степени устойчиво-
сти экономического и институционального раз-
вития, а также в уровне его эффективности и
инновационности. Для государств Центрально-
Восточной Европы еще характерна низкая про-
изводительность труда, незавершенность струк-
турной перестройки экономики, сохранение от-
сталого сельского хозяйства, значительные дис-
пропорции в уровне развития регионов, низкая
конкурентоспособность значительной части
предприятий, нестабильность их финансово-эко-
номического положения и т.д. Чтобы справиться
с этими проблемами, необходимо разработать и
реализовать взвешенные национальные програм-
мы модернизации, учесть факт сильной привязки
стран к единому рынку ЕС, конъюнктура которого
сохраняется на весьма низком уровне, а ближе к
2010 г. прогнозируется ее новый спад. К сожале-
нию, трансформация через заимствование,
обеспечив достаточно быстрое формальное вне-
дрение рыночных и демократических институтов,
не смогла гарантировать эффективное выпол-
нение широкими слоями общества принятых на
Западе норм и правил. Для этого потребуется
более длительный период трансформации и ко-
ренное изменение менталитета населения стран
Центрально-Восточной Европы 3.
Л.И. ИВОНИНА
Примечания
1. BLACK J. Eighteenth Century Europe 1700-1789. L.
1999. P. 283-284.
2. MORAWIEC M. Antemurale chtistianitatis. Polen als
Vormauer des christlischen Europa. — Jahrbuch fur
Europaische Geschichte. Bd. 2. Mainz. 2001. S. 250.
3. ГЛИНКИНАС.П. Центрально-Восточная Европа на
пути в Евросоюз. ННИ. № 3.2007, с. 61—62.